Валютчики

— Начхать, — потряс щеками в красных яблоках директор. — Ты же не как остальные?

— Сам по себе.

— Отзывы о произведении положительные, несмотря на то, что многие печатать не решились.

— Боятся. Желают разбогатеть, выпуская рукописи за счет малоимущих авторов. Во главе издательств стоят потомки скотников с доярками, сумевшие довихляться до званий «Заслуженных деятелей культуры». Они самые настоящие скрытые враги народа, не дающие любимому на словах народу узнать о себе правду. Подняться в понимании бытия на ступеньку выше. Стыдно признаться, еще во времена хоккейных баталий в Канаде, даже в «наших» Чехословакии с Польшей, не упоминая про трижды неладную Америку, перед лицами родных хоккеистов трясли тряпичными Петрушками, другими народными русскими талисманами. Таким способом пытались внушить нам, что Советский Союз, Россия, далеко отстали в умственном развитии от просвещенного, сытого Запада, от хваленой Америки. С подобными мыслями кто бы меня печатал. Поэтому рукопись я принес к вам.

— Говоришь ты как пишешь, — облокотился о стол директор. Я прикусил язык. — А нужна народу правда? Так ли необходимо его учить уму разуму? Он устал от экспериментов, народ с собой не в силах справиться. В том то и дело, что книга о тебе самом. У нас любят, когда кто-то за все отвечает, сам оставаясь в стороне. А ты рисуешь картины жизни центрального рынка с главным героем — собой — впереди. Тем рукопись отличается от набреханного, и от гольной правды. Она живая. Как листочки в середине дерева Жизни, о котором нам поведал еще Аркадий Исакович. Помнишь выступления Райкина по телевидению?

— Почему не помнить. Единственный человек, который оглашал на всю коммунистическую империю истинное положение вещей. Без оглядки на Политбюро.

— Вот именно. Он доходчиво объяснял, мол, вот растет дерево. Снаружи листочки и солнце обжигает, и дождь с градом бьют, и ветер треплет. И любая корова языком слижет. Внутри они ни солнышка не видят, ни дождика, ни ветер пыль не собьет. Преют. А которые листья в середине, те получают сполна всего — и солнца, и дождя. И ласкового ветерка. Вместе с героями ты варился в самой середине центрального рынка, видел все изнутри. Поэтому и книга получилась жизненной.

— Спасибо за высокую оценку, — боясь спугнуть с лица директора расположенность, не пытаясь спорить, что смысл райкинского монолога не в видении окружающего мира, а в том, как надо бы жить по разумному, эхом отозвался я. — Вы точно подметили смысл произведения.

— Оценку дали редакторы во главе со старшей, — ухмыльнулся в двойной подбородок спаситель. — Деньги появились, если согласен с новым заголовком, иди к главной решать последние проблемы. Можем выпустить хоть в этом месяце. Скажи юрисконсульту, чтобы отпечатал договор. Я подпишу.

Не помню, как вышел из кабинета. Как ошарашила главный редактор, что рукопись нужно заново переводить на пленку. Десять лет назад симпатизирующая мне женщина, вопреки воле директора «Ростиздата» Хаева отвезла рукопись еще «Приемного пункта» в Шахты, где из нее сделали книгу, за что получила от разгневанного начальника выговор, сейчас бросила пачку страниц на столешницу. Указала на дверь. Правда, тогда она понятия не имела о намерениях бывшего босса. Я тут-же снова оказался у директора, и он вынес решение довести до ума за счет издательства. Это был мой день, больше ни с кем делить его я не горел желанием.

— И ты погнал с кидалой на Шаумяна за деньгами? — округляли глаза валютчики. — И он отстегнул половину?

— Финку показал, которой собирался поработать, — разводил я руками. — Но, Бог миловал.

— Ты читал у Достоевского «Идиота»? — настраивался поиздеваться Сникерс. — Склиф на работу не выползает, напуган на всю оставшуюся жизнь. Офицер, сам крутил уголовников как заблагорассудится.

— Теперь понятно, что нашу армию никто никогда не победит, — присоединялся Лесовик. — Тем более, если впереди пойдет десантура во главе с писателем.

— Представить не могу, — передергивал плечами Жан Луи Папен. — Он же профессионал, это его кусок хлеба. Мог запросто завалить. Да еще в темной подворотне.

— Мы договорились, он отдаст только половину денег, — не соглашался я. — Джентльменский договор.

— Где ты видел даже не в Ростове, во всей России, джентльменов? — хлопал руками по бокам Папен. — Жулик на жулике и жуликом погоняет. Вот что представляет из себя твоя любимая родина.

— Пора разбегаться, иначе писатель еще чего насочиняет, — подхватывал сумку с продуктами Сникерс.

— Он не сочиняет, сам по себе такой, — становился на мою защиту Дэйл. — Каждый из нас, случись рассказанное с нами, обосрался бы как пить дать.

— Пошел потому, что нападения отморозков в печенках настряли, — оправдывался я вслед ребятам. — Когда-то надо заявлять о себе?

— Не смотри на них, они пришибленные, — приглядывалась ко мне Андреевна. — Кого позовут к машине обменять доллары, на метр от своих не сдвинется. Сходил, хоть половину, да деньги вернул. В другой раз будешь повнимательнее.

— Вряд ли, Андреевна, — причмокивал я губами. — Привычка — дело серьезное, великой силы воли требует.

— Воспитывай. На то ты мужчина.

Сознавая, что с базара скоро уйду, работать веселее я не стал. Наоборот, накатила апатия, неприятие окружающей среды. Лето было в разгаре, ребята срывались на юга, за границу. Мне об отпуске разрешалось только мечтать. Денег не хватало ни на что. Когда приносили большую сумму в долларах, я бегал на центральный проход к армянам. Обычно к новым, оккупировавшим один из ларьков в начале длинного ряда. Молодой с отцом и братом — армянский семейный подряд — с которыми за долгое время наметился надежный контакт, срывались с рынка раньше. Хотя новые армяне отличались от беженцев из Азербайджана, разборки полетов с ними тоже складывались нормально. Они были резче, наглее, потому что приехали из «материнской» Армении. Даже язык разнился от прочих армянских наречий. Не крымские, не чалтырские, не беженцы из других уголков бывшего Советского Союза. Как прозвучало с экрана во время показа очередного КВНа во главе с нестареющим Масляковым: маленькая страна Армения, да армяней встретишь везде. Поначалу относились они с уважением, мол, сам писатель приходит сливать доллары. Но потихоньку взялись борзеть. Сдавать баксы другим не имею права, клиентов обязан подгонять лишь к ним. Старался выпереться молодой и толстый, распухавший от немереной жратвы как на дрожжах. Я тут-же настроился обегать черноголовый рой, несмотря на зазывные знаки руками. Однажды принесли пачку баксов, вокруг, кроме армяней, никого. Навострился было отправить клиента домой, но настойчиво подзывал Самвел, с кем не возникало разногласий.

— Неси ко мне, — улыбался он. — Возьму по самой высокой цене. Пацана на пушечный выстрел не подпущу.

— Поставить его на место — два пальца обоссать. Спектакли устраивать нет желания, — приблизился я. — Один дурак может измазать говном всю нацию. У русских подобное совершилось и продолжает происходить.

— Давай зайдем в ларек и там рассчитаемся.

— Тогда поскорее, клиент уйдет.

Затолкавшись в угол в тесном помещении, мы занялись разменом. Когда армянин под сорок лет прощупал сотки, вручил пачку сто рублевых купюр для пересчета, послышался шорох. Увлеченные делом, мы не потрудились посмотреть назад. На входе цепным псом дежурил Красномырдин. Неожиданно я почувствовал, что мои шорты слетели до пяток. Я остался торчать в трусах. Увидел за спиной довольного подонка, подмигивающего девочкам за прилавком. Скрипнув зубами, продолжил считать купюры. Затем, подняв шорты, взялся за вторую пачку. И снова летние штаны опустились вниз под смех с неясными репликами придурка.

— Зачем ты это делаешь? — шагнул к нему армянин, с которым я производил размен. — Он тебе ровесник?

— Писатель, падла, — жирным слизняком извивался подонок, кидая взгляды на пацана с девчонками внутри палатки. — Бумагомаратель…Ты должен носить баксы и золото мне. Разве не договаривались?

— Сейчас договоримся, — пообещал я, продолжая маячить со сдернутыми штанами. — Долистаю и выясним.

— Не связывайся, — посоветовал старший армянин. — Видишь, кровь у наглеца играет.

— Ему двадцать с лишним лет, — облизнул я губы. — Запусти козла в огород, от дармовой капусты обдрищется.

— Ты что, вообще отупел? — накинулся на соплеменника вошедший второй армянин. Пьяный Красномырдин пылал сизой мордой в дверь. — Одень штаны, он тебе в отцы годится.

— Сто лет бы не сдались такие отцы, — сплюнул на пол отморозок. — Пускай идет писать книги, а не валютой занимается.

— А тебе какое дело? — продолжал отчитывать второй армянин. — На его месте я дал бы тебе в морду.

— Пусть попробует…

Я перелопатил деньги, вложил в раскрытую барсетку. Армяне постарше, возмущенно повосклицав, вышли из палатки. Поддернув штаны, я облапил слизняка за уже необъемную, потную шею. Завернул ее набок и услышал трусливый смешок. Молодая сволочь зверела только в присутствии соплеменников. Если прищучить в углу, противогаз натягивать обеспечено.

— Когда я обещал носить баксы только тебе? — разминая шкуру наглецу, потребовал ответа я. — Ты умнее, или талантливее? Почему с презрением назвал мою профессию? Может, припомнишь писателя — армянина с мировым именем? Я тебе ровесник, что при пацанах решил позорить?

— Я пошутил, — не пытаясь вырваться, заюлил толстой задницей борзой.

— Это был мой последний приход к вам, — резко сказал я. — Клиентов, которых не обслужу, постараюсь отсылать домой. Возникнешь еще, уделаю без тени сомнения. Я не пьяный пес под будкой. Усвоил?

— Понял, — запыхтел отожравшийся щенок.

— Дай в морду, чтобы знал, с кем связываться. — посоветовали оба армянина в дверной проем. К ним присоединился подошедший с базара третий. — Он доведет до вражды и перекроет каналы дохода.

Помусолив жирную шею, я отодвинулся от пацана, ища глазами, обо что бы вытереть руки. Парень с девочками виновато улыбались. Лишь Красномырдин сморщился. Ожидал, видимо, что отомщу за личное оскорбление, и за его постоянное унижение. Я настроился было сказать, что не надо опускать себя и свою культуру самому, тогда ни один нацмен не позволит протягивать лапы к твоему лицу. Но решил пройти мимо молча. Алкашу доказывать что-то бесполезно.

Я перестал забегать в облюбованный ереванскими армянами ларек. Ограничился беготней к армянам старым, с которыми бывали конфликты, но до маразма дело не доходило. Все люди равны, все из одного яйца. А существо, не желающее проявлять сочувствия к существу себе подобному — есть животное.

Через месяц в ряды валютчиков снова влился Склиф. Это был уже не тот уверенный подковырщик, а озирающийся по сторонам меняла, за один случай из практики растерявший ложный лоск. К тому времени Лесовик свалил, оставив прибыльное дело навсегда. На его место пришла лет двадцати пяти с развитыми ягодицами невысокая женщина, с порога заявившая о себе в полный рост.

— Бригадир пристроил, — похихикивали валютчики. — Зазря, что-ли, на машине катает.

— Любовница? — не сообразил я. — Или опять близкая родственница?

— Разница небольшая. Главное, привел на место он.

Рядом с женщиной появились два пацана лет по тринадцать — пятнадцать. Сын Призрака с племянником. Может быть, меня начала душить жаба, что в свое время бригадир моему сыну в месте отказал. Хотя, кто он такой, когда есть хозяин. Я и сам понимал, что сын до подобной работы не дорос. Скорее, не с руки стало подбирать за троицей крохи. Но решение уйти я принял окончательно. Шустрые новички взялись торчать до вечерних сумерек, не оставляя клиентов. Я начал пропускать дни пачками, с головой уходя в обещанное издание рукописи. Подгонял сотрудников издательства, чтобы не тянули с отправкой набранной на пленку книги в типографию. В один из июньских дней получил сообщение, что директор отвез заготовленное для печати на Украину. Там книга получалась дешевле. Осталось ждать не больше месяца до того момента, когда ладони ощутят тяжесть моего труда. Надо было дотерпеть, я знал, чем заняться дальше. Деньги пусть продолжают ковать шустрые русаки с армянами, хохлами, татарами, азерами. Я к ним был равнодушен.

Опять на танцах в «Клубе после тридцати» довелось познакомиться с женщиной сорока лет. Когда после нескольких постелей разглядела мою лысеющую голову, настроение у нее упало. Но я успел проявить себя с лучшей стороны. Она работала за компьютером в проектном институте, я продолжал отираться на рынке. Когда появлялись в театре музкомедии, редкий мужчина равнодушно проходил мимо. Никто не мешал нам заниматься любовью в полный рост. Встречались в моих хоромах, в которых из живности присутствовала редкая моль, да проникавшие через сетку не частые гости — комары. На старой квартире кровать расшатал так, что не смог дотащить целой до свалки. На новом месте мы прилежно разваливали крепкий, помнящий «совковый» инструмент, диван. Подушки не покупались со времен любовницы, от которой не чаял отвязаться. Когда та взялась их перебирать, нашла в перьях ржавый гвоздь. Дрянь из предыдущих воткнула с целью, чтобы я не достался никому. Так разъяснила смысл находки Андреевна. От каждой женщины прикарманивалось и плохого, и хорошего, не позволяя последним стереться из памяти навсегда.

Почувствовав, что деньги проедаются быстрее, чем удается накопить, начал приезжать к прежнему времени, показывая, что без боя пригретое место уступать не собираюсь. Намерения не прошли незамеченными. Сын перебрался к отцу, застолбил место на центральном проходе и племяш. Василиска, как прозвал я новую валютчицу, при моем появлении старалась не задерживаться, хотя видно было, уходила со скрипом. Помехи уменьшились, навар возрос.

Бочка прогрелась прилично. На нашем участке никого не оказалось. Я подумал, что местные власти опять занялись облавами. Поспрашивал торговый люд. Тот пожал плечами. Из проема в жбане выглянула юная особа, принятая вместо упорхнувшей жены десантника. Студентка.

— Что случилось? — обратился я и к ней.

— Говорили о чем-то, я не прислушалась. — близоруко сощурилась будущая ученая степень. — Запомнила, Склиф мотаться сюда не будет. Эта сфера деятельности не для него.

— Нервы не выдержали, — цокнул я языком. — Не в кабинете сидеть, с автоматчиком на входе в контору.

— Работу друзья ему подыскали. Повеселел, а то трясся каждый день.

— Здесь и нормального заколотит. Еженедельные приключения без последствий для отморозков.

— Подходил к ребятам начальник, говорил, что в этом направлении трудятся, — вздохнула студентка, словно наши проблемы она близко принимала к своему сердцу. — Все равно, сказал, поймаем бригаду грабителей. Дела с контроля не снимаются.

— Одно мое закрыли в сейф с «глухарями», — сплюнул я под стену. — Черт дернул продать квартиру и притащить на рынок три штуки баксов. Чудом на улице не оказался. Если бы не газпромовские акции, рыскал бы сейчас по свалкам.

— Что с вами приключилось?

— Обошлось. Потом позвонил товарищам, пообещали пустить на ночлег. Иначе пришла бы полная хана. Моя подружка отвернулась напрочь.

— Это как всегда, — махнула рукой девушка, будто прошла такую школу паскудства, что самой тошно. — Когда хорошо, они рядом, а как жареным запахло, не знаешь, где искать.

— Я и за собой замечал подобную черту.

— Я тоже, — ободренная откровением, хихикнула студентка. — Наверное, люди одинаковые.

— Единицы не в колее. От общества они удаляются, называются мудрецами.

Из ворот базара показался перекупщик старинного серебра, цепочек, монет, лома, невзрачный рыжеватый Коля. Он сбивал цену до предельно низкой, вымораживая копейки даже на хламе. Обойдя стоявшую с пачкой пакетов Андреевну, направился ко мне:

— Тебе ничего не говорили?

— О чем? — насторожился я, подумав о начавшейся на менял облаве.

— Валютчика грохнули. На Ворошиловском проспекте, в обменном пункте напротив Кировского отделения милиции.

— Когда?

— Вчера днем. Топором зарубили.

— Топором?..

— Топором… — ахнула студентка, прислоняясь плечом к прогретой за день бочке.

— Он банковал в коридорчике старого здания, сразу за отстроенной баней. Через переулок.

— Каждый день проезжал мимо.

— Там обменный пункт. Подошли двое, начали договариваться о сдаче крупной суммы в валюте. Работал Женька. Чтобы не привлекать внимания, мол, напротив милиция, клиенты попросили перейти в проход под довоенным строением в двух шагах. Овальный такой, длинный.

— И он согласился?

— Чего бояться, когда ментовка через дорогу. Зашли в тоннель. Один стал впереди, второй за спиной. Женька расстегнул барсетку с бабками, закопался в ней. Который сзади, рубанул топором по голове. Вырвали кошель. Добили и убрались.

— Не рассмотрел у отморозка топора? — Запротестовал было я, забыв, что дело уже сделано. — Куда тот его спрятал?

— За пиджак, — пояснил перекупщик. — Небольшой топорик для рубки мяса. Подозреваю, Женька не думал ни о чем, работал как всегда.

— Господи! — Опомнилась студентка.

Коля поиграл серыми глазами. Девушка заторопилась вовнутрь бочки. Через минуту послышалось сипение углекислого газа, которым газировали водопроводную воду.

— Беспредел, — только и сумел вымолвить я.

Коля пристроился рядом, поддерживая в руке набитую чем-то сумку. Я покачался с пяток на носки, вспомнил, что недавно вслед за кидалой заскочил в пропахший сыростью, такой же вечно полутемный тоннель. Мошенник мог уйти дворами и больше не появляться. Замыслил бы что, остановился посреди прохода, заговорил зубы, поджидая двух товарищей. Когда обернулся бы на звук их шагов, воткнул финку. И все. Я постарался отвлечься от мыслей, утешаясь тем, что после выпуска второй книги делать здесь больше нечего. Перенапряжение нервов начало давать знать о себе вспышками ярости, ответом на любое проявление агрессии, даже брошенного куда угодно кем угодно косого взгляда. Я, мужчина в возрасте, торчу один до позднего вечера за деньги, которые достаются кровавым потом. Оправданием может служить только выпуск всеми способами собственных произведений. Тут я не был похож на коллег по творчеству, предпочитая бездействию активные поиски решения проблемы.

— Слышал, полмесяца назад на Нахичеванском еще валютчика замочили? — нарушил молчание Коля. — За прилавками. Место заранее выбрали.

— Не информировали, — отозвался я. — Наверное, занят был бумажными делами. Досталось по издательствам побегать.

— У каждого свои заботы.

— Снова не поймали?

— Кто станет себя утруждать? Допустим, те и замочили, что убили его предшественников на Западном. Опять подкатили на машине.

— Западный… А кто разрешает менялам застолбляться на том углу? — повернулся я к перекупщику. — Несколько человек на тот свет отправили, и все равно продолжают ставить. Не хуже Паши Мерседеса. Чеченцы уже русских повырезали, он пятьдесят процентов находящегося в республике вооружения отдал горцам, живущим по средневековым законам. Вместе с Ельциным.

— Не знаю, — поднял худые плечи Коля. — Задаром никому не позволят. Ментам, как Мерседесу, лишь бы свое получить, а там хоть трава не расти. На центральном разве не так?

— Страшнее. Бродит слух, что базарные подкармливают бригаду грабителей, науськивая на валютчиков, которых считают нужным нагреть.

— Это не новость. Не только базарные, так делают везде, где крутятся большие деньги.

— Тогда вопрос, в какой стране можно встретить более продажную душу, ради мимолетных благ готовую перерезать горло матери, не то, что родственному по принадлежности к нации, человеку? В каких государствах власть отдают в руки изуверам, не удосужившись поинтересоваться: нормальные ли они?

— В России, — перекидывая сумку в другую руку, произнес Коля перекупщик. Повторил. — В России.

Он ушел. Я молча покачивался на месте без мысли в голове. Спросил о чем-то похожий на клиента мужчина, толкнула высунувшаяся из дупла студентка. Андреевна бросила зазывать алкашей, помахала перед носом ладонью. Собрав лоб в гармошку я попробовал улыбнуться. Получилось не по настоящему, потому что Андреевна взяла за локоть, встряхнула:

— Очнись, казак. Всех клиентов с бабками проспишь.

— Не нужны мне деньги, — улыбнулся я. — Куда бы уехать, да где примут.

— Нигде, — отвернулась старая казачка. — И здесь ты не нужен…

Это я понял без нее. Шевельнув плечами, глубоко вздохнул, огляделся по сторонам. Значит, пора работать. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Начищенным золотым медальоном солнце продолжало болтаться посреди светло — синего океана, отплывая на закат. Лучи смягчились, не так обжигали кожу на открытых участках тела. Тянуло пропустить холодную струю газированной без сиропа воды через рот до заднего прохода, сбивая температуру разгоряченной плоти. Я успел обменять несколько соток. Пора искать валютчиков, у которых есть заказ на крупную сумму долларов, чтобы сдать баксы с разницей между покупкой и продажей в червонец. Ждать купцов не имело смысла, если подвалит клиент с энным количеством валюты, придется отпускать за неимением налички. Я пристроил барсетку под мышку, заторопился в сторону ворот. Проскочив армяней, в том числе Красномырдина, махнул на другой конец центрального прохода. Накачавшийся пивом под кадык, бывший службист Хряк пока стоял. Рядом тасовались несколько собравшихся в кружок валютчиков.

— Слышал, с новыми чурками неувязочка? — забирая сотки, спросил амбал.

— С молодым, — поморщился я. — Армяне тоже отвязались на него. Оскотинился, щенок.

— В пятак не въехал?

— Спустил на тормозах.

— Я бы всандолил.

— Не надо прощать, — подключились остальные. — Крутятся на бешеных бабках, цены повысили до потолка. Клиенты скоро перестанут нас узнавать. Валят к ним.

— Они придерживаются законов свободного рынка, — не согласился я. — Сколько раз говорил Манекену и толстому Олегу из бригады Меченого, чтобы прибрать процесс к рукам, нужно поднять цены. Я и те, кто на подхвате с небольшими суммами денег, начнут бегать к вам. Как об стенку горох. Драли с клиентов три шкуры и продолжаете сдирать.

— Считаешь, банкуют правильно? — набычился Хряк. — За что тогда тебя отбуцкали?

— Никто не отоваривал. Дошло бы до конфликта, постоять сумел. Молодой из их бригады сдернул штаны при девочках. Я предупредил. Другие армяне посоветовали дать ему в морду.

— А ты не впер, — посмотрел мне в зрачки Хряк. На губах у валютчиков появились усмешки. — Они баб насилуют, деньги мешками зарабатывают. Дома трехэтажные строят. Уже побережье Черного моря ихнее, Краснодарский край вотчиной объявили, типа, Армавир древняя столица Ай… стана. Адыгцы, аланцы, грузинцы. Греки. Танаис вот он. Но греки свободу несли, а эти айцы что? Дувалы с зинданами? Короче, утерся красными соплями и отошел?

— Что на площади Карла Маркса вытворяли, — подключился еще один меняла. — Памятник Екатерине Второй хотели водрузить, провести границу между Ростовом и Нахичеванью. Вторую Армению создавать. Чем они лучше чеченцев?

— Императрица от турецкого геноцида спасла, едва всех не повырезали, как при Николае Втором еще раз. Земельными наделами обеспечила, потеснив казаков с русскими людьми, они плакаты за Ростовом, Ставрополем устанавливают, мол, Россия пусть убирается отсюда. Князья Игорь, Олег, царь Петр Первый эти края от нечисти освободили, они на готовенькое. Это их благодарность?

— В советское время взрывы в московском метро с человеческими жертвами. Недавно полковника возле его дома на Пушкинской застрелили, что не на стороне армян участвовал в Нагорно — Карабахском конфликте. Не забыли, по телеку показывали занявшую первое место в конкурсе красоты девушку? Одноглазый урод с товарищами облил серной кислотой, что не легла с ним в постель. Иди к армянам, писатель. Алкота Красномырдин давно пашет на них.

— Уродов у каждой нации достаточно. В Ростове вообще Чикатило был, — сплюнул под ноги я. — Другой в землянке швейную мастерскую открыл, женщин цепями к машинкам приковал. Так что, пример не оправдан, выродки не зеркало народа.

— Считать их надо в процентном отношении к каждой нации, дорогой товарищ писатель. Кроме того, никто из перечисленных ублюдков на главенствующее место среди других народностей не претендовал, на земли тоже. На Военведе монументальный памятник. Оганов один освобождал от фашистов наш Ростов? Где были солдаты других национальностей?

— Ты совсем уже, — загорячился я. — Танк гвардейцам на постаменте, площадь стрелковой дивизии, вечный огонь на Нахичевани. На той самой, за которую базар — вокзал.

— Дуру не гони, художник. Это памятники общие, а Оганову отдельно. Не дошло?

— Армяне показуху любят, — подал голос еще один участник дискуссии. — Вторую Швейцарию из задрипанной Армении, несмотря на богатые по миру диаспоры, мостырить не торопятся. Хотя природные условия мало чем отличаются. Что там заснеженные Альпы, что у них замороженный Кавказ. Менталитет не одинаковый. Там работают кругом, эти ищут, кого бы облапошить вкруг себя. Не зря дедушка Солженицын в своих откровениях написал, что России необходимо избавляться от Кавказа с азиатским подбрюшьем.

— Не наши это. Не нахичеванские, мясникованские с чалтырскими, — не согласился я. — Националисты приехали и взялись науськивать.

— Какие националисты? — продолжал расстреливать меня в упор Хряк.

— У каждой нации свои. У русских общество «Память», РНЕ, другие. У них тоже есть.

— Националисты на чужое добро? — спросил один из валютчиков.

За спинами ребят замаячил Боря, тоже бывший мент. Прошелся по мне отчужденными глазами.

— Почему на чужое? За своих.

— А наши националисты свое защищают. Так?

— Земля круглая, на всех одна, — попытался объяснить я. — Мы все по большому счету родственники. Но в семье не без урода. Уродам надо давать по мозгам, чтобы не вылезали из пещер, как Сталин, не выбивались в вожди. На престол их приводим сами. Армяне пристроились к рынку не только по собственному хотению. Разрешили. Мы.

Я был не рад, что задумал сдать баксы на центральном проходе. Заскочил бы в комнатенку к дагестанцу Алику, давно бабки пересчитал. Время теряется зря, разговор не стоящий выеденного яйца. Дискуссия вечная, пока человеки не посмешаются друг с другом окончательно. Пока не перевоплотятся в один цвет, одну нацию. Она будет называться земляне. Не русские, евреи, американцы, туземцы, армяне. А голубые с планеты Земля. Из-за раскрашенного в чудный колер родного дома. Не надо опошлять голубой цвет. Он прекрасен…

— Зря армяне не съездили тебе по зубам, — протягивая мне доллары, поставил точку Хряк. — Один из овощных возник, я его мордой прилавки на ларьках посносил. Где банковал Янки, они тише воды, ниже травы. Тот же Боров с Дьяволом ногой топнут — сразу на задние лапки. А тебя заносит не туда. Иди, может, найдется дурак, который пойдет навстречу. Я лично пас.

— Вдогонку, художник, — загоготал коренастый валютчик, тоже из бывших работников органов. — Армянское лекарство от СПИДа не пробовал? Недавно изобрели.

Я забрал купюры, пошел обратной дорогой, осознавая, почему возмутились валютчики. Не последний человек я на рынке, если переживают за меня. А случай — миллионы на каждый день. Но он подтвердил, несмотря на внешнее благодушие, внутри любой нации не переставая шевелятся родовые корни. Пройдет не одна тысяча лет, пока они переплетутся. Не хотелось бы, чтобы процесс происходил насильственно, как у Мичурина. Пусть он будет естественным. Тогда и плод получится однородным.

И еще одно. Глобализация наций не прекращалась никогда. Образовались два мощных многонациональных котла — Америка и Россия. Процесс перемешивания в них возник едва не в одночасье. В 1480 году Русь сбросила татаро-монгольское иго. С этого момента началась экспансия небольшого государства на близлежащие национальные объединения и страны в разные стороны. Преимущественно на Восток. Кстати, несмотря на исток, русской рекой Волга не была. Таковой она стала после ига. В пику, и для укрепления в сознании как река победителей, населявшим ее берега общетатарским племенам. И пошло. Вытеснение литовцев, взятие Казани, Сибири, выдавливание Речи Посполитой, захват Астрахани, Крыма, и так далее. Колумб открыл Америку в 1492 году. Позже на новые земли хлынул разнонациональный поток со всего мира. Но, в основной массе, с Запада, из просвещенной Европы. В течении четырехсот лет оба котла бурлили, не ведая роздыха, нащупывая именно свои пути. Почти одновременно, в начале девятисотых годов прошлого столетия, в них насильственно впрыснули два противоположных строя. Едва не захлебнувшийся американский котел запыхтел изученным варевом — капиталистическим. В русском решили использовать новый — социалистический. Какой преподнесет больше выгоды миру, для последующего всеобщего развития жителей планеты Земля. Что получилось, всяк в Америке и в России испытал на собственной шкуре. Обида состоит в другом, нас не пожалели. Именно в России не потребно было одним махом отменять палки, авторитарность, железные законы. Прилагательные русские не выдержали на согбенных веками рабства спинах свалившуюся на них тяжесть свободы. Как раз России подошел бы ненавязчивый капитализм с легким постукиванием непонятливых палками по пяткам. Как в Америке. А на американцах, в основной массе европейцах, испробовать прелести социализма не мешало бы. Глядишь, как шведы, они справились бы. Потому что, после господства римлян стали образованнее, культурнее. Прошли школу греко-римской демократии. Вместо первобытно — азиатского гнета.

Все, что происходит на планете Земля, возникает не само по себе, не спонтанно. По воле разумных особей. Никому из русских людей не пришло бы в голову убивать собственных царей во главе с умнейшим Александром Вторым, с министром Столыпиным. Не случилась бы Первая мировая война, не выстрели таинственный Гаврила Принцип в австрийскую корононаследную особу Франца Фердинанда. Не восшел бы к власти Гитлер, если бы не объявился в Кремле Сталин. Политическую карьеру оба начали одновременно. Разница в один — два года. В мире существует разумный паритет, поддерживаемый Человеком с большой буквы целенаправленно. Или руководимый космическим разумом, чего со счетов сбрасывать тоже не стоит, потому что мысль материальна. Не сам же по себе на огромной территории Земли с азиатским населением, примерно через шестьсот пятьдесят лет после рождения Иисуса Христа, возник Ислам, став ощутимым противовесом христианству. Наступит момент, когда ненадежные тела не понадобятся. Они отомрут, как хвосты у ящериц. Всем начнет править не знающая границ, бессмертная Мысль.

Сотни миллионов, миллиарды, если брать со времен возникновения Человека на планете, погибают в продуманных акциях. Оправданы ли подобные жертвы? Кто на данный вопрос ответит? Или он вечно будет висеть в воздухе. Как Дамоклов меч…

Доллары забрал Пасюк, тоже спросивший, что за конфликт произошел. Проходя мимо армяней, я заметил улыбку на лице Красномырдина. В глубине ларька приветливо подмигнула одна из девочек. Ну и слава Богу.

К концу дня возле меня возникли двое настороженных кавказца. После того, как русские парни поставили чеченцев на место, жители горных вершин умерили пламенный темперамент. Непрестанно оглядываясь, они молча рассматривали меня. За долгую работу наученный неприятным опытом общения с горцами, я не торопил с откровениями. То фальшивые баксы, то латунное золото. То еще что, годное для отправки на острова Полинезии, Но тут, пардон, именно папуасов и лиц кавказской, азиатской национальностей, как раз не проведешь. Наконец, что постарше, гортанно спросил:

— Алмазы берешь?

— Не обработанные? — приподнял я брови.

— Да, не обработанные.

— Покупаем, по низкой цене. Огранка обходится дороже самих камней.

— У нас не обычные. Черные.

— В первый раз слышу, — встряхнулся я.

— Черные алмазы. Самые редкие и высоко котируемые в мире, — придвинулся ближе кавказец, пытаясь пожирать «овалами» Малевича.

— Никогда не видел, — выдерживая высверки антрацитных зрачков, поджал я губы. — Показывай, попробуем разобраться.

Вкруговую повертев сплюснутой головой, черноусый джигит вытащил перетянутую резинкой спичечную коробку. Второй кавказец отвернулся, застреляв глазами по каждому проходящему мимо.

— Давай зайдем за бочку, подальше от любопытных носов, — предложил я. — .За несколько лет крутежки я не встречался с черными алмазами. Белых, необработанных, прощупал достаточно.

— Должен понять, — согласно кивнул джигит.

За бочкой, в тени, он снял резинку, выдвинул внутреннюю коробочку. На дне оказалось несколько похожих на не одинаковые кристаллики черного льда камешков величиной с артиллерийский порох прямоугольничками примерно в две — три спичечных головки вместе. Кавказец развернул картонное углубление к солнечному свету. Брызги от странных сколов колючими лучами ударили в разные стороны. От антрацитной крошки свет мягкий, от осколков темного стекла едва не поверхностный. Прямоугольнички на дне ящичка словно выстрелили залпом сконцентрированного разноцветного огня. Вытянув из-за боковинки спичку, кавказец пошевелил камешки. Они отозвались новыми взрывами с довольно длинными пронзительными лучами. Подобного зрелища я не наблюдал. Пожевав губами, задумчиво потер переносицу. Заметив мое состояние, джигит задвинул коробочку.

— По какой цене хочешь сдать? — на всякий случай спросил я.

— По тридцать баксов за ноль одну карата.

Сумма внесла в мысли еще большую путаницу. Приблизительно я знал, что одна сотая карата бриллианта стоит на рынке от трех до пяти долларов. Конечно, покупная, которую давали ребята приносившим изделия клиентам. Но рынок не мог быть мерилом ценностей. Сто граммов золота здесь можно было купить за тысячу рублей, продать за двести тысяч. Вопрос заключался в том, кто принесет и откуда взялось золото. Но там металл, с которым имеешь дело ежедневно. Раз в месяц, или в два, появлялись брилики. Чтобы их определить, некоторые валютчики завели похожие на трубы калейдоскопов приборы со сложной оптикой внутри. С какой стороны подходить в данном случае, я понятия не имел. Не выдергивать же семикратную лупу. Хотя, если бы на моем месте оказался цыган или спец из наших рядов, он бы и без стекла отличил беспородные россыпи от драгоценного камня.

— Я понял, — вскинулся следивший за моей мимикой кавказец. — Ты не соображаешь в алмазах.

— Ты прав. Пройдите на базар, — признался я. — Или загляните завтра с утра. Возле хлебного ларька работает Папен с подругой. Они разбираются лучше.

— Мы не спешим, — блеснул восточными лезвиями глаз джигит. — На базаре ловушка обеспечена.

— Ты имеешь ввиду, что заложу? — покривил я щеку. — На ментов не работаю, отвечаю только за себя.

— Не это. Просто оттуда не скроешься. Они перекрывают выходы за несколько минут.

— Присутствовать при маневрах не доводилось.

— До свидания. Мы тебя не знали.

— Я предупредил, что отвечаю за себя. К тому же, не понял, что ты предлагал.

Кавказцы ушли. Подвалил неряшливый парень двадцати с небольшим лет. Разложил на рукаве рубашки кляссер с марками, с несколькими монетами времен Николая Первого. Взгляда оказалось достаточно, чтобы понять, что прилежный в прошлом коллекционер разбазаривает собранную за годы коллекцию. Полупустые глаза, под нижними веками синие мешки. Кожа на груди, на руках вялая с прячущимися извилинами тонких вен.

— Давно подсел на иглу? — спросил я.

Парень дернулся к остановке трамвая, устолбился слепыми белками. Вопрос прозвучал неожиданно для него, но для чего его задал я, самому было непонятно. Разве можно что-то изменить, если существо узрело блаженство? Это в Европе, в Америке молодые люди увлекаются легкими наркотиками, экстази, от которых не сложно отказаться. В России начинают с тяжелых, как исстари питие водки стаканами, чтобы затянуло в водоворот. Навсегда.

— Уже заметно? — не стал оправдываться еще не убитый наркоша.

— Я не буду брать ничего, — вспомнил я сына, давно не заглядывавшего с подиумовской подружкой. — Марками с монетами не занимаюсь.

— Понял, — устало кивнул парень.

Начавшая сутулиться фигура протащилась ко входу в рынок. Я засобирался домой. Теперь могут подвалить лишь наркоши, алкашня да другие падшие. С них или нет навара, или одни неприятности. Солнце гуляло высоко, но жара спала, можно было поработать, да настроение пошло на убыль. То ли события дня стали давать знать, то ли напекло голову так, что она принялась раскалываться. Красоваться под прицельным огнем нехороших личностей расхотелось напрочь. Почему до этого не замечал, сколько мрази останавливает на моей персоне, на барсетке завистливо- мерзкие взгляды, проворачивая в башке две извилины пунктирами и так, и эдак. Какая быстрее родит нужную мысль, смысл которой будет заключаться в направленном на злодеяние действии. Если подправить поэта Азовского, то получится примерно такое четверостишие:

— Покрутишься, Андреевна?

— Да, — задрав голову на колокольню, ответила женщина.

— Я прямиком домой.

— С Богом.

Наконец, вышла моя книга. Тридцать три и шесть десятых печатных листа, шестьсот сорок страниц. Целлофанированный переплет с синими, красными цветами, золотыми куполами собора, выброшенной вперед стрелой крана в речном порту, Театральной площадью, «Интуристом». На первом плане я в летнем тельнике, с наколотой оскалившей пасть башкой ягуара на правом плече. Выражение лица зверское, руки показывают общепринятую фигуру, мол, вот вам от обворованного правительствами, которые «из самой гущи народной», испытавшего достаточно унижений с оскорблениями, да не сплясавшего под вашу дуду комаринского, автора книги. Вам всем, прикрывающим раболепство за ширмой покладистости характера, беспримерной терпимости. Чушь! Чушь собачья!!! Согбенные спины людишек, готовых переносить издевательства, лишь бы не оказаться в загаженных самими хуторах и селах, а страшнее — в построенных Троцким, расширенных Сталиным, северных лагерях. Как привыкли дань платить косоглазым воинам на низкорослых лошадях, как согласились на оброки князьям, на барщину барам спину гнуть. Наконец, ударно трудиться на построении светлого будущего — на коммунизм. Под плетью двужильной, под лозунги лживые. Кто слово правды надумал сказать — стирали в порошок. Так до сих пор давать взятки не разучились. Теперь кому бы то ни было, лишь бы занимал начальственное кресло. Разве способами извне размочишь зачерствелую внутреннюю сущность? Как алмаз, она отражает все новое, не в силах вбирать ничего. Даже для собственного блага предлагаемое.

Широка и кристально чиста душа русского народа. Нигде в мире отшлифованной за восемьсот лет такой души не сыщешь, потому что охраняет себя собственным светом. Но переделывать время пришло.

Был в Монголии праздник. По телевидению показали ровные ряды монгольцев на выносливых лошадках. Целеустремленной рысью они прокатывались перед невысокой трибуной с широкомордым вождем. Взгляда оказалось достаточно, чтобы тело сковало внезапное чувство опасности. Я не мог оторвать присохших к экрану глаз. И вдруг дошло, я замер от пронзившего сравнения. Пираньи… Не нарушая порядка, как по стремнине реки, врезался в пространство плотный, кровожадный поток пираний. И не виделось от него спасения.

Сколько сил, здоровья и ума отняла у русичей звероподобная нечисть. Кого оставила после себя от разумного, не уступающего в развитии ни одному племени германцев, норманов, галлов, фландрийцев, саксонцев, демоса. Кто выдрался из девьих чрев после насильственной ассимиляции? Тот и выперся, кто покорил одну шестую часть первородного мира, кого до сей поры страшатся цивилизованные нации, страны.

За то, что выстояла, до земи поклон тебе, Великая Русь. Из нескольких — меньше десятка, — колоссальных событий за последнее тысячелетие, комиссия из мировых авторитетов назвала два, причастных именно к России. Первое, нашествие кочевых орд во главе с Чингисханом. Второе — победа русского народа над фашистской Германией.

За то, что до сих пор не стремишься подняться в полный рост, укор тебе, моя Родина. Тоже великий.

— Ты сочинил это сам? — сидя на диване с раскрытым произведением, хлопала белорусскими васильковыми глазами Ирина.

— Именно, — роясь в словаре, рассеянно отвечал я.

— Все шестьсот сорок страниц?

— Странная ты… Кто их за меня будет писать?

— И первые две книжки, и «Добровольную шизофрению» тоже ты… Тяжелый том. В смысле содержания.

— Все так говорят. Кому охота читать правду. Знаешь, за что распяли Иисуса Христа?

— Ты объяснял.

— Если скажу, что задница у тебя великовата, а груди мелковаты, ты начнешь относиться ко мне прохладнее. Согласна?

— Могу вообще уйти, — отложила книгу Ирина.

— Успокойся, я привел пример.

— Мне не нужен глупый пример. Если не нравлюсь, ищи другую.

— Вообрази, по улице идет косой или горбатый человек, а я указываю на его недостатки. Что он сделает?

— Морду набьет. И хорошо, не будешь лезть с длинным языком.

— Но я оглашу правду.

— Кому такая нужна. Без подсказок видят, и человек тот знает.

— Я назвал недостатки, которые исправить нереально, чтобы яснее уловила суть.

— Мне улавливать нечего, услышала, какого ты обо мне мнения.

— Не заводись…

— И не думаю. Пойду собираться домой.

— Доскажу и займешься.

— Вот как!.. Без подковырок обойдусь.

— Да подожди ты… Представь себе, как Христос ходил по городам и говорил: не убий, не укради, не лги на ближнего своего, не прелюбодействуй, и так далее. То есть, указывал на грехи, которых можно избежать. Проявить силу воли и вести достойный образ жизни. Прислушались к нему люди за две тысячи лет?

— Не знаю…

— На территории Франции общая могила. В ней лежат русский, француз и немец. Каждого послал на войну его вождь, все защищали свою землю. За что они убивали друг друга?

— Не знаю…

— Родина священна, вождя ослушиваться никто не позволит. Значит, они ни при чем? А если по правде, виновны они, потому что убивали. Или виновен тот, кто послал, или пресловутое понятие о долге, чести. О Родине! Так кто виноват?

— Не знаю… А кто… при чем?

— Русский, француз и немец.

— Почему?

— Потому, что пошли убивать.

— Но их заставили насильно.

— В Библии, в других великих книгах, написано: человек, обрати взор свой на себя. Ты сам хозяин своей судьбы. Отсюда, силой принудить немыслимо, человек есть подобие Бога на Земле. Проще, не сотвори себе кумира. Чтобы он тобой не понукал.

— Но им приказали.

— Свободного человека приневолить нельзя.

— А если под дулом автомата?

— Хоть под атомной пушкой. Свободный дух не принадлежит никому. Он сам Хозяин себе.

— Не знаю…

— Прекращаем разговор. Пойдем на кровать, я тебе о любви пошепчу…

— У меня груди маленькие и задница великовата. Или назад не затолкаешь?

— Разве это проблема? Нравишься ты мне за другое.

— Понятно, зачем я здесь.

— Прости, пожалуйста, за грубость. Непостижимо, но правда необходима одному Богу. Как точное время математику или астроному, чтобы вернее определять отклонения в ту или эту стороны. Люди лучше воспринимают полуправду — полуложь. Или откровенную ложь, красивую. Вот фотография, где я в берете, в летнем тельнике. Разве я такой?

— Выражение лица зверское… Но обложка мне нравится. Согласна, правду говорить нельзя. К ней нужно стремиться. Но тогда зачем жить среди себе подобных, когда слово молвленное — есть ложь. Лучше сразу в монастырь, где общаются с помощью молитв. Или в отшельники. У Природы тоже есть ложное, а есть естественное, которое она не всякому покажет. В общем, не стоило говорить о том, о чем знаю сама. К тому же, я здесь ни при чем.

— Постараюсь исправиться и общаться с тобой на языке человеческом. А теперь… пора работать.

— Вот уж… Я сама… сексуальный маньяк…

С каждым днем находиться на рынке становилось все тягостнее. Казалось бы, не трогают, после выхода книги вежливых обращений прибавилось. Но к валютному бизнесу я почувствовал резкое отчуждение, словно с изданием рукописи выполнил главную задачу, нащупал свой путь. Начал проясняться смысл высказанного однажды Красномырдиным суждения. Еще давно он выдал, мол, писатель, авторитета на базаре ты не заработаешь, будь хоть семи пядей во лбу. Ты на базаре чужой. Иди к своим, не понятным для простого народа, творцам духовного. Здесь дают возможность копошиться обыкновенным людям, на высшие материи, на философские измышления не претендующим, но желающим добиться материального благополучия. Проблемы твои никого не колышат. Когда уйдешь с рынка, когда займешь нишу свою, тогда вернется к тебе уважение и авторитет. Базарные торгаши станут рассказывать, как крутились с писателем на равных, как посылали его на три буквы, вроде он был не выше зачуханного продавца овощами.

Я вдруг понял, что он говорил правду. С недоуменными улыбками на лицах меня принялись обходить многие клиенты. Вскоре произошел случай, укрепивший в мнении, что сдергивать пора действительно.

Время подпирало к пяти вечера. Солнце растапливало сусальное золото на многоглавом соборе, видном далеко до подъезда к Ростову со стороны Кавказа и черноморского побережья. С того самого левого берега Дона, за которым начинается Азия. Я переминался на притоптанном асфальтовом бугре, лениво перекидываясь словами со студенткой — газировщицей. Неожиданно ко мне устремился усатый мужчина за сорок лет. За ним спешила узкая в плечах, в больших очках, оттого казавшаяся нескладной, знакомая женщина. Сам мужчина в белой полосатой рубахе, в темных брюках, когда тряхнул побитым сединой чубом, поразительно кого-то напомнил. Лицо было одутловатым, говорившим о том, что он любитель закладывать за воротник. Глаза беспокойно бегали по моей фигуре. Женщина в зеленых в обтяжку до колен трико, в голубой майке тоже чувствовала себя не уверенно.

— Доллары принимаете? — решился на вопрос мужчина.

— Для того и стоим, — силился вспомнить я клиентов. — Сколько у вас?

— Вот, — раскрыв ладонь, усатый протянул помятые пятерки, десятки, единичку. — Подсказали, что здесь можно обменять на российские рубли.

— Небольшое «но», — пересматривая купюры, предупредил я. — Мелочь мы берем дешевле от крупных баксов. Спросом не пользуется. Во вторых, сдаем тоже ниже. На копейки.

— Как скажете, — не собирался спорить клиент. Он был в натянутом состоянии. Так в досточтимом Ростове ведут себя приезжие из других областей. За его спиной озиралась по сторонам, наверное, супруга. — Пришли на базар, а российских денег ни гроша.

— Бывает.

Взяв за основу сумму приема, по которой брал у сограждан, я достал калькулятор. Мужчина с женщиной не сводили с меня беспокойных глаз, словно я не занимал место менялы, а пробавлялся киданием владельцев иностранного капитала. Закончив подсчеты, я выдернул из футляра от польской косметики пачку российской налички. После того, как отморозки вырвали подаренную дочкой барсетку вместе с тремя тысячами баксов, желание приобретать новую не приходило в голову. К тому же польское как бы портмоне лучше притерлось под тощие финансы, надеявшиеся еще растолстеть. Передал деньги усатому, ухмыляясь на то, как неловко взял он их, не решаясь проверить при мне. Одновременно боясь отступать, что означало бы, что сделка завершилась.

— Все нормально, — приободрил я клиента. — Стою на виду, на обман не согласный.

— Пересчитай, — подогнала мужчину женщина. — Стесняться нечего. Тем более, человек намекнул сам.

— Без подсказок вижу, мошенничеством не пахнет, — настроился перебрать пачку рублей тот. — Разве товарищ занимался бы втиранием очков у людей на глазах? Он затащил бы в темный угол.

— Здесь тоже не проблема, — как бы ненароком подкинул я волнений. — Но профессиональные валютчики на подобное не пойдут. Все в норме?

— Спасибо, теперь мы наберем продуктов.

Из глубины сознания докатилась волна былого. Я вперился в собравшихся исчезать клиентов. Перекинув яркую сумку на свободную руку, голенастая, нескладная женщина подхватила спутника под локоть. Подскочил торчавший поодаль, похожий на мать, длинноногий, очкастый, со светлыми волосами до худеньких плеч, отпрыск неопределенного пола и такого же возраста. Но к нему присмотреться я пытался после, когда семья вновь объявилась на выходе с рынка. Безрезультатно. А сейчас с жадностью поедал мужчину с женщиной, заставив последних приостановить движение.

— Поплавская, — выдавил я из себя. — Ядвига.

Пришла очередь клиентки окидывать меня насмешливым взглядом. Усатый сдатчик обернулся тоже, улыбнулся.

— А ты Александр Тиханович, — отреагировал я. — «… как дорог край бярозавый в малинавай зарэ…».

— Распознали, — засмеялись оба. Саша добавил. — Есть еще порох, кали в самом Ростове не забыли.

— Откуда, ребята, — подался я вперед словно к близким людям, забыв, что самому не нравилось, когда обступали почитатели. В советские времена мы купались во всенародном признании и славе. Даже те, кто не имел к творчеству никакого отношения. Пользуясь нашими именами, сколько эти идиоты перетрахали принадлежавших вдохновению баб, обидно вспоминать. — Какими ветрами? С концертами? Где, в каком театре? Во сколько?

— Мы с теплохода, — подал руку Саша. — Круиз по городам рухнувшей империи. Артисты со всего бывшего Советского Союза. Приходи.

— Куда, братья славяне?

Ядвига Поплавская проявила нетерпение. В голове пронеслась мысль, что тревожится за супруга, в компании старых приятелей — музыкантов развязавшегося по части спиртного. Видно было, Тиханович не прочь пропустить стаканчик. Как-то товарищ — белорус рассказывал, что в Минске известная в прошлом пара ведет музыкальную передачу.

— На набережную, к стоянке теплохода. Вечером будем давать концерт. Мы не первый день в Ростове. Не слышал?

— Какой там, — махнул я рукой. — Недавно книга вышла, проверяю, сколько текста пропустили, каких ошибок с опечатками наделали.

— Ты писатель? — приподнял брови Александр. Ядвига с интересом воззрилась на меня.

— Он самый. Волею судьбы занесенный на ростовский базар. Выживать нашему сословию нужно.

— Сочувствуем, — похлопал по плечу Саша. — Для талантливого человека здесь… Извини, брат, ждут с продуктами. Но мы заскочим еще, отплываем через день. Приходи на набережную.

— Вам тоже всех благ, — поднял я руки. Ядвига помахала ладошкой. — Если нужно обменять еще — это мое место.

Когда эстрадный дуэт с отпрыском скрылся в человеческом водовороте, я вспомнил, что рассчитал солистов без скидки на заслуги последних. Захотелось исправить ошибку, в следующий раз обменять баксы по курсу самому высокому. Окружавшие прибазарную площадь торгаши с уважением поглядывали на меня, в какой раз переспрашивая:

— Действительно Тиханович с Поплавской? Те, которые исполняли «Край березовый»? Это с ними ты так долго гутарил?…

— Они. Совершают круиз по городам бывшего Союза, — откликнулся я, забыв, зачем приперся на рынок. — От профессии никакого толку, зато от неожиданных встреч дыхание перехватывает. Кого только не перевидали.

— Министр внутренних дел, Жириновский, Киркоров, Зюганов… Кто на рынок, кто в собор. Для кого движение перекрывали, кто на своих двоих. Такое место достопримечательное.

Пряча нахлынувшую обиду, я отвернулся. Достопримечательные места были не только здесь. Встречался я и с Сергеем Бондарчуком, с Сергеем Михалковым. С Евгением Матвеевым, Кларой Лучко на семидесятилетии у Анатолия Калинина. Целовал ручку у Ирины Мирошниченко. С Михаилом Задорновым вообще произошел смешной случай.

Вместе с поэтом Борисом Примеровым поднимались мы по лестнице Центрального Дома литераторов в Москве. А Миша спускался вниз. Тогда, лет пятнадцать назад, он еще не гремел как сейчас.

— Привет, Михаил, — запросто поздоровался я с ним.

— Привет, — остановился Задорнов. Лицо выразило напряженное ожидание. — Ты куда идешь?

— В ЦДЛ, — улыбнулся я, понимая, что человек силится вспомнить меня. — А ты?

— Да я тут… А что там будет? Какое мероприятие?

— Никакого. Решили выпить и закусить. Ну, пока.

— Подожди…, - попытался остановить Миша все с той же миной растерянности на физиономии. — Может…

— Да мы по своему, — нашелся я под неловкую усмешку Примерова.

В тот день я наливался армянским коньяком за одним столом со своим земляком Николаем Доризо. А вообще общался с Анатолием Софроновым, автором гимна «Ростов — город, Ростов — Дон», «Брянский лес», «Ах, эта красная рябина…». Стал лауреатом премии его имени. Бегал за водкой Мише Кононову, «Начальнику Чукотки», вместе с Олегом Стриженовым в заросшей паутиной осветительской ДК вертолетного завода искал нужные выключатели. Был в гостях у Виктора Мережко. В конце концов, у меня дома письмо от десантного генерала Лебедя, в котором он просил отдать голос на выборах за него. Встречи со знаменитыми людьми перечислять не стоит. Выплыли из памяти они по одной причине. Это были личности. Да, своего времени. Но именно личности, не променявшие талант на базарные разборки.

Когда затаренные продуктами Тиханович с Поплавской выползли с базара и, оглянувшись на меня, потащились вдоль церковного забора в сторону автобусных маршрутов, за ними следили все торгаши соборной площади. Я предложил бы помощь, если бы не знал, что ее не примут. В незнакомом городе доверять чужому мужчине набитые продуктами сумки было негоже.

В тот вечер выбраться на набережную тоже не удалось. Хлынул сильный дождь. Когда он закончился, я подумал, что успею только к шапочному разбору. Не пошел. На другой день Саша с Ядвигой объявились снова. Привели двоих человек из концертного состава. Я исполнил обет, обменял им доллары по самому высокому курсу. Александр опять оказался в приподнятом настроении, со мной обращался как со старым приятелем. Мы обнимались, целовались под недовольными взглядами Ядвиги. Я охамел, умудрившись пообжиматься и с Поплавской. Вдруг увидел в них обычных людей, без звездных комплексов. Помнится, когда приезжала Аллегрова, ее возили по городу одну в громадном автобусе. На перекрестке мы встретились взглядами. Я благодарно улыбнулся, она равнодушно отвернулась. Наверное, забыла, что Земля круглая. Вскоре обратился к ней спиной и ее протеже Игорь Крутой.

После необычной встречи настроение испортилось. Люди творческие голодают, их не выпускают на сцены, не показывают по телевидению. Таланты заменили борзотой. Мурло на мурле с отшибленными голосами, ведущие себя на сцене законодателями новых направлений. Срывающие баснословные гонорары за концерты для с оттоптанными ушами новых русских, для неизвестно из каких скотных дворов выдравшихся политиков. А имеющие голоса и тот самый талант принялись обивать пороги зачуханных закусочных в надежде заработать на кусок хлеба. Владимир Ивашов, этот способище, подался в прорабы. Умер, сочтя за унижение просьбы о помощи у возникших из ничего сильных мира сего. Кто его защитил? И кто защитит других, не из толпы? Кто руководит страной? Кому ни лень! В России власть всегда валялась под ногами. Под пленочкой надуманной державности, под коростой этой, личинка беспомощная. Голенькая гусеничка, не представляющая КТО ВИНОВАТ? и ЧТО ДЕЛАТЬ? Способная лишь упиваться собственным величием, да срать под себя.

А зачем представлять, когда в любой задрипанной книжонке всяк пожелавший найдет ответ: разделяй и властвуй. С татаро — монгольского ига идет раздвоение личности. Дамокловым мечом висит над нами стыд за испытанные, ставшие сладкими и потребными, навечно привившиеся угнетения, не давая возможности оглядеться и взяться за работу над собой.

Пример не восьмисотлетней давности, свежий. Товарищ на телевидении оператором вертелся. Полуармянин, полурусский. Как всегда, мать кацапка.

— Не могу, — жаловался. На лицо армянское смотреть тошно. — Не знаю, куда себя девать.

— Что такое? — интересовался с сочувствием.

— Раздвоение личности. Не выберу, к какому берегу прибиться. То я армянин мыслями и телом. То русский. Пойду в церковь, приму православную веру. Там, как Бог на душу положит.

Сходил, принял, армянский человек с русской душой. Теперь из собора православного днями не вылезает.

Да территории расслабухи добавили. Куда взгляд ни кинь, кругом русское. Вот что оставило после себя трижды проклятое узколобое, узкоглазое иго. В современной Монголии с тогдашними сателлитами степным ветрам задержаться не на чем ДО СИХ ПОР. Русь превратилась в Россию. Существительные русичи в прилагательных русских. Слава Богу, что Природа не наделила африканцев агрессивным характером, задержав в развитии на уровне вечных детей. Иначе люди снова взялись бы за каменные орудия.

В подъезде объявлялись очередные охотники за легкой добычей. Один фактор сдерживал отморозков от расправы. Напротив дома находился перешедший в частные руки супермаркет с продовольственным уклоном. Возле задней двери ошивался охранник с пистолетом в кобуре. С высоких ступенек черного хода открывался хороший вид на застекленные лестничные переходы в нашем панельном доме. Не единожды замечал, как грабители с пушками за брючными ремнями не решались ввязываться в драку. Что не уступлю и рваного рубля, наверное, были наслышаны. Но приходит момент, когда понимаешь, что добром закончиться возня не может. В детстве, в молодости я ощущал ангела — хранителя, что ли. Однажды пацаном сорвался с подножек товарного поезда. Хотелось из ремесленного в другом городе училища попасть домой поскорее. Левые нога с рукой легли на рельс. Тепловоз набрал достаточную скорость. Сквозь боль от падения лицом и грудью о щебенку я увидел, как накатывается блестящее колесо на подошву ботинка. Это продолжалось долго, словно в замедленном кино. Я успел убрать с рельсы и ногу, и руку. Над головой прогрохотал вагон. Затем весь поезд. Бежавший за мной стрелок — охранник с винтовкой приближаться не стал.

В восемнадцать лет, когда окончил курсы шоферов, мне доверили бензовоз. Права вручили сразу за днем рождения. Однажды вез солярку на колхозную усадьбу по ведущей на окраину городской улице. Декабрь. Дорога укатана до блеска. За стеклом мороз, в кабине «Урала» тепло. Зарплату домой приносил. До этой работы на двоих с воспитывавшей меня бабушкой — матерью доход был ноль без палочки. Садом кормились. Впереди нарисовалась двадцать первая «Волга». Посигналил, реакции никакой. Включил поворот, надавил на акселератор и попер на обгон. «Волга» вильнула в мою сторону. Потом оказалось, объезжала колдобину. Что оставалось делать! Или груженым под горловину «Урал — ЗиСом» давить легковушку вместе с пассажирами, или самому лететь в кювет на обочине. В этом месте шоссе над землей поднималось метра на три. Ударил по тормозам, бензовоз заскользил быстрее. Пришел в себя в смятой в гармошку кабине, придавленный рулевой колонкой и стоявшим на полу комбайновским аккумулятором с искрами от клемм во все стороны. Из трехтонной цистерны хлестала солярка, из бензобака булькал бензин. Смесь начинала просачиваться под меня. Дернулся еще раз. Бесполезно. Испугался не очень. Восемнадцать лет, весной в армию. По стеклам кабины ударили ломиком. Выручил шофер рейсового автобуса. Он же сорвал с аккумулятора клеммы. Собрались привыкшие ко всему горожане.

— Минут пять, как на этом месте играли дети, — всплескивали руками не осознавшие хрущевской оттепели, с окончания войны худосочные бабы. — Подавил бы, как пить дать.

— Не подавил, так сгорели бы…

И подобных случаев наберется достаточно. Испытать шоферскую судьбу до конца не пришлось. Как позднее забубенную жизнь алкоголика. Хотя, как знать, жизнь не кончилась.

Не откладывая и не оглядываясь, назначил днем ухода день проплаты. С таким решением вышел на работу. Не успел занять пригретое место, как подвалил под два метра правая рука бригадира. Натужно сопя, Вещий опустил пухлую длань на уровень моей груди. Не ощутив прикосновения баксов, уставился вопросительным взглядом.

— Желаю побеседовать с бригадиром, — приподнял я подбородок.

— Хоть с Господом Богом. Отстегни положенное, и сочиняй на здоровье.

— Бригадиру и передам, — отрезал я.

Вещий окинул с ног до головы. Бросив руку вниз, с раздражением произнес:

— Так и доложим, писатель отказался платить.

Громадная фигура закачалась по направлению ко входу в рынок. От трамвая за диалогом наблюдал прибазарный пьяница, копия полунинского асисяя. Узрев, что разборки не получилось, сосредоточился на толпе, отлавливая родственные души. Я отвернулся. Первый шаг сделан. Несколько месяцев назад переместились в мир иной отец Призрака, за ним Иван Михайлович, шестидесятипятилетний меняла на подхвате. Один во время застолья от кровоизлияния в мозг, второй от остановки сердца посреди улицы с карманами, набитыми рублями и баксами. Папен сделал предположение, что в морг бедолага попал без копейки за душой. После ухода с базара услышу, что Меченый, с объявления приватизации сколотивший группу подобных себе и ставший во главе ее, умрет от передозировки наркотиками. Его считали самым разумным из ваучеристов, из валютчиков. Он сумел сбить состояние, объездил мир. Его приковывали наручниками к батареям отопления, наставляли пушки в лоб. Только сейчас выяснилось, что не переставал употреблять наркотики. Выходит, не было никогда железных людей. И вообще, ничто не вечно под луной.

— Писатель, не понял твоего выпада. Посчитал себя умнее других?

Призрак зашумел еще от ворот. Не армия, даже не дисбат, не говоря о лагерях с тюрьмами. Каждое движение должно быть известно, любое отклонение пресечено. Хотя, на первый взгляд, всякий волен поступать как вздумается.

— Разве твой зам не сказал?

— Насрать, что ты ему нагородил, — налился бордовостью бригадир. При нехилой комплекции кровь ударяла в голову мгновенно. — Баксы отстегивай, если не хочешь нажить неприятностей.

— Я решил побеседовать с начальником уголовки.

Надо было посмотреть на реакцию подчиненных. Если существует круговая порука, то без помощи не выдерешься. Но Лесовик со Склифом слиняли без проблем. Правда, они вели себя разумно, а я человек пишущий.

— Баксы давай. Или дергай, чтобы духом не пахло, — завелся Призрак. Встряхнул отяжеленными лишними килограммами плечами. — Не понял?

— Чего здесь непонятного, — закрутился я. — Надо побеседовать.

Значит, уйти можно. Еще бы без проблем. Не зря тянул до последнего дня, и намеком стесняясь поднять волну. Способов отпустить валютчика на вольные хлеба достаточно. Например, еще раз кинуть его по полной программе, чтобы ушел даже не с тем, с чем приходил. Сколько ребят оставили это занятие, зарекаясь связываться с долларами, фунтами стерлингов, марками, евро. Блестящим, хрустящим, шуршащим. Но такое же количество возвращалось по новой. Правда, большинство из возвращенцев в прошлом служило ментами. И все-таки, дело с мертвой точки сдвинулось.

— С кем хочешь поговорить, — вперился черными бусинами бригадир. — С самим?

— Именно, — подтвердил я.

— Сходи.

— Зайду в кабинет уголовного розыска ближе к вечеру, когда сотрудники освободятся.

— Почему не сейчас? Они примут в любое время.

— Не стоит мозолить глаза в самый трудоемкий промежуток.

— Короче, результаты разговора лично мне.

— Старшой у нас только ты.

Дав отмашку пятерней, бригадир закачался вглубь рынка. Я сорвался по направлению к Буденновскому проспекту, чтобы с него заскочить в базарную ментовку. Кабинет уголовного розыска оказался закрытым. Начальник с замами бороздили забитую народом территорию, на местах разрешая некоторые из вопросов. Вернулся к магазину, возле которого проторчал десять лет с небольшими перерывами. За несколько часов удалось сбить сотку, да пару погнутых колечек пятьсот восемьдесят третьей пробы, которые без раздумий перебросил Красномырдину по цене лома. Центральный рынок как бы намекал, если решил бросить валютный промысел, делать здесь больше нечего. Я не расстраивался. Лишь бы день простоять, да ночь продержаться. Начальник в этот вечер в кабинете так и не появился. Под занавес подскочил волосатый Дэйл, скромно устроился сбоку. Помолчав, поделился известием:

— Базар снова завалили фальшивыми долларами.

— Поток вроде схлынул. — потянулся я к карману, в который сунул сотку. — На границе с Чечней, в поездах, в Москве приловили несколько групп фальшивомонетчиков. Бабы чеченские перекидывали, пачки им спрятать легче.

— Чеченкам перегонять и пояса шахидов привычное дело, не какие-то фальшаки, — сплюнул под ноги Дэйл. — Соберутся, как в «Норд — Осте», и начнут диктовать условия. Наши примутся травить газом всех подряд.

— Могли бы погибнуть все, а так, кто-то уцелел.

— Которые продолжают потихоньку умирать.

— Кому как. С чего за доллары завел разговор? — вернулся я к началу диалога. — Есть результаты?

— Есть, — усмехнулся Дэйл. — По сотке разнесли, засекли, кто купился, кто отмазался. Потом одному из новеньких пару тысяч приправили. Из старых тоже клюнули.

— Хорошее качество?

— Даже голограмма переливается. Но номера одинаковые. Штампуют с одной, чтобы матрицы реже менять.

— Какие матрицы?

— К слову.

— Я тоже взял новую. Подозрений не вызвала, — полез я в нагрудный карман. — Обследуем на всякий случай.

Поднял над головой хрустящие сто долларов, подлавливая луч солнца. Ощутил дрожь в пальцах, несмотря на то, что сомнений в подлинности купюры не возникало. Бумага неожиданно показалась желтее, комковатее, водяной знак словно кто задвинул в угол.

— Взгляни, — передал я сотку Дэйлу.

Тот долго переминал ее в подушечках худых фаланг, шевеля черными усами. Тоже вскинул над густыми волосами. Покачал кудрями, глядя перед собой. Я затоптался на месте. Не выдержал:

— Что-то не так?

— Все так, — покусал край уса Дэйл. Снова засветил ассигнацию дольше обычного. Передал мне. — Я разглядывал фальшивые у ребят. По моему, один к одному.

— Не может быть, — отрезал я. — Мужик опасений в порядочности не возбудил. Коммерсант средней руки с рынка радиоаппаратуры. Лицо улыбчивое, показалось знакомым.

— Фальшак, — передернулся Дэйл. — Обрисованный тобой мужик приправил поддельные доллары новичку. Гниды покупают у чеченцев за треть цены, или пополам, в зависимости от качества исполнения, после распространяют среди валютчиков по городам России. В Москве их больше, потому что оборот не сравнить с нашим. В Ростове меньше. У нас чаще обкатка, хотя бывает, мешок вопрут.

Я вздернул стодолларовую бумажку надо лбом, вперся бестолковым взглядом в водяные знаки. Чем больше всматривался, тем сильнее казалось, что влетел. Размытые линии водяного знака, состав бумаги неоднородный. Прочие признаки неблагонадежности, на каковые не обратил бы внимания, не заведись о них разговор.

— Фальшивая, — сочувственно цокнул языком Дэйл.

— Почему? — в который раз переспросил я.

— Номера одинаковые. Я запомнил те, у молодого. Гастролер сдал сначала сотку, потом приволок двадцать. Мол, проверял, по честному здесь работают или кидают. К тебе еще не заворачивал?

— Если бы принес, я бы хапнул на все бабки. Ухожу с рынка, понимаешь? — стукнул я кулаком по железной бочке. — Надеялся подзаработать. Думал, несколько соток, да на подъеме. А оно как всегда…

— Зевать меньше надо, не будет как всегда, — пробурчал в усы Дэйл. — Контакт поддерживать, информацией пользоваться. А ты отодвинулся в сторону, решил, что с тобой сами начнут делиться секретами. Теперь говоришь, уходишь… Учиться надо.

— Сколько учиться, когда не получается, — осознавая, что Дэйл за меня переживает, сузил я губы в полоску. — Не мое это. Лучше не мешать другим, которые посмекалистее. Заняться тем, к чему тянет без понуканий. Сюда я приходил из-под палки.

— Это неправильно, — согласился меняла. — На что собираешься жить? Твой возраст на работу не берут, с оставшихся предприятий гонят. На пенсию по инвалидности в тысячу четыреста рублей? Сам говорил, не разгуляешься.

— Надеюсь, что через энное количество месяцев буду чувствовать себя спокойно. А спокойствие, тем более душевное, за бабки не купишь, — перешел я на менторский тон. — Что касается денег, то чем дальше народ упивается демократией, тем больше на столах, под ними, под кустами, под лавочками бутылок по рублю за каждую. Неужели не насобираю на полтинник. Или не собью его на продаже книг о неистовой любви, по которой плачет женская половина России — матушки. Сам постараюсь настрочить еще гадость в пику привыкшему возносить себя до небес народу победителю. За квартиру не плачу, за свет да за газ с телефоном. Пользуюсь льготами с субсидией. Не верится в бесславный конец.

— Забыл, что у тебя вторая группа? Сейчас бегаешь, случись что, где окажутся подсобные доходы? Живешь не на цивилизованном Западе, гарантирующем гражданам безбедную старость. В непредсказуемой России. — напомнил Дэйл. — У моего родственника тоже вторая группа. Уже начался передел ЖКО, ЖКХ, ЖЭУ. Поползли слухи, что субсидии будут начисляться из расчета двадцать два процента независимо от получаемой суммы. У тебя пенсия тысяча четыреста рублей?

— С последней прибавкой.

— За квартиру набегает сколько?

— Двести пятьдесят, за вычетом льгот. В квитанции прописано, у кого доход ниже прожиточного минимума в тысяча восемьсот пятьдесят рублей, обращайтесь за помощью. Данную сумму и гасит субсидия.

— Гасила, до недавних пор. Ты существуешь в стране дураков. Пример с госпомощью не стоит выеденного яйца. Эта сумма взята с потолка. Народу как платили по шестьсот рублей за работу, да пенсии одинаковые, так и продолжают отстегивать. Скоро тебе, как деревянному Буратино, предложат посадить пенсию под фундамент жилищно-коммунальной конторы. Полить водой. А пока займемся подсчетами. Двадцать два процента от твоей пенсии составляют…, - Дэйл выдернул из кармана калькулятор. — Триста восемь рубликов. ЖЭУ начисляет двести пятьдесят, то есть, меньше. Платить придется, товарищ. Субсидию по прошествии времени снимут. Документ сначала подпишет глава государства Путин, затем глава местной администрации Чуб, потом мэр города Чернышев. Считаем: тысяча четыреста минус двести пятьдесят, минус телефон сто пять, минус свет с газом еще стольник. Остается девятьсот пятьдесят рублей. Нормально?

— От кого услышал? — произнес я.

— От верблюда, мимо пробегал, — ухмыльнулся Дэйл. — Когда допрет, поздно будет. Потому и затеялась возня с жилищно-коммунальным хозяйством, чтобы не дать пожилым людям радоваться на внуков с птичками. А ты о душевном спокойствии. Чем сниматься с базара, подумай. Втерся с трудом, кормился-поился. Обратно вряд ли возьмут, даже если имеются заступники из верхних эшелонов власти.

Дэйл исчез из поля зрения внезапно, как появлялся. Я долго переминался с ноги на ногу. Часы на башне показали восемь вечера. Пора уходить, да некому пожелать хорошей работы. Пьяньчужка Света умотала к электричке до Персиановки, Андреевну хватил удар. Но поднялась, достояла и сама дошла до остановки транспорта, на автобусе доехала до дома. Там слегла. Водкой торговала одна горбунья. Алкашей оставалось не меньше, да общаться с ней не хотели. Начальство на глаза не показалось. Ждут действий с моей стороны, или я им на хрен не нужен? Вспомнились слова хозяина уголовного розыска, белобрысого, голубоглазого крепыша, его чернявого зама. Мол, от рынка к тебе претензий нет. Хочешь, крутись, расхотелось, дергай на все четыре стороны. Врагами тебе мы не были. Друзьями — всегда. Скорее всего, так и есть. Надо поблагодарить за возможность заниматься якобы запрещенным ремеслом — скупкой и перепродажей валюты с другими ценностями. Что не подставили, не «закрыли», как требовали деятели от истинных ментов. За как бы охрану на рабочем месте. За сочувствие, когда ободрали до нитки. Замечал даже патрульные «бобики» недалеко от собственного дома. Случайно — не случайно, вопрос другой. Я жив, и это главное. А деньги… они дело наживное. Недаром на воротах Бухенвальда было написано: каждому свое. Благодарю тебя, центральный рынок города Ростова-на-Дону. Страсти — мордасти с межнациональными конфликтами на бытовом уровне на огромной твоей территории не улягутся никогда. Грузины, армяне, евреи, цыгане, турки, русские, украинцы, белорусы. Кавказцы, азиаты, европейцы, честь вам и хвала, что не сидите сложа руки, а добываете хлеб свой в поте лица. Как записано в книге книг — Библии. Все правильно, все идет своим чередом. Беспокоиться ни о чем не стоит.

Я сделал первый шаг от притертого пятачка. От авторитетной профессии. Несмотря на приведенные Дэйлом доводы, она меня больше не тревожила. И вообще, за годы исканий так все переплелось…