Валютчики

Пару дней кувыркался в море. Вечерами обследовал «до боли знакомые» кусты, тропинки в горах. Люди больше семьями, тесными группами. Детство до трухлявой старости ушло безвозвратно. Бесплатный секс исчез тоже. Пожилые мужчины с девочками разминались. Но одни выглядели самоуверенными, упитанными, другие алчно озабоченными. В кафе не разбивали бокалов о пол, не выясняли отношений посреди, с обильными питьем и закусками столами, зала. Не блевали под ноги. На смену им, громоздким, пришли на два — три столика уютные смакушки с вежливыми хозяевами — официантами.

На третий день пошел на рынок. Вылетел галопом, будто нарвался на голодного с весны ишака. Доллар подскочил в три раза. До самого вечера не вылезал из моря. Потом потащился на танцы в Тихий Дон. Пел армянин с приятным голосом. Люди этой нации, и чеченцы, успели оккупировать половину поселка, скупив частные домики, возведя на их месте двух — трехэтажные коттеджи, обвешанные выброшенными для просушки турецкими коврами с цыганскими перинами. Цены подскочили. Черноморские казаки потрясали усами на кругу в центре курортной зоны. Вокруг веселились отдыхающие.

Велик народ, умеющий смеяться над своими ошибками. Если бы он еще умел делать выводы, равных ему бы не было.

Людей на танцплощадке было немного. Наверное, из одних артелей, в коих начальники наградили коллективы путевками. В стороне выплясывала группка из четырех человек — три женщины и мужчина. Бросилась в глаза лет двадцати восьми блондинка с волнистыми волосами. Подключился. Из головы не вылезала сумма влета. На книжке шесть тысяч рублей. Мать честная, черненький ребенок почти за восемьсот баксов. Веревку пора искать, если бы гарантировали, что ТАМ этого нет. В великих книгах написано: как вверху, так и внизу. На земле тела с душами, на небе души без тел. Значит, знаний и добра не прибавляется, а тупости и зла не уменьшается. Одно лекарство — терпение. Когда зазвучала мелодия медленного танца, протянул руку навстречу блондинке. От волос пахло морем. Женщины перестали пользоваться духами, обходясь запахами собственными. Шея открытая. И родимое пятно. Там, где не увидеть невозможно — за соломенной прядью. Губы как у молодой Лолобриджиды. И так, что в знаменателе? Черненький ребенок и блондинка с губами. Один пусть растет, коли приправили, вторая успела загореть.

— Вы давно отдыхаете?

— Сегодня десять дней. А вы?

— Третий. Доволен под завязку.

— Зов семьи?

— Холостяк. Очень невезучий.

— Холостяки везучими быть не могут. Везучими считаются те, у кого в достатке всего.

— Не согласен. Тибетский Верховный Лама или Патриарх Всея Руси. На семьи табу. Тем не менее, потолка достигли.

— Опереться не на кого. Оставить накопленное некому.

— Опираются на паству. Оставляют людям.

— Надо детям.

— Железная женская логика. Как в рекламе о стиральном порошке.

— О порошке спорить не стоит. Надо чаще стирать рубашки.

— Э…кг. Как вам мелодия?

— Она заканчивается.

— Блин… Кругом не успеваю.

— Потому что холостяк.

Я собрался отойти в сторону, но поманили приятели блондинки. Зазвучал ритмичный танец. Как ни старался, до новой знакомой было далеко. Легкость, чувство ритма, когда движение исполняется как бы с оттяжкой, но точно в ноту. Когда женщина ощущает, что за нею следят, она способна заворожить. Женщина, но не баба. Пусть у бабы будет девяносто на шестьдесят на девяносто, у женщины на размер больше или меньше. Я старался до пота.

— Молодец, — заслужил похвалу блондинки. — В твои-то годы… Простите.

— Просто седой, а так, восьмидесяти нет, — не впервые не обиделся я.

— Стремитесь. Глядишь, взлетишь.

— Как насчет посидеть после зверинца?

— Надо понаблюдать еще на парочке жгучих танцев. Если что останется, почему бы и нет.

— Ну да, ну да. Насчет картошки дров поджарить…

Глубокий южный вечер тем отличается от неглубокого северного, что не нужно торопиться. Сладковатый запах фруктов, резковатый к ночи цветов, слабое шевеление пропитанного морем воздуха. Неуемные цикады. Мы сидели в смакушке, в которой негромко волновался стереомагнитофон. На столике бутылка полусладкого, фрукты, пирожные, кофе. Прихлебывая кофе, я подливал в бокал темно — красное вино, больше слушал. До этого было наоборот, пока женщина не поняла, что можно довериться хотя бы на сегодняшнюю лунную отдушину в водовороте окрашенной кровью повседневности. Я предупредил, пить бросил, потому что неинтересно. Можно не разглядеть судьбы. Она не согласилась, пила и пить будет. В меру. Она была красивая. Рассказывала, что служит в подразделении на Северном Кавказе. Тяжело. Племена осознали, что научились разговаривать на двух языках, один из которых — русский — не родной. Муж погиб. Двое детей. Пособие когда выплатят, когда забудут. Просятся в командировки в Чечню, в другую горячую точку. Она только приехала и сюда, иначе злость вымещала бы на детях. Боевые выдрали с кровью. Тыловые крысы продажнее чеченцев. Когда получили деньги, пробивались как из окружения, сжимая в руках Ф-1, эргэдэшки. Знали, их продали за дверью финансовой части. Свои. Когда вино закончилось, я посмотрел на собеседницу.

— Я пойду с тобой, — кивнула она.

Мы прошлись по тротуарам вечно праздного курорта. На перекрестке окунулись в синеву взбегающей в гору, похожей на тоннель от крон деревьев, улицы. Дом спал. Крутая лестница до площадки перед входом в келью. И… не получилось. На море и прежде случались срывы. Прикатывал взвинченным, резко наступало расслабление. Женщина забросила руки за подушку, засопела, оставив на краю со свисающей задницей. Утром она ушла.

Я продолжал ходить на танцы, но увидел ее лишь раз, когда собрался уезжать. Она стояла на перроне. Молча кивнув друг другу, мы разошлись. В воинской части да чтобы не нашлось молодцов, способных справиться с сослуживцем в юбке…

На рынке все были в сборе. Одни вперлись по самые некуда, вторые за день утроили, учетверили сбережения. По базару сомнамбулами бродили валютчики, с которых заемщики стребовали долг. К ним присоединились перешедшие на фрукты с овощами, на рыбу, не ко времени надумавшие расширять дело челноки. На деньги от продажи трехкомнатного жилища предоставлялось право приобрести собачью будку без дверей. Пополнился отряд бомжей. И снова с экранов телевизоров депутаты кричали, что сделано это во благо людей. Чтобы скрыть в 1961 году обвал рубля, Хрущев поменял старые деньги на новые. Тогда рабы и батраки в бостоновых костюмах кричали, как удобно червонцам в отделениях лопатников. Ну очень были большие. А теперь маленькие, как трамвайные билетики… Для проезда в один конец, откуда обратную дорогу нашел не каждый.

Я бросился снимать сбережения со сберкнижки. В стране потерянного не возвращали. Но беда не ходит одна. Менял разогнали. Кто не подчинялся, того менты скручивали, составляли акт о нарушении общественного порядка, отправляли на пятнадцать суток. Прячась за ларьками, я продолжал предлагать услуги. Освободился сын Сергей от второго брака. Служить бы в десантных войсках, а он, центровой ростовчанин двадцати лет, ростом метр девяносто пять, два с половиной года отсидел за драку. Пришел ко мне, запомнившего его четырехлетним ребенком. Ничего блатного не обнаружив, я предложил приходить на рынок по вечерам. Съездили на Темерник на оптовый рынок. В новой одежде и ботинках он изменился до неузнаваемости. Возникла мысль об устройстве моделью. Получилось прозаичнее. Тысячу раз просил гнать мнимых друзей. На тысячу первый, после месяца совместного труда сын заявил, надо уехать на несколько дней. Когда через полмесяца вернулся, я его не узнал. Заморенный, в одежде с чужого плеча. Он уже раздражал, и я прогнал его. Часто приходил с красивой девушкой. За деньгами. Ни учиться, ни работать. Начал попивать. Перешел на таблетки… Опоздал я. Сын чужой.

Бригадир за «полеты во сне и наяву» содрал плату. На просьбу пригреть сына ответил резким отказом. Конечно, погоду на рынке делал не он, но я сам подумал, что это к лучшему. И все вернулось на круги своя. Остальные ребята, пережидая смутное время, крутились как могли, пристраиваясь перед сбербанком на Буденновском.

В конце сентября на Дону еще тепло. В один из дней я трепался с Андреевной о житье — бытие. Наметанным взглядом засек двоих пацанов лет по четырнадцать. Те не решались подходить. Я тоже был против. Ребята исчезли. Снова заметил их за трамвайной линией. Подвалил мужчина, по виду работяга.

— Золото берешь? — грубо спросил он.

— Беру, — грубо ответил и я.

— Сколько за них дашь?

Выложил мне на ладонь два перстенька, простенький кулончик. Вещи пятьсот восемьдесят третьей пробы. На одном перстеньке рядом с чекухой просматривались цифры с буквами. Камешек отсверкивал белым с искрами светом. Менялы ушли, брилик это или нет, проверить стало невозможно. Бежать к Красномырдину, означало делить клиента. Решил осторожно расспросить:

— Откуда у тебя женские украшения?

— От верблюда, — набычился работяга. — Берешь или нет?

— Сколько хочешь за все?

— А почем даете за грамм?

— По сто пятьдесят рублей.

— Подбивай. Сколько весу, за столько заплати.

— Восемь граммов. Даже на камни откидывать не буду.

— Тысяча двести рублей? Не добавишь?

— Цена окончательная.

— Давай.

Рассчитав клиента, я сунул перстеньки в полиэтиленовый кулечек. Уйдут по сто семьдесят за грамм. Камешек необходимо проверить. Если брилик, дело может обернуться как угодно. У работяг их не бывает. Осмотрелся. Пацаны за трамвайными путями исчезли. Не подстава ли! Нет, трясли бы перед лицом наручниками. А краденое — хрен его знает. То ли золото принадлежало ребятам, то ли очередные наблюдатели. Во всяком случае, избавляться спешить не стоит. Если что, влет будет на столько, за сколько купил. А если продать, вопрос начнет зависеть от расположения уголовного розыска к моей персоне. Деньги замораживать тоже не желательно, крутиться не на чем. Проблема.

До конца рабочего дня больше ничего не произошло. Я подался на автобусную остановку ни от кого не прячась, ни на кого не глядя. Кто решился на разбой, тот будет ждать в подъезде с ломиком в руках, с пушкой за поясом. От других алкашей — грабителей, юнцов — мочителей, не трудно отмахнуться.

Во второй половине октября один за другим на юг надвинулись арктические циклоны, самый злобный надолго примерз к ростовской области. Потянула низовка с близкого Дона. По наледи на пластике твердые обложки скользили. Бросить торговлю я не мог-дома в стопках залежалась почти сотня томов. Не успел закончить выставлять на прилавок книги, заметил встревоженного Папена. Одет он был по зимнему. Переведя дух, Жан Луи продавил сквозь замерзшие губы.:

— Гену убили.

— Какого? — не врубился я.

— Кто квартиру продал, машину с бочкой.

— До валюты рыбой торговал! Он еще задерживался.

— Все бабки вложил. Двое детей. И квартира навернулась.

— Кто его? Когда?

— Вчера после обеда. Сегодня труп обнаружили, за Военведом. Сорок восемь ножевых ранений. След кровавый, видимо, полз.

— Как он там оказался?

— Подошел школьный товарищ. Гена предупредил ребят, что пойдет в машину менять крупную сумму. С концами. Валютчики намекнули ментам, те прозвонили квартиру. Не появлялся. Жена с родственниками забила тревогу. Сегодня отыскали. Окоченеть успел. Выгребли не все, спешили. Мелочь, конечно. Думали, наступило затишье, а оно перед бурей.

— Трупы как находили каждый месяц, так и продолжают собирать, — откликнулся я. — Товарищ где?

— Дома. С Геной не вертелся, делов не знает. С базара вместе вышли, и все, — развел руками Папен. — Менты его взяли, но доказательств никаких. Тебя когда-то тоже друг раскрутил, с которым двадцать пять лет на формовке отпахал. Хорошо, живым оставил.

— Двадцать пять лет мы дружили, — насупился я. — Проработали в одной бригаде лет десять. Больше уродовался я, на прессах, он на выбивке как сурок торчал. Вологодский кривоногий мужичок из серии куды пр-р-ря-я-а.

— Ишь, как ты про товарища. Были — не разлей вода, — потрепал по плечу Папен. — Не забывай, что с тебя глаз не спускают. Приезжай пораньше, день уменьшился.

— Шило при мне всегда.

— Шило…, - сплюнул коллега. — У ребят пушки за поясами, и то в подъезд без мандража не ныряют. У меня тоже… шило.

Быстро темнело. Падающего из ларька света не хватало. Я умудрялся просветить купюру, сунув едва не в раздаточное окно. Надежда была на прощупывание между подушечками пальцев, на первое впечатление от клиента. Мысли о том, что в подъезде какая-то падла выкручивала лампочку перед моим появлением, мешали сосредоточиться. Приходилось добираться до двери на ощупь. Ключ не попадал в замочную скважину, руки становились похожими на деревенские грабли. Но сейчас страх нервы не будоражил. Его место занимало мерзкое чувство успокоенности от того, что теперь без опаски можно будет поработать в течении дней пятнадцати, месяца. Рынок принес в жертву Гену. Кто следующий? Надо зарабатывать деньги, иначе безоблачная старость в, с ума сходящей от беспокойства по тебе, стране накроет дерюжкой, из-под которой будут выглядывать подобранные на свалке чужие опорки.

Внутри сваренного из железа прилавка устраивался бомж. Гремел ботинками по гулким боковинам, натягивая на тело подобие женского пальто. Вчера его друга выдирали из такого же прилавка подручным инструментом. Кулечницы рассказывали, так скрюченного забросили в труповозку. После падения курса рубля, работы у машины прибавилось. На первый взгляд, какое отношение имеют бомжи к набитым деньгами банковским подвалам. Оказалось, самое прямое.

— Завтра в труповозку закинут, — кивнула в сторону прилавка Андреевна. — Такие деньги гребут, для бомжей курятник хотя бы построили. Не хуже Сталина с Берией, новый геноцид для русского народа уготовили.

— Хуже, Андреевна, — заверил я женщину. — Завтра труповозка сделает не один рейс. Сколько бомжей под каменным с железными решетками забором вокруг собора. Бог смотрит и радуется, что души к нему возвращаются. Смерть легкая. Ссут и срут под себя, калеки с обрубками. А денег полно… Применяют их не по назначению. Фасад города надо обновить? Как при Советской власти. Партшколу на Пушкинской такую отгрохали, с похмелья на бездорожнике не объедешь. За монументальным зданием детский садик прогнил. Домишки в землю вросли. Но все загорожено. И Пушкин на постаменте. Кривиться, правда, стал, вокруг сточные да фекальные колодцы. А ты о каких-то бомжах. Их, бедолаг, по городским улицам, в подвалах пацанами забитых, под стенами вокзалов ментами изуродованных столько… На всех хватит. А мы промолчим.

— Что ты гонишь! Партшкола…Пушкин… Тут люди гибнут. Писатель.

— Что писатель, не как все? Я тоже мерзну, хотя на пенсию должен пойти по вредной сетке. А руководители в трудовой книжке взяли, да написали, мол, переведен из формовщиков в транспортировщики горячего литья… в бригаду завхоза. Вот как коммунисты мстить умели. Транспортировщик горячего литья… в бригаде заведующего метлами и ведрами с лопатами. Три года горячего стажа коту под хвост. Спасибо, что не в Ковалевке.

— Не знаю, кто тут виноват. Но за людей беспокоиться надо.

— Я и беспокоюсь. В старой части города дома трещинами пошли? Подпорки ставлю. Придавило кого? Ничего, бомжи тысячами гибнут. В войну в землянках жили. Да я сам в хлеву родился, м-мать вашу… Квартиры им подавай. Может, света без перебоя запросите, или воды с газом? Такого света дам, что белого света не взвидите. Разгорланились, мол, терминал в Таганроге надо построить, чтобы все флаги и таможенные пошлины в гости к нам. Дороги без колдоебин асфальтируй. Господами стали! До поста с кожаным креслом у меня была одна дорога. Пыльная, навозом обляпанная. Как у цыгана, который воевал. Правда, первый раз слышу, мирный же народ, водкой с наркотиками торгует. На казачке женился, она сына его вырастила. Терминалы…Так будет и здесь.

— Совсем не туда попер, — вгляделась в меня Андреевна. — Часом, не просквозило?

— Андреевна, — оскалил я зубы посильнее. — Маркиз Де Кюстин триста лет назад назвал Россию страной фасадов. Изменить менталитет за десятилетия невозможно. Он врожденный, как уродливо приобретенное нами после ига имя прилагательное. Не существительное крепкое, как положено по закону матушки Природы, вмешательства не терпящей. А прилагательное. Русские мы. Русские.

…Нейрохирургическое отделение находилось на десятом этаже БСМП-2. Из окон нашей палаты хорошо просматривалось асфальтированное объездное шоссе, разделяющее одноэтажные домики Северного поселка с мощными корпусами современной больницы. Если широкими коридорами отделения пройти на другую сторону этажа, то с балкона открывался вид на пруд с резвящейся у берегов детворой, на разноэтажки Северного жилого массива. В палатах на той стороне было пошумнее. Или так казалось. А в нашей на шесть коек с пятью страдальцами с черепно — мозговыми травмами было тихо даже при раскрытых окнах. На дворе стояла вторая половина июля.

В субботу, ближе к вечеру, к нам привезли мужчину лет пятидесяти. Как потом выяснилось, споткнулся, ударился головой о бордюр. Для срочной операции потребовалась кровь для переливания. Ее не оказалось. Денег на закупку у пострадавшего тоже не было. Внешний его вид говорил о том, что это человек семейный. Больше суток он лежал на кровати, то чернея, то бледнея. На вопросы врачей лишь поднимал руку, говорить не мог. Потом его все-таки покатили в операционную. Приходили жена с дочерью. Утром медсестры сообщили, что мужчину вскоре после вскрытия отвезли в морг…

— Полчаса уже по сотовым телефонам долдонят, и никаких мер, а?

Стоявший у окна крепкий батайчанин под шестьдесят лет, строитель, хохотнул с сарказмом в голосе, безнадежно махнул рукой. Месяц назад после работы они отметили в бригаде знаменательную дату, он пошел домой пешком. На улице, почти в центре, проезжавшая машина зацепила бортом. Ребята остановились, погрузили бесчувственное тело в кузов, вывезли за город, ограбили и сбросили в придорожную канаву. Как очухался, сумел добраться до дома — вопрос, как говорится, не к людям. Они свое дело сделали.

— Кто? — не понял лежавший на постели молодой парень, бывший охранник. После избиения напавшими на охраняемый им объект преступниками, он с трудом двигался без посторонней помощи. Он еще на что-то надеялся, этот умный тридцатилетний мужчина, каждодневно — утром и вечером — посещаемый кормившим его, безраздельно любящим пожилым отцом.

— Бомж заполз на территорию больницы и лежит в скверике на дорожке. А тут ментовская машина, — пояснил строитель. — Двое сержантов брезгуют к нему подходить. Переговариваются по рации со своими. Из больницы ни одного белого халата.

— Мне из обслуги кто-то говорил, что они часто сюда приползают, — откликнулся плиточник из Александровки, свалившийся с наспех сколоченных строительных лесов на коммерческом объекте. По его словам, заработки там были неплохие. — Но на бомжей, на случайных без документов, здесь ноль внимания. «Труповозку» потом подгонят и… в общую могилу на Северное кладбище. Или сначала в морг. В морге, рассказывают, не продохнешь. Забит под завязку, электроэнергию за долги отключили. Холодильники не работают, опарыши по черным трупам ползают. Кому кто сейчас нужен…

— Да еще без медицинского полиса, — хохотнул один из двух милиционеров, несших службу в палате по охране широкоплечего, коротко стриженого парня. То ли из новых русских, то ли крутого, потерпевшего при разборке. Вскоре охрану с него сняли, перебросили на другого пациента, тоже поступившего в палату. Наверное, стриженый сумел откупиться. На некоторое время повисла тишина. Строитель отвернулся от окна:

— Менты уехали, — сообщил он.

— А бомж? — поинтересовался кто-то.

— Залез под лавку, собаки ноги обнюхивают. Отходился, видать.

Я встал с кровати, с трудом передвигая ноги, прошел на балкон. Голову стягивал слой бинтов. Под ним саднили шесть зашитых по живому дырок

… Конец июля 1997 года. Была середина дня. Я поднялся с лавочки перед подъездом, пошел домой. Вчера вечером товарищ все — таки достал, пришлось выпить в честь дня его рождения. За свой счет, естественно, напоить и его. В ногах ощущалась тяжесть. У самой двери прицепился один из беспредельщиков, которых было полно возле любой пивной или рюмочной. Видел его раза два. Краем уха слышал, что кличка Казак, что лагеря ему не в новинку. Войдя в квартиру попытался закрыть дверь. Но местный фраер рванул ее на себя. Я снова напрягся, стараясь замкнуться на ключ. Казак буквально вырвал дверь из рук. Я прошел в комнату, уверенный в том, что дома никто не тронет. Вдруг удары кулаками, ногами посыпались один за другим. Последовала подсечка, ботинки с размаха врезались в лицо, в голову, в грудь. Я сумел оттолкнуть озверевшее животное, попытался подняться. Казак схватил одну из лежавших на полу пятикилограммовых гантелей, с которыми по утрам занимался зарядкой, прошелся по голове, вискам, надбровным дугам острыми железными дисками. Я осел мешком. Через время услышал злобно — нетерпеливый голос возившегося в шифоньере алкаша:

— Ты мне ска-ажешь, где спрятал деньги.

Я огляделся вокруг, машинально вывернул карманы. Кровь заливала глаза, с волос текла по щекам. За шиворот. На полу под ладонью раздавались слякающие звуки. Двести тысяч до-обменных, заработанных случайным трудом, рублей вывалились наружу. Я осознал, во что вляпался.

— Больше искать бесполезно, — прохрипел я. — Чулков никогда не имел…

Казак подошел, ударил гантелей так, что перед глазами возникла ярко — белая вспышка. Это был конец. Но в молнией сверкнувшем свете я вдруг увидел, что дверь осталась приоткрытой. Алкаш в спешке забыл ее захлопнуть. Свет блеснул как бы от окна за спиной. Рядом, в углу, висела икона. Казак направился в туалет. Там на полочке лежали пачка бритв, другие туалетные принадлежности.

— Ты же убиваешь, а я человек… Рекорды делал, очерки о людях писал, — негромко сказал я.

— Убиваю, — согласился Казак. — Писатель… говно хреново.

Как я сумел оторваться от пола, выдраться на лестничную площадку, не знаю. Силы придала высвеченная расщелина между дверной обивкой и лудкой. Позже не раз садился на то место, но так и не смог увидеть света от приоткрытой специально двери. Видны были только петли с внутренней стороны. Казак выбежал за мной, здесь я его уже оттолкнул, вышел на улицу. Когда он ударил меня в первый раз, затем сделал подсечку, я сумел подняться, схватить его за горло. Он захрипел, принялся дергать ногами. И я бросил, став беспомощным от мысли, что мог задавить слабее себя человека насмерть. Замешательством и воспользовалась гнида, снова сбив с ног, нанеся удары гантелей, чтобы больше не поднимался. Не могу найти ответ, почему нет и, сколько себя помню, не было злости на подобных подонков. Ведь я крепче, сильнее. Поднимаю руку, хочу врезать, а удар получается слабым. Жалко, потому что передо мной человек. Как все равно что осознал.

Остальное почти не запомнилось. Через некоторое время оказался дома, лег на кровать. Соседи вызвали «скорую», милицию. «Скорая помощь» ждала два часа, пока милиция пыталась проникнуть в запертую квартиру. Один из оперативников догадался выломать железную решетку на окне. След от сапога так и остался на странице лежащей на столе раскрытой Библии. К тому времени подушка пропиталась кровью насквозь…

С балкона открывался великолепный вид. В заходящих лучах солнца сверкали островерхие крыши дач — теремов новых русских возле бывшей резиденции обкома партии, в которой во время гастролей в нашем городе мял широкую постель Филипп Киркоров. Но мысли были о другом — о валявшемся под лавкой на территории больницы человеке. Из палаты позвали на вечерние уколы. Крепко сбитая медсестра приказала заголять ягодицы.

— Помогли бы человеку, — кивнул я в сторону окна.

— Кому? — брызгая лекарством из шприца, не поняла молодая женщина.

— Бомж, или еще кто, на вашу территорию приполз, — с неловким смешком пояснил плиточник из Александровки. — Под лавкой лежит.

— Сто лет он мне, — даже оскорбилась краснощекая веселушка. — На каждого бомжа внимание обращать.

— Человек, не скотина, — попытался убедить я.

— Да нам зарплату с марта месяца не платят, — мгновенно завелась баба. — Жрать нечего, а он с какими-то бомжами, Поворачивайся, говорю.

Предполагаю, что она всадила мне шприц на всю иглу: не один день потом потирал это место. Но в тот вечер снова попытался воззвать к совести, к человеколюбию:

— Под конец войны в Германии голодные медсестры под пулями и снарядами бродили по разгромленным городам, шатаясь от слабости, подбирали раненых, больных немцев, всеми силами старались облегчить их страдания. Тем самым помогая нации выстоять, сохраниться.

— Чихать я хотела на твою Германию, — гаркнула медсестра, со злобой гремя шприцами на подносе. Дверь палаты едва не слетела с петель.

Через несколько дней лежания в палате я заметил, что шприцы заканчиваются. Знакомая еще по ростсельмашевской больнице, медсестра сделала пару-тройку уколов из больничного запаса. Обратившись к Богу, я собрался с силами, подался к товарищу домой, потому что ключи от квартиры находились в милиции. Друг Сэм, снабдивший на первое время необходимым, сутками торчал на коммерческом объекте. Я прошел равное километрам трем расстояние до его флигеля как по военной дороге. Увидел его, трезвого, розовощекого, настроившегося встречать на вокзале родственника. Рассказал обо всем. Он понедоумевал, обещал проведать, принести недостающие шприцы. И не пришел. Ни разу. Но за день или два до собственной смерти занес долг, который, как всегда, не отдавал длительное время…

Утром разбудил голос дежурной медсестры. Заглянув в тумбочку, удостоверившись, что за ночь шприцов не прибавилось, я отказался от укола. Лишь бы их хватило на основное лекарство. А может, кого-то будут выписывать и, как недавно сосед по койке угостил печеньем, поделятся шприцами. Я подошел к окну. За ночь бомж прополз расстояние от одной лавки до другой, ближе к больничному корпусу. Он лежал под скамейкой в неудобной позе, с вытянутыми на асфальт босыми ногами. Кто-то накрыл его подобием телогрейки. Или она принадлежала ему. Казалось, он умер. Часам к десяти дня объявились милиционер с парой санитарок. О чем-то посовещались, ушли. К полудню подъехала крытая легковушка, бомжа погрузили и повезли. Происходящее комментировал стоящий у окна строитель, черноголовый крепыш лет шестидесяти. Я было облегченно вздохнул, подумав, что у кого-то из могущих употребить власть взыграла совесть. И вдруг строитель воскликнул:

— Смотрите, смотрите, его сбрасывают в заросли на треугольнике, за оградой больницы. Что делают, а? Со своей территории убрали, на другую подбросили.

Справа наискосок, за низеньким железным ограждением через шоссе, зеленел лопухами треугольник с высоковольтной вышкой посередине. Из него выкатывалась крытая «Газель».

Вскоре меня позвали на перевязку. Сказали, день — два и можно снимать швы и выписываться. Мол, вытягивай сам, с началом перестройки няньки кончились. Пока занимался процедурами, не думал ни о чем. Часа в четыре дня снова подошел к окну. По тропинке через треугольник бегала из ближнего дома женщина в застиранном халате. Из зарослей лопуха вышли двое милиционеров, третий высовывался из патрульного «бобика». Один из сержантов что-то сообщил по рации. Подкатила та же «труповозка», на которой бомжа вывезли с территории больницы. Подоспела «скорая помощь». Санитары с милиционерами долго о чем-то рассуждали. Затем «скорая» газанула и уехала. Два медбрата вытащили из «труповозки» брезент. На нем вынесли тело из зарослей, задвинули в крытый кузов «Газели». Машина быстро покатила по шоссе. Немного погодя взял курс на Северный жилой массив патрульный «бобик». Пара жителей разошлась по домам.

— Вот и все, — сказал стоящий у окна плиточник. — Был человек и нет человека. Кончился…

На другой день, ближе к вечеру, тучи разразились градом. Крупным, сплошным. Собаки, птицы, живые твари едва успели попрятаться. Град стучал по крышам, деревьям, асфальту довольно долго. Сразу за белой стеной появилась радуга. Один конец ее уперся в дачи — терема новых русских, другой завис на макушке высокого дерева возле балкона десятого этажа. Казалось, протяни руку, дотронешься до настоящего семицветного коромысла. Все дерево до основания ярко раскрасилось. Такая красота из омытой зелени, черепичных крыш, кирпичных, беленых стен, из цинковых шатров над теремами открывалась вокруг, такой чистотой, свежими запахами, упругим воздухом пахнуло в лицо, что невольно подумалось о бессмысленной суете сует, о том, что этого великолепия мог не увидеть. Ведь кто-то так и не успел…

Дома на столе осталась лежать Библия с отпечатком резной подошвы на страницах. Кровь на стенах, слякала под паласом плазма. Страшно было начинать уборку. Но я знал, что надеяться не на кого.

У нас как в Азии — Кто ты? А не как в Европе — Почему?

Прошла неделя, в течение которой засек возле дома грузовую «Волгу» белого цвета. Из кабины наблюдали парочка крепких ребят, за темными занавесками внутри силуэты других. Сообщил другу Сэму. Он предложил встречать, но сам отказался — до боя курантов работал на рядах по строительству коттеджей. У всех знакомых нашлись дела. И час пик пробил.

Сойдя с автобуса, я перешел проспект, направился к дому. Впереди передвигалась в шубе женщина с ребенком. Дорожка за пятиэтажкой скатывалась под некрутой уклон. Правую руку у меня оттягивала сумка с книгами. Я о чем то думал, потому что увидел «Волгу» после обгона женщины. Автомобиль стоял у обочины, но по курсу, возле торца дома, расставил ноги под два метра широкоплечий парень. Дверь машины была приоткрыта, на землю опустилась нога в черной брючине. Я все понял. Поставил сумку у перил из железных труб. Из кармана курточки выхватил единственное оружие. Сорвал присохший колпачок. Враскачку двинулся на противника. Если бы отморозки заметили паническое движение, уделали бы. Но я пер напролом, за мной была моя жизнь, вперед толкало презрение. И амбал не выдержал. Что испугало, решительный вид, спуск, сделавший фигуру в джинсовой куртке с изнутри подшитыми плечиками похожей на фигуру одного из братьев Кличко, не так важно. Может, заставило дрогнуть шило в руке, шедшая сзади женщина с ребенком. Последняя протащилась мимо, так ничего не заметив. Амбал суетливо проскочил к машине, захлопнул дверь. Из кабины с поднятыми стеклами пучились несколько пар глаз. Вспорхнув мотором, «Волга» сорвалась с места.

Через два дня квартиру обнесли как сваренное вкрутую яйцо. Войдя в темный подъезд — лампочки вворачивал чуть не ежедневно — выставил вперед локоть левой руки, в правой с тесемками от сумки было зажато шило. Наощупь поднявшись к площадке, принялся тыкать ключами в замочную скважину. Дверь странно зашевелилась. Нашарил ручку, потянул на себя. Дверь открылась со скрипом, будто ее перекосило. Ни зги. Соседи бронировались с приходом с работы. Тишина. Внутренняя оказалась распахнутой. Включил свет. Увидел русский патриотизм: бей своих, чтобы чужие боялись. Каждую книжку из приличной библиотеки растрепали, отбросили на середину комнаты. Дверцы в шкафах раскурочены, содержимое перетрушено, протоптано грязной обувью. Кровать с матрацем распороли, разломали. Телевизор в куче на полу, магнитофона нет. Ни цепочек с серебром, ни часов, коллекции монет с марками. Ни зимней одежды с ондатровой шапкой. Ничего. Не в первый раз. Хотелось зарычать: сколько можно! Мне вас уже не жалко. Не желаю взывать к Богу, потому что не совершил греха. А наказан.

Пройдя в квартиру, я впал в оцепенение. Лишь голова раскалывалась от непрошено возникающих мыслей. Двери оставались открытыми. Я думал, что для людей Хозяин один — Бог. Судьба каждого в его руках. Если человек споткнулся, сломал руку или ногу, кто виноват? Кто подложил камень на дорогу в тот момент, когда он стремился к мечте? Был-была кормильцем в семье? Кто наградил смертельной болезнью, отобрал единственного ребенка, лишил нажитого? Сам человек? Невнимательность, глупость? Где был Бог, к которому тянутся, просят здоровья и благополучия? Он добровольно возложил на себя обязанности заступника живого существа, вошел в каждый дом, в душу. Наконец, Он взял на себя грехи человеческие. Почему Он не убрал камень, помешавший осуществить мечту? Почему не излечил от смертельной болезни? Значит, надо не взывать бесполезно к Богу, а винить его в своих бедах. Так будет правильнее.

Господь любимые создания заставляет страдать. Чем больше любит творение, тем сильнее бьет. Отсюда неутешительный вывод, тот, к кому тянемся всеми фибрами души, кого любим, безгранично доверяем — является садистом. Страдания созданных им тварей доставляют ему удовлетворение. В то время, как Господь обязан вершить обратное. Так есть ли Бог? Или это гениальная выдумка коммерческих фирм, не одно тысячелетие приносящая железные, баснословные доходы. Не лучше ли для того, чтобы Человек надеялся на себя, признать, что Мир, Жизнь, держатся на противоречиях. Бог ни при чем. Природа бескомпромиссно сохраняет Паритет. В этом заключается смысл Жизни. Иначе-в одну или другую стороны — Смерть. Сон Брахмы. До первого дуновения, вздоха, слова. До первого поцелуя беззащитных, беспомощных, безгранично любящих друг друга, одинаково нелюбящих, живых существ. Мы сами хозяева Жизни, которую дарим себе сами. Нужно как собственное сердце щадить, оберегать едва теплящийся в наших руках огонек Любви. Не стоит ругать Бога, которого нет. Любовь и есть и Жизнь, и невидимый Бог. Который есть.

А если так, если Бог и есть, и нет, кто конкретно виноват в моих бедах, несчастьях? Кто подкладывает камни, переходит дорогу? Мешает жить так, как хочу я, при этом не нарушая человеческих законов? Кто, допустим, не дает издать книгу, какую желаю сам? Препятствует ее прохождению в народ? Кто, наконец, руководит обществом? Маленький директор издательства. Большое правительство. Вот кто виновник бед и несчастий. Почему стремимся оболгать себя, близких и родных? В конце концов, погоду, но не бездарно руководящих нами. Давайте выбирать достойных. Меньше станет бомжей, воров, отморозков. Как в Англии или во Франции. Они не переведутся совсем. Но их будет меньше. А если в доме вони меньше, то дышать легче.

Стараясь не трогать вещи руками, я позвонил в милицию. По принципу, на Бога, на ментов не надеюсь, да просить больше некого. Оперативно — следственная группа прибыла часа через три. Парни пояснили, что вызовов за день не меньше десятка. Скажи спасибо, дома не оказалось. Уделали бы, фамилии не спросили. Фотограф сфотографировал, снял отпечатки пальцев. Двое других сыщиков задали пару вопросов соседям, закурили. И собрались уходить. Старший полюбопытствовал, не думаю ли на кого?

— Думаю, — в сердцах ответил я.

— На кого? — покосился тот.

— Кому бабки отстегиваю. Решили, что миллионы баксов насшибал.

— Нашли что?

— Фантом члена из губки. Специально на видном месте подвесил. Остальное при мне.

— Тогда гиблое дело. С рынка тебе нужно уходить, первая ласточка.

— Я годами проверенный! Какие претензии?

— У старого руководства не было. Новая метла и метет по новому. Искать наводчиков надо среди своих.

— Если не уйду?

— Один раз тебе объясняли, что на месте убивать будут, никто не заступится.

— Вроде находим общий язык.

— Когда найдешь, трогать не станут. Бывай.

О нападении и взломе квартиры я просветил бригадира. Тот обхаживал дозором разбросанные по городу точки.

— Не пошел бы ты подальше, — равнодушно шевельнул плечами Призрак. — Каждый день убивают, кидают, чистят.

— Да, но…

— Зае…л. Не мозоль глаза.

Начальник из областного управления посоветовал вспомнить номера «Волги». Я доложил. Дней через десять спросил снова. Оказалось, с такими номерами именно такой машины в городе никогда не было. Ребята из районного отделения угро подсказали выход — бить по башке, пока не усерутся. Одиссея закончилась. Но, как у Гомера, открывалась лишь первая глава. Утроил бдительность. Чем внимательнее всматривался в лица окружающих, тем больше находил наблюдателей. Вскоре заметил, проволока, на которую сантехники закрутили ведущую в подсобку дверь, исчезла. С фонариком спустился под лестничную площадку. В комнатке с низкими потолками нечем было дышать. На выступе лежали телогрейки, сумка с объедками, вещи из мусорных баков. Лежбище бомжей. Вот почему ночью просыпался от запаха сигаретного дыма или тлеющей ваты. Принес толстую проволоку, закрутил петли морскими узлами. Накрутку на другой день спилили ножовкой по металлу. Показалось странным, что у бомжей в наличии данный инструмент. Но это были те же сантехники. История повторялась несколько раз, пока не махнул рукой. Проходя мимо полуоткрытой двери, я внутренне готовился к неожиданности. Несмотря на предупреждения о возможности террористических актов, замок сантехники приспособили у себя. Калитки в домах, как души истинно русских людей, были нараспашку…

В начале ноября один из дней выдался удачным. Перекинул богатым валютчикам несколько тысяч баксов, за каждую по сотне рублей. Сбросил заезжему хохлу шестьсот гривен. Женщине продал по пять рублей за грамм — взял по три — украшенную причудливым узором чайную серебряную ложку. Ребенку на зуб. Избавился от дойчмарок, перешедших в разряд неустойчивой валюты в связи со скорым введением в обращение евро. В приподнятом настроении поехал домой. Открыв дверь в подъезд, сделал пару шагов до второй. Дверь в подсобку чуть приотворилась. Но лампочка над площадкой оказалась на месте. Увидел перегнувшегося до пола парня в черном пальто. Он что-то искал, телом загораживая проход. Поразмышляв, я нагнулся тоже. Сзади тут-же сбили шапку. Перед глазами поплыло, пол заколыхался. Парень спереди поднялся навстречу. Ладони разжались сами собой, мой кулак с подворотом попал в челюсть. Нападавший стукнулся затылком о ведущий на второй этаж лестничный пролет с углами от ступенек. Мешком осел по стене. Я развернулся назад. Сверху взирал ошалевший верзила. Я заработал кулаками. Отморозок загородился рукавами бушлата. Между мной и стеной продирался к выходу первый нападавший. Переключился на него. Крикнул живущему на втором этаже брату Сэма, чтобы поспешил на помощь. Бандиты вывалились на улицу. Сделав несколько шагов за ними, я ощутил головокружение, тошноту. Сергей не появлялся. Не вышли на шум и соседи. Забрав сумки, открыл дверь в квартиру, позвонил в милицию. Снова вернулся на площадку. Под ступенями увидел молоток с деревянной ручкой. Вспомнил, как легко отскочил от черепа неизвестный предмет. Будто кто-то принял силу железа на себя. Услышал, как спускается по лестнице Сергей. Наверное, позвонил и ему. Мысли проскальзывали обрывками, словно их порубили на части.

— Ни фига себе! Кто тебя?

— Давно пасли…, - разлепил я губы. — Все не верили.

— Где? — перевесился через перила Сергей. — В подъезде?

— Один впереди раком встал. Второй из-за двери подсобки молотком по темечку врезал.

Сергей спустился на площадку, поднял орудие нападения. Вышел на улицу. Затем заглянул в подсобку, чиркнув зажигалкой, просунул голову в проем.

— Чей-то велосипед. Туман. Курили, что ли! — он повернулся ко мне. — Милицию вызвал?

— Как вошел в квартиру, — буркнул я. — Но бригада может объявиться и к утру, работы много.

— Молоток оставляю на месте. Отпечатки не понадобятся. Составят протокол и смайнают.

Сзади соседа затопали сапогами. В подъезд вбежали несколько милиционеров и двое гражданских. Один взял меня за голову. Волосы прилипли к воротнику пальто из искусственной кожи.

— Чем ударили? — Негромко спросил он.

— Молотком. На полу внизу.

— Должна подскочить скорая, — кивнул гражданский. — Вкратце, что произошло. Если голова кружится, проходи в квартиру, ложись на кровать.

— Здорово меня?

— Кожа рассечена. Задета ли кость, определят в БСМП.

Я потрогал пальцами кожаный отворот, он был в крови. Волосы склеились в косички. Но в голове прояснилось. Тошнота накатывала волнами, толкаясь в горло клубками. Напился газировки из холодильника, сел на кровать. Гражданский опустился на табурет напротив:

— Кто нас, когда и где? Коротко, по полочкам.

Я повторил. Заострил внимание на том, что в подсобке велосипед. У жильцов дома подобного транспорта не водилось. Подъехала скорая. Сделав укол врач заметил, что меня надо везти в БСМП. Пока бинтовали голову, помощники гражданского раскопали приткнутую под раму велосипеда хозяйственную сумку. Когда вывалили содержимое, на линолеум упал еще один молоток, наручники, бобина скотча, две маски из спортивных шапочек, бинт, плоскогубцы, бутылочка с жидкостью. Гражданский открыл пробку.

— Смесь дихлофоса с отравой. Говорили тебе, уходи с рынка.

В БСМП — 2 через полчаса отпустили. В кабине машины оба брата молчали. Не верилось, что моя башка смогла выдержать удар молотком. Тот отскочил от черепа как от стального рельса. Может, удар пришелся на костный мозоль. Я вспоминал икону.

Перед уходом братья высказали предположение:

— Они бы тебя вырубили, заклеили рот скотчем, затащили в квартиру. Приковали наручниками к батарее отопления, — перечислял Сергей — Выбили бы все, что можно. Потом разделали, и на велосипеде по частям вывезли бы за город.

— В сумке весь набор отморозков, — согласился Сэм. — Повыдергивали бы ногти с зубами — плоскогубцы с узкими губками. Или плеснули жидкости в пакет, и на голову. Молись, писатель, Богу, что отвел удар молотка. Сам бы не справился.

Районный уголовный розыск молчал долго. Когда поинтересовался, как идут дела, со смешком ответили:

— Дело сдано в архив. Бомжи перепутали с кем-то из своих. Это тебя надо привлекать, что драку устроил. Уходи с рынка, занимайся писаниной.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— А велосипед? Сумка с набором?

— Обычная дребедень. Велосипед бомжей.

— Бомжи… По снегу!

— Хоть какой транспорт. Короче, ищи среди своих. Не мальчик, за полтинник уже.

— Нарочно не уйду.

— Твои проблемы…

Я все чаще возвращался мыслями к проданной иконе. Когда висела в углу, посетило несколько видений. Странность заключалась в том, что накатывали и когда пил, и когда бросил. Реальные эпизоды из незнакомой жизни, обволакивающие как кокон яркими миражами. Одно из видений подпадало под случай. Тогда я еще выходил из алкогольной зависимости.

— Достал, говоришь? — добродушно загудел православный Господь. — Ступай домой, я пришлю охрану из ратных людей. Из стрельцов.

Я вернулся в комнату, лег на кровать. Через малое время возле входных дверей, даже в комнате, возникли одетые в длинные красные кафтаны с рядами золотых веревочек между пуговицами, в островерхих, подбитых мехом, шапках, удалые стрельцы, каковых видел в фильмах про Ивана Грозного. Отклонив блестящие секиры на длинных деревянных ручках, они приняли сторожевые позы. Я повернулся на бок, утомленный, попытался заснуть. Очнулся быстро. Возле снова лежал тот самый юноша с теми же притязаниями. Собравшись в кружок, стрельцы — охранники за окном соображали на троих. Защитнички, возмутился я. Сбросив вербовщика на пол, опять выскочил на площадь. Весь в своих мыслях, Господь продолжал благодушно улыбаться, рассеянно поводя громадными голубыми глазами вокруг себя. И сам он был волосатый, бородатый, с крупным носом, со здоровым цветом круглых щек, с сочными губами под густыми усами. Указав на стрельцов, затем на подосланного шпиона, я отвязался по полной программе, мол, так меня, православного, обратят в иную веру и заставят служить под чужими знаменами.

— Ах они… такие — рассякие, — как понарошку рассердился Господь. — Вот я им задам. Ступай, сын мой, сейчас они возьмутся за обязанности.

Я примостился поверх постели. Сна уже не было. Поддатые стрельцы, для вида поторчав на постах, покинули их, и продолжили глушить водку. Вместо пацана раскованной походкой ко мне приближалась красивая женщина, издали стараясь произвести впечатление. Я сообразил, у юнца не получилось, кто-то из руководителей решил провести передислокацию. Женщина или зрелая девушка лет до тридцати, не успела подойти к кровати, как я сорвался на такую площадную брань, что она остановилась, с удивлением воззрилась на меня. Вид ее говорил, она знает, что я на подобное никогда не был способен, всю жизнь вел себя с женским полом учтиво и любезно. Я снова разразился неуправляемым речитативом, состоящим из одной нецензурной брани, обозвал особу последними словами, вдобавок сильно пнул ногой. Подобного снести она не могла, отступив от постели. Я бросился к выходу, подняв голову кверху, сжал кулаки, всем видом показывая, что рано мне на небо, не желаю плясать под чужую дудку. Православный Господь все так-же восседал на небесном престоле. Кажется, он ничего не сказал. За его спиной неторопливо занялся более нежный, мягкий божественный свет. Проявился Бог с узким лицом, с длинной белой бородой, темными щеками. Он выглядел собраннее, мудрее первого. Лик был бесстрастным. Величественно возвышался он над православным как бы в глубине неба. Наверное, он не произнес ни слова. Я наполнился благоговением, мысленно осознал, что на земле необходимо за что-то зацепиться. Появившаяся сбоку старшая дочь чуть шевельнулась, осталась на месте, показалось, даже немного отстранилась. Сын Сергей сделал несколько шагов, остановился тоже. С другой стороны площади заспешила Людмила с Данилкой на руках. Он был крошечным, годик, наверное. Соскочив на землю, сын уверенно устремился ко мне на руки. Вот кому я оказался необходим. Еще внучкам. Литературе. Душа заняла законное место, я почувствовал себя на земле тепло и уютно. Прижав сына, посмотрел на небо. Оба Бога медленно растворялись. Я понял, что для каждой нации, народа, этноса имеется Бог свой. Но есть общий Господь, объединяющий Богов и людей с планеты Земля под могучими крылами.

Еще подумал, что православный наш Бог такой же, как все русские — широкий, добродушный, благостный. Не собранный, что ли. Может быть, не брезгующий пропустить стаканчик, как большинство из нас. Но в меру. Ему я не изменял, хотя ругался с ним капитально. Был случай, когда возник буддийский монах. Он сидел маленький, на полу, в позе лотоса. Спросил без слов, мол, я с ними? Ведь я читал эзотерическую литературу, учился на экстрасенса, узнал про реинкарнацию, посещали и видения потусторонней жизни. Появление монаха было таким неожиданным, что тогда я машинально ответил утвердительно. Но тут-же поправился, сказал: я православный. Не стоит подлавливать подобными приемами. Веру свою человек должен найти, понять и принять сам. Да, наша вера громоздкая. Но лично я человек крещеный.

Вот такое видение посетило меня однажды, заставив сделать вывод: какие мы, таков и наш Бог..

На нашем ментовском углу, когда рассказал о нападении, посмеялись тоже. Папен солидарно похмыкивал.

— Новую книгу пишешь? — пытался издеваться Сникерс. — Молотком въехали, живой остался. Бабушке навешай, которая кульками торгует.

— Повязка на голове, — подначивал Хроник. — Кровь проступила.

— Я повязок сто штук нацеплю, — не унимался Сникерс. — Гребет мешками, и жалуется, что нападают. Зазря разбойничать не станут.

Ухватить за воротник куртки и приложить задницей на обледенелый асфальт было делом трех секунд. Забыл, как бегал по кнопкам звонков соседей. Тогда выследили тоже. На работу не являлся, сваливал раньше всех. Но я лишь щерился. Задачи ставил высокие, нежели сожрать жирный кусок, пусть он будет хорошей квартирой, иностранной марки машиной. Купил — продал, ума много не требовалось. Весь Кавказ, Азия не возводили небоскребов, не конструировали самолетов, машин. Торговали и все. Остальное построят. Привезут. Ускользая с базара, старайся замести следы. В общем, делай движения, больше зависящие от длинны хвоста.

Я терялся в догадках, кто мог науськивать отморозков. Неужели очко как у неонового персика на фруктовом магазине — не железное. Трудно сказать, что я на рынке не желателен? Снялся бы, поискал новое место работы. Клянусь, я так и сделаю. Когда захочу сам.

— Приятно провести вечер в обществе не дурака. Разрешите называть вас на ты? — Оживилась. — Презервативы есть? Свои забыла вместе с кошельком.

Достав кошелек из сложенной на диване курточки, показала пачку качественных презервативов. Щелкнула кнопкой.

— О постели не думал, — начал оправдываться я. — Интересно было послушать мысли современной молодежи. Их, так сказать, чаяния.

— От отчаяния. Ты с нормальной девушкой, — усмехнулась новая знакомая. — Денег в достатке никогда не будет. Что родители переводят, растягивать не получается. Подрабатываем по фирмам, оснащенным компьютерами. Но билет на новомодного певца, современную постановку пьесы в театре стоит дороже присылаемого и заработанного. Одеваемся в секонд-хэндах. Купленную родителями одежду бережем для праздников. Ты доволен ответом?

— В общих чертах…

— Теперь о главном. Я знала, на что шла, лозунг — за все надо платить — помню наизусть. Ты за короткое время успел объяснить вещи, в которых я плавала. А мужчина- если он мужчина — таковым остается везде. Первая мысль твоя была о постели. Затраханные наукой ученые деды при общении со студентками мечтают раздеть их и натянуть. Ты же не импотент?

— Нет…

— Поэтому вопрос о презервативах.

Я сидел молча, постукивая костяшками пальцев по краю стола. Не мог вспомнить встречи, выраженной так конкретно. Без осточертевших азиатских уловок, недомолвок, играния не мыслями, а глазами с мимикой.

— Презервативами пользовался раза два. В молодости, из любопытства. Из трехсот встреч с женщинами. Сейчас, пока напялю, боюсь, упадет.

— Много ж ты попил нашей кровушки, — озабоченно прищурилась Сатка. — Хоть спрыгивал? Иногда?

— В последние годы всегда. С женами, особенно с первой, реже. Ей перепадало… Лет тридцать назад.

— Древний, — девушка повертела играющую цветами радуги рюмку. — Но… за все надо платить. В твоем возрасте бегать по подворотням не кайф, значит, процент заражения минимален. Когда начнет выворачивать — спрыгнешь.

— Спрыгну.

— А выворачивает? Или притихаешь с писком как мышь полевая?

— Пот со всех пор. И стоны. Мучительные.

— Это я люблю. Тоже коромыслом. Иной раз думаешь, так недолго сломаться.

— Ломаться нечему.

— Сорок восемь кило. Было пятьдесят три. На родителей наехали…

— Прости….

— Откупились. Начинать заново, сам понимаешь.

— Представляю и сочувствую.

— Включи маг. Не кассету, дореволюционные, наверное. Поймай волну «На семи холмах».

Какое счастье, когда тебя подталкивают под зад длинные молодые ноги. Когда обжигающее дыхание можно сравнить с порывами горячего воздуха, настоянного на запахах дикорастущих трав. Когда ловишь розовые полоски, они то ускользают, то присасываются с неистовой силой. До боли. Нижние губы не застывают продолжением полой трубы, а работают без устали, всасывая и выплевывая. Всасывая и выплевывая. Забываешь про все на свете, поцелуями покрывая любое, что попадается на пути. Даже подушку, завернувшийся на нее край простыни. Прилагаешь усилия, чтобы сдержать готовые взорваться паром части тела. И летаешь, каждой клеточкой ощущая, что партнерша в восторге от стремления ублажить ее. Она не желает влезать в нижнее белье, которое отличает от вечернего платья лишь количество зрителей, чтобы покинуть квартиру на первом этаже. Навсегда. Может быть, когда-нибудь… легкий кивок головы. Здесь хоть набивайся в любовницы. Вся попка липкая, а силы еще есть.

Валютчики заметили темные круги под глазами. Всю ночь. И в десять утра перед какой-то лекцией на какой-то кафедре. Ушла, ноги ватные. Черкнула в блокнот номер телефона.

— Часом, невинности не лишили? — Приглядывался Сникерс. — Я читал, оная операция отражается на глазах. Они сначала вылезают из орбит, потом становятся на место. Но круги остаются.

— Ты читал, у меня три случая из практики, — огрызнулся я. — На первой жене ногу вывихнул — упирался в спинку кровати.

— Про тебя говорю, — не сдавался Сникерс. — Что половой гангстер, базарные собаки знают. А что решил поменять ориентацию, большая новость. Не Боря Моисеев с синими ляжками под голубой луной. С Трубачем в паре. Задница, наверное, в ракушках.

— В крупных рапанах. Но брал я, — подходил я к Сникерсу. — Возьму и тебя. С условием.

— С каким? — наклонял голову набок Сникерс.

— Промоешь попу мылом со щеткой. Там с кайлом проходить надо. Газетами не пользуешься, привык радио слушать.

— У меня в закаменевшем говне, у тебя в переливчатых ракушках, старый пердун.

Пока перебрехивались, с рынка прибежал перекупщик монет и орденов Усатый. Успокоившись, пересказал весть.

— Татарина на гоп-стоп взяли. В реанимации.

— Кто? Когда?

Ребята забыли про ссоры, сбились вокруг Усатого. Недавно убили менялу на Нахичеванском. Фоторобот убийцы висел на стенде перед входом в рынок. Лицо мужчины в спортивной шапочке было знакомым. Кажется, не раз подскакивал в конце дня. Рассказал оперативникам, те повели себя странно. Мол, когда отойдет на расстояние, тогда беги в уголовку. Сам не подавай вида. Ошеломленный советом, я отошел. Нужно действовать, они отговаривают. Соглашался стать подсадной уткой. Отмахнулись. После этого убийца, или похожий на него молодой мужчина, заглядывал не раз. Задавал вопросы про обстановку на рынке. В ответ я бурчал, что отвечаю лишь за себя.

— Ты ж у нас писатель, — усмехался тот. — Другие проблемы волнуют.

— Вот именно.

Я передвигался к магазину. Какое-то время отморозок следил жестким взглядом. Затем исчезал в толпе. Появлялся осадок, словно я представлял из себя отбившегося от стада барана, брошенного пастухами, с которыми продолжал делиться частью нагулянного курдюка.

— Татарин заметил слежку. Предупреждал ментов из уголовки, — задвинув сумку между ног, начал рассказывать Усатый. — Посоветовали нанять телохранителя. Так и поступил. Утром вышел из квартиры, его ждал охранник. Не успели спуститься ниже, из-за мусоропровода налетчик в маске. Снял пушку с предохранителя, потребовал выложить бабки. Охранник тоже щелкнул «дурой». Завязался базар. Татарин изловчился, выбил пистолет. Скрутили бандита, затащили в квартиру. Меняла решил доставить его в ментовку на своей машине. Прихватил «Тайгу». Высунулись из подъезда, из-за кустов выстрелы. Татарин упал, охранник бросился обратно. Отморозки сели в машину и скрылись. Соседи звякнули в милицию, вызвали «скорую». Полбашки снесли.

— Телохранитель где? — спросил Склиф. Хроник зябко поводил плечами. — За что ему монеты отстегивали?

— Шкуру спасал! — поджал губы Усатый.

— Может, он и наводчик, — подал идею Сникерс. — Рассказал, на каких бабках крутится Татарин, где живет, в какое время выходит. Теперь ждет, когда отслюнявят долю.

— Милиция работает. Говорят, чисто.

— Грязнее быть не может, — сплюнул Лесовик, трудившийся в паре с Усатым. — Давно в ней по уши.

Ребята заторопились по домам. Разбойные нападения не сплачивали валютчиков, а отталкивали друг от друга. Казалось, каждый в душе крестился, что случилось не с ним. Конечно, менял больше полусотни, ко всякому охранника не приставишь. Живут в разных частях города. Но если поступил сигнал, обязанность пастухов его проверить. В Америке, во времена золотой лихорадки, соблюдались правила джентльмена, пресекающие унижение человеческого достоинства. У нас обманутый, обкраденный, выкинутый из квартиры задыхается от волн обиды именно на общество, членом которого был час — день — неделю назад. Как и все, равнодушным к горю других. Так, на кого жаловаться?

— У вас, говорят, опять ЧП? — вывел из задумчивости клиент с рынка промтоваров.

— Когда они прекращались? — сплюнул я под ботинок. — Как утки в тире. Дернул за собачку, вверх задницей.

— У нас не лучше. Пару соток поменяешь?

— Хоть пять. После августа все заначки задействовал. Если что, пойду бутылки собирать.

— Не мудрено. На промтоварном до сих пор половина торгового зала свободна. Многие челноки снова на овощах, на рыбе с картошкой.

Обслужив торгаша, я переключился на принесенный женщиной набор чайных ложек. Матово поблескивая патиной, старое серебро издавало мягкий звук. Ручки инкрустированы цветной глазурью в завитушках под тонкие нити. Набор делался перед войной. После Сталина, который возвращал царские золотые погоны, балы, дореволюционную классику в театрах, пытаясь занять в умах людей кресло наместника Бога на земле, началась совдеповская штамповка из недрагоценных металлов под свинаря-шахтера Хрущева, под сталевара Брежнева. А Сталин с вдавленными висками мог лишь копировать то, что создавали до него. Днепрогесы, Магнитки, железные дороги пыхтели, звенели в германиях с америками. Обязанность диктатора заключалась в том, чтобы согнать массы народа, например, на дно Беломорско — Балтийского канала. И продолжать вытравлять позывы к свободе, потому что окончательно слои населения перемешаны еще не были.

Изучив ложки, я пришел к выводу, что набор принадлежал профессору. Женщина была одета в простенькое пальто, но в облике присутствовала врожденная воспитанность.

— Пользовались не часто, — отметил я. — Потертостей практически нет.

— Пятьдесят лет прошло, как дедушку, генерала медицинской службы, приговорили к десяти годам лагерей, — подтвердила женщина. — С Колымы он не вернулся.

— Я возьму по пять рублей за грамм. Вас устроит? Берем максимум по четыре. Цена на серебро поднялась, но незначительно.

— В ломбарде оценивали по три двадцать.

— Сколько они весят?

— Минутку, достану квитанцию. Общий вес сто шестьдесят восемь граммов. По двадцать восемь в каждой.

— Почему надумали их сдать? Ради Бога, простите.

— Я пианистка. Мама приболела, лекарства дорогие. Можно продать сталинку с потолками в четыре метра, уступить часть площади в наем, — женщина перевела дыхание. — В первом случае придется делить комнаты с людьми со стороны. Во втором опускаться на уровень ниже. Тогда зачем из поколения в поколение подниматься на вершину? Из потомственных интеллигентов снова на мещанский двор?

— Или бежать на задворки какой-нибудь Франции.

— Сын институт забросил, стал наркоманом. Проблемы накапливаются. Может быть, государство опомнится. Не все вечно под холодной луной.

— Ничто не вечно, — подтвердил я. — Будем надеяться, что, пардон, до кальсонов, как в «Беге» по Булгакову, дело не дойдет.

— У вас реалиев посолиднее, — усмехнулась собеседница. — Всего доброго.

— Я тоже оторвался недалеко. Желаю удачи, сударыня.

Стрелки часов на колокольне передвинулись к шести вечера. Несмотря на свет из окон магазинов, от двух прожекторов на перекладине ворот, из палаток на этой и той стороне трамвайных путей, было темно, холодно. Мокрый асфальт укрывала снежная крупа. Первый снег не был долгим. Но он шел. Не за горами зима с Новым годом. Не сделано ничего. Разве, вновь утвердился на рынке. Это так важно? Для меня? Зачем превращаться в раба желудка, половых органов, как те, за прилавками. Я могу писать книги. На книжном развале на стадионе «Динамо» по выходным немыслимо пройти. И разговоры, что книга отжила. Телевизоры, магнитофоны, компьютеры. Кассеты, дискеты, картриджи. Си-Ди-Ромы. Нового так много, так разом на бедную голову совка. Эти рассуждения идут со времен братьев Люмьер. А люди как ходили в кино, так и продолжают. Читали произведения, и не бросали. Время все расставляет по полочкам.

Стремись к цели. Если цель достойна внимания, она найдет свое место в жизни. Только обязательно стремись.

Через неделю прошел слух, Татарин в реанимации умер не придя в сознание. За срок в половину месяца совершили еще два нападения. Били молотками по головам в превратившихся в арену боевых действий подъездах. Менялы влетали в них с любым оружием, просили родных выходить навстречу, устраивали засады из друзей. Не помогало. Зевок готов был закончиться последним вздохом. Действовали целенаправленно. Из своих. Недоверие оказывалось всем. Рослого сына встречал с десяток настороженных взглядов, хотя своих проблем у него было по уши. Дружба с десантниками вызывала раздражение. Получалось, косились на тех, кому валютчики сто лет не были нужны. Я убеждался, что ребята испуганы навечно, поражены вирусом шизофрении. Да к тому же, и колесико удачи мелкое, и цели у единиц.

Конец ноября выдался холодным. Я продрог на осточертевшей низовке с Дона. Вся наличка ушла одному сдатчику валюты. Пятьсот баксов лежали свернутыми пополам в кармане рубашки. Клиентов не находилось. Осталась мелочевка на пару турецких перстеньков, грамма на три кольцо. Золото приносили все реже. Наверное, люди стали жить лучше, или все вынесли… Жмени золота, ордена, медали, иконы, старинные изделия, картины ушли в прошлое. За бриллианты, которых на заре приватизации были россыпи, валютчики начали забывать вообще. Если появлялся вариант, клиента прятали подальше. Перекупщиков из своих хватало. Работа велась по баксам, дойчмаркам, гривнам, изредка по серебру, по монетам. Опытные асы намекали на временное затишье. Сезонные перепады, действительно, новинкой не являлись.

Я переминался возле входа в магазин. Книги тягать перестал, к тому же, у ларька меньше света. Чтобы не ежиться на ветру, можно было зайти в торговый зал. С заведующей наметился контакт. Заметил, в мою сторону завернули двое мужчин с будто привязанным парнишкой лет четырнадцати. Тормознулись напротив, чтобы мог разглядеть на руке пацана и оперативника защелкнутый браслет. Картина была не нова. Я оставался спокоен. Оказалось, напрасно.

— Этот? — пробасил оперативник.

Пацан кивнул вязаной шапочкой. Второй из ментов направился ко мне. Показал удостоверение сотрудника уголовного розыска:

— Заканчивай работу, пойдешь с нами.

— Не понял! — нахмурился я.

— Там поймешь, — пообещал оперативник.

— Где там?

— В милиции. Силу применять?

— Только в рыночное отделение. Я вас не знаю.

— Шагай, писатель… — предложил широкоплечий с недоразвитыми ногами оперативник. — На покровителей надеешься?

— Нас предупредили, чтобы далеко от мест работы не отрывались, — заартачился я. — Откуда я знаю, кто вы? Удостоверения продаются на каждом углу. С печатями президента Ельцина. Полегче на поворотах. Вон пеший патруль, с ним и разберемся.

— Да ты заматерел! — сжал зубы службист. Данная народом власть взыграла в его организме. — Приедем в райотдел, накладут потяжелее.

— У глобалистов, в смысле, от глобального ума, запросто. Отвечать не перед кем, — меня затрясло. — Перед народом? Сралось бы сто лет, хамло.

Подошел пеший патруль. Поздоровавшись с обложившими, обернулся в мою сторону. Сотрудники уголовки прикурили, направились к видному за путями патрульному бобику. Один из пеших кивнул головой:

— Иди, писатель. Зовут.

Не чувствуя за собой криминального, я подался следом. Машина проскочила Буденновский до Текучева, завернув, помчалась к райотделу милиции за Октябрьским торгом. Огней становилось меньше, зачернели частные домики. Подрулили к зданию из белого кирпича. В кабинете на втором этаже с мыкавшимися за одной печатной машинкой ментами в гражданском, царила неразбериха. Кто искал бумагу, скрепки, не вернул авторучку. Наконец, порядок был наведен. Пацана выгнали в коридор, меня пригласили на стул. Заставив из карманов выложить содержимое на стол, вывернули и сумку. Распихали по углам баксы, мелочевку, металл. Увалень с кривыми ногами взялся рисовать протокол о задержании. Я следил за ним, хотя букв не различал. Второй мотался по кабинетам. Наконец, первый вздернул мордастое лицо, уперся ментовским взором.

— Начнем раскалываться, или пойдешь в отказ? — поинтересовался он. — Времени у тебя достаточно.

— Что говорить? — переспросил я.

— Понятно, — сделал заключение мент. — На три месяца в КПЗ на Богатяновку. Потом будем смотреть.

— За что?

— Ты на самом деле дурак? Или притворяешься?

— Я тоже предупрежу, у меня боязнь замкнутого пространства — клаустрофобия. Если накроет — жизнь на вашей совести.

— Дня три назад за одного ответили. На носке повесился. Всю ночь, говорят, стучал.

— Ты доволен?

— Не понял, — выкатил глаза светловолосый русак. — Ты о чем?

— У тех, кто служил в горячих точках Афгана, Чечни, появилась мода проповедовать кровную месть. Из родных больного не поинтересовались, почему повесился? Но такой обычай у русских парней появился задолго до последних конфликтов.

— На себя намекаешь? Из жопы песок сыплется, а все туда, — едва не засмеялся оперативник. — Вашими сейчас параши обкладывают, чтобы ссать не мимо. Где служил?

— В стройбате.

— И родственники за тебя глотки режут?

— У меня два брата. Один всю жизнь по тюрьмам. Но где оказался я, с кем имею дело, представление имеют.

— Если не догадался за что задержали, популярно распишу, — после раздумья придвинул стул к столу оперативник. — Видел прикованного пацана?

— Ясное дело, — проглатывая таблетку фенозепама, закусывая ее валидолом, промямлил я.

— Толкнул тебе ворованное золото.

— Я у пацанов не беру.

— Ослеп, когда показал на тебя?

— Впервые узрел.

— Не пороешься в мозгах? Месяца три назад.

— Если бы что, отпираться не стал. С несовершеннолетними ни одного случая. Сами проверяли.

— Проверяли, — кривоногий оперативник вытащил из ящика стола листок. — Безделушки не признаешь?

Я заводил по бумажке носом. На ней были нарисованы перстеньки, цепочки, кулончики. Две вещи почудились знакомыми. Перстенек с высоко поднятым светлым камушком, кольцо с орнаментом по окружности. Присмотрелся внимательнее. Цепочка внизу листа тоже казалась не чужой. Изделия взял у похожего на сельского механизатора мужика. Вспомнились и пацаны за трамвайными путями. Неужели один из них тот сосунок в наручниках, которого сейчас держат в коридоре. Крысятники, подставили, хотя не ведал ни о чем. Да вначале заерепенился. Блин, мысли поперли как у Чехова с насморком: «…я вас обрызгал…». И умер. С гестаповскими глюками недолго превратиться в бабочку — баттерфляй на мужском половом органе. Вещи у меня, чего паниковать.

— Три изделия знакомы, — показал я на перстеньки с цепочкой. — Но брал у мужика. Они дома.

— Ограбили богатого кавказца, — повертел в руках авторучку опер. — Там не три изделия — мешок. Если усечет, кто загреб краденое, матку вывернет.

— Решил запугать выходцем из племени? — насторожился я. — Сдыхать буду под животным в твердой уверенности, что место тому в стойле. Это вас они купили и отдраяли. Так причитают базарные менты. Как пошли на поводу за бабки, так черные облепили снежным комом. И все дай. Других слов, как цыгане, не знают.

— Отдраят тебя, если не вернешь побрякушки, — стукнул кулаком мент. — Не найдешь в списке остального, готовься в Богатяновские камеры.

— Что у меня, отдам, — поймал я его зрачки. — Будешь приписывать, от всего откажусь. Я предупредил, если что случится, с рук не сойдет.

— Этот перстень с бриллиантом! — Повис над столом опер. — Камень почти в пол-карата. Одного хватит, чтобы намотать срок.

— Я не воровал.

— Купил ворованное. У детей.

В кабинет вскочил второй сотрудник. Дело вели Баснописец с Гулькиным. Пониже — Гулькин — и пришел. Наклонившись к Баснописцу, пошептал на ухо. Кривоногий не соглашался. Тот привел веский аргумент. Кивнув стриженой головой, Баснописец отвернулся к стене.

— Отправляйся в коридор, распахнешь дверь в кабинет рядом. — обратился ко мне Гулькин. — Там подождешь. Хамить не советую.

— В каком смысле? — воззрился я на него.

— Чтобы не искали.

— Ничего не понял? — вскинулся Баснописец. Бросил авторучку на бумаги. — Тупорылый, как сибирский валенок.

— Не по вашей погоде, — не пропустил я оскорбления мимо ушей.

— Чувствуешь, что гонит?

— Придет машина, отправим на дачи, — отмахнулся Гулькин. — До суда, месяца за три, созреет. Хохол больше полугода поспевал.

Я нервно дернул подбородком. Допроса не было. Листок кривоногий подсунул как доказанный факт. Напоминание о Хохле не случайное. С клаустрофобией в прокуренных камерах не выдержу нескольких дней. Как только начнет выворачивать, и какая тюремная мразь прогнусавит пару оскорбительных фраз, так сразу вцеплюсь в горло. Вряд ли успеют оттащить.

— У меня вторая группа, — напомнил я. — Показания не сняли. Не по правилам.

— Грабил по правилам? — воззрился Баснописец. — Хапал все подряд. Твои коллеги доложили.

— Коллеги превратились в ничтожества, — попытался отгородиться я. — Родились такими.

— Что же водился?

— Я не выбирал. Нужны были деньги для издания книги, пришел на рынок.

— Ты печатаешь сонеты не первый год, — напомнил Гулькин. — Пойди прохладись в кабинете рядом. Приедет машина, позовем.

— Договориться нельзя?

В голове закрутилась мысль, что нужно оттянуть время. Если отпустят, приволочь изделия, самому задействовать высокие связи. Среди писателей есть пара полковников милиции, не говоря о сотрудниках из областного управления.

— Слыхал, как заворковал? Выдавал себя за великого, — Повернул Гулькин лицо к Баснописцу. — С какого хрена раньше молчал?

— Непотребное коробами гнал, — захмыкал кривоногий. — Не азиат, блин, слово закон. Кровной местью пригрозил.

— О, как! Хочешь, прямо здесь месть устроим, штаны обдрищешь, — подпрыгнул Гулькин. — Останешься живой, передадим по этапу с пожеланием увидеть в гробу в белых тапках.

— Запросто, — соснул я воздух через ноздри. Хотел добавить, хам тем и держится, что мочит себе подобных. — Потому спрашиваю, может, договоримся?

— Может быть, — окинул голубыми стекляшками кривоногий. — После того, как испробуешь камерного коктейля.

— Готовься, — махнул рукой Гулькин. — И не рыпайся. Без пропуска отсюда не выгоняют.

В соседнем кабинете продержали еще часа два. Из-за приоткрытой двери видел двух голенастых пацанов. Один в изношенном спортивном костюме с накинутой на плечи курткой голубоглазый русак, второй толстый неряшливый то ли армянин, то ли грузин. Обоим лет по тринадцать- четырнадцать, они не желали встречаться взглядами. Сидящий за столом сотрудник уголовки продолжал обработку. Он был в курсе дела. По коридору бегали две цыганки. В кабинет заглядывал Гулькин, между прочим извещая, что «воронок» задерживается. Наконец, сказал, что придется закрывать здесь. Тюремное начальство вряд ли будет на месте. Балдеть два дня в бетонном склепе хуже, чем стоять под дулом пистолета. Нащупав таблетки на дне кармана рубашки, я вздохнул., Осталось выспаться в боксе, добавить вдогонку феназепамину с валидолом. Чтобы не унижаться, я разобью голову о стены.

— Писатель, оглох? — позвали из-за двери.

В коридоре переминался Тюлькин. Затолкав в кабинет напротив, принялся переспрашивать:

— Какие вещи дома?

— Перстенек, цепочка и кольцо.

— Точно?

— Точно.

— Остальное успел продать?

— Другого не брал.

— Цыгане идут в отмазку. Признались в покупке сережек и простенькой цепочки.

— Из украшений я опознал, что взял сам. Три вещи дома.

— Если начальство согласится, смотаемся. Тогда волен находиться дома и не отвечать за прочее. Но это будет стоить. Иначе в тюрьму.

— Сколько? — машинально осведомился я.

— Я намекнул — спрошу. Согласен?

— Не против.

— Моли Бога. Впереди два выходных, а у тебя брилик. Иди пока на место.

Я снова пристроился в кабинете под неусыпным взглядом оперативника, не перестающего пугать недомолвками, прозрачными деталями задержания. Пацаны из коридора исчезли. Пропали цыганки с гортанными воплями. Второй этаж опустел. Я утверждался в мысли, что закроют в камеру при районном отделении милиции. Принялся собирать бумаги непрошеный собеседник. Несмотря на тягу ко сну, я силился не упустить до сего момента неясную ситуацию. Дверь распахнулась, Гулькин поманил пальцем.

— Пятьсот баксов, и едем за побрякушками. Ты остаешься дома, назавтра выходишь на рынок, — разжевал он обстановку. — Если упрешься, закрываем в двухместный бокс с отморозком до наступления рабочей недели. Там подкатит автозак, отвезет на Кировский. Бумаги подписаны.

— Какие бумаги?

— На заключение тебя на три месяца в КПЗ.

— За что?

— До выяснения обстоятельств причастности к краже ювелирных изделий у гражданина такого. Скупка ворованного у несовершеннолетних запротоколирована. Подписано продавшими.

— Не брал я у них.

— Не принимаешь предложения?

— Это грабеж. На чем крутиться?

— Дуру не гони. Ни один валютчик не доедал член без соли. Короче, повторять не буду.

— На питание не перепадает. Баксов бы триста.

— Пятьсот. Я зову дежурных, закрываем до понедельника.

— С базара придется уходить.

— Торговаться не будем, — пропустил нытье мимо ушей Гулькин. — Поедем, покажешь изделия. И разойдемся на обговоренных условиях.

Когда проскакивали кабинет, в котором допрашивали, вывалился одетый Баснописец. На первом этаже оставили за спиной дежурного с «калашом» Мелькнула мысль, что вырваться было бы сложно. Возле подъезда урчал мотором милицейский бобик. Машина понеслась по Текучева в сторону Буденновского проспекта, через Комсомольскую площадь взяла направление на Погодина. Был поздний вечер, фонари горели через пятый на десятый. Дома по бокам утопали во тьме. Стволы пирамидальных тополей отблескивали бетонными столбами. В салоне зависла тишина. Недалеко от моей хрущобы бобик ввалился в кювет. Бросив шофера, втроем устремились дальше. Баснописец загребал кривыми ногами вперемешку со снегом кучи листвы. Дверь квартиры я открывал под сопение с двух сторон. Пропустив оперативников, включил свет, на глазах достал из заначки кулечек с золотом. На стол выпали три изделия, припрятанные по подсказке шестого чувства.

— Это они, — произнес прилипший к перстням с цепочкой Баснописец. Кинул взгляд на место, откуда вытащил вещицы. — Больше не затесалось?

— Проверь сам.

Сотрудник уголовного розыска извлек из папки несколько страничек, авторучку. Разложив на столе, собрался сочинять акт о добровольной выдаче купленного с рук краденого золота. Не поднимая головы, попросил принести паспорт другие, документы. Затем придвинул страницы, чтобы я смог прочитать, расписаться.

— Теперь ты имеешь право отдать сумму, о которой договорились, и ложиться спать, — потер ладони Тюлькин. — Претензии по вопросу вряд ли возникнут. Через пару — тройку месяцев вызовут на суд в качестве свидетеля. Волен не ходить.

— А бумажки? — указал я на протокол изъятия. — Не сыграют злую шутку?

— Протоколы для отчета.

Я продвинул по столу пятьсот долларов, отошел к шкафам с книгами. Баксы исчезли в штанах крутоплечего мента. Оба сотрудника двинулись к двери. Во второй раз зазвонил телефон. Волновалась любовница Людмила, с которой помирились. Я промямлил в трубку, мол, выдохся напрочь. Не раздеваясь, упал на кровать, провалился в бездну космоса.

Когда проснулся, за окном был серенький полдень. Кружилась голова. Наскоро позавтракав, просмотрел оставленную оперативниками бумагу. Корявым почерком на листе из-под копирки говорилось, что у гражданина такого-то было изъято то-то. Сколько и чего конкретно — разобрать не представлялось возможным. Попытки найти паспорт, удостоверение инвалида со справкой из ВТЭКа, проездной талон, военный билет, права, успехом не увенчались. В прошлом, по пьянке забрасывал в немыслимые места. Подумав, что и в этот раз засунул сам, настроился на подсчет убытков. Выходило, что делать на базаре нечего. Денег не набиралось и на сотку. Оставалась коллекция серебряных монет с припрятанным на черный день царским червонцем, с десяток серебряных ложек с вилками, стопки, подстаканники, лом в виде порванных цепочек, колец, других побрякушек. Всего баксов на двести, если учесть, что червонец — почти сотка. Решил сдать лом и часть ложек в скупку в «Кристалле», чтобы удержаться на месте. Уходить с рынка посчитал позором. Если это вышибание из обоймы валютчиков, не на того нарвались. А закроют в тюрьму по наговору, такова моя чудная судьба. Может, звонок из высокого кабинета не заставит себя ждать. Но сколько интереса, каждодневного адреналина в кровь, без которого жизнь обыденная. Бесцельная. Антуан де Сент Экзюпери высказался, что самого главного все равно глазами не увидишь. Нужно прочувствовать существом, как зверь, что такое эта Жизнь.

Лом сбагрил по три пятьдесят, ложки по пять рублей за грамм рыжему Коле, на удачу крутившемуся возле «Кристалла». В магазине принимали по три с копейками. Если учесть, что в столовой ложке от шестидесяти до восьмидесяти граммов, набежало еще на сотку баксов. С двумястами долларов на базаре не стоят. Но я знаю валютчиков, имею право повертеться на перекидах. Говорят, заработанные неправедным путем деньги счастья не приносят. С этим пусть разбирается Бог, раз принял обязанность людского Судьи. Прежде всего Бог наказал меня.

Я впрягся в крутежку. Выкупив подешевле сотку, бежал сдавать рыночным менялам. За тысячу рублей удалось пристроить потертую Екатерину Вторую, такого же Павла Первого с крестом из букв «П» вместо двуглавого орла, несколько других монет. Раньше ценное, если попадалось, старался продать подороже, чтобы побольше наварить. И пропить. Екатерина оказалась треснутой посередине. Когда года четыре назад предложил нумизмату, тот постукал монетой о другую. Звук был деревянным, и я оставил в коллекции из таких же инвалидов. Теперь приправил начинающему богатенькому буратино за штуку. Про Павла Первого дремучему купцу кроме знаемой байки, что готов был променять Российскую империю на мундир низшего чина прусской армии, рассказал, что император был членом масонской ложи. Отсюда, мол, при нем исчезновение на монетах орла, а позднее, когда герб вернули на место — появление над объединяющей орлиные головы короной шестиконечной звезды Давида. И Александр Первый — победитель французов — пошел по стопам Павла, что привело к выступлению на Сенатскую площадь декабристов в 1825 году. По французскому образцу. Но Россия со времен татаро — монгольского ига спала беспробудным сном. Поцокав копытами, декабристы расползлись по необъятной стране. Большей частью осели в Сибири. Главарей повесили. Пробуждение империи намечалось не в Великую Октябрьскую революцию. Тогда она шевельнула бровями. А было впереди, терялось в глубине веков.

В начале декабря набежало еще на одну сотку. Но радость была преждевременной. На рынке вновь появился Баснописец с прикованным к руке знакомым пацаном. Обстановка вокруг была неспокойной. По городу мотались патрульные машины, бродили пешие патрули. По телевидению, в средствах информации ежедневно передавалось о чеченских, кавказских — ваххабитских — терактах. На вокзалах, в подъездах домов раздавались взрывы с человеческими жертвами. Проверки следовали за проверками. По вине Баснописца у меня не было документа, удостоверяющего личность. С утра до вечера я мотался по конторам со справками о восстановлении утраченных бумаг. Если бы не славянская наружность, не подходящий для совершения терактов возраст, не вылезать из ментовских телевизоров. Поэтому встретил я сотрудника уголовки взглядом седеющего зверя.

— Нестыковочка, писатель, — подходя, ухмыльнулся оперативник на кривых ногах, — Уворованное не находится.

— При чем здесь я? — сжал я кулаки в карманах. — Мало отстегнул?

— Не понял! — налился нездоровой краской Баснописец. — Кому ты отстегивал? За что, и сколько?

— Тебе. За дутое дело, — подался я вперед.

В голове возник образ казака в форме, который про кавказцев сказал, что их нужно убивать — доказывать бесполезно. Ситуация получалась похожей, теперь с русским мурлом. Несмотря на капитальный беспредел, правила должны соблюдаться, иначе наступит время людей с одним законом — кто сильнее. Отповедь была написана на моем лице. Баснописец лопался от внутреннего давления. Пацан рядом с ним стал похожим на кол с накинутыми курткой с шароварами, придавленный огромной кепкой. Я был уверен, что больше он не сказал ни слова. Мало было мордатому, решившему деньгами заменить физический недостаток.

— Железные решетки глодать будешь, — брызнул слюной Баснописец. — Бетон прогрызешь.

— За свои пятьсот баксов? Или подкинешь из запихнутых под плинтус в своей квартире? — ощерился и я. — У меня было время обдумать положение и поделиться информацией.

Баснописец подавился слюной. Рванув пацана за стальное кольцо, потащил вдоль прилавков по направлению к базарной ментовке со входом со стороны Буденновского проспекта. Но я был уже спокоен. Нужно как можно быстрее делать посеянные документы, чтобы дать надлежащий отпор охамевшему крысятнику. За рассуждениями застали забегавшие на рынок Сникерс, Папен, Хроник и Лесовик. Я рассказал о случае. К ребятам наведывался оперативник из областного управления с двумя большими звездочками на погонах. С Папеном, его сожительницей, иными, у него были свои дела. Подходили опера из других районов города. Валютчики отреагировали однозначно.

— Тебя обули как мальчика, — раздраженно брякнул Папен. — На пятьсот баксов… Озверели. Если знаешь, что берешь ворованное, попадаешься и возвращаешь его, ничего брать не должны. В знак благодарности за отмазку рублей двести — триста. При сложных делах больше сотни баксов сумма не поднималась. Теперь гулькины с баснописцами начнут трясти и нас. Сдавай, не думай ни о чем.

— Помнишь, как подставили начальника районной уголовки, когда работали на ваучерах? Зажравшегося грузина? — вмешался Сникерс. — Где этот мудила? Пробегает в засратых штанах, как положено беженцу из страны третьего мира. За пятьсот баксов я на тот свет отправлю, а ты кормишь козлов, которые к нам ни ногой, ни задницей. Приловили, отдал, что сохранил. Продал, иди в отмазку, или покупай такие же изделия. Усрались от радости, что нарвались на дурака.

— Сдавай, не забивай голову, — посоветовали менялы. — Иначе на всех перекинутся. Кому надо, мы скажем.

— Вообще, тебе кранты. Будут стараться закрыть, — повернул в другую сторону Сникерс. — Они не дураки. Докажут вымогательство, увольнением не отделаются. За них взялись..

— Документы пропали. Потребовали предъявить, — сказал я. — Когда ушли, паспорт, права, удостоверение инвалида, военный билет исчезли.

— Их работа, — констатировали Лесовик с Хроником. — Чтобы легче было придавить.

— Зачем? — ошалел я. — Мало других способов?

— Пока будешь мотаться по инстанциям, ты у них вот где.

— Подлянка, так подлянка. Ни в какие ворота.

— Тебя надо раскрутить.

— Что с документами сделают?

— Могут порвать и выбросить, — сплюнул Сникерс. — Захотят — продадут кому из беженцев. По ксивам бабки наворачивают. Не слыхал про пластиковые карточки? Говорили тебе, дергай, пока при памяти. Ты здесь никто. Книгами подотрут задницу. Но прочитают, чтобы знать, с кем имели дело.

— Беспредел, — развел я руками.

— Вся страна такая, — засмеялись ребята.

Из-за угла магазина со стороны Буденновского показались Баснописец с пацаном, начальник уголовки базарного отделения и его заместитель. Сзади два амбала из пешего патруля в форменных бушлатах. Компания двинулась в нашу сторону.

— Я бы смайнал, — посоветовал Лесовик. — Переждал бы, пока дело утрясется, иначе будут доставать.

— Обещали не трогать, — раздул ноздри я.

— Если мент обещает, исполнит точно, — лысой головой покивал Лесовик. — Власть, да чтобы не употребить. Линяй, не чешись.

Я пригнулся, за спинами нырнул в ворота. Нужно было проскочить до той стороны с машинами под рыбу, пролезть на улицу Тургенева, по ней добежать до Семашко, или спуститься к Дону по Буденновскому. Тогда можно почувствовать себя в безопасности. До этого момента рынок перекроют за минуты. Я личность известная. Мысль заставила изменить планы. Тогда пусть мечутся на выходе, я проплыву под конторой. За воротами завернул к трамвайной линии, пошел на автобусную остановку. На тротуаре оглянулся. Верхушка уголовки втягивалась вовнутрь базара. Ясно. Пока не получу дубликат справки ВТЭКа, ловить на рынке нечего. Нужно спасать, что осталось. Примчавшись домой, закрутил серебряные изделия в кусок тряпки, сунул в нее кляссер с тощей коллекцией монет, несколько золотых побрякушек. Свернул в трубочку пару соток и остаток денег. За окном темнело. Казалось, в дверь вот-вот загремят коваными сапогами. Я не боялся ментов, ОМОНовцев. Я боялся себя. Если здоровому человеку все равно, то мне легче застрелиться, нежели отсидеть три месяца в закрытом помещении. Болезнь могла толкнуть на любой поступок. Прихватив еще пару вещей, выбежал на улицу. Решил переждать время у Людмилы. Когда сделаю документы, нанесу визит в ментовку сам. Утешала мысль, что за ночь, за день придет трезвое решение проблемы.

Транспорт, даже коммерческий, ходил плохо. Шла борьба между директором главного автопредприятия кавказской национальности, посадившим на автобусы джигитов, и начальниками остальных парков. Шоферы кавказцы отказывались подбирать стариков, требовали с них, со студентов, школьников, оплату за проезд. Горстка граждан не желала мириться с беспределом, забрасывая жалобами власти. Но, дурной пример заразителен. Появились доморощенные, начавшие копировать новую орду. По телевизору показывали, как Москву терзали казанские татары. Молчала и столица.

В автобусе народу было мало. Я вышел на пересечении Ворошиловского проспекта с Садовой. Предстояло нырнуть в переход, продолжить путь пешком до Петровской, либо остановку проехать. Милицейские бобики гоняли один за другим. Ни документов, ни справки из зубной поликлиники. В руках небольшие, но ценности. В связи с терактами, войной группировок, людей на тротуарах единицы. Лучше проехать, а там как Бог на душу положит. Когда с Садовой завернул на Чехова, в тихий омут провалился. Ни фонарей, ни луча из окон старых зданий. На Социалке два ярких пучка в упор. Прижал хозяйственную сумку с состоянием. Ментовский «УАЗик» качался почти рядом. Блюстители проводили до поворота на Петровскую, покатили по направлению к Станиславского. По щиколотку в грязи на середине улицы в центре города, я взобрался на бугор, заскользил вниз, к двухэтажному полубараку с осыпающимися боками. Внизу даже собаки молчали. Протиснувшись в тоннель с нависшим вторым этажом, вошел во двор, поднялся по железной лестнице с деревянным настилом вдоль стены. Свет из квартиры Людмилы едва просачивался сквозь занавески. Она открыла, когда снова показал лицо в проем. В прихожей допотопный холодильник, в комнатушке с низкой кроватью еще советский телевизор, книжный шкаф с набором макулатурных изданий, с фотографиями под стеклом. На столе швейная машинка. Легкий бардак вокруг. Через тонкую перегородку, в другой комнатенке двадцатилетнего сына — алкоголика, полноценный бардак, нарушаемый попытками соединенными усилиями его уничтожить. Вот и все богатства бывшей любовницы начальника строительного управления, бывшей сожительницы студента грузина, десяток лет назад лучшей «мисс» не малого коллектива, входившей в кабинет областного градоначальника. Первым вопросом Людмилы был:

— Что случилось? Почему ты бледный?

— Извини. У тебя нельзя перекантоваться? Небольшие неприятности.

— Конечно. А какие?

— Переведу дух и расскажу.

— Я поставлю чай.

За двухлетнее общение накормила Людмила раза три. Казацкая привычка — содрать нежели поделиться — выпирала в полный рост… Закончив учебу, грузин умотал на «цивилизованную» родину. Мать умерла. Людмила ездила в Грузию сама, по туристической путевке. Мачаидзе пригласить не соизволил ни разу. Она не переставала восхищаться увиденным, подтверждая тем самым, что по развитию недалеко ушла от горцев. Какие благородные лица. Самая образованная нация на земле. Она так достала восхвалениями красот, что начало подташнивать. По Евровидению как раз передавали конкурс песни из Монако. Концертный зал был заполнен европейцами. Я попросил сравнить их личности с лицами жителей солнечной Грузии. Мол, кому больше подойдут индейские перья вокруг головы, томагавки в руках. Через время Людмила заговорила о бедности в странах третьего мира.

— Все-таки, что случилось? — расставляя чашки, вновь поинтересовалась любовница. — Был относительный порядок. Сам производишь впечатление уверенного человека. Вдруг среди ночи прибегаешь с растерянным видом.

Через носки я впитывал идущие от электропечки волны тепла. В комнате воздух был прохладен. Городские власти взялись экономить топливо с электроэнергией, пытаясь заставить народ оплачивать коммунальные услуги. Моя любовница не платила по счетам годами. Ни работы, ни заработка, если она была. Пенсии, пособия мизерные. Цены скакали вверх выхоленными скакунами. Не осознавать это могли лишь подгребавшие народное добро, плюющие на народ, самородки из низов.

— Во первых, не середина ночи, — расслабленно ответил я. — Во вторых, уверенности в будущем не было. Что рвусь к цели — верно. Но уверенность и желание вырваться из узды — не одно и то же. Хочешь услышать причину визита?

— Конечно. С моим кобелем что-то случилось, — откликнулась Людмила. — Должна я знать, кто его побил.

— Напоишь чаем, расскажу. Перехватил бы супчику, можно жиденького.

— Обойдешься печеньем, сама забываю про чувство голода лишь у тебя. Но ты прижимист.

— Сколько ни дай — все равно мало.

— Я женщина. Мог бы что-то принести.

— Каждый твой визит обходится мне в две — три сотни рублей. Да колготки с зубами, холодильниками. Прости, возле «коня с яйцами», напротив Дома Советов, девочки делают минет за пятьдесят рублей. Пухленькие украиночки согласны разделить постель за сто рублей, потому что по сравнению с хохлобаксами рубли считаются твердой валютой. Не надо наговаривать.

— Иди к столу…благодетель. Все равно кроме чая ничего не получишь.

— Спасибо и за это.

Я замечал перемены, происходившие с бывшими любовницами кавказцев или начальников. Мерилом ценностей являлись деньги. Неужели англичанки или француженки тоже такие! Нет, наверное. На Западе люди старались подыскать супругов в первую очередь по интеллекту, потом по другим достаткам.

Попив чаю с парочкой печений, я перешел на кровать. Людмила заняла выжидательную позицию на стуле. С рассказом не торопился, потому что не ведал о реакции. Схватил за край халата. Расстегнул ремень на брюках, залез рукой под трусы. Сколько женщин погубило обыкновенное любопытство, одному Богу известно. Кусая губы, Людмила покряхтывала подо мной, дожидаясь раскрытия причины позднего появления. Не выдержала. Кряхтение перешло в долгий стон. Я отдышался, дал возможность прийти в себя подружке. Затем приготовился раскрыть тайну. Любовница покосилась на сверток с богатством. Долго смотрела в одну точку.

— Хочешь спрятать это у меня? — заговорила она.

— Серебро с монетами, пара золотых изделий, двести баксов с небольшой суммой денег.

— Сам рассказывал, как ребята скупают ворованное. И тебя хотят привлечь за это.

— Они рискуют, я нет.

— Тогда за что привязались?

— Пацаны подвели ментов, а я брал у мужика.

— Почему пацаны показали на тебя?

— Потому что изделия ихние. Чурку ограбили.

— Значит, купил краденное?

— Меня подставили.

Недоверие Людмилы начало раздражать. Я уставился на переспавшую со мной женщину. То ли игра глупой бабенки в честного человека, или что-то нужно.

— Я не хочу оставлять тебя со свертком, — выдавила сквозь зубы любовница.

— Почему?

— Тебя ищут. Могут приехать сюда.

— Они не знают, где живешь.

— Милиции доложит твой сосед. Сам давал телефон. У тебя серебро, золото… Меня копейкой попрекал.

— Сверток все, что есть. Я пришел, чтобы сохранить последнее. Ворованного в пакете нет.

— Не подозревала, что ворочаешь большими суммами, — нагнула голову Людмила. — У меня из драгоценностей пара колечек, которые подарил отец на совершеннолетие. Ты соизволил дать две серебряных цепочки, да погнутый турецкий перстенек. Если не хочешь делиться, я не желаю принимать участие в твоих проблемах.

— Все сказала?

— В общем, да, — пожала плечами любовница.

Я оделся, забрал сверток, вышел в прихожую. Шагая по настилу, услышал щелчок закрываемой двери. Не обижал, не обзывал, не трогал. Покупал цветы, о которых женщины перестали мечтать. И увидел результат забот. Хорошо, не раскололся сразу, додумался трахнуть. Умотал бы голодным, получив очередной пинок под зад. Пройдет немного времени, она обратится снова, как позвала после поездки на море.

Если пару часов назад еще торопились фигуры пешеходов, то сейчас я казался блохой под увеличительным стеклом. Мог подвернуть любой из желтых с синей полосой «уазиков». Транспорт не ходил. Сочились светом редкие окна в домах. Притихшей столицу южного региона я видел впервые за не один десяток лет. Во времена пика социализма и тотальной охоты на пьяных, со двора во двор шмыгали тени алкашей. Сейчас город казался вымершим. Я не знал, в какую сторону податься. Дутое богатство оттягивало руку. Завернуть к куму, живущему остановкой дальше, он примет. Но как посмотрят домашние. Супруга — секретарь у районного главы. Поехать к другу Сэму — тот перешел в примаки, не оставив адреса. К детям — сыну с дочерью — лучше не соваться. Им важно одно — деньги. О Людмиле с Данилкой думать не стоит, боятся любого шороха. Ждут доброго дядю с подачками. Здесь самому край встать на ноги. Прикинуть на круг, всем нужны деньги. Я не в счет. Ни у кого. О, времена, о, нравы? Они проявились в полный рост.

Я смог пройти бесконечный черный подземный переход с Большой Садовой на Ворошиловский, выдвинулся к вымершей остановке транспорта в надежде на маршрутку в сторону Северного. В этот момент подрулил патрульный бобик. Наружу подался милиционер в бушлате, в фуражке:

— Куда направляешься, старый?

— К себе.

— Вот как… Откуда?

— От своей.

— В руках что?

— Сверток.

— Понятно, не мешок. Что в свертке?

— Инструмент… Ложки, вилки.

— Инструмент или ложки? Сейчас проверим.

— Ложки тоже едальный инструмент.

В кабине помолчали. Короткая машина с высоким поджатым задом скакнула по проспекту. Я двинулся навстречу жигуленку с разбросанными колесами, просевшим кузовом. Скорость у похожего на расползшуюся на льду телку жигуля была приличной, на поворотах обледеневшего шоссе с мешаниной из снега не занесло ни разу. До» Горизонта» домчались минут за восемь. Подсвечивая раскосыми же фарами, жигуль скрылся во тьме.

Несколько дней на рынок я не выходил. Сверток спрятал у соседки. Та поначалу уставилась, но сыграла байка, что хочу отлучиться, а замки на дверях ненадежные. Сама свидетель, как вышибали алкаши с ворами. Не спросив, что там, соседка унесла сверток в глубь комнат. По прошествии недели позвонил влиятельному лицу при крупных звездочках.

— Пальцем не тронут, — оборвал он сетования. — Занимай место, продолжай трудиться. Перестань болтать о круговой поруке. Она везде, но у нас почище.

— Я до сих пор без документов.

— Собери справки. Сдашь — позвонишь. И к нам с заявлением, если не догадался на другой день.

— Муторно втягиваться в болото.

— Все зависит от тебя. Cоветую не прощать. На безотказной бабе кто не катался.

— Я поразмышляю.

— И не бойся угроз, за бомжей находим. Жду звонка.

Я выдрался на белый свет. За солидный промежуток в квартиру никто не постучался, телефон молчал. Ребята встретили как обычно. Думали, я поехал встречать Новый год среди родных, служивших в ракетном городке под Москвой.

— Правильно сделал, что свалил, — вертя головой едва не вкруговую, объяснял Папен. — Баснописец пасся здесь все время. Начальник уголовки и Юрков из областного управления упирались за тебя. Пятьсот баксов, это больше, чем беспредел. Потому борзой мечтал закрыть. Пиши заяву, иначе пойдет шерстить всех подряд. Валютчики только спасибо скажут.

— Писать не буду, — пожал я плечами. — Бесполезное дело, свидетелей нет. А пастуху с хозяином покажусь.

В кабинете кроме начальника уголовки рынка никого не было. Я поздоровался.

— Присаживайся, — указал на стул в фуражке на голове начальник. Улыбнулся. — Баснописец требует, чтобы закрыли. Как на это смотришь?

— На ваше настроение, — усмехнулся я. — Если мало отстегнул, тогда какой разговор. Среди менял пересуд, что обули как мальчика. Я вернул то, что купил.

— Точно не знал про ворованное золото?

— Даю слово. Брал не у пацанов.

— Верю.

— Не раз делали ревизию, — посмотрел я в глаза начальнику.

— Здесь проверяют всех, — ушел тот от ответа. — Становись, никто донимать не будет.

— Баксы вернут? — не утерпел я с подковыркой. — На мелочевке много не наваришь.

— Свидетели есть, что отстегивал тем оперативникам? — прищурился начальник. — Вот именно. Забудь.

Выйдя из ментовки, я посмотрел на купленные за сто пятьдесят рублей японские часы, позолоченные, со стеклом из горного хрусталя. Корпус поцарапан, тикали по японски — то останавливались, то выбрасывали неправильное число. Ремонт обошелся бы еще в сто пятьдесят рублей. Продали два парня с Украины, пояснив, что выиграли в карты. Может, повезет еще с чем. Бежать с рынка означало бы признать поражение. Сверив время с бесконечностью на колокольне, заспешил к воротам. Хватало лишь смотаться за деньгами и вернуться обратно.

До Нового года осталось с десяток дней, приближение его ощущалось не очень. Я крутился в поте лица, наматывая километры пробежками от нашего угла с внешней стороны рынка до центрального прохода вдоль торговой площади. Валютчики сочувственно похлопывали по плечам. Баснописец с Тюлькиным пытались провести подобный эксперимент в центре. Нарвались на сплоченное сопротивление. Если с ворованным залетали откровенно, менялы соглашались на следственный изолятор, шли в отмазку. Лишь бы не отстегивать мзду присосавшимся к базару хамам, не мечтающим побывать в шкуре менялы. Не у каждого очко было железным, но больше, чем на сотню баксов, никого не раскрутили. Меня менты из районной уголовки обходили стороной. Чувствовалось, дал указание солидный благодетель. Доллары возвращать никто не думал.

Я обменял двести баксов нового образца старому клиенту. Быстро темнело. Стрелки на колокольных часах замерли до обеда. Чубайс собирал долги, отрубая свет то в одном, то в другом районе города ежедневно. Сегодня очередь Пролетарского. А Бог работающий от электричества механизм крутить не желал. Приподнял край перчатки. Закругляться рановато, иначе не выработаешь уплаченного вперед. Заметил высокого, спортивного вида, парня. Он выскочил из-за табачного ларька напротив, быстро отмеряя расстояние. Это был убийца, фоторобот которого висел на стенде за спиной. Оглянулся вокруг. Ни патруля, ни казачьих контролеров. Народу тоже немного.

— Идет работа? — спросил парень. — Ничего интересного не взял?

— По ночам значительное не носят, — ответил я. — Только обменял двести баксов. Перед этим влетел на пятьсот.

— Вечно проблемы, — озирая площадь, пожевал губами парень. — Кинули?

— Менты наказали. За ворованное.

— Берешь?

— Подставили.

— За подлянку надо отвечать.

— Пацаны, лет по четырнадцать.

— Все равно.

Убийца постукал перчаткой о перчатку. Кожа была новой и скрипучей. Шкура под выбритым, будто срезанным, подбородком отливала синевой. Я ощупал ручку шила в кармане китайской куртки. В морозном воздухе распространился запах одеколона. Лицо у парня было удлиненным, глаза меняющиеся. От холодного, почти бессмысленного, взгляда до внимательно заинтересованного. Сухощавая фигура под метр восемьдесят, длинные ноги в джинсах, теплых ботинках. Таких сухопарых ребят отбирали в военную разведку или в спецназ, в диверсионную группу..

— Значит, стоящего не приобрел? — спросил снова парень.

— Для тебя нет.

— Для меня?..

— Знаю, зачем ты набегаешь.

Он поскрипел ботинками, кашлянул в кулак. Я успел высвободить ручку шила из-под клапана кармана.

— От тебя мне ничего не надо, — усмехнулся он. — Думал, расскажешь о друзьях интересное. А ты весь в проблемах. Работай, писатель.

— Твое дело, — пожал я плечами.

Парень отодвинулся к остановке трамвая, зашел за киоск по продаже видео, аудио кассет. Провалился сквозь землю. Я сунул орудие обороны на место, покрутил головой. Со стороны толкучки на Московской показался патруль. Морозец придавливал. От хлебного ларька Сурена послышался скрип снега. Ко мне направлялся старик в потертом пальто, черной шапке на кустистых бровях. Который год носил он по одному, по два золотые червонцы из неиссякающего источника. Почувствовался запах перегара, смешанный с не менее жгучим чесночным.

— Берешь? — без предисловий спросил Корейко.

— Сто лет не подъезжал.

— Чего заскакивать, когда не смыслишь. Припозднился, иначе зашел бы к Папену со Сникерсом. Водку продают паленую. Изжога замучила.

— Обратил бы внимание на акцизную марку.

— По залу налоговый инспектор с журналом шастал.

Старик вытащил завернутую в бумажку монету. Выбил сопли под ноги Андреевне. Трезвая Света перекинула кульки на другой локоть. Я поднес червонец к окну магазина. Вес показался не соответствующим норме. Чувствуя неловкость, прижался к стеклу. Через очки плюс два с половиной цвет померещился не родной.

— Пойдем в торговый зал, — позвал я деда. — Замерз.

— Что ты как не настоящий, — забурчал тот. — Тут подожду.

За прилавками работали Риточка с Леной, сменившие батайчанок мать с дочерью. Риточку можно было хоть сейчас использовать в качестве манекена. Она расставляла пирожные в витрине. Окинув черными глазами, сдула со лба белую челку.

— На минуту, — поднял я руку.

Я старался заскакивать в помещение в крайних случаях. Заведующая гоняла как последнего алкаша, прикрываясь тем, что загораживаю ассортимент. Ритулька пожала плечами, мол, ее это никаким образом. Лена промолчала. Вытащил увеличительное стекло, навел на голову Николая Второго. Перевернул на другую сторону, где раскинул усеянные гербами других государств — колоний Российской империи — крылья двуглавый хищный орел. Монета имела вид только выскочившей из-под печатного станка. Она представляла подделку пятьсот восемьдесят третьей пробы, вес которой был меньше настоящей девятисотой. Цвет отливал желтизной. Когда попадал николаевский червонец, то ощущался не разворованный золотой запас империи. А такой, что лежала на руке, кавказцы наводнили нумизматические рынки, как обеспечили лохов фальшивыми долларами. Я вышел за стеклянные двери магазина. Сунув монету согнувшемуся от холода старику, погнал его последними словами.

Новый год надвигался волком из брянских лесов. Со смачным сопением он пожирал подкопленный народом бюджет, нес повышения тарифов на все. Люди натянули на головы черные колготки усталости. По телевизору гнали такую муру, впору было поверить в байку о том, что с третьим тысячелетием наступит конец света. Пугачева, Киркоров, Орбакайте, Кобзон, Королева, Николаев. С десяток набивших оскомину имен, кроме Аллы, не обладающих ни голосом, ни талантом. Алла тоже выезжала разве на артистизме. Пахмутова стиралась из памяти, не говоря об Антонове, певце Серове. Инородными казались Алсу с Валерией рядом с напористой Бабкиной, с ранними Николаем Басковым с раздолбанной «Шарманкой» и Максимом Галкиным, кующим капиталы по всем программам вместе с человеком с улицы Шифриным. Опошлили, перемешали, свалили в кучу. Где хорошая песня, где романс, где арии. Хворостовский с Казарновской по заграницам, Елены Образцовой, Ирины Архиповой, Бориса Штоколова с Евгением Нестеренко, Марией Биешу не слышно. Конечно, старые. Но ленинградская «ДДТ» в опале, как и Владимир Кузьмин. Как многие, не чета нынешним. Пустили бы на экраны зарубежную эстраду. Живущая за бугром Екатерина Шаврина однажды выдала, западный певец свободно берет четыре октавы. «Наш» и на двух спотыкается как стреноженная корова. С трудом поймаешь по загнанным каналам Лучано Паваротти, Хосе Каррероса, Пласидо Доминго, Монсерат Кабалье, Фреди Меркьюри. Отца и сына Иглесиасов, концерты с участием намозолившей уши богатым странам Мадонны, новой певицы Бритни Спирс, подпирающей ее в круглую попу совсем юной дивы. Даже в советские времена можно было узреть шведские «АББА», «Европа», немецкую «Модерн Токинг», самого Майкла Джексона, сексуальную Си-Си Кейч. Скучно стало, несмотря на «открытость» телеэкранного общества. Пойти некуда и не на что. Цены бешеные, услуги ничтожны. Опять получалось как всегда.

Года через три от описываемых событий я случайно попаду на концерт Патрисии Каас. Мечту, любимую певицу, эталон женской красоты и французского обаяния. Ростовскому бизнесу стукнуло тогда десять лет. Богатые люди города закупили зал в новом театре музкомедии, оставшиеся билеты выбросили в свободную продажу. Я наскреб четыре тысячи рублей на самый верх партера. Занял свое место, приготовился слушать божественный голос в сопровождении божественной музыки. Не тут-то было. Дебелые охранники громко переговаривались у входов в концертный зал, молодые девочки, парни в стильных европейских тряпках покидали свои места, бежали в туалет или в буфет. Искали ряды и кресла опоздавшие, им подсвечивали фонариками билетерши с гардеробщицами. Сзади и спереди обсуждали прикид элитарной даже за границей певицы, ее романы, в том числе с Делоном. Азиатский базар продолжался до конца первого отделения. Я с напряжением вслушивался в низкие отточенные звуки, жадно рассматривал обтягивающие ноги и попу певицы джинсы, черную кофточку в стиле а ля франсэ, оставляющую почти открытой левую сторону тела с будто мраморной полной грудью, высокую длинную шею, собранные как бы в простую прическу светлые волосы. Не переставал жалеть о том, что в спешке забыл слабые очки, через которые отлично виделся далеко отстоящий дома от дивана телевизор. Лишь когда во втором отделении Патрисия вышла на сцену в бесподобном, сшитом как бы из кусков материи, бежевом, до пола, платье и спела одну незнакомую песню, а вторую всемирный хит, я решился на подвиг. Не знаю, что подтолкнуло захватить одну из последних книг «Ростов — папа» с морпехом в черном берете и видами города за ним на красочной обложке. Не раз мелькала мысль, что сочинения артистам не дарят, что французская дива и русского языка — то не знает. Зачем ей лишний кирпич в багаж. Но вот взял. Перед концертом распорядитель, которого я попросил помочь, категорически отверг мои намерения. Сказал, что на сцену пройти не удастся, вручить том в руки певице не получится, потому что она пугливая. Разве что положить на край рампы во время перерыва между отделениями. Но когда усмотрел, что женщина с маленькой девочкой понесла цветы, сорвался с места. Я рванул по проходу в середине зала уверенно, упорно. Перед сценой секьюрити самой артистки схватил за руку. Показав обложку, я снова шагнул к лестнице. Руку крепко держали. Тогда я ужал ладонь, выдернул ее из цепких пальцев. Заметил, как растерянно оглянулся телохранитель на своих товарищей. Певица укладывала пышный букет цветов на подставочку позади себя. Я хотел пристроить книгу и купленную на рынке за десять рублей единственную гвоздику тоже на выступ. Но она обернулась. И я подался к ней, как икону держа том обложкой вперед. Она все поняла. Взяв его в руки, всмотрелась в цветные фотографии. И вдруг обратилась к зрителям, высоко подняв над прической мое произведение. Зал взорвался аплодисментами. Положив цветок, вместе со всеми я зааплодировал в ладоши многолетнему кумиру. Патрисия развернулась, поклонилась мне глубоким аристократическим поклоном. По азиатски прижав руку к груди, я опустил голову. Крутнулся на каблуках, чтобы уйти, и заметил, что певица все еще грациозно сгибается в глубоком реверансе. Снова прикоснувшись почему-то к правой стороне груди, я согнулся еще раз, лишь после этого сошел в зал. Я был счастлив. В моей зигзагами жизни впервые произошло событие международного масштаба.

На этой высокой ноте можно было бы поставить точку. Но в третьем акте, когда Патрисия вышла к зрителям в свободном светлом брючном костюме, буквально не из чего высветилась маленькая деталь. Спев чудным низким голосом известный шансон из репертуара Эдит Пиаф, Каас получила очередной роскошный букет. И вдруг заметила, что моя гвоздика лежит в стороне от других цветов. Мило воскликнув в микрофон, поговорив сама с собой по французски, певица переложила ее на самый верх букетов, чем заслужила новые аплодисменты и возгласы уже покоренных мастерством зрителей. На душу мне упала еще одна капля бальзама.

Год 1999 встретил в гордом одиночестве. Трезвый и сытый. Звонила Людмила, я неизменно посылал подальше. Из показанного по телевизору понравились лишь «Старые песни о главном». На другое утро подался на рынок. Поначалу сдатчиков не было, потом зашевелились. Подвалил рыгающий спиртным с луком Пикине. Барыга с рождения не упускал возможности вырвать клиента с товаром из рук. Я пообещал набить морду. Но договориться смогли. Денег у меня«…стукнешь по карману — не звенит, стукнешь по другому — не слыхать…». Заключили союз, доллары брать не дороже двадцати пяти рублей. Золото — кто как умудрится. Я снова работал на дядю, сдавая ему баксы по двадцать восемь рублей. Валюту и золото несли мало. Душа радовалась, что пить стали меньше. Но, как покажет время, горбатого исправит только могила. Лишь дадут народу приподнять голову, возле магазинов и пивных заклубятся сменившие отправившихся в мир иной алкоголиков подросшие поколения с пьяными генами, с бессмысленными с пеленок глазами.

Банковали спокойно. Патрули отирались возле посадочных площадок городского транспорта. Бандиты, отморозки продолжали праздновать. Алкаши с бомжами не донимали тоже. Упав в омуты, они прилипали ко дну, редко находя силы подняться на поверхность. Несмотря на взаимную неприязнь, раздражения мы не испытывали. Пикинез бесплатно взваживал предложенные мне изделия. Брал золото по установленной в обычные дни цене. Уверенности, что не обвешивает, не было. У подружек сережки я взял за бесценок. Стоимость назначили они. Пикинез отвалил в три раза больше. Этого не произошло бы, если бы его внимание не занял мужик с серебряной ложкой. Времени тот отнял столько, что Пикинез долго не мог говорить. Я посмеивался в варежку.