Вечное дерево

- Вторая персоналка,-прошипел, оборачиваясь к Степану Степановичу, Гладкий Затылок.

Степан Степанович взглянул на площадку. Красные били штрафной. Он заметил светящийся щит над противоположной трибуной. После точного броска на щите моментально изменились цифры.

Он хотел спросить, в чью пользу счет, но вовремя подумал, что это будет воспринято здесь как вопиющее невежество. Он попробовал сам разобраться в обстановке.

Сын играл за "Буревестник", но Виктора на площадке не было.

Гладкий Затылок все чаще оборачивался к Степану Степановичу. Цветастая косынка все реже трепетала над головой девушки. Мальчишки все оглушительнее свистели.

Он понял: его трибуна проигрывает.

Степан Степанович снова взглянул на площадку и тут увидел Витьку. Сын был в синей майке. Значит, "Буревестник" проигрывает.

"Вот тебе и ничего, ^-подумал Степан Степанович, вспоминая полупрезрительный ответ сына.-Зазнайство - оно к добру не приведет".

Ему стало не по себе. Степан Степанович сам удивился этому чувству.

-Длинный, давай!-крикнул угреватый паренек.

Крик адресовался понятно кому-Витьке.

- Журавель, давай!-дружно поддержали мальчишки.

"Наверное, из его школы",-догадался Степан Степанович.

Остальные болельщики молчали, с надеждой ожидая, что покажет новый игрок.

И Степану Степановичу стало любопытно, что же сделает Витька. Его нетрудно было отличить от других: он еще больше расправился и вытянулся.

Трибуны замерли. Синие кинулись в наступление так энергично, точно их нахлестывали и заставляли бегать.

Степан Степанович не уловил, каким образом мяч оказался у Витьки, а он под щитом противника, не заметил .броска, только почувствовал, как трибуна задрожала от криков и аплодисментов,

- Перспективный, - сказал Гладкий Затылок.

Степан Степанович торопливо кивнул, весь подаваясь вперед.

"Скажи, перспективный",-подумал он с иронией, а сам ощутил приятное тепло в груди.

После двух удачных бросков Витька вдруг остановился посреди площадки, опустил руки и не побежал за мячом. Мяч тотчас перехватил противник и провел ответный бросок.

Противоположная трибуна ахнула и загремела.

- Шире шаг! - не зная сам почему, крикнул Степан Степанович.

- Шире шаг!-подхватили и угреватый паренек, и девушка с косынкой.

Витька побежал быстрее. Степану Степановичу показалось, что он услышал его и послушался. Цифры на щите сменились.

- Так держать!-крикнул Степан Степанович.

- Так держать! - подхватила вся трибуна.

А Гладкий Затылок обернулся и похлопал Степана Степановича по коленке, как старого приятеля.

Но Витька опять, словно нарочно, остановился, и противник, воспользовавшись этим, ответил точным, броском.

- Шире шаг!-вновь закричал Степан Степанович, теперь уже по-настоящему злясь на сына за эту медлительность и неуважение противника.

-Шире шаг!-поддержала трибуна.

Витька рванулся, получил пас, заложил мяч в корзину.

- Ведь может, - сказал Степан Степанович, хлопая по плечу Гладкий Затылок.

- Перспективный, - отозвался тот.

- Журавель! Жу-ра-вель!-заорали мальчишки.

И вся трибуна, перекрикивая свист противоположной, стала скандировать:

- Жу-ра-вель! Жу-ра-вель!

Нейтральная поддержала этот крик:

- Жу-ра-вель!

Степан Степанович поймал себя на том, что и он вместе со всеми выкрикивает это слово.

"Черт те что,-подумал он, умолкая.-" Никогда не называл его так".

Конец игры проходил под сплошной рев трибун. "Буревестник" выигрывал.

Мальчишки заливались свистом. Угреватый паренек приплясывал на скамейке. Девушка, не переставая махала косынкой.

У Степана Степановича было такое чувство, будто и он выигрывает соревнование. Так и хотелось сказать:

"Это мой, длинный-то, Журавель-то-мой". Перебарывая это желание, он хлопнул соседа по плечу:

- С победой!

- С победой!-ответил Гладкий Затылок, обнимая его, как друга.

Все вокруг смотрели на Степана Степановича как на своего человека и улыбались ему-приветливо.

* * *

Дождь шел неохотно, устало. Небо висело над крышами домов черное, тяжелое, беспросветное. Вверх не хотелось поднимать глаз-там было неприветливо и темно. Зато на земле было светло и красиво. Тысячи, огней отражались на мокром асфальте, на мокрых стенах, в больших лужах, как в зеркалах. Огни падали на землю из освещенных окон, из витрин, от уличных фонарей, от проносившихся по городу машин. Краски и цвета были не слишком разнообразными-всего лишь красными, зелеными, желтыми, но они все время менялись, то появляясь, то усиливаясь, то перемешиваясь между собой, между светом и тенью. Огоньки все время двигались, отражаясь миллионами зайчиков на крышах троллейбусов и автомобилей, на дорогах и решетках оград, на цоколях домов, на кронах деревьев.

Все вокруг сверкало и блестело. Город точно обновился, помолодел и похорошел.

Воздух был свежим и чистым. Запахи хорошо отличались один от другого-дымок машины от дымка сигареты. Они, едва появившись, тотчас исчезали, будто растворялись в искрящихся под фонарями дождинках.

Звуки были громкими, далеко слышными и ясными.

Они тоже перемешивались между собой: и шумок дождя, и шипение колес, и хлопанье дверцы, и голоса людей.

Несмотря на темноту и дождь, все далеко и отлично просматривалось-любой огонек. Тени были четкими, шаги под тенью-гулкими. Виделась искорка, выдохнутая автобусом, сверкнул портсигар, хлопнувший, как выстрел.

И быть может потому, что было красиво, дышалось легко, слышалось хорошо и виделось далеко - на ули"

цах было полно народу, как в солнечный день.

Люди шли в плащах, в накидках, под зонтиками.

И одежда людей сверкала, точно покрытая лаком. Это сверкание сливалось с сиянием глаз, улыбок, .со смехом и бодрым говором прохожих.

Идти было легко и радостно.

Журка шел впереди отца, не разбирая дороги, прямо по лужам. Он опяхь сутулился и вжимал голову в плечи, стараясь быть пониже, чем есть.

Степан Степанович все еще находился под впечатлением прошедшей игры и не в силах был подавить в себе того восторженно-сладкого ощущения, что появилось г.

нем вместе с последним свистком судьи и усилилось при выходе со стадиона, когда десятки незнакомых людей подбегали к его сыну, жали ему руки, хлопали по плечу, высказывая добрые слова и пожелания.

Степан Степанович наблюдал это и в душе гордился Журкой-теперь и он так называл сына,-и это чувство до сих пор не проходило и мешало ему говорить о деле.

- Ну, что ж,-произнес он наконец.-Играешь ты неплохо.

Степан Степанович сделал паузу. Журка не отозвался. Тело его устало и просило отдыха, а мозг еще работал, анализировал, разбирая каждый шаг, каждое движение, давая мысленную оценку действиям его и товарищей.

- Неплохо, - повторил Степан Степанович. - Особенно под щитом.

"Ха, под щитом!-трезво рассудил Журка.-Так я же выше всех".

- А вот останавливаешься посреди площадки зря.

Это недостаток.

- Так я же паса ждал, - возразил Журка. Он и сам знал, что замешкался, и в мыслях честно осуждал себя за это промедление, но признаться в этом громко, да еще отцу, казалось обидным.

- Ждал. Двигаться надо, а не ждать,-сказал Степан Степанович.

- Так это ж Кондраш запаздывал, если бы не он...

- Не сваливай на другого.

- Ну... Напрочь... - пробурчал Журка таким тоном, который должен был означать: "Вам хоть как играй-все равно недовольны будете".

- А в общем, молодец! Молодчага!-сказал Степан Степанович, стараясь сгладить углы, и похлопал сына по остро выступающим лопаткам.

Журка вздрогнул от неожиданной похвалы, хмыкнул и успокоился.

- Но игра есть игра, - произнес Степан Степанович, почувствовав, что теперь самый раз повернуть разговор.

- А что, плохая игра? - спросил Журка, спросил нарочно, потому что представлял, о чем пойдет речь, и не хотел этого.

- Неплохая,-сказал Степан Степанович, не давая больше перебить себя. Но я хотел о другом. О жизни.

- Бывает, что жизнь-игра,-снова прервал Журка и, чтобы отец не разгневался, тотчас добавил: - Вон у артистов, например.

Нет, он сейчас не боялся отца, потому что не видел его приказного взгляда и, кроме того, в нем еще сохранилось от игры воинственное настроение, но не хотел этого разговора потому, что не был готов к нему. Говорить с отцом - значит, думать, отвечать, быть может спорить. А его сейчас тянуло отдыхать, и мозг его был занят совсем другим.

- Я не об артистах, я о тебе, - проговорил Степан Степанович, начиная сердиться и на себя и на сына за то, что необходимый разговор не удается.-Тебе пора подумать о жизни. Школу кончаешь. Куда пойдешь?

Журка сделал длинный шаг через лужу, словно хотел убежать от ответа.

- Куда?-переспросил Степан Степанович, догоняя сына.

- Не знаю, - неохотно проговорил Журка.

- А-а, то-то,-протянул Сгепан Степанович, словно обрадовался этому "не знаю". Слова сына прозвучали откровенно. А именно этого он и хотел в данном случае.-Это, сын, тяжелая штука-найти свое место в строю...

Журка плохо слушал отца. Он все еще был в игре.

Стоило закрыть глаза - он видел площадку, товарищей, противника. Вот он бежит к мячу, перехватывает пас, финтит,..

- А ты подумай хорошенько. К чему душа тянется?-допрашивал Степан Степанович.

- А мне все равно,-отозвался Журка и опять шагнул через лужу.

- То есть как все равно?-повысил голос Степан Степанович и, догнав сына, придержал его за руку, чтоб не бежал. - Нет, не все равно. Выбрать свое место - важное дело. Это ж, может быть, на всю жизнь. Пойми.

Все проходит-увлечения, страсти, привычки...

Журка ловко повернул в метро, увлекая за собой отца. В потоке людей говорить было невозможно, и Степан Степанович замолчал, сердито поглядев на сына.

Выйдя из метро, Степан Степанович взял Журку за локоть своею твердою рукой и сказал отрывисто:

- Изволь выслушать. Я не шутки шучу... Так вот.

Каждый человек имеет свое назначение в жизни, - втолковывал Степан Степанович убедительно и неторопливо, как, бывало, наставлял молодых офицеров. - Назначение. Пойми, Судят о человеке не по тому, какие он штаны носил.., и не по тому, какие он папиросы курил или, скажем, какие песни пел, а по его делу. Говорят:

инженер был, офицер был, токарь был. И добавляютхороший или плохой, кто уж что заслужил.

- Токарь-пекарь,-вставил Журка лишь потому, что вспомнил вдруг Кольку Шамнна, который любил произносить именно эти слова.

- А что токарь?!-повысил голос Степан Степанович. - Я вот слесарь. Разве это плохо? Дай бог тебе так... Всю жизнь любить свое дело...

Он помедлил, ожидая возражений. Журка молчал.

- Токарь,-повторил Степан Степанович.-Токарь каждый день что-то выдает на-гора, выдает такое, без чего не обойтись. Токарь-это рабочий человек...

- Рабочий класс,-заметил Журка.

- Вот именно.

- Но классов не будет.

- Рабочий класс всегда будет, - сказал Степан Степанович и добавил после паузы:-Помнишь-давно было,-ты у меня спросил, есть ли вечное дерево?

- Не помню, - ответил Журка, хотя хорошо помнил это.

- Как же? Еще на Юге. Тогда я ответил: нет такого дерева, А сейчас скажу-есть! Не в прямом смысле, конечно. Вечное дерево-это рабочий класс... Самое великое изобретение требует винтика, гайки, значит рабочих рук...

- Руки-ветви, а листочки-мозоли,-хихикнул Журка.

Степан Степанович остановился под фонарем, посмотрел на Журку так, что тому сделалось стыдно, и произнес с досадой и упреком:

- Глупый ты человек.

И, не сказав больше ни слова, резко повернулся и пошел к дому,

* * *

Проснулся Степан Степанович бодрым и свежим. Нетерпение и радость, ощущение новой силы переполняли его. Он снова в строю. Он идет на работу.

Новый пропуск выдали без задержки. Он переживал, готовился к объяснению, а его даже не спросили, поверили, что случилось что-то уважительное, раз такой человек просит дубликат выправить.

Поставив завтрак на плиту, он принялся наводить глянец: побрился, помылся и взялся за пуговицы.

- Ну что, старина, еще послужим?-сказал он старенькому кителю, погладив его, как существо живое, и засвистел веселый мотивчик.

Из комнаты выглянула заспанная Нина Владимировна, посмотрела на него сердито, поджала губы.

Степан Степанович замолчал.

"Только бы..."-подумал он, опасаясь, что она опять начнет ссору и испортит этот его такой особенный, счастливый день.

Она ничего не сказала.

"Ну и ладно.."

На улице Степан Степанович встретился с Самофалом. Он прохаживался, держа на длинном ремне здоровенную овчарку. Завидев Степана Степановича, Самофал виновато улыбнулся:

- Вот кобеля прогуливаю... А ты что такой... какой-то?

- На работу иду,- сказал Степан Степанович.- Сейчас вот представлюсь начальству-и к станку. А что, внешний вид не очень?-спросил он, зная, что не может выглядеть плохо.

- Как новый пятак,-одобрил Самофал и, дернув за поводок, пошел рядом со Степаном Степановичем.

- Волнуюсь, конечно... Смогу ли... Получится ли...

Перерыв большой, - говорил Степан Степанович. - Но готов... Думаю, в грязь лицом не ударю.

Самофал нахмурил брови, поддаваясь каким-то своим невеселым мыслям.

- Понимаешь, Иван, - продолжал Степан Степанович, ощущая потребность высказать свои чувства. - Как тебе объяснить? Начинал я когда-то в цехе. А вот только сейчас, когда столько пережито, чувствую, что могу быть настоящим рабочим... А ты? Что же ты? Тоже шел бы, работал бы...

- Я?! - как будто удивился Самофал.

- Ну да. Ты же большой работник... Чего сидеть?

Самофал остановился, делая вид, что занят собакой.

- Желаю,-тепло сказал он Степану Степановичу и поглядел на него как будто с завистью.

- А то давай,-проговорил Степан Степанович, радуясь, что ему завидуют.

Народу было еще немного. Степан Степанович пришел в числе первых. Вахтер долго и тщательно, то поглядывая на фотографию, то на самого Степана Степановича, изучал его пропуск.

- Новай? - спросил вахтер.

- Допризывничек,-пошутил Степан Степанович.

- Не задерживай, - буркнул вахтер, всем своим видом показывая, что шутить неуместно.

Кузьма Ильич постучал толстым ногтем по столу, подумал, погладил черные, как будто небритые щеки.

- Куда же вас? Пожалуй, к Цыбулько. Насчет разряда - подумаем.

- Да пока не надо, - сказал Степан Степанович.

- То есть как? Какой же вы слесарь без разряда?

В армии звания, а у нас разряды.

- Я к тому, что не гонюсь за этим.

- Тоже неверно. Кто будет квалификацию повышать?

Кузьма Ильич неожиданно оборвал разговор, быстро поднялся. В кабинет вошли Песляк, кадровик-служака и еще какие-то незнакомые Степану Степановичу люди.

- Кстати,-произнес Песляк, здороваясь со всеми за руку.

Начальник цеха был удивлен и смущен этим визитом. Степан Степанович заметил это, и ему сделалось неловко и стыдно, точно он виноват в этом, словно нарочно позвал начальство в конторку; захотелось уйти в цех, к станку, но уйти нельзя было, тем более что взгляды всех пришедших были почему-то устремлены именно на него.

- Аккуратность похвальна, - сказал аккуратный человек в белой сорочке с золочеными запонками, оглядывая Степана Степановича внимательно.

- Это хорошо, товарищ Стрелков, это хорошо, - одобрил Песляк, кивая тяжелой головой, и придавил собой жалобно заскрипевший стул.

Степану Степановичу неприятны были эти одобрения, эти разглядывания, однако он молчал и ничем не выдал своего состояния. Еще ничего не случилось, ничего плохого не произошло, но он предчувствовал-должно случиться: в груди появился противный холодок, как к непогоде, когда вдруг при солнце начинает ныть старая рана.

- Вы вот что, - Песляк обратился к начальнику цеха,-вы ему обязательно разряд назначьте, и это.., должный авторитет создайте.

- Может, не спешить с разрядом?-спросил Кузьма Ильич.

Лицо Песляка мгновенно побагровело.

- Вы делайте что говорят. Вам советуют со смыслом, а не просто так... Ведь на завод человек вернулся.

После стольких лет потянуло... Любовь к рабочей профессии сохранил...

- Дайте третий разряд. Это не будет нарушением,-сказал аккуратный человек с золочеными запонками.-Мы все предварительно обсудили.

Степан Степанович догадался: это начальник отдела кадров.

Кузьма Ильич пожал плечами.

- Ну, - произнес Песляк, медленно поднимаясь и подходя к Степану Степановичу.-Ни пуха, как говорится.

Он обнял Степана Степановича за плечи и двинулся к выходу. Остальные последовали за ним.

Степан Степанович шел,- опустив голову, желая только одного: лишь бы не видели, лишь бы не заметили, что его к станку ведут, как маменькиного сынка.

Но его видели. Из-за станков выглядывали любопытные глаза, удивленные лица. Во всяком случае ему так показалось, что они только любопытствуют и удивляются, глядя на происходящее. Особенно запомнился Степану Степановичу толстогубый рабочий с кустистыми бровями, который, заметив его, передернул губами и щеками, будто муху спугнул, и что-то сказал соседу такое, что тот расхохотался, запрокидывая голову.

- Минуточку, - попросил Степана Степановича юркий человек в берете. Встаньте сюда, пожалуйста.

Степан Степанович как-то вдруг успокоился, чувство юмора, приходящее к нему в сложные минуты жизни, взяло верх над смущением и раздражением.

- А без галстука ничего?-спросил Степан Степанович фотографа.

- Ничего, ничего...

- Ас начальством согласовали?

Фотограф махнул рукой: не тяни время.

Степан Степанович неохотно встал к чьему-то станку, стиснул зубы, ни на кого не глядя. Вспыхнул слепящий огонь "блица". Он зажмурился.

- Цыбулько где? - послышалось за его спиной.

- Цыбулько сюда!

- Цыбулько к начальству!-отдалось, как эхо, в дальнем углу. Там, вероятно, поинтересовались, в чем дело. И насмешливый голос ответил:

- Полковника привели при полной форме. Иди парад принимай.

Из-за станков вынырнула девушка с тюрбаном на голове, та самая королева, которую он видел здесь в день поступления.

"Неужели меня к ней в ученики?"

- Принимай, Ганна. Командуй,-добродушно, посвойски произнес Песляк, подводя Степана Степановича к девушке.

- Ага. Ладно,-сказала Ганна, смущаясь.-Здравствуйте, - и неуверенно протянула ему красивую, маленькую, твердую руку.

Лишь мгновение они смотрели друг другу в глаза, но за это мгновение Степан Степанович понял, что девушка принимает его так, как надо, попросту.

- Разрешите приступить?

- Идемте, - мягко сказала Ганна,

И он пошел за нею, не оборачиваясь, все убыстряя шаг. Вслед ему что-то говорили, советовали, напутствовали Песляк, кадровик, начальник отдела кадров,- но эти слова перемешивало, заглушало, забивало усиливающееся гудение станков.

* * *

- Вот здесь, - сказала Ганна, подводя его к станку.

Видя замешательство Степана Степановича, она сама пустила станок. И уже по этим первым движениям ее, твердым, ловким и четким, он сердцем, рабочим чутьем своим понял, что перед ним, несмотря на молодость, мастер своего дела. И, поняв это, вдруг заробел, почувствовал страх и стыд перед Ганиой. Он был неуверен в себе, в своих руках, в том, что сможет работать так, как все те, что трудятся вокруг него. И она, эта молоденькая девушка, будет смотреть на него с укоризной, как дети смотрят на взрослого, обманувшего их доверие.

- Смелее,-сказала Ганна.

Степан Степанович нажал на рукоятку. Раздался треск. Сломалось сверло.

- Ну вот, - с укоризной произнес он, ожидая от нее слов неодобрения.

Но Ганна ни в чем не упрекнула его, сама сменила сверло,повторила:

- Смело, но не грубо.

И оттого, что она не поругала, не выговорила, не упрекнула, Степану Степановичу стало еще хуже. Ощущение обидной неловкости, стыда и страха не проходило.

Противные чувства, никогда раньше не испытываемые им, овладели Степаном Степановичем, и он весь внутренне напрягался, тратя все силы, все внимание не на то, чтобы лучше сверлить, а на то, чтобы не показать Ганнё своего состояния.

Через несколько минут вновь послышался треск. Полетело второе сверло.

- Не напрягайтесь так,-сказала Ганна.-Не надо так сильно стараться. Вы легче. Вот так.

Она встала к станку, велела ему положить свою руку поверх ее маленькой руки.

- Вот, чувствуете? Вот такую надо подачу давать.

Подошел паренек со вздернутым носом.

- Подачу не чувствует, - объяснила ему Ганна.

- Бывает,-добродушно отозвался паренек и улыб"

нулся приветливо. - У меня, помнишь?

И они оба принялись рассказывать Степану Степановичу, как и у них в первые дни летели сверла.

"Славные вы ребята,-думал Степан Степанович.- Только вас бы на мое место после двадцати пяти лет службы... Не в сверлах, дорогие, дело. Привычки ломать приходится. Вот, например, подчиняться Ганне, а она мне в дочки годится..."

К концу дня пришли из парткома.

- Товарищ Песляк просил узнать, как идут дела у полковника?

- Скажите, что нормально, - ответила Ганна.

Пришел начальник цеха.

- Нормально, Кузьма Ильич.

Сунулся толстогубый с кустистыми бровями.

- Делайте свое дело, товарищ Клепко. У нас нормально.

Когда Клепко исчез, она пояснила Степану Степановичу:

- Тоже офицер. Майор запаса... Рабочий не плохой, но характер...

"А ты, дочка, командир настоящий, - оценил про себя Степан Степанович, - за подчиненного заступаешься.

Это правильно".

После работы Ганна посоветовала:

- А вы попробуйте повязать, чтобы пальцы развить, чтобы они лучше чувствовали. Умеете?

- В молодости умел.

Степан Степанович сразу же после работы, одолжив у Копны спицы, поспешил домой.

Он сидел у окна, распуская свои старые шерстяные носки, вслушиваясь в шум машин и шаги прохожих на улице и думал:

"Дело-то действительно не в сверлах. Сверлить-то я научусь, вспомню, и руки послушаются. И учительница у меня, как видно, толковая. Научит. И парень у нее что надо... А вот как мне быстрее в эту жизнь войти? Как себя действительно на своем месте, равным среди равных почувствовать?"

То есть разумом Степан Степанович все понимал:

свое необычное положение, благодаря которому он стоял как бы на виду у всего цеха, даже у всего, можно сказать, завода (не зря Песляк интересовался его делами), свою вместе с тем беспомощность, свою роль ученика - все так и должно быть. Но сердцем, всем существом он не хотел с этим мириться, не привык быть беспомощным, последним, а привык командовать, руководить, учить, вести других за собой, в общем, что-то значить, привык не только подчиняться, но и подчинять, привык, чтобы с ним считались, уважали, ставили в пример. ,

"Не все сразу, не вдруг,-уговаривал он сам себя.- Такой перерыв был..."

Но настроение не улучшалось. Чувствовал он себя иностранцем среди своих.,. Там, на заводе, он пока что как иностранец...

- Папочка, ты зачем носочки рвешь?-спросила подошедшая к нему Иринка.

- Новые свяжу. Вот вернешься из лагеря - подарок получишь.

Наутро он не мог пошевелить пальцами. Пришлось зажигать газовую колонку и, преодолевая щемящую боль. разогревать и распаривать руки.

"Как старый паровоз, за час до выезда подогреваюсь",-думал он.

* * *

Дела шли плохо. Руки не слушались. Степан Степанович напрягался изо всех сил - не получалось. Чем больше старался, тем хуже выходило. Когда он со стороны видел станки и работу людей, то думал, что все это просто и легко, что он быстро все вспомнит и освоится.

Но стоило самому стать на рабочее место-уверенность исчезала.

Степан Степанович чувствовал себя беспомощным и беззащитным, как необстрелянный солдат в атаке. Станки были с виду все те же, что и раньше, а на самом деле новые. Сверлильный станок, к которому он встал, был многошпиндельным, скорым- Сверла к нему-из тугоплавких металлов, затачивать их надо было по-особому.

Тиски и те другие - воздушные. А что он знал? Зубило, молоток, мех да кузницу. Знал сверлильный одношпиндельный. Знал примитивную технику. Электросварки никакой не было и в помине. Бывало, монтировали цех, так заклепки на дворе над горном грели. Стропила поднимали вручную. А тут краны-челноки над головами ходят, так и кажется - за ворот подденут и унесут,

Степан Степанович старался не поднимать глаз, смотреть только перед собой, на станок, на сверло. Но нетнет да чувствовал чье-то дыхание за спиной. ,

- Ну как? - спрашивал чей-то голос.

- Осваиваю, - не оглядываясь, отвечал Степан Степанович.

- Не грязно?

- Отмоюсь.

- Не трудно?

- Привыкну.

Он никого не замечал, старался не отвлекаться, не рассеиваться, думать только о деле, только о нем, как, бывало, думал только о предстоящем бое, важнее кото"

рого не было ничего на свете.

А люди, проходя мимо, останавливались у станка, наблюдали. Одни задавали вопросы, другие хихикали, качая головой, третьи советовали, четвертые восхищались, пятые делали вид, что не замечают его.

- Да ерунда. Получится,-долетали до него обрывки фраз.

- Ты попробуй.

- ...после стольких лет.. "

- Ничего. Крепкий мужик.

Для него все они были одним лицом, одним человеком-слесарно-механическим цехом, а он был сам по себе, еще не рабочим, еще ничем. Он лишь боролся за_ право быть с ними, значит, делать все то же, что и они, работать так же, как и они, то есть ничем не выделяться, не обращать на себя внимания, слиться с ними. А для этого требовалось одно: быстрее овладеть специальностью.

"Крепкий мужик, - повторял он нро себя, - конечно, не скисну, но привычки еще крепче, а вот сверла - мягче..."

Чаще других, по многу раз в день к нему подходила бригадир Ганна Цыбулько.

Первое ощущение Степана Степановича, ощущение обидной неловкости, стыда и страха перед ней - исчезло. Глядя на ее работу, чувствуя ее руку на своей руке, слыша толковые советы, он успокоился и стал думать:

"Эта научит", как когда-то думал о командире, обстрелянном, опытном, разумно храбром, зная, что такой не оставит в беде, поведет туда, куда надо вести.

Теперь ее близость, ее присутствие успокаивали Степана Степановича, придавали ему уверенность. И стоило Ганне отойти, он терялся, напрягался и вновь ломал сверла.

- Что, опять?-спросила Ганна, появившись перед ним.

- Я мигом,-пробормотал Степан Степанович, краснея, и побежал к кладовой.

Заведующая кладовой-дородная женщина в черном широком халате, с высокой грудью и карими глазами навыкате, поначалу встречала его приветливо, расспрашивала о житье-бытье:

- И как это у тебя духу хватило? .. В слесари-то, говорю...

- Любовь! Она, знаете...

Полина Матвеевна-так звали заведующую кладовой-кокетливо смеялась, дрожа всем полным телом.

Через три дня Полина Матвеевна уже не расспрашивала его ни о чем и не удивлялась его поступку, выдавала сверла, все более выкатывая глаза, отчего они казались фарфоровыми, как у куклы.

На этот раз Полина Матвеевна отказала:

- Десятое сверло. Не дам.

- Последнее, Полина Матвеевна.

- Последняя-у попа жена. Сказала: не дам. Склад не бездонная бочка.

Ганна будто чувствовала, что без нее не обойтись, сама появилась в кладовой.

- Что такое, тетя Поля?

- Тетя Поля, тетя Поля, - проговорила Полина Матвеевна, сразу смягчившись.-Что делается-то-десятое сверло.

- Так это ж я виновата. Не могу учить.

- Полно врать-то. Ты?! У тебя ручки-то пуховые.

- А помните, как вы меня учили? "Ручки белые, всето сделают..."

Глаза у Полины Матвеевны увлажнились, точно отпотели.

- Бери, ломака,-сказала она, подавая сверло Степану Степановичу.

По дороге к станку Ганна посоветовала:

- Надо вам забыть обо всем, ну, в смысле кто вы были и как на вас посмотрят..,

"Откуда в ней это умение подойти к человеку? Откуда это понимание в ее годы?"-думал Степан Степанович, прислушиваясь к мягкому голосу Ганны, искоса поглядывая в ее сочувствующие светло-голубые глаза с беловатыми ободками вокруг зрачков.

И было ему приятно идти рядом с нею, слышать ее советы, чувствовать ее заботу. И уж он не ощущал той разницы в возрасте, что так угнетала его в первые дни.

* * *

Степан Степанович думал, что разговор с сыном не имел успеха, что Журка не понял его, что он пустой и глупый мальчишка и не способен осознать всю сложность предстоящего вступления в жизнь.

А между тем Журка все понял, понял не разумом, а сердцем. Разумом он еще не в силах был все осмыслить-так много нужно было осмысливать,-но сердцем чувствовал правду и неправду, добро и зло, хорошее и плохое, как чувствуют ожог, холод, ветер. Он знал, что отец желал ему добра. Но понял это не сразу.

Наутро, в школе, он вспомнил слова отца и всерьез задумался над ними.

Последние дни в классе только и разговоров было о планах: куда, кто, в какой институт подаст заявление.

Эти разговоры, затмившие другие интересы, велись с утра до вечера в школе и дома, на улицах и в трамваях.

Казалось, у каждого только и дела было, что говорить об этом. Организовывались группки, бывшие недруги становились товарищами, бывшие товарищи отходили, откалывались один от другого. Класс еще был классом, все тем же десятым "б", но одного прочного коллектива уже не было.

Конечно, и раньше говорили о будущем, собирались комсомольские и классные собрания, проводились беседы с учителями, устраивались походы на "день открытых Дверей", но то была игра без мяча, так просто-"разговорчики".

Многие ребята хитрили. Адик, например, говорил, что пойдет в Университет, а сам собирался в Технологический. Юша говорил: "Работать пойду". А Колька Шамин-прямо на собрании ляпнул: "Я жениться собираюсь".

В общем, все это несерьезно было, понаслышке, чтобы "галочку" поставить, учителей потешить.

Теперь же было не до шуток. Все понимали: остаются считанные дни до начала неясной, притягивающей и тревожной навигации.

Что-то будет с каждым?

КуДа-то вынесет его после скорого, последнего, мощного толчка выпускных экзаменов?

Будущее звало и пугало. Страшновато было в одиночку пускаться в неведомый и долгий путь. Все старались сгруппироваться, точнее сказать, искали единомышленников. В Военмех, например, собрались идти десять человек, чуть ли не половина класса.

Странно было то, что учителя как-то вдруг отдалились от учеников. Раньше, бывало, и советовали, и беседовали, и рекомендовали. А теперь долдонили одно:

"Сейчас главное-экзамены. Больше думайте об экзаменах".

Сам Журка не знал, куда пойти. Сначала он вообще ни о чем не думал, никуда не хотел, занимался тем, к чему привык: учебой и спортом. Он был перворазрядником по баскетболу, и это спасало его от приставания и излишнего любопытства товарищей. Но дальше в классе стало происходить такое, что он не в силах был оставаться в стороне. Его понесло, и надо было или за кого-то хвататься, к кому-то пристраиваться, или отлетать в сторону.

К нему пристраиваться не могли, потому что у него не было ясной цели и определенного стремления. У многих тоже не было цели, и они блуждали так же, как Журка. Это успокаивало: "Значит, я не один".

В своем "блуждании" он столкнулся со многими ребятами: с Адиком, Юшей, с Медведем, с Машей Степановской и, наконец, с Сашкой Пермиковым, прозванным Гномиком.

Журка спешил на тренировку, по дороге подвернулся этот Гномик... Пошли вместе.

- Что ж, спортивную карьеру избираешь? - спросил Гномик, когда они очутились на эскалаторе, на одной ступени.

Журка посмотрел на Гномика с высоты своего роста и не ответил. Что было с ним говорить, с этим плюгавеньким, маленьким, худосочным Гномиком? Он не то что спортом-физкультурой не занимался, вечно освобождения брал.

- Это-естественно,-не обратив внимания на презрительное молчание товарища, продолжал Гномик.-Ты увлекаешься спортом, а физическая культура - это будущее человечества.

- Да? - насмешливо спросил Журка.

- Конечно. Я это понимаю. Я сам хочу посвятить себя человеку.

- Ого!

- Да, я иду в Медицинский.

- Хм.

- Ты, наверное, не представляешь, как это здорово быть врачом. Это просто великолепно, ни с чем не сравнимо. Врач всем нужен-и младенцу, и старику, и даже самому здоровому человеку. Ты знаешь, что чемпионов мира контролируют врачи, я уж не говорю о космонавтах, которые обязаны медицине.,.

- Ух ты!

- А как же. Все тренировки проводятся на основании научно-медицинских выкладок, под строгим наблюдением...

Гномик говорил с такой убежденностью, с такой внутренней верой, с такой горячей заинтересованностью, что Журка перестал подсмеиваться.

- Врач в любую минуту обязан прийти на помощь, не думать о себе, а думать только о страдающем чело^еке. Он должен знать много и много уметь. Выть другом, учителем, наставником. Кто-то сказал, правда, сказал о хирурге: "Врач должен иметь глаз орла, волю льва и сердце женщины..."

И вдруг этот задрипанный Гномик, этот хлюпик, которого никто из ребят не воспринимал серьезно, Над которым все вечно смеялись, этот постоянно освобождае*, мый от физкультуры зубрила, начал расти в глазах Журки, стал как будто выше ростом, шире в плечах, сделался силачом, великаном, гигантом. Журка прямо-таки физически почувствовал это, даже ссутулился, ни слова не сказал, но поддался Гномику, повернулся к нему сердцем, как подсолнух к солнышку, поняв, что в нем есть то, чего так не хватает ему, Журке: цель, будущее, перепектива, С того вечера они часто бывали вместе: шептались по углам, стояли у окна в школьном коридоре, вдвоем шлп домой, потом чуть ли не каждый вечер Журка ходил к Сашке книжки читать, про медицину конечно.

Казалось, все шло хорошо. И вдруг все рухнуло, всь стремления и мечты. На одной из тренировок Кондрашу заехали по носу. Хлынула"кровь. Журка увидел кровь и начал оседать, ноги как тряпки сделались, а перед глазами радуга поплыла.

- Знаешь... Понимаешь... Не могу, - сказал он на следующий день своему новому другу.

- Естественно,-согласился Сашка. - Медицина не терпит слабых душ.

И опять остался Журка один как неприкаянный. Он старался не унывать. "Жизнь только начинается. Впереди много таймов..."

Но теперь, после разговора с отцом, он ясно понял, что был не прав: совсем не ерунда и не пустяк, с чего начать жизнь.

"Так можно и ни при чем остаться... Вообще на бобах. Вон сколько ребят совалось туда-сюда, то в легкую атлетику, то в гимнастику, то в футбол. И что? Фига из них вышла... Можно и в первом тайме так просадитьне отыграешься".

Он мучительно думал, стоя у окна в школьном коридоре, прислушиваясь к своему сердцу. А сердце молчало, точнее сказать, говорило: "Надо точненько подаваться", А вот куда подаваться - не подсказывало.

- Ну что, мыслитель?-услышал он голос Кольки Шамина.

- Понимаешь... Вот что.,.-Журка обернулся.- Ты куда надумал?

- А-а, - Колька беспечно махнул рукой. - Была бы шея...

- Нет, все же... Это важно... Быть может, на всю жизнь.

- Стоп! Туба!.. Дома предок талдычит, здесь ты еще будешь..^ Давай лучше "шпоры" готовить.-Он озорно подмигнул. - Споловиним?

Журка рад был оторваться от своих нелегких раздумий, ему ничего больше не оставалось, как согласиться с товарищем. И они вместе с Колькой Шаминым стали готовить шпаргалки к экзаменам.

* * *

Перед тем как выйти из парадного, Степан Степанович огляделся. Не хотелось ни с кем встречаться. Встреча с товарищами - это вопросы. А что отвечать? Рассказывать не о чем. Дело пока что не идет. К новой работе он еще не привык. Сверла все еще ломаются. А старые привычки еще сильны в нем, порой мешают работе.

За углом, как нарочно, он столкнулся с Куницыным.

- Привет рабочему классу, - пробасил тот и подал Степану Степановичу руку. - Как оно?

Степан Степанович только пожал плечами.

Так случилось, что Степан Степанович устроился именно на тот же завод, на котором уже работал Куницын. И потому старый товарищ обо всем знал, специально интересовался делами Стрелкова. На это были у Куницьша свои причины.

- Говорят-не очень,-сказал Куницын.-Правда, это неофициально.

- Конечно, не очень, - признался Степан Степанович. - Отвык. Да и... гражданка... Новый ритм. Но в общем-то все нормально, - повторил он любимое слово Ганны.

Куницын сдержал вздох. Ему самому служба не нравилась, и он проклинал себя за то, что в запальчивости поспорил и теперь вынужден нести свою долю. Он ожидал, что Стрелков пожалуется, и это хоть в какой-то степени сгладило бы его недовольство. Но Стрелков отвечал бодро и выглядел боевито. Куницыну сделалось еще муторнее. Странно получилось: он пошел на должность, у него все вроде бы нормально, а ему плохо, а вот у Стрелкова дела не идут, он еще инородное тело в цехе, а не унывает, вроде бы доволен.

- Легендарно,-после долгой паузы протянул Куницын, но не нашел, что говорить дальше. Жаловаться, во всяком случае откровенничать не хотелось.

У проходной они расстались, молча кивнув друг Другу.

В цехе еще было пусто, лишь кое-где у станков копошились рабочие, да в проходах, в отдельных углах стояли группки молодежи, и оттуда слышался громкий разговор, иногда прерываемый дружным смехом.

- Как жизнь, полковник?-спросил толстогубый Клепко. Он уже много раз пытался заговорить со Степаном Степановичем, пытался войти в контакт, как офицер с офицером.

- В порядке, - ответил Ст,епан Степанович.

- Ты меньше бегай - дуба дашь.

- Я живучий, - усмехнулся Степан Степанович.

- Смывайся с этого дела. Трудно.

- Я привычный.

- Гляди. От души советую.

- Спасибо,-сказал Степан Степанович.

Подошла Ганна. Он сразу почувствовал это, точно от нее исходил какой-то особый свет или особое тепло, что передавалось на расстоянии.

- Хорошо, Степан Степанович. Вот так, так.

И этот мягкий голос на этот раз как будто вывел его на верный путь. Степан Степанович и сам понял, что "так, так", что пошло дело. Он смотрел на сверло - оно было целым, лишь слегка дымилось, будто устало вращаться.

- Годится, - не то спросил, не то подтвердил он и остановил станок, чувствуя необходимость сделать это, потому что руки снова начали дрожать или от напряжения, или от радости.

* * *

В курилке было полно народу. Все курили, и все разговаривали. Свежему человеку нельзя было разобрать слов. Густо пахло табачным дымом. Слышались резкие удары костяшек по листу железа. В дальнем углу несколько молодых рабочих, присев на корточки, забивали "козла". Прямо перед входом, над большой бочкой с песком, предостережение: "Промасленные тряпки могут самовоспламеняться". Слева на стене виднелся противопожарный плакат: "От маленькой спички может быть большой пожар". Тут же висел красный свежевыкрашенный огнетушитель.

"Хочешь не хочешь - пожар устроишь", - шутливо подумал Степан Степанович, подходя к плакату.

Закурив, он еще раз покосился на плакат и заметил в самом низу приписку карандашом: "Кури, тяни, потягивай, а времечко идет...".

"А у меня вышло", - мелькнула мысль, и он с удовольствием затянулся.

Из дальнего угла раздалось хихиканье, похожее на похрюкиванье. Степан Степанович много раз за эти дни слышал это похрюкиванье, но никогда не видел того, кто это делает.

Он присмотрелся. Похрюкивал, смеясь, молодой паренек в синей спецовке. Лицо у парня было неприметное, такое, как сотни других лиц, лишь при смехе верхняя губа поднималась, обнажая желтые, крупные зубы. Издали казалось, что он оскаливается, как собака. Сам смеется, а лицо злое.

"Прямо-таки бульдожья морда",-добродушно подумал Степан Степанович, невольно прислушиваясь к рассказу этого паренька.

- Его с кобелем до завода провожают...

Парень вдруг повел глазами и, увидев Степана Степановича, осекся. И все повернули голову и тоже притихли.

Степан Степанович догадался; речь шла о нем.

- Ба! Новатор производства!-нагло воскликнул парень и шагнул к Степану Степановичу. - С тебя приходится.

Степан Степанович не успел ответить.

- А как же!-продолжал парень крикливо, чтобы все слышали. - У моего станка щелкнули, - и он протянул Степану Степановичу заводскую газету.

На одной из страниц Степан Степанович увидел свой портрет и прочитал заголовок: "Полковник становится слесарем".

Он почувствовал, что кровь хлынула к голове, а глаза тотчас заволокло слезами, словно он, сам того не желая, сделал стыдное и подлое дело.

- Безобразие, - сказал Степан Степанович. - Это - безобразие, повторил он громче.

-Отметить бы надо,-развязно произнес парень и оскалился. - Банкетик бы.

Степан Степанович, скомкав в руке газету, бросился вон из курилки.

Вслед ему слышались чьи-то строгие слова:,

- А чего ты скалишься?.. А он при чем? Пришел к станку, значит, не какой-нибудь... Ты попробуй...

"Все равно-безобразие",-подумал Степан Степанович.

Хотя Ганна и Кузьма Ильич отговаривали его, он все-таки пошел в партком, прямо к Песляку.

Песляк не удивился его приходу, неторопливо привстав, подал толстую руку.

Степан Степанович руки не пожал и сесть не сел.

- Нехорошо получилось,-сказал он.-Я категорически протестую.

Он протянул Песляку газету, но не отдал, а сам, повернувшись к свету,стал читать:

- "Товарищ Стрелков быстро со всем освоился и уже выполняет норму и подумывает о рационализации и изобретательстве". Ну?! Что вы на это скажете?

- Это газетчики перестарались, - согласился Песляк.

- А это? - Степан Степанович ткнул пальцем в свою фотографию и прочитал: - "На этом станке товарищ Стрелков обещает так же по-гвардейски работать, как и воевал в годы Отечественной войны". Ну! А станок-то не мой...

- Это моя ошибка. Признаю. Я дал команду сфотографировать. Еще что?

Как было говорить с человеком, который все признает и понимает? Как с ним спорить?

- Но люди смеются, - сказал Степан Степанович, оправдывая свою горячность.

Песляк махнул рукой.

- Ежели и есть такие факты, так это отсталые элементы.

- Я -прошу оставить меня в покое, - попросил Степан Степанович.

Песляк покраснел, покачал тяжелой головой.

- Эх, не чувствуете вы ситуации.

- А вы чувствуете?

- Чувствую. - Песляк помедлил.-Вас пока что никто еще серьезно не принимает. Вам поддержка нужна. И в то же время ваш приход на завод-положительное явление, об этом я и говорил газетчикам...

- Бывает, что дела расходятся со словами, - произнес Степан Степанович.

- Ну, ладно. Работайте спокойно, - сказал Песляк.

После ухода Степана Степановича он подошел к телефону, вызвал слесарно-механический.

- Кузьма Ильич, ты Стрелкова не шибко оберегай.

Пусть работает. Норму дает.

Потом он позвонил в редакцию.

- Ну и ляпнули... Вместо того чтобы мужество человека показать... Зайди-ка...

Степан Степанович в коридорчике столкнулся с Аловым.

- Ну как? - заулыбался тот.

- Да ничего. Притираюсь. Уже в герои выскочил. - И Степан Степанович в шутливых тонах рассказал обо всем, что произошло.

- Зря,-не одобрил Алов и помрачнел.-С Песляком зря. Он этого не любит.

- Да нет. Вроде все понял.

- Посмотришь.

- Переживем. Блокаду пережили.-И Степан Степанович тряхнул Алова за плечи.

* * *

Жизнь у каждого человека складывается по-своему.

Одни сворачивают в сторону от главной дороги, вторые заходят в тупик, третьи продолжают свой путь.

Нина Владимировна как будто смирилась с выходкой мужа. Она не то что согласилась с ним или одобрила его, - она просто привыкла, как привыкают к недугу больного человека. Ничего не поделаешь, раз так случилось.

В душе она верила: он одумается, сам поймет, что поступил несолидно. Она видела, как ему трудно, и надеялась, что ол не выдержит. А главное, другие заботы навалились на нее. Сначала отправляла в пионерский лагерь Иринку... Теперь ее больше всего волновал Журка, его судьба. Начались экзамены на аттестат зрелости, и нужно было все время опекать сына. Занимался он с холодком, с ленцой, приходилось подталкивать его, "как маленького. Наконец, нужно было окончательно договариваться с Текстильным институтом, с Сидором Митрофановичем, звонить от имени мужа, напоминать и просить за сына...

Журка по-прежнему не определился, все еще не знал, куда пойти после школы. Он делал вид, что ему все равно, готовил вместе с Колькой "шпоры", но на сердце у него было неспокойно, а в голове путались мысли и рождались сомнения. Он не мог ни в чем разобраться, не мог быть спокойным И уверенным, потому что не было ясности и определенности в жизни, точнее сказать, перспективы.

Для чего сдавать экзамены, если за этим дальше ничего не следует?

Зачем аттестат, если он не понадобится в жизни?

А если и понадобится когда-нибудь, то лишь как память, как доказательство окончания школы, и никто не станет подсчитывать, сколько у тебя троек и сколько пятерок.

Раз так, зачем лезть из кожи вон, зачем истощать "серое вещество", зачем бросать тренировки и прочее? Естественно было бы послать напрочь экзамены и продолжать жить, как он жил до этой поры. Тройку он всегда схватит, а большего и не нужно.

Но все почему-то не понимали его, напротив, настаивали, требовали, чтобы он сдавал только на пять. Даже Колька Шамин и тот подначивал на отметки. ("Надо словчить на "петушка". Порадовать предков".)

Больше всех не понимала Журку мать и потому больше всех мучала его. Она принудила Журку бросить тренировки. Она создала ему такой режимчик, что ни вздохнуть, ни охнуть. Она заставила его зудить с утра до вечера, то есть заниматься тем делом, в пользе которого он сильно сомневался.

Но, сомневаясь, негодуя и внутренне протестуя, Журка слушался мать. С того вечера, когда он случайно подслушал ссору матери с отцом, чувство жалости к ней не покидало его. Это чувство все время поддерживалось в пем, потому что отношения между отцом и матерью не улучшались. Мать так изменилась, так подурнела, что ее невозможно было не жалеть. Журке хотелось защитить ее от невзгод и неприятностей. Но случая все не было. Правда, на днях к ним приходила тетя Инна и чемто очень расстроила мать, дав ей какую-то газетку. Он не понял, в чем дело, застав лишь конец разговора, и проводил тетю Инну злыми глазами.

Оставалось одно: жалея мать, усердно выполнять ее просьбы, заниматься с утра до вечера и, борясь с отвращением, "толкать" экзамены.

С отцом у Журки разговоров больше не было. Отец все это время был очень занят и необычно молчалив.

Лишь однажды перед уходом из дому, столкнувшись с Журкой в ванной, он похлопал его по спине, дав таким образом понять, что не помнит обиды за тот глупый разговор. Это обрадовало Журку, и он успокоился. Отец занимался своим делом, Журка - своим,

Усатый Куницын Ъ эти дни переживал свою трагедию. Недавно его вызвал к себе Песляк и сказал, что он хочет рекомендовать его в состав партийного комитета. (Отчетно-выборное собрание намечалось на осень, но уже сейчас готовились кандидатуры будущих членов парткома.) Куницын не собирался оставаться на должности заведующего партийным кабинетом и потому паотрез отказался от предложения. Произошла стычка с Песляком. Теперь нужно было или виниться, или уходить с работы. Уходить сейчас, сразу, нельзя было, потому что это роняло бы его в глазах товарищей. А виниться невозможно. Это означало бы согласие войти в партком, то есть быть избранным. Но тогда ни о каком уходе и думать нечего... Куницын не находил себе места...

Копна ходил по аптекам и поликлиникам. У него снова расшалилась печень, а госпитализироваться ему не хотелось, и он пробовал лечиться самостоятельно.

Самофал все больше и чаще выпивал, все сильнее замыкался в себе.

Стрелков по уши влез в свою работу. Он почти не появлялся на улице, не встречался с товарищами. Теперь, когда сверла перестали ломаться, нужно было овладеть своей работой так, чтобы делать все, что делают другие, нужно было войти в ритм цеха, завода, окончательно переломить свои старые военные привычки, но главноеу него все еще были расстроены отношения в семье,

Степан Степанович не успел разогреть обед-раздался телефонный звонок.

Звонил Сидор Митрофанович. Степан Степанович не сразу вспомнил его, а вспомнив, удивился звонку.

- Ты вот что, - говорил Сидор Митрофанович. - Если думаешь сына пристраивать, так не тяни с документами.

- Какого сына? - не понял Степан Степанович.

- Твоего, конечно. Не моего же. У меня дочери. - В трубке помолчали,-Твоя боевая подруга мне всю шею с ним перепилила.-В трубке засмеялись.-Давай. Помогу по старой дружбе.

- Есть, - ответил Степан Степанович.

Он еще не осознал, что его так взволновало, только почувствовал: что-то обидное, неожиданное, злое захлестнуло его.

- Витька!-позвал Степан Степанович.

Сын не отозвался.

- Журка!-повторил Степан Степанович, отставляя обед в сторону.

Показался Журка и остановился в дверях.

- Ты что, в Текстильный хочешь? - негромно спросил Степан Степанович.

- Не знаю.

- Так хочешь или нет?

- Мама хочет.

- А ты? Что ты? Тебе жить...

В этот миг щелкнул замок, и появилась Нина Владимировна. Заметив испуганный взгляд сына, она почувствовала недоброе.

- Что случилось?

Кажется, впервые в жизни Степан Степанович ощутил неприязнь к жене и машинально закинул руки за спину.

- Ты звонила Сидору Митрофановичу?

- А что тут плохого?

- От моего имени? Без моего согласия?

- Какое согласие?!-тотчас возмутилась Нина Владимировна, понимая, что поймана на нехорошем деле.

Степан Степанович стиснул зубы, помедлил.

- Он не хочет в Текстильный. Он живой, взрослый человек, а ты распоряжаешься им как игрушкой.

- Не вмешивайся!-закричала Нина Владимировна.

- Он никуда еще не хочет. Он не знает, куда идти, - продолжал Степан Степанович, не обращая внимания на ее крик. - Так лучше никуда. Еще есть время...

- Не вмешивайся!-еще громче крикнула Нина Владимировна и затрясла головой так, что заколки посыпались на пол, как иголки с засохшей сосны.-Ты мне испортил всю жизнь и ему хочешь!

Крик обжег Степана Степановича, как пуля. Он медленно пошел к жене.

- Не надо!-хрипло и ломко крикнул Журка и встал перед отцом, точно с потолка свалился.

Степан Степанович хотел отстранить сына, но взглянул в глаза его и остановился. Журка смотрел на него и пугливо, и решительно, и храбро-взглядомсолдата, переборовшего страх.

- Так, так. Против отца, значит? - сказал Степан Степанович и дернул дверь так, что сорвал замок.

Нина Владимировна решила: нужно спасать сына.- Спасать от отца, от его влияния, от его вмешательства.

Она забыла обо всем на свете: о нсдошитых платьях, о доме, о дочери - и помнила лишь о Журке, о его судьбе.

На следующий день Журка сдал последний экзамен, и тотчас они вместе с матерью, тайно от отца, достав через знакомого генерала билеты, уехали на Юг, в Крым, к бабушке Елене.

* * *

Июнь стоял на редкость теплый, солнечный. За весь месяц выпало два-три коротких дождя. Земля радостно цвела. В скверах и парках виднелись свежие копешки сена. Слышалось позванивание кос да мягкое погромыхивание телег. В городе пахло деревней.

Листва на деревьях зеленела по-весеннему, свежо и приятно. С тополей под слабыми порывами ветра облетал пух. Канавы и тропинки были покрыты этим пухом.

Он лежал и на дорогах, то и дело взвиваясь от проносившихся машин.

На клумбах распустились цветы, и над ними неустанно кружились пчелы. Бабочки залетали в распахнутые окна, садились на занавески.

Дворы опустели. Детишки уехали в лагеря. Многие семьи перекочевали на дачи. Тот, кто не мог или не успел уехать за город, с утра отправлялся в парк, на ходу скидывал легкую одежду и бросался в сочную траву. От прудов разносился плеск и визг ребятишек. Скрипели уключины лодок, вызывая гнев рыбаков.

Старики выбирались во дворы и скверики, читали, судачили, приглядывали за внуками, грелись на солнышке.

У большой клумбы, во дворе дома сто восемьдесят шесть, сидели Копна, Шамин и еще несколько отставников. Копна не уехал из города по болезни. Шамин по обязанности, так как некому было заменить его на партийной работе.

Разговор шел о международных делах, о Берлине.

-Курс на обострение,-сказал Копна и похлопал ладонью по газете, всегда бывшей у него под руками.

- Зря мы их в него пустили,-сказал Шамин.

- Нельзя было иначе,-произнес Копна таким тоном, будто от него все зависело: пускать в Берлин союзников или не пускать.-Мы-не они, выполняем обязательства.

Шамин махнул неодобрительно.

- Вот теперь и расхлебывайся. Они ж добровольно не уйдут.

Разговор прервал тихо подошедший Куницын.

- Здравия желаю, - пробасил он, подсаживаясь с краю, рядом с Копной.

Копна покосился на него, спросил:

- Здоров ли?

- Легендарно, - прогудел Куницын, словно пожаловался.

Товарищи переглянулись. Всем бросилась в глаза перемена в Куницыне.

- Такая штука,-проговорил Копна после паузы.- Мы о Берлине.

- Ну и что же? - безразличным тоном спросил Куницын.

Копна ответить не успел: мимо них прошел Стрелков.

Его окликнули.

- Иди к нам.

. Он секунду колебался, потом подошел, но не сел, посмотрел на товарищей настороженно.

- Как служба? - поинтересовался Копна.

- Притираюсь.

- Не раскаиваешься, что пошел к станку? - спросил Шамин.

- И не думаю... Вот со временем туго... Извините...

Проводив Стрелкова глазами, они еще некоторое время молчали, каждый по-своему оценивая поведение Стрелкова, наконец Куницын пробасил:

- Пока не выходит у него ничего. И начальство им недовольно. - Он вспомнил Песляка, свою стычку с ним, добавил раздраженно: - Начальство у нас подчинять любит, посильнее, чем в армии.

- А у тебя-то как? Курс нормальный? - осторожно спросил Копна.

- У меня? - Куницын обвел глазами товарищей, словно раздумывая, стоит ли откровенничать, и, решив, что рано или поздно этого не избежать, признался: - У меня не лучше, чем у Стрелкова.-Он рассердился на свои колебания, сказал твердо: - Неважно, плохо, одним словом, - и вдруг, захохотав некстати, встал и, не попрощавшись, пошел к дому.

Степану Степановичу и в самом деле было не до то"

варищей. Хотя Песляк и заверил, что не будет больше тревожить его, хотя дело шло лучше и дни пошли спо"

койнее, ему было не по себе. Сегодня опять случилось событие, выбившее его из седла. Из областной газеты прибыл корреспондент и, придя в цех, с ходу хотел сфотографировать Стрелкова у станка. Степан Степанович воспротивился. Произошла неприятность и новая встреча с разгневанным Песляком.

На все его доводы Песляк твердил:

- Нехорошо, товарищ. Нехорошо.

Степан Степанович не стал пререкаться, а сказал, что пойдет в райком.

- Иди, только я тут ни при чем. Иди, иди.

Степан Степанович не поверил Песляку. А между тем Песляк не лгал, корреспондент явился не по его инициач тиве и даже без его ведома. Происходило нечто напоминающее горный обвал. Камень, пущенный сверху, начинает сбивать другие камни, и вскоре целый поток, грозная лавина устремляется вниз, захватывая все новые глыбы, сметая все на своем пути. И как нельзя остановить это все нарастающее низвержение, так невозможно было удержать события, развивающиеся вокруг Стрелкова. Статья в заводской многотиражке была прочитана в других газетах. Факт был примечательный-человек пронес любовь к профессии через всю жизнь. И, конечно же, этого нельзя было обойти. В партийный комитет, в дирекцию завода, в редакцию многотиражки по нескольку раз в день звонили, интересовались Стрелковым.

"Стрелкова вывели на орбиту",-острили на заводе.

И это было хорошо, полезно для завода. Только он, сам Стрелков, как будто не понимал и не хотел понять этого.

Вот что больше всего злило Песляка.

Сознавал свое, положение и Степан Степанович. Он твердо решил воспротивиться нездоровой шумихе, поднятой вокруг его имени.

"Пойду прямо в райком. Сейчас же. Переоденусь и пойду".

Торопливо открыв дверь своей квартиры, Степан Степанович споткнулся о что-то твердое и чуть не упал,больно ударившись коленом о косяк. Он выругался, схватился рукой за ушибленное место и отодвинул чемодан с обувью, почему-то оказавшийся под ногами.

- Хозяева!-крикнул он.-Прибирать надо.

Никто не отозвался.

- Оглохли, что ли?!

Прихрамывая, он прошел на кухню и тут, на черной газовой плите, увидел белый лист бумаги. Странно было, что этот листок лежал на плите. Степан Степанович сразу узнал почерк жены. Она писала: "Уехали к бабушке. Навещай Иринку". Он прочитал, не поверил, перечитал еще раз, медленно опустился на стул.

- Что с тобой? - услыхал он голос Самофала и не удивился ему.-Дверь была не закрыта, я и зашел. Что случилось?

Степан Степанович, не оборачиваясь, протянул листок.

Через минуту он почувствовал на своем плече твердую руку Самофала, и тотчас стало легче, будто эта рука отвлекла на себя, оттянула часть груза, что сдавливал его сердце.

- Вот видишь, - сказал Степан Степанович, - хорошего хочу. Не понимают.

Самофал не утешал, не говорил ни слова, лишь сильнее сжал его плечо.

- Черт те что, - уже спокойнее произнес Степан Степанович. - Вот уж никогда не думал... Никогда не ду"

мал,-повторил он.-Все я учил, теперь-меня учат...

Вот даже собственная жена, даже сын-баскетбольного роста.

- Развеется,-сказал Самофал.

- Спасибо, друг. - Степан Степанович встал и, не глядя в глаза Самофалу, пожал его руку.

Самофал заметил его смущение, проговорил поспешно:

- Я тебя во дворе подожду,

Степан Степанович шагал, не замечая пешеходов.

Нужно было собраться с мыслями, успокоиться.

На сердце уже не было так тяжело, как в первую минуту.

Степан Степанович сел на скамейку в каком-то садике.

"То ли я делаю? Так ли поступаю?"

Откуда-то со двора донеслось похлопывание-верно, сушили и трясли зимнюю ^одежду. Эти звуки отдавались в голове.

"Быть может, все-таки не то и не так? Правильно ли, что я пошел работать? Правильно, потому что я нс мог без работы. Правильно ли, что я пошел на завод, слесарем? Тоже правильно, потому что это моя жизненная профессия. Правильно ли, что я выступаю против шумихи? Конечно да. А разве не правильно я поступил с Журкой? Может, грубо, но правильно. Хорошо, что он почувствовал, пережил. И относительно институтатоже верно".

Степан Степанович не заметил, каким образом возле него очутилась Ганна. Он даже не узнал ее в первый момент. Была она в цветастом безрукавном платьице, без знакомого тюрбана - пышная рыжая коса тяжелым венком лежала на голове.

"Ах, вот почему она тюрбан носит!"

- Что с вами, Степан Степанович?-спросила Ганна участливо.

- Отдыхаю.

- А это... насчет жены...-она замялась, села на краешек скамейки.-Верно это? Мне Инесса Аркадьевна рассказала.

- Откуда вы ее знаете?

- Она с женой главного инженера дружит, а я там бываю... Так, значит, верно?

Голос ее дрогнул, а в глазах появилось такое участие, такая жалость, какая бывает у детей, когда они видят, как страдают взрослые.

Степан Степанович .не успел ничего обдумать, только понял, что надо не показывать своего состояния. Он снова почувствовал себя командиром, обязанным скрывать свое личное от подчиненных, обязанным всегда быть уверенным, бодрым, бравым и смелым.

- Бывает, - сказал он, весь подтягиваясь и выпрямляясь. -А вы не очень с этой Инессой,., А то она склонна... Фантазерка она.,.

Ганна уловила это старание скрыть, свое настроение, сердцем поняла, как ему нелегко сейчас.

- Знаете что... Степан Степанович... Я вас хочу попросить... Пригласить... Одним словом, у меня через неделю свадьба. ", Можете вы вместо отца.., Я ведь сирота.

- Спасибо. Непременно.

- Значит, придете?

- Приду, приду. Обязательно.

Она закивала головой, улыбнулась ему растерянно и пошла.

- Нет, все так, все правильно,-сказал он себе твердо.

И от этих слов сразу же сделалось легко и ясно, будто туман развеялся и вновь стало далеко и хорошо видно.

Он быстро поднялся и пошел в глубь сада.

На пиджак ему, покачиваясь, села пушинка и тотчас шевельнулась, точно ей показалось неудобным выбранное место.

"Скажи-ка, уже лето в разгаре!"-удивился Степан Степанович и осторожно снял эту пушинку с пиджака и, сделав руки лодочкой, начал разглядывать ее, как, бывало, мальчишкой разглядывал пойманную бабочку.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Поезд шел быстро. Мелькали зеленые лесочки, поляны цветов, дачные разноцветные домики с антеннамикрестами на крышах. Тень от вагонов падала на откос.

Дым от паровоза касался вершин деревьев и оседал на них, как туман. Пахло свежей травой, которую скашивали на лугах у самой дороги мускулистые мужики.

Леса, постройки, работающие люди, поля, подъемные краны, машины на параллельно железной дороге идущих шоссе - все это проплывало, отдалялось и исчезало.

Только тень от вагонов, дымок от паровоза да слепящее солнце, простреливающее вагоны насквозь, никуда, ни на секундочку не отлучались, будто приставлены были всю дорогу сопровождать поезд.

"А меня мама сопровождает",-подумал Журка и покосился на мать.

Он стоял в коридорчике. Через раскрытую дверь купе было видно, как мать раскладывает на столе сверточки и кулечки - запасы дорожной провизии, наспех купленные перед самым отъездом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие придорожные сосны, падали на ее лицо яркими пятнами, и оно то темнело, то светлело, точно менялось в окраске.

"Куда мы едем? Зачем?"

Вчера он сдал последний экзамен. Завтра состоится выпускной вечер. Он не будет на нем. Аттестат пришлют ценным письмом по адресу бабушки. Так договорилась мама с директором.

Журка стал представлять выпускной вечер. Все придут разодетые, праздничные. Девчонки платья специальные шьют. Последние дни все шушукались о своих тряпках. Маша Степановская и та не отстала, показывала ему лоскуток материала для платья, голубого такого...

Всегда он любил ездить. Всякая дорога радовала его.

А эта наводила на грусть. Грусть и ничего больше. Бывало, Журку возили на Юг, и он ехал с удовольствием, зная, что после отдыха его ждет школа и товарищи. Бывало, его возили на соревнования, и он знал, зачем едет и что от него требуется... А сейчас... никогда в жизни он не ездил так, как сейчас, - бессмысленно глупо, оторвавшись от всего, что ему дорого и близко.

"Ребята сегодня по магазинам ходят. Девчонки за цветами утащились. Медведь учебники забросил, на завод отправился. Юша фейерверк готовит. Дыму опять напустит, как под Новый год было..."

- Ты чего, грустишь?-спросила Нина Владимировна, подходя к Журке.

- Нет, ничего, - сказал он.

- Все будет хорошо.

- Наверное.

- Только готовиться нужно, заниматься.

Журка пожал плечами.

Обиднее всего было то, что он ничего не мог изменить, как оштрафованный игрок, которого удалили с поля, удалили несправедливо, когда он более всего нужен на площадке...

Как же так получилось, что Журка не прибился ни к какому берегу? В детстве он мечтал стать военным, летчиком или танкистом,потом путешественником,потом изобретателем. Он много читал в ту пору. Герои книг были его героями: и Павка Корчагин, и Кошевой, и неуловимый разведчик Кузнецов. А дальше вдруг все оборвалось.

Он увлекся баскетболом и обо всем остальном забыл...

За окном вечерело. От деревьев падали на дорогу косые тени. Дым от паровоза стелился над самой землей.

Птицы пролетали низко. А солнце сделалось красным и не таким ярким, как было, опустилось до горизонта. Небо как бы разделилось на две части: там, где солнце, оно горело шафрановым заревом, на противоположной стороне было бирюзовым, прозрачным и высоким.

Стемнело. Журка загородил глаза ладонями, как щитками. Стали вырисовываться силуэты деревьев, поле, стога сена, похожие на пирамиды с притупленными вершинами, Казалось, они едут по неизведанной стране и неизвестно, что их ожидает.

Но вот вдали зажегся огонек. Он был необычно ярким на черном фоне ночи, быстро проплыл и пропал бесследно. Но темнота ожила. Впечатление неизвестности пропало. Журка стал искать глазами другой огонек. Он появился вверху, меж туч - красный и желтый, а вслед за ним тотчас блеснула целая россыпь вдали. Стало веселее и радостнее. За огоньками чудились люди. Это они зажгли свет и на земле и на небе...

Спать не -хотелось. Журка ворочался с боку на бок, поглядывая иа мать. Она тоже не спала, при синем свете ночной лампочки блестели ее глаза.

- Мама,-не выдержал Журка.-А почему ты так против папиной работы?

Она вздрогнула, хотя он спросил негромко, резким движением руки поправила волосы.

- Потом объясню. Не думай об этом.

Но он думал.

Журка понимал лишь одно: что-то есть в человеческих отношениях такое, чего он не постиг еще и что необходимо познать, иначе невозможно будет жить. Но где это ч т о - т о? Как его ухватить?

С поезда пересели в такси и отправились к морю.

Ехать надо было через перевал, к Южному берегу Крыма, который все здесь называли сокращенно - ЮБК.

Шофер с перебитым носом, представившись Федей, уложил их чемоданы в багажник и, не сказав ни слова, побежал навстречу пассажирам, выходящим с перрона шумной толпой. Вскоре он вернулся с высоким человеком с птичьим лицом. Человек этот сел рядом с Журкой на заднее сиденье, и машина тронулась.

Журкину "Волгу" никто не обгонял, зато они обгоняли одну машину за другой, и всякий раз Федя гудел при обгоне, словно просил: "А ну, дай дорогу". Лицо его принимало при этом задорно-задиристый вид, а загорелые, мускулистые руки уверенно и спокойно крутили баранку.

Журке нравился этот парень, эта скорость. Он поддался азарту обгона и мысленно повторял про себя:

"А ну, еще одну!" Казалось, он участвовал в необычных соревнованиях, и состояние спортивной злости, знакомое каждому спортсмену, захватывало его все сильнее.

Дорога делалась все извилистее, появились крутые повороты, и их становилось все больше. Все чаще мелькали у обочины предупреждающие знаки. Машину поворачивало все круче. Журку бросало из стороны в сторону, то прижимая к соседу, то отбрасывая от него.

- Ах!-то и дело вскрикивала Нина Владимировна, стараясь не валиться на шофера.

Они поднимались все выше. Зеленые кустарники и де"

ревья приближались, точно сбегали с горки им наперерез. И наконец они очутились в лесу. Внизу, под шоссе, чуть в сторонке, мелькнула серая лента другой дороги"

И было странно, что та дорога пустует, а по шоссе бес престанно проносятся машины.

- Чтоб вы знали-там старая дорога,-объяснил Федя и подмигнул в зеркальце.

Журка смотрел то на жилистые руки водителя, то на стрелку спидометра, дрожащую между делениями шестьдесят-восемьдесят, то на расстилающуюся перед ним широкую полосу шоссе.

Сейчас не было ни воспоминаний о школе, ни мыслей об экзаменах, ни сложных вопросов, которые нужно было решать, вступая в жизнь,-только дорога, только стрелка, руки шофера, скорость и попутные машины, которые необходимо обойти, прогудев на прощанье, будто посмеявшись: "Ха-ха, приветик!.."

Снова поворот, гудок, нарастающий шум встречной.

Все выше, все круче. Мотор загудел басовито и недовольно, словно обижаясь, что его принуждают работать сверх силы. Подниматься стало труднее. Стрелка задрожала между сорока и пятьюдесятью, потом опустилась до сорока, до тридцати, но они все же обошли еще две или три машины. Журка увидел сердитые лица обойденных водителей и засмеялся от радостного удовлетворе* ния, точно это он обошел их. Ему хотелось подтолкнуть свою "Волгу", чтобы она взбиралась быстрее, чтобы стрелка спидометра подскочила вверх.

"А ну, а ну!"

И вдруг гор не стало. Ни леса, ни гор. Они очутились на открытой площадке, остановились. Лес и горы были ниже их. Все было ниже: и дорога, и машины, и сады, и белые домишки дальней деревеньки. Весь мир расстилался внизу. И только небо выше их. Они и небо на всем белом свете. На небе не было ни облачка, лишь слева, внизу у скал, висела белая тучка, похожая на огромный купол парашюта. Она покачивалась и снижалась, как будто выискивала площадку для посадки. Ярко освещенные солнцем, горы были слоистыми, то зелеными, то желтыми, то серовато-пепельными, словно посыпанные песочком. А еще дальше они темнели, покрывались синеватой дымкой, и не было видно, что там происходит. Горы шли ярусами, то наплывая одна на другую, то высовываясь друг над дружкой. Они властвовали над всемнад домами, машинами, садами. А над горами властвовало небо. А между горами и небом были они-Журка, мама, этот дядька с птичьим лицом и Федя со своим "чтоб вы знали".

Остановка длилась минуту, а затем они ринулись вниз. Опять машина стала набирать скорость, а стрелка спидометра поползла вверх.

Лес начал редеть, отступать, отставать от машины, как будто внизу было что-то такое, что пугало его. Горы обнажились, точно им сделалось жарко под зеленой буркой кустов. Под солнцем сверкали кусочки кварца и слюды. Иногда гора походила на огромную ноздреватую губку, иногда на гигантский кусок антрацита, то напоминала шапку великана, сдвинутую набок, то трамплин с засохшей травой вместо снега.

Все чаще стали попадаться пирамидальные тополя и еще какие-то неизвестные Журке деревья, вытянутые кверху, высокие и стройные.

"Как раз баскетбольного роста".

Пошли виноградники. Коричневые лозины были привязаны к высоким кольям, тяжелые черные кисти оттягивали их чуть не до самой земли.

- Чтоб вы знали, "Изабелла",-объяснил Федя.

Показался огромный яблоневый сад. Деревца походили на молодых балеринок. Они стояли на одной белой ножке, такие задорные, кудлатые, и, казалось, ожидали музыки, чтобы начать свой веселый танец.

Все больше появлялось зданий санаториев с обязательными пиками кипарисов вокруг них.

Все это-и виноградники, и яблоневые сады, и кипарисы, и санатории начало повторяться много раз и уже не задерживало внимания, поднадоело.

Но вот из-за горы блеснула радостная голубизна. Она была треугольной формы, меж двух гор и небом, и как бы сливалась с ними, но в то же время отличалась и от гор и от неба. Она играла, жила, двигалась, золотистобелые бурунчики наплывали друг на дружку, скользили по этой голубизне, и не было им конца.

- Море! - воскликнул Федя таким тоном, будто он сделал открытие.

"На что похож этот цвет?"-подумал Журка, и сердч це его отчего-то забилось сильнее. Ярко-голубой треугольный кусочек моря напоминал ему что-то приятное и волнующее. "Но что? Что именно?"

На море появился катерок, словно белый утюг, и прогладил длинную полосу вдоль берега. У дороги под ними стояли дома, виднелись их железные крыши, придавленные тяжелыми камнями, наверное от ветра. Потом дома пошли и сверху и снизу ярусами, словно старались взобраться повыше, чтобы видеть подальше. Как-то незаметно машина въехала в узкую улочку. Дорога, мощенная крупным булыжником, похожим на скорлупу огромных орехов, была накатана до блеска.

Откуда-то донеслась веселая музыка и песня: "Ветер за кабиною носится с пылью. Справа поворот, осторожно, шофер..."

Федя хмыкнул и подмигнул Журке. А Журка обернулся и увидел внизу большой белый пароход с красной трубой. Пароход стоял у самого берега, а за ним до горизонта, до дальних гор слева и справа разливалось яркоголубое море, и золотисто-белые бурунчики бежали по нему к берегу, и не было им конца.

И тут Журка вспомнил, на что похожа эта голубизна:

на лоскуток материи, что показывала ему Маша Степановская, на лоскуток ее выпускного платья!

"Да, на Машино платье, и сегодня вечер. Все там.

Только меня не будет".

Ему сделалось так грустно, что трудно стало дышать.

Журка торопливо начал открывать окно.

- Что, плохо? - встревожилась Нина Владимировна. - Возьми апельсинчик.

- Все. Приехали, чтоб вы знали,-сказал Федя и, лихо поднявшись еще на одну горку, остановил машину возле белого домика с мансардой, с высоким ветвистым каштаном под окном.

Из белого домика вышла бабушка, вся седая и маленькая. Журка давно не видел ее и удивился, что она стала такой маленькой. (Он совсем не подумал, что сам вытянулся за эти годы.) -Но глаза у бабушки были все такие же молодые и веселые, морщинки-лучики тянулись до самых ушей, и голову она держала гордо, так что подбородок с ложбинкой посредине был приподнят. И одета она была в платье с кружевами на груди. И причесана аккуратно: всюду в волосах торчали старинные роговые шпильки, а сверху была воткнута большая, белая, узорчатая гребенка, похожая на кокошник, что носят официантки, только она была не спереди, а сзади, точно бабушка второпях перепутала и не там воткнула ее.

Бабушка протянула маленькие морщинистые руки и поцеловала маму, а затем потянулась к Журке и все никак не могла достать до его шеи. Журке пришлось слегка присесть.

- Ужасно как вымахал,-сказала бабушка, целуя его в щеку. - Прямо мужчина, и недурен.

Несколько секунд она смотрела на него снизу вверх, как дети в зоопарке смотрят на жирафа. Это сравнение рассмешило Журку, и он отвернулся, чтобы не засмеяться и не обидеть бабушку.

Их ждали. Стол был накрыт. Для умывания приготовлено ведро теплой воды.

Потом они обедали. Ели свежие зеленые щи, рыбу, салат.

- Ах, какой ужас! - всполошилась бабушка. - Я ж вино приготовила. Нет, нет, Нина, это совсем не противопоказано. Во всех культурных домах вино к столу подается.

Она достала три темные с зеленым отливом рюмки и кувшин в плетеном футляре.

- Чтоб все успокоилось,-сказала она, протягивая рюмку Нине Владимировне.

- А у нас сегодня выпускной вечер, - сам не зная для чего, сообщил Журка.

- О-о!-воскликнула бабушка и потянулась к графину.

- Мама!-остановила ее Нина Владимировна.

- Оставь пожалуйста. Это бывает раз в жизни. Давай, мальчик, выпей. Ах, молодость! - Она говорила громко, и щеки у нее дрожали. - Помню окончание гимназии. У нас был выпускной бал. Со мной танцевал Петя Ромашев, вот с такими черными глазами. Мы порхали, как бабочки. А потом всем классом поехали по Волге...

Идем-ка в город,-предложила бабушка.

- Ну, мама, мы с дороги.

- Оставь, Нина. Если ты устала - отдыхай, пожалуйста, а мы пойдем. В такой день грешно сидеть в четырех стенах.

Журке постелили в небольшой комнате, в мансарде, такой низкой, что он все время должен был пригибаться, чтобы не стукнуться головой о потолок.

В раскрытое окно был виден город, лежащий внизу, весь в огнях. Огни эти горели беспорядочно - выше, ниже, со всех сторон. Ночь была черная, несмотря на звездное небо и луну. И горы были черные. И потому огоньки горели ярко и особенно четко выделялись на черном фоне, как начищенные пуговицы на бушлате матроса.

В порту по-прежнему стоял пароход, сияя сотнями огней, точно был в праздничной иллюминации. Темная вода, отражая его огни, блестела, как ртуть. Ритмично мигал красный огонь маяка. Вдали по горе шла машина, по угольной черноте скользила желтая мерцающая точка.

Журке не спалось. День был длинный, бурный, полный впечатлений, а главное, вопросы, на которые он не знал ответа,-так и не прояснились. Завтра начнется подготовка к экзаменам. А зачем это нужно? Если это не нужно, тогда для чего он здесь?

Ударили склянки. Прогудела машина. Донеслась тягучая песня. Все эти звуки летали в воздухе, как птицы, только их нельзя было увидеть.

"Зачем? Зачем?"

"Чтоб знал, для чего", - произнес голос Федн. И Журка уснул.

Проснулся он внезапно от непривычных, весело звенящих голосов. Казалось, необычный оркестр настраивает свои необычные инструменты. Журка пошевелил рукой, почувствовал это движение и понял, что уже не спит, а голоса эти-пение птиц. Он вспомнил, что еще днем видел внизу у самых окон большой парк. Вероятно, голоса доносились оттуда. Журка прислушался.

Все громче разносилось пение, все сильнее звучали солисты, все больше чистых, звенящих, радостных голосов сливались вместе. Птицы не успевали слушать друг друга, они торопились петь. Наконец наступил момент, когда невозможно стало отличать, где кончается один голос и начинается второй. Все голоса объединились в один восторженный хор. Это было общее ликование, гимн утру, новому дню,солнцу.

"Ах, как хорошо!-подумал Журка, захваченный этим ликованием, - Как здорово жить, слушать пение птиц, видеть море и небо, самому петь, летать над горами..."

И тут он вспомнил, что надо вставать, брать- учебники, заниматься, и пожалел, что проснулся.

"Зачем? Зачем?"

- Жура, пора,-раздался голос матери.

- Напрочь,-сказал он и повернулся к стене.

- Ты же не маленький. Я не уйду, пока не встанешь.

Он открыл глаза, взглянул на мать с неприязнью и встретился с ее умоляющим взглядом. Но не этот взгляд, а седой волосок, прилипший ко лбу и блеснувший на солнце, привлек его внимание. Чудесное утро, голубое небо, ликующий гомон птиц - и этот седой волосок.

Что-то было такое в этом контрасте, что заставило Журку покориться.

После завтрака он поднялся в свою комнату, взял учебник по литературе и сел у распахнутого окна. Заскрипели ступени. Журка торопливо раскрыл книгу сразу на двадцать первой странице.

- Жура, - сказала Нина Владимировна, появляясь в комнате. - А программу ты захватил?

- Я и так знаю. Вот с литературы начал, с восьмого класса.

- Нет, все-таки программа нужна. Я попробую достать.

Журка подумал, что будет даже лучше, если мать уйдет из дому, и согласился.

Он стал читать, но не понимал смысла того, что было в книге. Глаза видели буквы и слова, но мозг не воспринимал их значения. Мысли были заняты совсем другим.

"Все мои товарищи там... Там хоть бы готовились вместе. Хотя бы мячишко побросали..."

Журке так захотелось поиграть в баскетбол, что он встал, расправил плечи и стукнулся головой о потолок.

- О, черт! Даже выпрямиться нельзя!

Он, сутулясь, прошелся по комнате и только теперь заметил этажерку с книгами, стоящую в дальнем углу.

Книг было несколько десятков, лежали они в беспорядке, как бывает, когда ими пользуются ежедневно.

"Наверное, дедушкины,-догадался Журка, читая заглавия книг. - Он любил о путешествиях".

Журка взял наугад несколько книг. Это были "Дерсу Узала" Арсеньева, "Занзабуку" Льюиса Котлоу, "С палаткой по Африке" Ганса Шамбурка и "Тигр снегов"-' без фамилии автора на обложке. "Дерсу Узала" он читал еще в пятом классе. Остальных книг не знал. Полистав их, он выбрал "Тигра снегов" и, удобно расположившись на кровати, поджав под себя левую ногу, углубился в чтение. Книга была автобиографией шерпа Танцинга, который вместе с одним новозеландцем первым покорил высочайшую вершину мира Эверест. "

"Вот этот шерп знал, что ему надо делать..." - думал Журка.

Он так, увлекся, что не заметил, как возвратилась мать. Лишь когда она постучала в дверь, встрепенулся, вскочил, отложил книгу и перелистнул несколько страниц учебника.

- Пока не нашла,-сказала Нина Владимировна, вытирая платком раскрасневшееся от жары лицо.- А как у тебя? - она приблизилась к столу и заметила книгу. - Жура, зачем же ты посторонние книги читаешь?

- Это в перерыве,-соврал Журка.

- Не нужно забивать голову посторонним.

- Что же, мне с утра до ночи зубрить, да?

- У тебя сейчас такой период...

- Да ну...

- Нет, я вижу, ты не понимаешь,-мать с упреком произнесла именно то слово, которое не давало Журке покоя.

- Не понимаю, - признался он, повышая голос. - Не понимаю, зачем мы сюда приехали, когда все там?

Не понимаю, зачем нужны эти экзамены? Зачем, если я не выбрал еще, куда поступать? Не понимаю, зачем Текстильный...

- Вот-вот-вот... Я так и знала. - Голос у Нины Владимировны дрогнул. Это все отца работа.

- Папа здесь ни при чем,-прервал ее Журка.- Я сам...

- Сам? Ну, что ты сам? Сам ты еще ребенок.

Это задело его самолюбие.

- Нет, я сам дошел. - Он выпрямился, как будто хотел показать, что он совсем не ребенок, опять стукнулся о потолок и разозлился. - Ты думаешь, я дурак?

- Нет, я так не думаю. Но зачем повторять глупые слова?

- Они вовсе не так глупы, как" ты считаешь. И хватит со мной как с мальчишкой!

У Нины Владимировны дрогнули губы, она попыталась что-то сказать и не смогла.

- Я буду заниматься самостоятельно, - решительно заявил он. - Без твоей опеки.

Журка схватил учебник и пошел из комнаты. Но, вспомнив про книгу, вернулся и демонстративно сунул ее под мышку.

В парке оказалось не так свободно, как он ожидал, и не так прохладно, как он думал. У железной решетки с раздвинутыми для пролаза прутьями Журка нашел свободную полусломанную скамейку, всего с одной доской для сиденья. Он сел, отложил книги и некоторое время вслушивался в ленивое посвистывание невидимой птахи, спрятавшейся в ветвях ближайшего каштана. Сердце у него напряженно стучало, и весь он был взволнован и прямо-таки физически ощущал это волнение, как, бывало, чувствовал усталость после важного матча, выигранного с трудом.

- Пусть знает, - произнес он тихо, словно хотел оправдаться перед самим собой. - Они думают, я не могу.-Журка взялся за учебник.-А я вот буду, без дураков.-И он прочитал с нажимом, словно с ним спорили и не давали слова сказать: - "Вершиной поэтического искусства Древней Руси является "Слово о полку Игоревен.

Смысл не усваивался, но Журка заставлял себя читать еще и еще раз, как в игре, когда уже весь выдохся, а необходимо поддерживать быстрый темп.

- Тебя и не найдешь,-раздался неторопливый голос с характерным, четким произношением конца фразы.

Голос бабушки.

Журка недовольно вскинул голову. Он только вчитался, начал понимать текст, и ему помешали.

"Наверное, мать пожаловалась", - решил он, подготавливаясь к серьезному, неуступчивому разговору.

- А я вчера еще хотела. Подумала и забыла, - сказала бабушка и полезла в свою старую вязаную сумочку с кисточками.-Вот ведь память ужасная стала: что было раньше, отчетливо помню, а о сегодняшнем забываю.

Ж.урка смотрел на ее сморщенные пальцы, перебирающие содержимое сумочки, и не понимал, что она ищет и в какой степени это относится к нему.

- Вчера это было бы более кстати. Но ты уж извини меня, мальчик. Сегодня тоже неплохо. Вот, прими, пожалуйста, от бабушки,-и она протянула ему небольшую квадратную коробочку.

- Что это?

- Это, мальчик, подарок тебе в честь окончания школы, это моя золотая медаль, я получила ее полвека назад, когда окончила гимназию.

- Ну что вы, бабушка!'-Журка даже отодвинулся на дальний конец скамейки.

- Нет, нет, возьми, не обижай старуху.-Бабушка встала и произнесла торжественно:-Я дарю ее тебе от всего сердца, с искренним пожеланием успехов в твоей жизни. Пусть эта медаль будет доброй памятью, которую не надо омрачать.

Журке неловко было брать этот незаслуженный подарок, но бабушка стояла с протянутой рукой, и в глазах у нее были слезы.

- Спасибо, бабушка.

- Дай бог... - она притянула его к себе и поцеловала в лоб.

Журка быстро спрятал коробочку в карман и покосился на приближающихся к ним парней. Он обратил внимание на смолянисто-черного, как цыган, юношу, что играл мячом, не замедляя хода.

Парни скрылись в пролазе решетки. Снова стало тихо.

Только птаха в ветвях каштана время от времени подавала голос, точно боялась заснуть от жары и одиночества.

- А теперь расскажи, что у тебя с мамой произошло? - спросила бабушка после паузы.

- Ничего. Я не знаю, чего она жалуется.

- Она не жалуется. Она плачет. Зачем же ты доводишь ее до слез? Ты защищать ее должен, а не обижать.

- Я и защищаю...-Журка хотел рассказать о стычке с отцом, но запнулся, почувствовав неловкость.

- Так в чем же дело?-переспросила бабушка.

У Журки уже не было желания спорить, доказывать свое право на самостоятельность, и он сказал доверительно:

- Да так... Ничего... Просто я не хочу в Текстильный и вообще не выбрал еще, куда поступать.

- Это плохо, мальчик.

Журка молчал, не зная, что сказать.

- Конечно, знать свой путь-большое дело,-продолжала бабушка таким уверенным и спокойным тоном, будто ей известны были все пути и все человеческие дороги. - Очень важно начать его правильно, не ошибиться, потому что ошибки-это разочарования.

- Так же и папа говорит, - прервал ее Журка, обрадованный совпадением взглядов отца и бабушки.

- Твой отец неглупый человек. Я это всегда говорила. Только ум и образование-разные вещи.

Бабушка наклонилась и прочертила зонтиком две черты на земле, будто хотела обозначить графически ум и образование, а потом посмотрела на него пристально.

Журке неловко было под ее взглядом, и он поспешно согласился:

- Понимаю, бабушка.

- А раз так, то почему же колеблешься? Почему в тебе нет твердости и уверенности?

- Так я ж не знаю, куда пойти. - Он вспомнил слова отца. - Так лучше никуда. Еще есть время...

- Неверно, неправильно,-возразила бабушка.- Год пропустишь, а там в армию. И что? - Щеки у нее задрожали.-Чего ты напугался? Трудности? Так где легко? Везде и всюду непросто. Вы, молодые, думаете, что жизнь - это игрушка, а она сложная штука. В ней, может быть, один процент радости. Ты небось читал о Циолковском. Разве старику легко было? Ну?

Журка молчал.

- Прадед у тебя механиком парохода был,-продолжала бабушка более спокойно. - Он стремился к знаниям, но не сумел получить их. Такая в то время жизнь была. Дед в капитаны вышел, и тоже без высшего образования. Гражданская война была его университетом.

Отец твой... Ты сам знаешь. Так что же ты? Тебе дается наконец возможность. За тобой фамилия стоит, а ты?

Журке сделалось стыдно, будто он и в самом деле совершил что-то такое, за что нужно краснеть. Он отвел глаза, полез за платком и нащупал коробочку с медалью.

- Возьмите,-сказал он, протягивая бабушке эту коробочку.

- И не выдумывай, - гневно произнесла бабушка и, опираясь на зонтик, поднялась.- И не распускайся.

Ты ж мужчина, продолжатель фамилии. В наше время это многое означало. А в ваше уж и пе знаю, и не знаю. - И она пошла, пришаркивая войлочными туфлями.

Подрезанные акации скрыли ее из виду, и только белый гребень долго еще плыл над кустами. Журка тяжело вздохнул и взялся за книгу.

Едва прочитал несколько строк, услышал знакомый, отрывисто-гулкий звук-удары тугого мяча о землю.

Этот звук заставил его встрепенуться. "Наверное, тот "цыган", те ребята, что скрылись в пролазе, начали игру..."

Вдали, в горах, раздавались нечастые раскатистые взрывы - рвали породу. Неподалеку проходили машины, доносились людские голоса, пела невидимая птаха - все это не трогало Журку. Но этот звук...

Журка читал и про себя и вслух, но ничего не понимал и не слышал, кроме этих гулких ударов, долетающих сверху, будто ударяли мячом не о щит, а об его сердце, и оно усиленно билось, не давая покоя.

"А что, если и я? .. Нет, нет..."

Журка встал и поплелся домой. Закладку на всякий случай он переложил дальше того места, до которого дочитал на самом деле.

Потянулись скучные дни, как один бесконечный урок.

Журка поднимался в семь, завтракал, шел в парк и там занимался.

Вечером мать спрашивала:

- Сколько успел сегодня?

- Вот смотри, я не считал.

- Не очень, - всякий раз говорила Нина Владимировна, хотя Журка непременно по дороге к дому перекладывал закладку дальше прочитанной страницы.

Так были повторены литература и физика. Тем же манером он приступил к математике. За эти же дни Журка успел прочитать и "Тигра снегов", и "Запзабуку", и "С палаткой по Африке". Перерывы для чтения удлинялись, время для занятий сокращалось.

Иногда он просто сидел с раскрытой книгой у окна, разглядывая город и море. Город казался огромным театром с партером и бельэтажем, с ярусами и галеркой, а море-огромной сценой. На сцене происходили действия: уходили и приходили белые пароходы, скользил"

красные катера на подводных крыльях, появлялись буксиры и танкеры, менялось освещение, менялся цвет моря, доносились грубоватые гудки пароходов н веселая музыка, двигались хоботы подъемных кранов- все это было интересно н хорошо просматривалось. Журка готов был часами сидеть и смотреть на море.

В городе_"щла своя жизнь, которая нередко удивляла Журку своими деталями. Местные жители по вечерам выходили на улицу с ведрами и корзинами, полными мусора, и ждали специальной машины, которая появлялась всегда в одно и то же время. Раз в неделю на угол, в тень акаций, привозили зеленую бочку с керосином. Жители выходили с бидонами и становились в очередь к ней.

А потом Журка слышал, как шумели примуса и воздух наполнялся запахом борщей и котлет.

- А у вас что-газа нет?-спросил он в один из первых дней бабушку.

- Мы по старинке, на керосиночке.

- Вот смехотура!

- Смехотура, говоришь? На этой "смехотуре" ты вырос.

После памятного разговора в парке бабушка стала суше и строже, и если разговаривала с Журкой, то резко и определенно.

Зато мать как-то вдруг присмирела, не очень нажимала на Журку, позволяла "ему располагать своим временем, как он хочет, и только в конце каждого дня требовала отчета. Журка догадывался: бабушкина работа.

Об отце мама тоже разговоров не заводила, во всяком случае в присутствии Журки. А он все чаще, неизвестно почему, вспоминал отца, особенно его руки, все в шрамах,как в наклейках.

При одном воспоминании об этих руках Журке становилось горько и стыдно, будто он бросил отца в тяжелую минуту. Однажды ему сон приснился: ничего нет, только руки отца, напряженные, с надувшимися венами.

Опи что-то поднимают, не видно, что, но понятно-им трудно, этим рукам. Журка хочет помочь, им-не может, пальцы как замороженные.

Ои проснулся от собственного крика. Наутро спросил у матери:-

- От папы писем нет?

- А что ему писать? Как норму выполняет?!

- Оставь, Нина,-вмешалась бабушка.-Нормавеликое дело. Норма-это значит нормальный, в отличие от ненормального. - И она покосилась на Журку так, что он поторопился собрать книги и уйти в парк, на свою полусломанную скамейку.

Здесь он как бы отдалялся от всего остального мира, оставался наедине с собой.

Здесь у Журки была своя жизнь, и все, что его окружало, казалось близким, только ему предназначенным.

Шумела листва. В ветвях каштана пела все та же птаха. И хотя он еще ни разу не видел ее, лишь слышал ежедневно, она была родной, своей, совершенно необходимой ему. И если птаха не пела, он беспокоился, не начинал заниматься до тех пор, пока не раздавалось привычного пения.

Но более всего его беспокоили знакомые звуки-тугие удары мяча о землю. Все те же парни, во главе с Цыганом, каждый раз проходили по аллейке мимо него, скрывались в пролазе, а через несколько минут звенел мяч. Парни, очевидно, привыкли к Журке и не замечали его присутствия, как не замечают в комнате старых вещей, и проходили мимо, словно он и не сидел на скамейке.

Журка при виде парней замирал, напрягался, делал вид, что страшно занят чтением и тоже не замечает их.

А сам мысленно шел по пятам за ними, брал мяч, чувствовал его упругость, поглаживал слегка шероховатую покрышку, проверял шнуровочку, подкидывал мяч в воздух, принимал на палец. В этом мяче, в этих тугих ударах было самое родное, то, что он любил больше всего в жизни.

С мячом, с баскетболом были связаны у Журки лучшие воспоминания, поездки, победы, возвращения со славой. Только с мячом, на площадке, в игре он чувствовал себя сильным и ловким, не замечал своей угловатости, не стыдился выпирающих ключиц и своего роста, а, напротив, гордился им, пользовался, выпрямлялся. Лишь в игре он забывался, не помнил ни о чем и не видел никого, кроме открывшегося игрока, свободного места, куда необходимо сделать рывок, и мгновения для точного броска. Когда мяч, брошенный им, трепетал в корзине противника, Журка испытывал истинное удовлетворение, восторг, душевный трепет - чувства, равных которым он не испытывал никогда и нигде. Только в игре он ощущал себя нужным и полезным, и горячие глаза товарищей, их дружеские похлопывания по плечу, бурные аплодисменты и крики болельщиков были верным тому подтверждением.

Теперь, когда ничего этого не было, Журка чувствовал свою осиротелость особенно остро и завидовал и парням, и Цыгану.

Он пробовал сидеть дома, но в положенное время, сам того не желая, начинал посматривать на часы, беспокоился, выглядывал в окно и в конце концов отправлялся на свою скамейку. И снова слушал, как звенит мяч, топают ребята, спорят друг с другом.

"А-а, напрочь, ничего особенного", - сказал он однажды в; схватив книжки, просунулся через пролаз и поднялся на горку, где звенел мяч и слышались азартные крики.

Площадка была небольшая, комплексная, этакий спортивный городок: рядом с баскетбольными щитами были врыты столбы и натянута сетка для волейбола, сбоку от нее-турник, кольца, бум. Все было расположено так экономно и разумно, что казалось, ни одного метра не пустовало.

Еще Журка обратил внимание, что площадка будто втиснута в жесткие рамки: с двух сторон железная ограда, с двух - школа и мастерская.

Парни словно не замечали этих жестких рамок, знай себе кидали мяч, только пыль летела из-под ног. Журка опытным глазом определил сразу, что это довольно слабенькие игроки. Они часто теряли мяч, неточно пасовали, двигались медленно, а главное-мазали, из самых выгодных позиций мазали. Кричали и спорили они лучше, чем играли. Еще он заметил, что Цыган считался у них первым игроком. К нему прислушивались в спорах, на него играли, ему старались подражать, а он держался как премьер, пешком ходил по площадке и ждал под щитом, когда ему дадут мяч.

"Ишь ты, поди ж ты",-с усмешкой подумал Журка и почему-то вспомнил слова отца в свой адрес.

- Сашка, прикрывай Краба! Гусь, бросай сюда! Сюда, говорю! - покрикивал Цыган.

"Вот ведь какой!"-у Журки все сильнее росло желание доказать Цыгану, что тот плохой игрок.

Его так и подмывало схватить мяч и показать, как надо играть.

И мяч, словно понял его желание, стукнулся о кольцо и покатился в Журкину сторону.

- Эй ты, подай мяч! - крикнул Цыган. - Не сльь шишь,что ли,дылда?

Журка не пошевелился, только сунул руку в карман, чтобы не видно было сжатого кулака.

Цыган прошел мимо, бросил на него презрительный взгляд. Д возвращаясь на площадку, на мгновение задержался у Журки:

- Он не взорвется. Пощупай.

Ребята захохотали.

Кровь бросилась Журке в лицо, застучала в висках.

Он двумя руками выхватил мяч у Цыгана-так что книжки из-под руки хлопнулись о землю, - сделал шаг вперед и, слегка присев, провел бросок.

- Ой ты! Тама!-воскликнул кто-то из парней.

Этот крик подбодрил Журку. Он подхватил мяч и, пробежав несколько метров, бросил его в другую корзину. И опять заложил. Конечно, это получилось случайно.

Заставь Журку повторить броски, он не поручился бы за успех. Но сейчас это получилось и произвело впечатление. Парни молчали. И Цыган молчал.

Журка прошел мимо него, помахивая руками, как маятниками, поднял книжки и спустился через пролаз в парк, на свою скамейку.

На следующий день он опять пришел в парк. Его интересовало - что будет дальше? Как поведут себя парни и этот зазнайка Цыган?

И вот послышался громкий сбивчивый разговор.

Журка уткнулся в книжку.

Неожиданно парни замолкли, приближаясь к нему.

Он чувствовал их приближение по звуку шагов.

Парни остановились против его скамейки. Краешком - глаза Журка видел чьи-то поношенные кеды.

- Знаешь что? - сказал Цыган примирительно. - Ты, может, нас, это... потренируешь?

Журка не ожидал такого предложения.

- Вообще-то я занимаюсь.

- Ненадолго... Можно даже и через день.

- Ну, ладно...

- Дай петушка. - Цыган протянул ему свою смуглую руку.

С этого дня жизнь пошла интересней. Журка по-прежнему занимался математикой, решал задачи..а в положенный час спешил на тренировку. Заниматься стало легче.

И настроение сделалось лучше. Даже мать заметила это.

- Ты чего это улыбчивый стал? - спросила Нина Владимировна Журку.

- Просто отдохнул,-по-своему объяснила бабушка. - А может, понял кое-что...

Тренировки проходили ежедневно. Ребята являлись аккуратно, слушались Журку беспрекословно.

Однажды после сильнейшего и неточного удара мяч перескочил через ограду и покатился по мощенной булыжником дороге. Это случалось и раньше. Ребята всякий раз просили идущих по дороге:

- Подайте мяч.

И те подавали.

П на этот раз Журка крикнул:

- Девушка, подайте, пожалуйста, мячик.

Девушка не обернулась, будто не слышала.

- Девушка! - повторил Журка.

Девушка не откликнулась.

"Глухонемая, что ли?"-подумал он и перемахнул через ограду.

Девушка остановилась перед ним и посмотрела на Журку каким-то странным взглядом: точно смотрит и не видит.

Журке даже неловко стало.

- Извините,-сказал он.-Я за мячом.

Девушка ничего не ответила и пошла своей дорогой.

Журка обратил внимание на красивую белую шею и толстую рыжую косу, уложенную венком на голове.

- Ну, чего ты там? - крикнул Цыган сверху.

- Иду,-ответил Журка и опять подумал:-"Нет, она не глухонемая, просто какая-то странная".

Не знал Журка, что странную девушку зовут Ганной Цыбулько.

Никак не думала, не предполагала Ганна, что окажется в Крыму, у моря, одна. Но так случилось.

Все шло хорошо. Все шло чудесно. Она работала. Она любила. И ее любили. До свадьбы оставалось несколько дней. Горячие были денечки. Конец полугодия. Они обязались бригадой выполнить семимесячный план. Товарищ Песляк ежедневно интересовался, как продвигается дело, можно ли рапортовать?

А тут еще этот новенький, Степан Степанович. Он потребовал дать и ему план. Ганна не соглашалась. Он настоял, и партком поддержал его.

А тут еще комитет комсомола поручил ей комиссию по проверке бригад, борющихся за звание коммунистаческой.

Только к вечеру освобождалась она от всех дел и спешила к портнихе примерять свадебное платье. А потом они встречались с Лешей и шли к Неве, пешком, чуть ли не через весь город. По дороге успевали наговориться досыта. На работе в эти дни и поговорить некогда было.

У Невы в эти вечера было людно. На гранитных скамьях вдоль набережной сидели притихшие парочки.

Тут же маячил рыбак-фанатик, неподвижный, как изваяние.

- На одном конце червяк. А кто на другом? - шутливо, вполголоса спросила Ганна.

Леше тотчас передалась ее шутливость, и он стиснул зубы, чтобы не рассмеяться.

- А кто же на другом? - повторила она.

У Леши задрожали плечи, и он поспешно отвернулся.

Пройдя рыбака, оба прыснули. Потом взглянули друг на друга и снова фыркнули. И еще долго сдержанно смеялись, оглядываясь на невозмутимого человека.

По гранитным ступенькам они спустились к самой воде, сели и плотно прижались друг к другу, как будто отошли от остального мира.

Здесь было тихо. Все звуки приглушались и отдалялись. Шипели машины, шуршали шаги прохожих, слышался тихий разговор. Но все это было там, наверху, на набережной. А тут чуть всплескивалась вода, почти не отражая ни домов, ни людей.

У моста стояли пароходы и баржи, ожидая часа развода. Они не шевелились, не покачивались и казались монументами, поставленными здесь на века. И все вокруг, покрытое тусклым цветом, как бы лишилось других красок и потому казалось необычным и сказочным. Даже шпиль Петропавловки не блестел и не сверкал, а как бы сливался с тусклым небом, с тусклыми домами, с тусклой зеленью и потемневшей водой. Этот тусклый цвет, не меняясь и не сгущаясь, опускался на город, едва скрывалось солнце, и держался до нового восхода.

Было самое прекрасное время года. Белые ночи. Огней не зажигали. Только по часам можно было определить время.

- Полпервого, - сказал Леша.

- Уже?

Они говорили вполголоса, словно боялись вспугнуть эту чуткую тишину, этот сказочный непривычный мир, эту притихшую воду и застывшие баржи у моста.

- Хорошо, - прошептала Ганна.

Издалека донеслась песня. Ни слов,ни мотива не разобрать,будто пели глубоко, под этой черной водой, даже не пели, а играли на каком-то сказочном инструменте.

Послышался легкий всплеск, наверное сонная рыба перепутала время и встрепенулась раньше срока. Река не шевелилась, черные тени от парапетов почти сливались с водой. И оттого, что река была неподвижной, этот всплеск тоже казался далеким, прилетевшим сверху, с земли.

- Мы всегда будем вместе,-прошептала Ганна.

Она почувствовала, как он еле заметно кивнул головой, и закрыла глаза.

- Леша, скажи... Вот если со мной что случится...

- Ты что? Спросонья, что ли?

- Нет... Допустим... Ты меня не оставишь?

- Да брось ты... Такой резко положительный человек...

- Нет, скажи,-повторила она, не открывая глаз.

Ганна знала, что он не оставит, и представляла, что он скажет, но ей хотелось услышать его слова сейчас.

- Скажи...

Она почувствовала его дыхание на своей щеке.

- Скажи,-настаивала она.

- Никогда не оставлю. И выбрось эти мысли... Это уже серьезно прошу.

- А я тебя... Какой бы ты ни был, что бы с тобой ни случилось...

Раздался протяжный скрип, полязгивание. Тотчас послышались голоса, будто ждали этих звуков, как условного сигнала. Голоса были вялыми, уставшими и не походили на голоса людей. Казалось, это перекликаются ночные птицы.

Когда Ганна открыла глаза, мост уже развели, он и в самом деле походил на гигантскую птицу, распростершую крылья для взлета. Но птица все не взлетала, а баржи и пароходы начали двигаться ей навстречу. Они ползли медленно, не нарушая покоя, как и должны были двигаться монументы, которые перекатывают по гладкой и черной дороге на новое место.

Все, что происходило вокруг, не походило на явь, но не было и сном, Ганна все видела и слышала - и спокойная ночь, и очертания одноцветных домов на том берегу, легкое воркование воды и бесшумное движение барж по реке-все казалось подчиненным таинственной силе.

- Закрой глаза,-прошептала она.-Нет, закрой.

Закрыл?

- Ну, закрыл... По просьбе трудящихся.

- Ты когда-нибудь молился?

- Ты что? .. Ну, в самом деле?

- Не открывай глаз. Отвечай.

- Ну я ж не верующий... И ты...

- А я молилась... Маленькая... Про себя... Не богу, конечно, а кому-то... Не знаю кому... Чтобы маму нашел...

- Не нашел же,..

- Нет, не нашел... А ты скажи мне всю-всю-всю правду... Ты ничего от меня не -скрываешь? Ни в чем не обманываешь?

- Ну что сделать, чтобы ты поверила?

- Просто скажи правду.

- Да я уже сто раз говорил.

Она прижалась щекой к его щеке.

Так они сидели долго, не открывая глаз.

Неожиданно что-то мягкое, теплое и ласковое коснулось ее лица.

Ганне представилось, что это само счастье погладило ее. Она хотела сказать об этом Леше, но не сказала, побоялась спугнуть прекрасный миг.

Солнце-красное, круглое, еще неяркое-висело в разводе моста.

Барж и пароходов уже не было, и казалось, что мост развели специально, чтобы пропустить солнце.

Все вокруг преобразилось, ожило, засверкало красками, сделалось знакомым, только в тысячу раз красивее, чем всегда. Все вокруг было чистым, свежим, радостным, будто умытым. Шпиль Петропавловки сиял. Деревья сверкали зелеными вершинами, и каждый листок был ясно виден. Окна домов блестели.

А вода стала синевато-голубоватой. В глубине ее были видны стайки коричневых рыбок. А на поверхности отчетливо отражались искрящиеся на солнце парапеты, арки моста, лица Ганны и Леши.

Ганна, глядя в воду, машинально принялась поправлять прическу. И вдруг словно спохватилась:

- Идем, Лешенька. Сегодня столько дел.

Она заговорила громко, по-дневному, без опаски вспугнуть тишину и таинственность.

Леша, не возражая, поднялся и подал ей руку.

Навстречу им попадались парочки, такие же счастливые, как и они, проносились машины, сверкая лакирован. ньши крыльями. Все так же, не шевелясь, стоял рыбак со своей длинной удочкой. Теперь он не вызывал смеха.

Просто казалось, что так и должно быть.

- Идем, Лешенька. Идем, может, такси схватим.

Ганна, тряхнув головой, побежала, увлекая его за собой. Венок рыжих волос распустился, толстая коса скатилась на плечи и, подпрыгнув, развернулась во всю спину.

Ганна любила свою работу больше всего на свете.

Еще с ремесленного сохранила она ощущение чуда от того, что такой большой и такой тяжелый станок делается послушным, подчиняется ей и понимает ее, как живой.

Когда Ганна выточила первую деталь, нарезала первую гайку, ей не верилось, что это сделала она, что гайка получилась настоящая, такая, какую делают старые мастера.

Ганна остановила станок, прошла по цеху, отыскивая, кто еще нарезает такие же гайки. Оказалось-слесарь Уклейкин. Она тихонько взяла из его ящика гайку и, уйдя в умывалку, долго сравнивала ее со своей. Выходило точь-в-точь как у него.

И тогда гордость и радость овладели ею. , После ремесленного Ганна попала на этот завод, в бригаду Полины Матвеевны. Ей сразу же дали норму, и она опять заробела. Разве может она угнаться за Полиной Матвеевной, за другими слесарями, работающими на заводе по многу лет?

- Ручки белые все-то сделают,-ласково ободрила Полина Матвеевна.

Ганна неясно помнит мать, но ей показалось, что эти слова сказала мама. "Сделаю, все сделаю", - про себя ответила она и как бы выбыла из цеха, ничего и никого не видя, кроме станка, кроме резца и детали.

- Поздравляю, доченька,-в конце дня сказала Полина Матвеевна. - Почти норму дала. Нет, нет. Нынче все. Завтра я тебе покажу кое-что, для скорости, - п потянешь.

Ганна, помнится, расплакалась без причины, и Полине Матвеевне пришлось провожать ее до самого общежития.

- Что случилось? - всполошилась тогда Галка Матвеева, подружка Ганнина.

- Почти норму выполнила, от радости.

На следующий день к ней вновь подошла Полина Матвеевна:

- Не так делаешь-то. Вот приглядывайся, как надо.

Так и нянчила Ганну Полина Матвеевна, следя за каждым ее шагом.

Так и росла Ганна, по капле собирая драгоценный опыт дорогих своих учителей.

Ганна любила людей, в каждом искала добринку и старалась сделать так, чтобы и другие заметили эту добринку в ее товарище. Единственное, что вызывало в ней неприязнь, это нелюбовь человека-к работе...

Приняв бригаду от Полины Матвеевны, Ганна собрала товарищей в красном уголке и сказала им лишь одну фразу:

- Будем работать как можно лучше.

Товарищи знали ее не первый день, уважали и верили Ганне. Но в цехе кое-кто принял ее назначение с насмешкой. Бригадиров-девушек еще не бывало.

Особенно усердствовал Кирилка: по многу раз на день подходил к ее станку, подбоченивался и хихикал, похрюкивал. Ганна старалась не обращать внимания на этого наглого парня. Кирилка пытался ухаживать за нею, но безуспешно. Появился Леша и окончательно пресек эти ухаживания.

Прошло время. Все встало на свое место. Ее бригада была не на плохом счету. Выполняла и перевыполняла нормы. И к бригадиру-девушке все привыкли.

С бригадой Ганны Цыбулько соревновалась соседняя бригада Пепелова. И побеждала.

Портрет Пепелова висел на общезаводской доске Почета, изрядно запылившись и выгорев на солнце.

Ганна не завидовала этим успехам, не переживала поражений, потому что знала-ее бригада работает честно, с полной отдачей. А в глубине души сочувствовала Пепелову, и было неловко за него: такой пожилой, а так любит, чтобы его хвалили.

* * *

Ганне и Леше предстояло ехать в мебельный магазин за торшером. Узнав о скорой свадьбе, завод выделил молодым однокомнатную квартиру в новом доме. А завком выхлопотал через кассу взаимопомощи ссуду на мебель.

Теперь каждый день Ганна и Леша ездили по городу в поисках нужной мебели. Они уже купили диван-кровать. И вот сегодня поехали за торшером, который приглядели еще вчера в ближайшем мебельном магазине.

- Только ты сегодня, Лешенька, не мешай. Я сама выберу.

Подошла очередь Ганны.

- Нам торшер с тремя рожками.

- Почему с тремя?-возразил Леша.

- Мы ж договорились... Желтый, зеленый и красный...

- Как светофор,-заметил Леша.

Ганна хотела спорить, но подумала и поправилась:

- Вот тот, желтый, синий и розовый.

Она оглянулась. Леша улыбнулся - согласен.

- Тебе не тяжело?-спросила она, передавая ему торшер.

- Ха! Я еще и тебя унесу. Хочешь?

Они шли по улице, гордясь своей покупкой. Ганна несколько раз пробовала подложить руку под торшер, на Лешино плотное плечо.

- Не надо, мне не больно, - всякий раз говорил он, но было видно, как ему приятна ее помощь.

"Какой он у меня красивый",-думала Ганна, любуясь Лешей. Лицо его сегодня было необычным: на щеках выступил румянец, ранние морщинки на лбу и у глаз разгладились. Слегка припухлые губы вздрагивали, гася улыбку.

"Любит", - замирая от радости, думала Ганна.

Придя в квартиру, они заспорили, в какой угол ставить торшер.

- К кровати,-говорила Ганна,-можно будет лежать и читать.

- Лежа читать вредно. Поставим к столу.

- Ты не понимаешь.

Леша уступил. Торшер зажгли, хотя было-совершенно светло. Желтые пятна упали на паркет. Леша подошел к торшеру, шутливо вскинул руку в салюте, как пионер.

- Клянусь, что буду свято хранить этот свет...

- Вот и у нас свое хозяйство. Личная собственность,-сказала Ганна серьезно.

- Скажешь тоже.

- А знаешь, пусть это нехорошо, но я мечтала о своем домике, о своей квартире, где все сделано моими руками, все привычно, все такое, что нравится мне и тебе. - Ганна говорила вполголоса, хотя они были только вдвоем и их никто не слышал.-Понимаешь, как это странно? Я всю жизнь жила среди людей, среди коллектива:

детский дом, ремесленное, наше общежитие. А вот была такая тяга к своему, к личному. И откуда в нас такое?

- Что особенного?-

- Нет, постой. Это, наверное, где-то в крови...

- У меня кровь недавно проверяли, сказали: нормальная.

Ганна посмотрела на Лешу, усмехнулась и поцеловала в щеку.

- Лучше практические дела обсудим,-сказал он, стараясь не показать виду, что доволен ее поцелуем.- Послезавтра на носу, а у нас еще не все ясно... Кирплку, например, будем приглашать?

- Я пригласила Пепелова, всю его бригаду.

- А Кирилку?

- Я говорю: всю бригаду. Мы с ними соревнуемся, нехорошо кого-то обходить.

- Смотри. Он пьяный-дурак дураком.

- Думаю, что будет все как надо.

- Но он...-замялся Леша.-Он вроде ревнует...

Мы не раз сталкивались.

- Теперь чего ж ревновать?-успокоила Ганна.

- Смотри...-Леша обнял ее за плечи и притянул к себе.

Так они сидели долго, может быть час, может быть дг.а, не разговаривая, не шевелясь.

- Может, останемся? - чуть слышно спросил Леша.

- Не нужно. Подожди, мой прекрасный.

Он неохотно встал, подал ей руку, и они медленно пошли из своей квартиры, с трудом сдерживаясь, чтобы не остановиться, не остаться здесь, не дать волю своим чувствам. Потом не раз Ганна спрашивала себя: почему она поступила так? почему не осталась, не уступила его просьбе? И отвечала: "Потому что мы по-настоящему любили друг друга".

* * *

В жизни каждого человека есть свои красные дни.

Чаще всего они мало кому известны, для других людей мало что значат, но оттого не становятся менее ценными и дорогими для тех, кто их отмечает. Они разные по своей значимости, эти дни. У одного-это день рождения.

У другого-день великого открытия. Праздник одного может быть торжеством многих людей и праздник многих может не быть радостью одного человека.

У каждого свое счастье. И потому, что оно свое, только свое, как будто маленькое,-значение и важность его неменее огромны для человека.

Ганна была счастлива. Она дождалась своего праздника, своего красного дня-дня свадьбы.