В воздухе - испытатели

Сцепив зубы, сжав крепко руками штурвал, Беляев смотрел на неотвратимо приближающуюся стену леса. Вдруг он увидел небольшое пространство между двумя огромными стволами дубов. "Туда бы!.." - мелькнула у Беляева мысль, и горящая машина, словно выполняя в последний раз желание своего хозяина, влетела в это пространство.

Вековые дубы... Сколько уже раз они обновляли свою листву, а затем сбрасывали ее вместе с желудями на землю? Сколько лет и зим они стояли нетронутыми? Но пришла на литовскую землю война, развязанная фашистами, война, калечащая и убивающая все живое. И вот наступила очередь и этих вековых дубов! Огромной силы удар горящих моторов и крыльев ранил их. Они покачнулись, скрипнули и, заключив словно в объятие пылающий самолет Беляева, не пустили его дальше.

От резкого толчка Васильев ударился раненой головой о бронеспинку сиденья летчика. Беляев хотя и крепко упирался ногами в педали, но тоже подался вперед и ударился лицом о приборную доску. И лишь только Маркову, прошитому насквозь пулеметной очередью, еще в воздухе, было уже все равно...

Отстегнув торопливо привязные ремни и сбросив фонарь, Беляев выскочил из кабины.

- Миша, скорее выходи!.. - крикнул он штурману.

Но Васильев был без сознания. По его лицу текли струйки крови.

Вытащив штурмана из кабины, Беляев отнес его немного в сторону и положил на землю. Затем он бросился к кабине стрелка-радиста. Марков лежал весь бледный и не дышал. Беляев схватил его за руку. Она была еще теплой, но пульса уже не чувствовалось. В это время к горящим обломкам самолета подбежали наши саперы.

Вскоре, отвезя штурмана на "полуторке" в госпиталь, Беляев снова вернулся к месту своей посадки, чтобы похоронить Евстафия Маркова.

Могила была уже вырыта. Саперы сидели неподалеку от нее и молча курили. Беляев распустил залитый кровью, пробитый во многих местах пулями парашют и вместе с солдатами завернул в него тело Маркова.

Посыпалась в могилу земля...

И вырос на литовской земле маленький бугорок, у одного края которого был вкопан невысокий, толстый березовый столбик. Один из саперов стесал топором на нем площадку, и Беляев химическим карандашом написал: "Стрелок-радист Марков Евстафий Евграфович". Беляев не помнил дня и месяца рождения Маркова и потому, поставив дату его гибели, дописал: "Вечная слава герою, павшему за освобождение Родины!" Макая карандаш в воду, налитую в консервную банку, Беляев аккуратно поправил им все буквы, цифры и восклицательный знак. Затем отошел в сторону и закурил.

Похороны однополчанина... Не было на них оркестра и не было речей... Не было на могиле установлено монумента, на котором высечено золотом все, что полагается... А были только могила, парашют да скупые солдатские слезы... Были еще три очереди из автоматов. И была еще негласная клятва каждого отомстить фашистам!

Я помню, каким тогда явился в полк Беляев. Похудевший, измученный пережитым... Но уже на следующий день он снова полетел на боевое задание...

Крепко Беляев мстил фашистам! Об этом говорят его 86 боевых вылетов, выполненных всего лишь за одиннадцать месяцев!

Я знаю, что у моих однополчан, отлично воевавших от первого и до последнего дней войны на самолетах СБ и Пе-2, наивысшие цифры количества боевых вылетов: 180, 187, 216... Есть цифра и 320! Столько боевых вылетов на Пе-2 совершил наш комэск Анатолий Иванович Балабанов. Летчиков, выполнивших 320 боевых вылетов, не часто встретишь во всех наших ВВС. Но если умножить 86 на четыре (ведь Балабанов воевал всю войну, а Беляев только 11 месяцев), то получается, что Беляев воевал не менее интенсивно, чем Балабанов.

Я сам не раз видел, как Беляев, когда его эскадрилья не летала, подходил к Макееву и Бабаеву - комэскам второй и третьей эскадрилий и просился лететь на боевое задание с ними. И летел. Его всегда брали, потому что он был отличным летчиком.

Помню: слетали мы как-то на боевое задание очень рано, еще до завтрака. А когда вернулись на свой аэродром, Беляев подошел к моему самолету и, потирая ладони рук, радостно сказал:

- Вот это да! Летали до завтрака... Слетать бы еще раз до обеда и раз после него. И так каждый день. Ведь война вот-вот закончится, а я еще маловато сделал для победы! Хотя бы сотенку вылетов сделать!..

Беляев изо всех сил старался наверстать "упущенное". Он храбро наносил бомбардировочные удары при прорыве вражеской обороны у ворот Восточной Пруссии. Бомбил эшелоны врага на станциях Гумбинен, Инстенбург, Прейсишь-Айлау, Тапиау. Бомбил порт Пилау, аэродромы Инстенбург, Нойтиф, Нойкурен и другие. Неоднократно бомбил укрепленный пункт Хайлигенбайль. Погода в то время была плохая, и мы бомбили этот пункт с высоты 500-600 метров!

А потом нашей целью был Кенигсберг, укрепленный многочисленными фортами. Беляев со своими команди~ рами и товарищами летал бомбить с пикирования и эти форты, применяя фугасные бомбы с реактивными ускорителями.

Два боевых ордена и две медали украсили грудь боевого летчика-пикировщика Николая Николаевича Беляева!

После войны Беляев продолжал службу на дорабатывающих ресурс "Петляковых", а летом 1950 года он прибыл к испытателям.

Николай Николаевич быстро вошел в строй и начал испытывать поршневые и реактивные бомбардировщики. Первым его самолетом был Ту-4, на котором он проводил много различных испытаний, в том числе и крыльевую дозаправку в воздухе.

Однажды в испытательном полете на дальность радиосвязи Николай Николаевич попал на Ту-4 в сильную грозу. Произошло это летом в небе Забайкалья.

Началась страшная болтанка, угрожающая безопасности самолета и экипажа. Гроза не прекращалась, и Беляев принял решение немедленно выйти из зоны действия грозы. Он приказал штурманам Дмитрию Шорохову и Андрею Ерагину определить, использовав радиолокатор, безопасную зону, чтобы продолжить испытательный полет.

Молнии змеились рядом с самолетом, озаряя яркими вспышками пространство вокруг него. Болтанка продолжалась. Но штурманы Шорохов и Ерагин с помощью радиста Тонких быстро определили безопасную зону, дали курс к ней, и Беляев вывел плохо подчиняющуюся управлению машину из грозы. Задание на испытание было выполнено, посадка огромного Ту-4 была произведена благополучно.

И так же, как и в войну, когда после боевого вылета экипаж ходил вокруг Пе-2 и считал в нем пробоины от осколков снарядов, экипаж Беляева ходил теперь вокруг Ту-4 после, казалось бы, "безобидного" испытательного полета на дальность радиосвязи и считал пробоины от ударов грозы. Крылья были в нескольких местах пробиты. К счастью, этими ударами не были поражены экипаж, а также бензобаки и другие жизненно важные агрегаты самолета.

Много летал Николай Николаевич Беляев на испытания дальнего реактивного двухдвигательного бомбардировщика Туполева. Но еще больше летал он на дальних четырехдвигательных реактивных бомбардировщиках. Его труд так же, как и труд других испытателей этих грозных машин, не пропал даром: сейчас летчики строевых частей охраняют на них покой нашей Родины.

Трудные, но очень нужные были испытания на определение способности стратегического бомбардировщика, скрытно для радиолокаторов пройти на малой высоте их район базирования, выйти к цели, отбомбиться и, летя также на малой высоте незамеченными, возвратиться на свою базу.

Да, очень труден и даже опасен на огромной скорости такой продолжительный полет на малой высоте! Полет этот изнурителен. Экипаж все время в напряжении. И все же Николай Николаевич Беляев со вторым летчиком Леонидом Кунгуровым, штурманом Разумником Симовских, радистом Валентином Смолиным и другими товарищами успешно проводил эти испытания.

Много испытательных полетов на тяжелом реактивном бомбардировщике выполнил Николай Николаевич Беляев и в северные широты. Большая высота. Большая продолжительность полета. Две дозаправки в воздухе - попутная и встречная. Да, нелегко ему было!

В одном из таких полетов аэродром после выполнения задания закрыло туманом. Корабль можно было посадить на аэродроме, находящемся в шестистах километрах. И Беляев полетел к нему.

Ночь. Горючее на исходе. Николай Николаевич стал уже подумывать о посадке вне аэродрома: машина имела очень мощные шасси и могла безболезненно приземлиться на них и на обычный грунт. Но где гарантия, что посадка в кромешной тьме, на незнакомой местности произойдет благополучно. Гарантии нет! И Беляев продолжает полет.

Связавшись по радио со стартовым командным пунктом аэродрома, Николай Николаевич передал: "На исходе горючее. Обеспечьте посадку с ходу!"

Вскоре, установив двигателям экономичный режим работы, расчетливо приплюсовав к этому снижение на наивыгоднейшей скорости с высоты, Беляев пошел на посадку. Приземлил он машину нормально. Правда, на рулении к стоянке самолетов остановились двигатели от недостатка горючего. Но это уже было не страшно.

Испытательные полеты никогда не балуют летчика и экипаж легкостью их выполнения. Но испытатели всегда стараются при непредвиденных, усложняющих полет случаях любой ценой спасти опытную, дорогостоящую технику. А случаи эти бывают, конечно, и не так уж редко.

Однажды на тяжелом реактивном бомбардировщике Беляева не выпустилась перед посадкой правая стойка.

Но, несмотря на это, Николай Николаевич приземлил машину ювелирно точно.

На пробеге самолет мог повалиться на правое крыло. Могла произойти поломка. Однако, отклоняя влево элероны, точно действуя рулями высоты, поворота и тормозами колес, Беляев не дал кораблю повалиться вправо и удержал его до остановки в нормальном положении. За этот подвиг - да, подвиг! - Николай Николаевич был награжден ценным подарком. За проведение же испытаний опытных реактивных самолетов-бомбардировщиков и за овладение на них полетами в сложных метеоусловиях днем и ночью Беляев был награжден орденом Красного Знамени и двумя орденами Красной Звезды.

Три боевых ордена в мирное время!

И как тут не сказать: "И воевал летчик Николай Николаевич Беляев отлично, и испытывал самолеты для наших Военно-Воздушных Сил также отлично!"

"Испытывать самолеты - моя заветная мечта!"

Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель СССР Виктор Игнатьевич Кузнецов закончил учебу в московском Фрунзенском аэроклубе перед самой войной, в мае 1941 года.

Благодаря своей огромной любви к небу Виктор Кузнецов очень быстро усвоил навыки в пилотировании, данные ему летным наставником Фармазюком; он первым в группе вылетел на У-2 самостоятельно, первым закончил программу обучения на нем.

Выпускников, как правило, не оставляют инструкторами при аэроклубе. Но Кузнецов был оставлен. Уж слишком хорошо зарекомендовал он себя! Правда, поработать ему на этой должности пришлось недолго. Вскоре началась война, и группа выпускников московского Фрунзенского аэроклуба, в числе которой был и Виктор Кузнецов, в августе 1941 года была направлена в Саратовскую авиашколу летчиков овладевать полетами на скоростном бомбардировщике.

Началась для Кузнецова интересная, хотя и наполненная невзгодами военного лихолетья служба курсанта: занятия в классах, полеты на УСБ, караульная служба, хозяйственные работы...

Так и стал бы в скором времени курсант Кузнецов летчиком-бомбардировщиком, но в школу пришел приказ председателя Государственного Комитета Обороны о преобразовании ее в планерную школу. И вместо скоростного бомбардировщика пришлось Виктору осваивать полеты на спортивных планерах Г-9, Ш-10 и А-2, буксируемых самолетом У-2, а затем на грузовом планере А-7, буксируемом самолетами СБ, Р-6 и ТБ-3. Конечно, не забывал Кузнецов и о полетах на самолетах. Он много летал с инструктором на ТБ-3 на сиденье второго летчика, а затем вылетел на нем самостоятельно и буксировал планеры.

После окончания в августе 1942 года дневной и ночной программ обучения пилоту-планеристу Кузнецову было присвоено воинское звание "сержант" и он стал служить во 2-м авиационном планерном полку.

Планер... Бесшумное оружие в войне с врагом. Не просто летать и воевать на нем!

Сорок пять раз Виктор Кузнецов приземлял А-7, нагруженный ящиками с автоматами ППШ, патронами, гранатами, медикаментами и обмундированием в наших партизанских районах!

В каждом из боевых вылетов тяжело нагруженный А-7 буксировался самолетом Ил-4 на высоту 5000 метров к расчетной точке, расположенной за линией фронта или до нее. Затем, отцепившись от буксировщика, используя бесшумный планирующий полет и высокое аэродинамическое качество планера, когда с каждого километра высоты можно пролететь над землей двадцать километров, Кузнецов планировал к посадочной площадке.

На А-7 не было установлено кислородного оборудования, и кислородное голодание в ночном полете давало о себе знать. Но это было мелочью по сравнению с тем, как правильно сориентироваться и сесть в назначенном месте у своих, а не у врага. Ведь тот условленный сигнал, образованный на земле кострами, тонул в море фронтовых огней. Кругом все горело. Горели города. Горели села. В воздух летели трассы светящихся пуль и снарядов малокалиберных зениток. Зажигались, гасли и вновь зажигались прожекторы. Линия фронта тянулась с севера на юг широким огненным поясом. А за линией фронта было также много пожаров и костров. Они дезориентировали Кузнецова. И ему надо было быть очень внимательным. Ведь если бы он принял неправильное решение и пошел на посадку не туда, куда нужно, то даже поняв при снижении, что допустил ошибку, он уже не смог бы исправить ее. У него не было бы для дальнейшего полета высоты, которая давалась ему самолетом в каждом вылете только один раз.

Да, опасной работой занимался Кузнецов! Нелегко ему приходилось. И все же, несмотря ни на что, в каждом вылете он правильно ориентировался и всегда садился в заданном месте.

Летал Кузнецов не только в тыл врага к партизанам. Несколько месяцев возил он днем на планерах грузы и на прифронтовые аэродромы. В этих полетах для аэропоезда - Ил-4 два А-7 - главную опасность представляла встреча с истребителями противника. Но, к счастью, и здесь все обходилось благополучно.

В октябре 1943 года младший лейтенант Кузнецов начал летать на доставку грузов на легких транспортных самолетах Як-6 и Ще-2 конструкторов Яковлева и Щербакова. Это были отличные монопланы, неприхотливые при взлете и посадке и бравшие на борт значительный груз.

В 1944 году Виктор Игнатьевич Кузнецов добровольно вступил в Войско Польское и был отправлен в запасный полк для переучивания на самолете "Петляков-2".

Вскоре, вылетев самостоятельно на СБ и получив тренировку на УСБ, Кузнецов начал готовиться к самостоятельному вылету на Пе-2. К этому времени был уже сконструирован УПе-2, однако до ЗАПа он еще не дошел, и Кузнецов вылетел на Пе-2 без провозных полетов. В этом было что-то испытательское...

Проходя с 1944 по 1947 год службу в бомбардировочной авиации Народной Польши, Виктор Игнатьевич Кузнецов до конца войны вместе с польскими летчиками бомбил укрепления, технику и живую силу нашего общего врага, а после Победы учил молодых польских летчиков летать на Пе-2. Командование Польской Народной Республики наградило советского летчика Виктора Игнатьевича Кузнецова двумя орденами "Серебряный крест заслуги".

В 1947 году старший лейтенант Кузнецов стал служить на должности командира звена в одном из полков соединения, которым командовал замечательный боевой летчик и командир генерал Колокольцев.

Снова, почти весь день не вылезая из инструкторской кабины УПе-2, Кузнецов тренирует молодых летчиков, прибывающих в полк из летных училищ.

Летом 1950 года группа наших офицеров во главе с полковником П. И. Мельниковым, в состав которой входили известные летчики-испытатели В. Е. Голофастов и А. П. Молотков, прибыла к Колокольцеву, чтобы отобрать лучших летчиков для работы по испытаниям бомбардировщиков.

- Возьмите старшего лейтенанта Кузнецова. Прекрасно летает, дисциплинирован, грамотен... - посоветовал им командир.

В беседе Кузнецов понравился нашим офицерам.

- Испытывать самолеты - моя заветная мечта, - почти выкрикнул Кузнецов, узнав, зачем его вызвали, а потом тихо добавил:

- Возьмите, доверие оправдаю...

- Хорошо. Беру вас в свое подразделение, - сказал Голофастов. Полетаете сначала на планерах, а потом видно будет. Как себя покажете...

Так была решена дальнейшая судьба летчика Кузнецова.

Я хорошо помню приход Виктора Игнатьевича в эскадрилью Голофастова. Благодаря своим деловым и товарищеским качествам он быстро "врос" в нашу дружную семью испытателей.

Летал Кузнецов на испытания планеров, занимался их буксировкой, летал на испытания поршневых транспортных и пассажирских самолетов, на испытания парашютных подвесок на Ту-2, в сложных метеорологических условиях, днем и ночью.

Владимир Ефремович Голофастов всегда старался дать летным экипажам, а летчикам в особенности, возможность полетать на новых типах самолетов. Так что эскадрилья Голофастова была для Кузнецова хорошей испытательной школой. Здесь он овладел многими типами самолетов, в том числе и реактивным бомбардировщиком Ил-28 и истребителями МиГ-15 и МиГ-17.

Вскоре Виктор Игнатьевич "попал", как мы говорим, вторым летчиком на испытания стратегического турбовинтового бомбардировщика. Вместе с первым летчиком Даниилом Гапоненко и другими членами экипажа он хорошо потрудился, и испытания были проведены успешно.

Испытания на дальнем реактивном бомбардировщике Виктор Игнатьевич Кузнецов проводил уже самостоятельно. Большая работа на нем была выполнена на отработку крыльевой дозаправки топливом в воздухе. Дело это было в то время совершенно новым в авиации и очень трудным, требующим для овладения им отличной техники пилотирования и чутья самолета, как говорится, всем своим нутром. Ведь при сцепке машины идут так близко, что одно неверное, миллиметровое даже движение штурвалом и педалями может заставить заправляемый самолет войти в спутную воздушную струю самолета-танкера, и он будет отброшен этой струей далеко вниз. Однако, как бы там ни было, Кузнецов настолько хорошо отработал на дальнем реактивном бомбардировщике крыльевую дозаправку в воздухе, что неоднократно показывал ее нашим высоким зарубежным гостям.

Крыльевая дозаправка в воздухе требовала от Виктора Игнатьевича Кузнецова не только отличной техники пилотирования, но и большого мужества, которое необходимо вообще в любом полете, а в испытательном тем более.

Однажды, встретившись с танкером, который пилотировал Федор Соболевский, Кузнецов увидел, как у выпущенного заправочного шланга оборвался стабилизирующий парашют и шланг стал "выписывать" вертикальные змейки, сильно раскачивая механизм сцепки.

Самолеты шли на высоте 10000 метров. Внизу сплошная облачность. Долететь же до ближайшего аэродрома посадки Виктор Игнатьевич не мог - в баках кончалось топливо.

- Ну какого черта он оборвался!.. - выругался со злостью Кузнецов.

- Подходи... Подходи и лови шланг. Нам сейчас так: или катапультируйся и иди к медведям в гости, или лови шланг, заправляйся и лети домой, - сказал второй летчик Евгений Климов.

- О катапультировании говорить еще рано, - ответил Кузнецов и передал Соболевскому: - Оборвался стабилизирующий парашют! Установите курс к дому! Пойду на сближение!

- Понял вас: оборвался стабилизирующий парашют, установить курс к дому, пойдете на сближение! - раздался в наушниках Виктора Игнатьевича четкий голос Соболевского.

- Подходи, командир! - послышалась команда от оператора Михаила Новичкова.

- Подхожу! - ответил Кузнецов.

А в это время радист Василий Петриков, наблюдая в окно за шлангом, командовал:

- Ниже, командир!.. Вперед!.. Ниже!.. Ниже!..

Кузнецов ловил эти команды, смотрел влево, на танкер и шланг и пилотировал бомбардировщик. Он уже наложил было на шланг левое крыло, но в это время Новичков крикнул: "Вверх, командир!" - и Кузнецов мигом поднял самолет вверх, избежав тем самым удара. Вслед за этим он увеличил интервал и дистанцию между самолетами.

Соболевский вел танкер по установленному курсу, строго выдерживая высоту и скорость.

Евгений Климов, увидев выступившие от напряжения капли пота на лице Виктора Игнатьевича, спокойным голосом проговорил:

- Ничего, ничего... Подходи второй раз. Все будет нормально.

Кузнецов снова повел бомбардировщик на сближение со шлангом. И Петриков и Новичков помогали ему командами, но и на этот раз сцепки не получилось. Не получилось ее и в третьем, и в четвертом, и в пятом подходах.

- Спокойно, командир! - послышалось от Соболевского.

- Я действую спокойно, но не получается. Не хочу, чтобы механизмом сцепки ударило по крылу, - ответил Кузнецов.

- Подходи, подходи... В этот раз получится, вот увидишь, - сказал снова Климов.

Шестой подход действительно оказался удачным.

- Контакт! - радостно произнес Петриков.

- Есть, контакт! - ответил не менее радостно Новиков и дал топливо.

Кузнецов весь мокрый от пота точно держал в сцепленном состоянии бомбардировщик, который, принимая топливо, все тяжелел и тяжелел.

- Все! Спасибо! До встречи на земле! - сказал наконец Виктор Игнатьевич экипажу танкера.

- До встречи на земле! - ответил Соболевский.

- Фу!.. - тяжело выдохнул из себя воздух Кузнецов, передал Климову управление самолетом и, пропев "Но баранку не бросал шофер...", начал вытирать пот с лица.

Вскоре Кузнецову, второму летчику Федорову и другим нашим испытателям было поручено провести испытания опытного пассажирского четырехдвигательного Ан-10 "Украина". Огромная работа была завершена в установленные командованием сроки. И лайнер пошел в серию.

Виктор Игнатьевич не имел инженерного образования, испытания же сложной авиационной техники требовали его, и Кузнецов, желавший стать истинно большим мастером своего дела, решил получить это образование в порядке самостоятельной учебы и с помощью своих товарищей инженеров. И он получил его!

Расскажу об участии Кузнецова в работе комиссии, где хорошо проявился не только его опыт летчика-испытателя, но и проявились его высокие инженерные способности.

В одном из аэропортов Украины произошли два летных происшествия. По своему характеру, месту, режиму полета, времени суток и метеорологическим условиям, при которых самолеты планировали на посадку, они были аналогичны. Даже опытные авиационные специалисты склонялись к тому, что всему причиной был не самолет, а внешние воздействия. И только глубокие инженерные знания летчика-испытателя Кузнецова помогли выяснить истинную причину. Он высказал свою гипотезу и предложил провести эксперимент на высоте 3000 метров. Когда провели эксперимент, гипотеза Кузнецова подтвердилась. "Болезнь" очень важной для нашей страны машины была установлена, и вскоре конструкторы "вылечили" ее.

Испытательский талант и героизм Заслуженного летчика-испытателя СССР, коммуниста Виктора Игнатьевича Кузнецова особенно ярко проявились при испытаниях первого нашего сверхзвукового ракетоносца. Испытания Кузнецов проводил совместно с полковником Василием Артемовичем Мезенцевым и майором Юрием Александровичем Новиковым. В совершенствование этой грозной в своем назначении, летящей быстрее звука машины Виктор Игнатьевич внес большой вклад.

Звук... Сверхзвук... Фантастично это! И первые тропинки в этом деле всегда прокладывали и всегда будут прокладывать испытатели - люди земли и неба!

...Испытания ракетоносца подходили уже к концу. Осталось проверить его только на устойчивость и управляемость на малых скоростях и на минимальной скорости с выпущенными шасси и закрылками. Предстоящий полет представлял собой определенную опасность. Полет был, образно говоря, испытанием испытателей. К нему готовились Кузнецов и Новиков.

И вот ракетоносец на старте. Все находящиеся на аэродроме с восхищением смотрят на него. Длинный нос, мощные шасси, два двигателя...

- "Кондор-один", я - "Шестисот пятьдесят третий". Разрешите взлет! спрашивает Кузнецов руководителя полетами.

- "Шестьсот пятьдесят третий", взлет вам разрешаю, - слышит он в ответ.

Кузнецов посылает рычаги управления двигателями вперед. В ту же секунду свист двигателей сменяется ревом и сильным грохотом. Сотрясая громовым гулом окрестности, ракетоносец стремительно взлетает.

- "Кондор-один", взлет произвел. Все в порядке. Иду на работу. Слышится спокойный голос Кузнецова в динамике радиостанции стартового командного пункта.

"Иду на работу". Так в войну передавали на землю некоторые наши летчики-истребители, когда шли к линии фронта прикрывать войска. Так теперь передавал летчик-испытатель Кузнецов.

Ракетоносец быстро идет вверх. Вот и нужная высота.

- Как настроение? - спрашивает Виктор Игнатьевич у Новикова.

- Отличное!

- Выпускаю шасси и закрылки. Приступаю к выполнению задания.

- Приступай, - отвечает Новиков и включает приборы, регистрирующие параметры полета.

...Скорость ракетоносца, весящего десятки тонн, уменьшается. Она уже близка к посадочной. Однако Кузнецов продолжает ее уменьшать и уменьшать.

Вот уже скорость посадочная. Ракетоносец парашютирует, но Виктор Игнатьевич подбирает на себя штурвал, чтобы уменьшить скорость еще. Ему нужно знать, как самолет будет вести себя на минимальной скорости.

Наконец, скорость стала меньше посадочной! И сразу же ракетоносец задрожал и резко вздыбился под большим углом к линии горизонта. В самом начале этого "взбрыка" Кузнецов начал двигать вперед штурвал, чтобы прекратить "вздыбление" самолета, однако ракетоносец не реагировал. Он продолжал, сильно дрожа, терять скорость.

Кузнецов отдает штурвал от себя уже полностью, но результата никакого: ракетоносец валится в правый штопор. Кузецов тут же включает форсаж, и чтобы не разрушились на огромной скорости закрылки, убирает их.

Итак, начался штопор, В истории авиации еще никто не штопорил на такой многотонной громадине и, пожалуй, никто на все сто процентов правильно не сказал бы перед полетом, как она будет штопорить и как ее выводить из штопора.

Ракетоносец энергично, с большим наклоном фюзеляжа к линии горизонта вращается вправо. Кузнецов отклоняет до отказа левую педаль, и ракетоносец прекращает вращение. Но он совершенно не слушается штурвала, сильно дрожит и вдруг круто уходит вверх.

За один виток потеря высоты была такой большой, что Кузнецов, подумав: "Будет ли еще такое выгодное положение для катапультирования?", приказывает Новикову покинуть машину.

Оставив включенными все самописцы, Новиков катапультируется.

В разгерметизированную кабину врывается морозный воздух. Кузнецов продолжает действовать, чтобы спасти машину.

Вот самолет уже в верхней точке набора высоты, он дрожит и теряет скорость. Кузнецов тут же дает левую ногу - и ракетоносец валится в левый штопор. "Полвитка, виток... - считает Виктор Игнатьевич. - Ага штопор установился..." - и он дает до отказа на вывод правую ногу.

После прекращения вращения летчик дает обороты двигателям и посылает вперед штурвал. Ракетоносец круто пикирует. "Дать набрать скорость! Дать набрать скорость!.." - стучит в голове Кузнецова, и он двумя руками держит штурвал в крайнем переднем положении.

Скорость нарастает и нарастает. Но высота стремительно уменьшается. Уже совсем недалеко до земли.

Кузнецов пробует осторожно тянуть на себя штурвал, чтобы определить, слушается ли его машина, можно ли выводить ее из пикирования, и облегченно вздыхает - ракетоносец подчиняется движению штурвала. Виктор Игнатьевич тянет его на себя сильнее и выводит самолет из штопора. Затем он смотрит на высотомер и качает головой - земля совсем близко.

Передав руководителю полетами о катапультировании Новикова, Кузнецов направляет ракетоносец к своему аэродрому. Но что это? Стекла кабины вдруг начинают покрываться влагой, которая через несколько секунд превращается в лед, скрывая от глаз Виктора Игнатьевича все, что ему нужно видеть за бортом самолета.

Кузнецов, раздирая до крови пальцы, старается соскоблить ледяную корку со стекла кабины, но у него ничего из этого не получается. Тогда он открывает маленькую форточку в левом боковом окне и, глядя в нее, а также на приборы, пилотирует машину.

Топливо уже на исходе, и Кузнецов передает на СКП:

- "Кондор-один", я - "Шестьсот пятьдесят третий". Заведите меня на посадку. Заледенели стекла, ничего не вижу...

- Спокойно, "Шестьсот пятьдесят третий". Сейчас заведем! - слышит в ответ.

Вслед за этим Кузнецову передается несколько команд. Он их выполняет.

- "Шестьсот пятьдесят третий", идете в направлении взлетно-посадочной полосы! - раздается вскоре в наушниках Кузнецова голос руководителя полетами.

- Понял вас, "Кондор-один", - отвечает Виктор Игнатьевич и выпускает закрылки.

А потом он смотрит под девяносто градусов влево, в маленькую форточку, снижается к земле, подходит к бетонированной полосе по знакомым ориентирам и с выработанным десятилетиями чутьем приземляет ракетоносец.

Да, посадка не закончилась бы нормально, не будь за плечами Виктора Игнатьевича Кузнецова огромного опыта в полетах в сложных метеоусловиях днем и ночью. Да и вообще посадки могло не быть, если бы Виктор Игнатьевич Кузнецов не совершил и в этом полете героического подвига. Подвига в мирное время. Подвига во имя безопасности нашей Родины.

* * *

Я рассказал лишь о некоторых замечательных испытателях, передавших в свое время эстафету испытаний другим - не менее пытливым и мужественным, чем они. Придет время, и эти другие также передадут эстафету испытаний молодым, влюбленным в небо авиаторам, которые добьются еще больших успехов в покорении пятого океана.

И так будет всегда, пока летают самолеты.