Как будто совсем не спала она, ожидая этого праздника. Открыла -глаза и увидела чистое, голубое, освещенное солнцем небо. Ганна улыбнулась небу, вскочила и босая подбежала к окну.
Город еще спал. Солнце еще не вышло из-за домов, только окрасило крыши, трубы, вершины деревьев в золотистый цвет. Город лежал тихий, безлюдный, светлый и чистый, точно умытый. Редкие пешеходы, дворники, подметающие панели, машины, поливающие улицы, не нарушали этой тишины. Шорохи шагов, шуршание метел, шипение воды отчетливо были слышны и как бы подчеркивали, даже усиливали эту раннюю, чуткую тишину.
Ганна именно таким и представляла свой праздниктихим, чистым и светлым.
"Здравствуй, мой праздничный город^,-мысленно сказала она. И тут же подумала: "Каким-то ты будешь завтра, через год, через много лет? Какой-то будет новая, неизведанная еще жизнь?" Чувство тревоги появилось в ней. Ганна тотчас прогнала это чувство, повторила шепотом:
- Здравствуй, мой праздничный город.
И город, словно услышав ее, ответил: засиял, засверкал, залучился, весь будто вспыхнул. Показалось яркое
солнце. Она зажмурилась от его лучей.
- Чего ты? - спросила Галка, подходя к подруге.
- Прекрасно... Смотри, как прекрасно.
- Ты сейчас красивая,-сказала Галка, оглядывая ее. - Вся такая сияющая, а волосы так просто огнем горят.
- Нет, ты туда посмотри.
Галка обняла ее за плечи, давая понять, что разделяет ее восторг.
- Ты счастливая? - спросила Галка после паузы.
- Очень.
- Как я тебе завидую... Нет, по-хорошему. Пусть все у тебя будет хорошо.
- Спасибо, Галочка. Я тебя никогда не забуду. Мы навек подруги, верно?
- Ага.
Они посмотрели друг на друга и заплакали, каждая чувствуя в душе, что их дружба на этом кончается, что этот счастливый день - начало их отдаления.
- Ну, не надо. Хватит,-сказала Ганна.-Ты босая.
Опять температура подскочит.
- Нет, у меня уже совсем не болит горло.
- Давай одеваться. Дел еще уйма.
Вспомнив о делах, о предстоящем дне, Ганна вновь обрела спокойствие. Легкая грусть тотчас прошла. Расставание с подругами, изменение привычной жизни - все это отошло на второй план. На первом плане-ее праздник, новая, неизвестная еще жизнь, которая, она знала, будет прекрасной.
Проснулись Нелька и Нюся. Тихо подошли к Ганне.
- Ты платье надень,-попросила Галка.
- Еще рано.
- Надень, надень,-поддержали девушки.
Платье было белое, новое, специально сшитое к этому празднику.
Ганна оделась и прошлась по комнате, слегка отставляя руки в сторону, словно боясь запачкать чистую ткань.
- Надень туфли, - попросили девушки. - Повернись. Подними руки.
Ганна слушалась и выполняла просьбы подружек. По - их взглядам, по их лицам она видела, что девочкам нравится и ее платье, и вся она в этом платье. Ей хотелось, чтобы ее состояние передалось девочкам, чтобы и им было радостно в ее праздник.
Потом ее стали причесывать и так и этак, то со шпильками, то без шпилек, то веночком, то заплетая косу, провозились так, что.. когда постучал Леша, она была еще не готова.
- Так ведь к одиннадцати нужно, ко времени, - кричал Леша из-за двери. - Очередь пропустим.
Ганна в ответ смеялась, а девчонки визжали:
- Нельзя! Нельзя!
Когда наконец она оделась и вышла в окружении подруг, двери всех комнат открылись. На нее смотрели любопытные глаза. Со всех сторон слышалось:
- Счастливо. Всего-всего!
Она. шла, не чуя под собой ног. Голова кружилась.
"Вот он, мой праздник. Вот он!"-повторяла она про себя и плохо видела, плохо понимала, что происходит, чувствуя лишь одно: рядом Леша, рядом ее подруги, и над всеми яркое праздничное солнце.
* * *
Прямо из Дворца бракосочетаний они отправились в свою квартиру. Праздник начался раньше намеченного времени, тотчас после приезда в дом.
- Надо бы отметить,-сказал закадычный друг Леши Сеня Огарков и, не услышав возражении, поспешил на кухню.
Он вернулся с бутылкой шампанского. Полина Матвеевна принесла стаканы.
- Уж надо-то, надо,-подтвердила она.
Ганна и Леша стояли посреди комнаты, держась за руки, готовые ко всему. Они не знаяи, что теперь нужно делать, как вести себя, и целиком доверились своим друзьям.
Их заставили выпить, поцеловаться, сесть на диван.
И они все это выполнили безропотно.
Их попросили принять торжественную позу и не шевелиться. Их фотографировали вдвоем и поодиночке, и вместе с девчатами. И они не возражали.
Ганна чувствовала себя и робко, и отрешенно. Состояние было такое, словно она - это не она, будто бы не властна была над собой, а в то же время понимала, как следует поступать, как не следует, и не стала садиться к Леше на колени, сколько ее ни просили. Она почему-то стеснялась взглянуть на Лешу, видела только белый цветок, который кто-то вложил ему в нагрудный кармашек.
(К ее волосам был приколот точно такой же цветок, но она не видела этого.) Казалось бы, они были в своей квартире, кругом подруги, и Сеня, и Полина Матвеевна, все такие свои, давно знакомые, близкие люди, а вот както странно, непривычно. Ведь теперь они муж и жена.
И об этом все знают. Это так прекрасно. И так боязно чего-то.
Уже появились гости: Пепелов и Степан Степанович.
- Поздравляю, - сказал Степан Степанович, протягивая Ганне коробку. Это столовый сервиз, в хозяйстве пригодится.
- Что вы! Это ж дорого!
- А у него пенсия большая,-сказал толстогубый Клепко, входя в комнату и кланяясь всем сразу.
Пепелов покосился на него неодобрительно и сообщил Ганне:
- А наш подарок чуть позже будет.
- Да не надо,-проговорила Ганна, в душе восхищаясь и Степаном Степановичем, и Пепеловым, и Клепко. Все они сегодня были необыкновенными, празднично одетыми, хорошими, и в глазах у них сверкали добрые огоньки.
- Занимай гостей-то,-шепнула Полина Матвеевна Леше.
- Пошли, кухню покажу. Сам кое-что сделал,-тотчас предложил он.
Пришел Кузьма Ильич, разодетый, при галстуке, и щеки необычно белые, наверное, только-только побрился,
С лестницы донеслось тарахтение и крик:
- Транспорту дорогу!
По голосу, по развязному тону все узнали Кирилку.
- Вот это наш подарок... - начал было Пепелов и осекся.
Кирилка с трудом втиснул в двери широкую детскую коляску.
- Ты что? - налетел на него Пепелов.
- А что? - Кирилка оскалился, но заметив, что бригадир рассердился не на шутку, объяснил деловито: - За другими очередь, а эту свободно купил...
- Так это ж на двоих.
- А мне не жалко.
Общий хохот покрыл эти слова.
Сразу всем стало весело, все зашумели. Ганна почувствовала себя совсем легко. И когда Полина Матвеевна пригласила всех к столу, Ганна, не стесняясь, посмотрела на Лешу и сама подала ему руку.
Открыли бутылку шампанского. Пробка, хлопнув, взлетела к потолку.
- Салют в вашу честь, - сказал Степан Степанович, сидевший справа от Ганны. И тут же спросил шепотом: - А где Лешина мама?
- Больна. Встать не может. Мы уже к ней заезжали.
-Так, дорогие мои!..-торжественно произнесла Полина Матвеевна, поднимаясь из-за стола.
Новый звонок не дал ей продолжить свою речь.
Пришли Песляк ,и комсомольцы во главе с Сергеем Дегтяревым, принесли подарок-радиоприемник "Фестиваль".
Пока его вручали, пока говорили по этому поводу громкие слова, пока все были отвлечены этим занятием, Кирилка успел перебрать все ножи, один за другим, пробуя их острие коричневым большим пальцем.
- Тупые, хоть верхом садись.
- Зачем тебе?-спросил Клепко, сидевший рядом, и пошевелил кустистыми бровями.
- Да ноготь этой колымагой содрал, обрезать надо.
Девочка,-обратился он к Галке.-Есть в этом доме острый? Надо, говорю.
Галка неохотно принесла из кухни сточенный, с кривым лезвием, большой нож.
Новых гостей кое-как усадили, втиснули на два стула по три человека и еще притащили гладильную доску и на ней меж стульев разместили неустроенных товарищей.
- Так что ж, - привычно начал Песляк, поднимая рюмку.
Кирилка постучал ножом по бутылке. Стало тихо.
- Разрешите от имени, - Песляк оглядел гостей. - Да просто так, по-человечески поздравить и пожелать всяческого добра, на долгие, как говорится, годы.
Все начали чокаться друг с другом, каждый хотел поздравить молодых. Поднялся шум и образовалась толкучка.
Степан Степанович заметил, что Кирилка воспользовался этой толкучкой: пропустил лишний стаканчик.
- Для лучшего звучания,-нагло объяснил он и вновь постучал ножом по опустевшей бутылке. На него сердито покосился Песляк, и он, пожав плечами, сунул ножик в карман пиджака.
- Нет, какие все! Какие! - шептала Ганна, прижимаясь к Лешиному плечу.
- Горько!-крикнул Кирилка.
- Будет тебе, - прицыкнула Полина Матвеевна. - Пей меньше, вот и не будет горько.
- Так ведь положено.
- Положено, так и пущай лежит.
Потом пошли тосты один за другим. Все перемешалось. Образовались отдельные группки. Песляк беседовал с Кузьмой Ильичом и Пепеловым. Сергей с Сеней Огарковым. Девушки и Полина Матвеевна окружили м-слодых.
Степан Степанович сидел в сторонке, с интересом и душевной симпатией наблюдал за молодежью и думал:
"Славные ребята...Вот и мой бы..." И тут он вспомнил о неудачном разговоре с сыном, о своем неожиданном срыве-пощечине: "Да-а, не лучший метод воспитания.., Вот к ним бы его..." Но тотчас усмехнулся своим мыслям: "Разве такое возможно? Он сейчас небось загорает на южном солнышке..."
Кирилка, оказавшийся в одиночестве, допил чей-то неполный стакан и крикнул:
- Музыки желаю!
В^дя, что его никто не слушает, он схватил кусок хлеба и запустил им в девушек. Кусок угодил Галке в лицо.
- Ты, прекрати! - предупредил Леша и шагнул к нему.
Кирилка вскочил, оскалился и стал так походить на бульдога, что, казалось, вот-вот зарычит от злости.
- Ты что? А ну угомонись! -строго прикрикнул Песляк.
Кирилка опустил голову и нехотя сел.
Разговор продолжался. Шум все нарастал.
Наступил тот период, когда энергия должна была
найти выход, когда невозможно уже сидеть спокойно:
нужно плясать, петь, веселиться до упаду.
Отодвинули стол, убрали стулья. Песляк и Кузьма
Ильич, воспользовавшись этим, стали прощаться. С ними
вместе ушли Пепелов и Клепко. Из старших остались
Полина Матвеевна и Степан Степанович.
- Мне спешить некуда. Разрешите остаться? - сказал он,
- Да как вам не ай-яй-яй!-Ганна обняла его и поцеловала.-Да вы мне как родной.
- А меня?-нетвердым голосом спросил Кирилка.- Брезгуешь? Строишь из себя.
Ганна виновато улыбнулась, не зная, что сказать.
- Перестань, - вмешался Леша. - Прибереги репертуар для другого случая.
- Другого не будет.
- Организуем... Через профсоюз.
Все засмеялись.
Кирилка почувствовал обиду. Всегда этот Лешка над ним превосходство имел, и по работе, и Ганну увел, и даже здесь.
Он вскочил, оскалился.
- Давай... подходи, не боись.
- Ну-ка! - прикрикнула Полина Матвеевна.
- А-а... Не боись.
Леша не двигался. Все приумолкли. Всем было радостно и весело, и непонятно, чего хочет этот Кирилка.
- Что ж, коленки дрожат? Хорош у тебя муж, храбрый заяц!
Кирилка взял со стола стакан и спокойно, обдуманно швырнул его на под.
- Прекратить безобразия!-крикнул Степан Степанович, будто подал команду.
- Ну-у! Н-новатор! - Кирилка небрежно отмахнулся.
- А ну-ка, хлопцы, помогите, - решительно произнес Степан Степанович, кинулся к Кирилке и вместе с Сеней, Сергеем и другими ребятами в минуту скрутил его и потащил к дверям.
- Трус!-орал Кирилка.-За бабью юбку прячешься!
- Мне просто не хочется рук марать... Такой день у меня сегодня,-сказал Леша.
- Правильно, Лешенька. Умница. - Ганна обнимала его и успокаивала.
Кирилку выставили за дверь. Он попробовал вломиться. Дверь не поддавалась. Ему сделалось жарко. Он рванул пиджак и почувствовал в кармане что-то твердое.
Сунул руку - нож. Кирилка со злостью всадил его в косяк, а сам опустился на пол и вскоре уснул.
* * *
У Ганны испортилось настроение. Было неприятно, что так получилось с этим Кирилкой.
- Я же говорил, дурак дураком,-утешал ее Леша. - Ему пить совсем нельзя.
И все начали успокаивать Ганну.
"А гости-то здесь при чем?"-подумала Ганна и, встряхнув головой, улыбнулась.
- Что же танцы? Мы ж танцевать хотели.
Все тотчас оживились, довольные, что праздник продолжается.
Сеня достал из-за дивана баян, медленно, будто нехотя, примостил его на коленях, склонил голову, точно прислушался - не играет ли он сам? А потом неторопливо развел мехи. Полились негромкие, плавные звуки вальса.
- Что стоишь-то? - спросила Полина Матвеевна. - Начинай... Тебе, тебе положено.-Она подтолкнула Ганну в спину.
Ганна вся подтянулась, посерьезнела, величаво вскинула голову и, не взглянув на Лешу, положила легкую руку ему на плечо. Леша подхватил ее осторожно, кажется более' всего боясь приблизиться к Ганне вплотную, и, уставив никого не видящий взгляд вдаль, закружился, чуть опережая музыку. Ганна почти незаметно придержала его и, выждав мгновение, закружилась так, что белое платье развернулось колоколом.
- Вот она у нас какая!-сказала Полина Матвеевна и всхлипнула от умиления.
- Славная молодежь!-тотчас поддержал Степан Степанович.-Я вот и то думал...-он хотел сказать о своих мыслях, о сыне, о ссоре, об отъезде жены и Журки на Юг, но осекся: ни к чему, не к месту была бы его откровенность. Полина Матвеевна посмотрела на Степана Степановича искоса, словно оценила про себя, и спросила:
- Не забыл еще?
Степан Степанович не понял вопроса.
- Танцевать-то не разучился?
Степан Степанович проворно вскочил, поклонился и по-военному прищелкнул каблуками.
- Полундра!-крикнул Сеня, не прерывая игры.
Молодежь со смехом расступилась, уступая дорогу дородной Полине Матвеевне.
Ганне снова было весело. Ей хотелось танцевать без конца.
- Буде! - взмолился Сеня и, пискнув на высокой ноте, перестал играть.
Всем сделалось душно, захотелось подышать свежим.
воздухом.
- Идемте к Неве, - предложили в один голос Нелька и Нюся.
- Идея!-поддержала их вся компания. Стали собираться.
- Надень пиджак, - сказала Ганна Леше.
- Ну-у, теплота.
Он был розовый, раскрасневшийся, белая рубашка очень шла ему, делала молоденьким и свежим.
"Ах, какой он у меня красивый",-подумала Ганна и засмеялась от счастья.
Компания с шумом вышла из квартиры, Леша. чуть приотстал: закрыть двери.
Шум разбудил Кирилку. Вскинув тяжелую хмельную голову, он увидел перед собой белое пятно. Приглядевшись, различил Лешу.
- Лешка, а меня? - прохрипел он.
Леша остановился, хотел что-то ответить, но не ответил, повернулся, чтобы идти.
Кирилка вдруг вспомнил обиду, что его выгнали со свадьбы, увидел нож и, не соображая, что делает, крикнул:
- Ну, так и ты не пойдешь!
Он выдернул нож из косяка и кинулся на белое пятно - на Лешу.
Послышался необычный звук: не то крик, не то стон.
Все обернулись. Леша, держась за перила, начал както странно оседать. На белой рубашке под левой лопаткой появилось красное пятно. Рядом с Лешей стоял Кирилка и дикими глазами, далеко отставив руки, смотрел на нож, весь в крови.
- Леша?-прошептала Ганна.-Леша!-крикнула она и подбежала, подставляя руки под его спину.
- Держите убийцу!-закричала Полина Матвеевна.
- Не надо. Не убегу.
Кирилка выпустил нож и обмяк, опустился на ступени. Нож долго звенел, подпрыгивая внизу, на каменной площадке.
Лешу обступили.
-"Скорую". Быстро,-приказал Степан Степанович.
Сергей бросился к телефону.
Когда приехала "скорая", Леша, не приходя в сознание, умер.
* * *
В окно был виден кусочек неба, крыша соседнего дома, оцинкованный карниз. Все было покрыто тусклым ночным светом. Все было хорошо различимо, но казалось необычным, неживым. По небу клубились тусклые облака, похожие на дым, точно там, высоко, бушевал пожар без огня, без искорки, с одним бесконечным дымом. К карнизу прильнул тускло-серый голубь и сидел не шевелясь, не дрогнув, будто мертвый.
Ганна переводила взгляд на небо, но неподвижный голубь снова и снова притягивал ее внимание, и она опять смотрела на него, и опять он представлялся ей мертвой птицей. И тусклость за окном мертвая. И тишина вокруг могильная. И комната как склеп, хотя и стоят четыре кровати, хотя и спят в них Галка, Нелли я Нюся.
- Ты все не спишь? - раздался знакомый шепот Галки. После паузы послышалось шлепанье босых ног. - Уснула бы. Ведь третьи сутки...
"Зачем она? И для чего спать, когда все мертво? И он мертв".
- Выпей снотворного.
Ганна с неприязнью глянула на подружку, перевела взгляд и опять увидела мертвую птицу.
"Для чего они мешают? Он оживет, и я должна поддержать его. Только бы на этот раз не упустить мгновение, только бы не помешали..."
Это случилось на кладбище. Ганна замолчала, ушла в себя, как бы выбыла из жизни.
До того времени она все ждала, что это кончится и он встанет, и жизнь будет продолжаться. Даже когда он лежал в гробу и играла печальная музыка, она не верила в смерть. Он лежал в белой рубашке, красивый, почти не изменившийся, только бледный и строгий. Он просто очень устал и очень измучился от боли, и ему надо было отдохнуть. И она не мешала, не будила его. И не плакала.
Даже когда гроб поставили перед могилой и она опустилась перед ним на колени, поцеловала любимого в губы, она все еще надеялась, что он встанет.
Но он не встал. Его закрыли и засыпали землей.
И кто-то сказал: "Вот и все".
"Как же так?"-хотела спросить Ганна и оцепенела в недоумении.
- Поплачь - полегчает, - посоветовала Полина Матвеевна.
Но Ганна не плакала, смотрела недоуменно, широко открытыми глазами.
"Как же так?-мысленно повторяла она.-А свадьба? А жизнь?"
Никто не отвечал на ее вопросы, все только утешали, сочувствовали, плакали, то есть соглашались с тем, что его нет. Она смотрела на всех с неприязнью и хотела лишь одного - чтобы они оставили ее в покое, не мешали думать о нем, ждать, надеяться.
"Да не может этого быть! Не может он не вернуться, зная, что я жду его",-
Ей врезался в память момент, когда он опускался на ступени, стараясь удержать голову.
"Ах, если бы я успела поддержать его... Но сейчас важно не упустить мгновения..."
"Клянусь, что буду свято хранить этот свет",-услышала она его голос.
"А я клянусь, клянусь, прекрасный мой... - и она стала произносить те слова, что не сказала тогда:-Ты вечно будешь со мной. Всегда-всегда. Ты даже не знаешь, как ты мне дорог и как нужен..."
Кто-то пришел, послышались голоса.
"Ах, зачем они? Как они не понимают?"
- Тебе жить надо... ~ сказала Полина Матвеевна, подсаживаясь к ней на кровать.-Тебе жить надо.
Ганна вся сжалась, наморщилась и отвернулась от Полины Матвеевны.
- Слеза не идет,-сказала Полина Матвеевна" вставая с кровати.-Прорвало бы-полегчало бы. Водки не давали?
- Не пьет, не ест.
- Давай-ка я покормлю.
Ганна взяла чашку, чтобы только они отвязались, выпила сладкий чай с вареньем, от бутербродов отказалась.
- Ну, доченька, ну еще,-упрашивала Полина Матвеевна.
Ганна ничего не брала, на все уговоры не отвечала.
- Кто-нибудь оставайтесь с ней,-наказала Полина Матвеевна.-Я договорюсь. А после работы сама приду.
Когда все ушли и осталась только Галка, Ганна снова легла на спину и уставилась в окно.
Небо просветлело. А голубя уже не было.
"Ну вот. Упустила. Помешали".
В дверь постучали. Галка долго переговаривалась с кем-то, потом подошла и сказала:
- Нужно одеваться. Давай я помогу.
Появился Степан Степанович, поздоровался.
- Пойдем, подышим.
У Ганны не было сил сопротивляться, и она пошла.
Степан Степанович шел молча, придерживая ее под руку, словно боясь, что она упадет. И то, что Степан Степанович не утешал ее, не сочувствовал, как все, зна* чит, не соглашался, что его нет,-успокоило Ганну.
Она покорно дошла до скамейки в тенистом углу сада, покорно села и замерла в ожидании.
- Тебе еще раз спасибо,-тихо сказал Степан Степанович. - Теперь дело пошло.
"О чем это он? И что может быть хорошего, когда его нет?"
- Через неделю, думаю, вполне освоюсь.
"Ах, да. Он о работе. Еще привыкнуть не может".
Впервые за трое суток Ганна подумала о другом, и удивилась, что существует это другое.
- Ты мне большую помощь оказала, - продолжал Степан Степанович.-Важное это дело-вовремя поддержать человека. У тебя способность на это. Ты прямотаки... Ты сама не знаешь, какое добро несешь. Для этого стоит жить...
По аллейке, переваливаясь с лапки на лапку, шагал серый голубь. Он покачивал точеной головкой, на шее переливались перья - фиолетовые, зеленые, серые. Крылья вздрагивали, бусинки глаз блестели.
"Голубь ожил, - подумала Ганна. -А он не оживет". -
И тут она вполне ясно поняла, что ждать его больше нечего, о н не встанет, не придет, не вернется.
- Нет... Нет, нет, - проговорила она и впервые заплакала.
* * *
С этой минуты Ганне сделалось легче. Она стала разговаривать с подругами, слушать их и спрашивать:
- Почему так случилось? Скажите?
Все отвечали по-разному. Полина Матвеевна сказала:
"Судьба". Девочки - "Случай". А Сергей Дегтярев, пришедший ее навестить, - "Недоглядели. Наша вина".
Сознанием Ганна понимала, что ничего теперь не изменишь. Его не вернешь, но сердце не могло примириться с этой мыслью. Сердце все еще ожидало чуда. Ганна часто настораживалась, замолкала среди разговора, прислушивалась, все ей казалось, что вот-вот раздастся его голос.
Она попробовала пойти на завод, в цех, не потому, что ей так хотелось, - ей больше всего хотелось быть одной со своими мыслями и воспоминаниями. Она пошла в цех. из жалости к Галке, которая измучилась, ухаживая за нею.
В цехе ее встретили хорошо. Все были приветливы и внимательны, старались не говорить о случившемся. Но как только она подошла к своему станку, ей невольно захотелось посмотреть налево, на его станок. Она не могла удержаться,и повернула голову. Но его там не было. Станок не работал. Он стоял сиротливо и неподвижно среди шума, движения и грохота.
И Ганна заплакала.
Товарищи подхватили ее под руки и повели к начальнику цеха.
- Она не может работать,-сказала Полина Матвеевна, сдерживая одышку.
- Отведите ее домой. - Кузьма Ильич повернулся к Ганне и, стараясь придать своему сегодня особенно почерневшему лицу д,оброе выражение, сказал:-Ты отдыхай. Мы отпуск дадим.
- Ей бы уехать, - вмешался Степан Степанович. - Путевку бы.
- Ходил в завком... И комсомол этим делом занимается.
- Очень долго раскачиваются...
Начальник цеха перебил Степана Степановича:
- Вот вы и пособите. А мне сейчас... - Кузьма Ильич только махнул рукой.
- Иди, полковник. Ты вес имеешь,-сказала Полина Матвеевна.
И Степан Степанович пошел прямо к Песляку.
Песляк сидел весь багровый, держа телефонную трубку в руке. Видно, только что происходил неприятный разговор с начальством. Увидев Степана Степановича, он заговорил первым:
- Вот расхлебывай теперь. У вас там воспитательная работа на обе ноги хромает, а мне... - он хлопнул себя по жирному затылку.
- Выдержит,-пошутил Степан Степанович.
- Тебе что, - буркнул Песляк. - Ты от этого далек.
- Да нет,-не согласился Степан Степанович.- Я с молодежью двадцать пять лет дело имел.
- Опять не понимаешь... То армия,-возразил Песляк.
- Те же люди.
- Сравнил. - Песляк вновь начал краснеть. - Тут не командовать, тут индивидуально воспитывать надо.
Степан Степанович смекнул, что спор ему вовсе ни к чему, не затем пришел, упредил Песляка:
- Я вот что... Цыбулько путевку достать бы надо.
Песляк посмотрел на него проницательно.
- Такое состояние...-поспешил объяснить свою просьбу Степан Степанович. - И на народ подействует.
Вот это и будет воспитанием.
Песляк кивнул в анак согласия и уже вслед Степану Степановичу буркнул:
- Со стороны легко...
Степан Степанович сделал вид, что не расслышал этих слов.
Не успел он вернуться к станку, ему передали вызов к начальнику цеха.
Кузьма Ильич погладил небритые щеки и указал Степану Степановичу на стул.
- Цыбулько дают путевку на Юг.
- Хорошо.
- Завтра уезжает.-Кузьма Ильич помедлил.- Надо бригаду принимать.
- Кому? Мне? - Степан Степанович привстал. Предложение было неожиданным.
- А что особенного? Я уверен, что справитесь.
Кузьма Ильич придвинул свой стул поближе к Степану Степановичу, вытащил из кармана пачку "Беломора". Когда закурили, Кузьма Ильич выпустил дым в сторонку и спросил:
- Так как же?
- Так я ж план не выполняю. Я только-только...
- Это известно. Но больше некому. А вы имеете опыт работы с людьми.
- Но я сам еще плохо работаю. Я еще не привык...
Я еще чувствую себя не на месте...
- Тут важен опыт работы с людьми, - перебил Кузьма Ильич.
Степан Степанович вспомнил, что полчаса назад он сам как раз об этом говорил Песляку, и замолчал, не стал возражать, иначе получилось бы, что он возражает сам себе.
- Опыт и крепкая рука, - повторил Кузьма Ильич.
Степан Степанович невольно взглянул на свои руки, успевшие за эти дни потемнеть от масла и стружки.
- Я вас очень прошу. На время. Пока Цыбулько отдыхает.
Степан Степанович не знал, что делать. Доводы Кузьмы Ильича были убедительными: действительно не хватает слесарей и в бригаде зеленая молодежь, действи* тельно у него опыт.
- Так как?
Лицо у Кузьмы Ильича было усталое, и весь он какой-то переутомленный, измученный.
"Наверное, досталось ему за это ЧП". - Степан Степанович вспомнил Песляка, его слова: "У вас там воспитательная работа хромает..." И опять свои слова;
"Я с молодежью двадцать пять лет дело имел".
- Вы ж видная фигура,-сказал Кузьма Ильич.
- Так мне и не можете простить прошлого, - пошутил Степан Степанович.
- Оно у вас-дай бог, как говорится, каждому.
Боевое. Им гордиться можно. Я рад, что в моем цехе такой человек появился...
Степан Степанович вдруг ощутил теплоту в груди, в памяти вспыхнули картины этого прошлого. Он - комсорг роты, и весь в работе. Боевые листки, самодеятельность... А через два года он уже заместитель начальника политотдела по комсомолу, выступает с трибуны Съезда от имени армейских комсомольцев. Молодежь любила его, слушалась, понимала. И он любил молодежь. Даже в последний год службы выкраивал время, чтобы побеседовать с новобранцами, побывать на первых занятиях, первых стрельбах,
- Что ж... Придется. - Степан Степанович по военной привычке встал.
- Посиди. Давай еще покурим,-сказал Кузьма Ильич, сразу переходя на "ты".
* * *
Кузьма Ильич погасил папиросу о чугунную пепельницу и сказал по-свойски:
- Завтра приходи пораньше. Помозгуем насчет наряда. Дело тонкое. Тут надо... - он почему-то замялся и улыбнулся неловко, одними губами.
Только вечером, когда Степан Степанович вернулся домой и поужинал в одиночку, он догадался, почему надо "мозговать насчет наряда" и отчего начальник цеха замялся при этих словах.
"Так он же хочет дать работу полегче, не надеется на меня, старается, как говорится, подпереть с тылу".
Степан Степанович разделся, лег, но никак не мог уснуть. В доме было как-то особенно тихо и пусто, как в нежилом помещении. Что-то пощелкивало, резко и равномерно, как метроном. Это пощелкивание напомнило эпизод из времен войны. Под Данцигом было. Их штаб разместился в двухэтажном помещичьем доме. Степан Степанович вернулся из госпиталя, еще трудно ходил и потому занял полуподвальную комнату-дворницкую.
Вот так же не спалось. И среди ночи он услышал тиканье.
Срочно вызвал саперов. Оказалось, дом заминирован и через два часа взлетел бы на воздух.
"Тогда можно было разминировать. Приказал - и сделают. А сейчас... Я хуже их работаю, а получать буду столько же, сколько и они. Это несправедливо...
Я должен взять себе отдельный наряд",
И как только ему пришла эта мысль, стало легче, и он уснул.
Проснулся Степан Степанович рано, сразу, как привык просыпаться за годы службы. Вновь услышал пощелкивание и лишь теперь выяснил, что пощелкивает счетчик, он забыл с вечера выключить свет в прихожей.
"Зато не забыл главного. Вот сейчас приду к начальнику цеха и начну с этого, с наряда".
Кузьмы Ильича не было. Нормировщица молча подала Степану Степановичу уже готовый наряд.
У первого же станка Степан Степанович столкнулся со своим мастером, по фамилии Дунаянц.
- Здравствуй, дорогой, - сказал тот приветливо.
Степан Степанович удивился этой приветливости.
В первые дни работы мастер вообще не замечал его. После злополучной рекламы - статьи в многотиражке и фотографии -мастер при виде его хмыкал и отворачивался.
После того как Степан Степанович возмутился незаслуженной шумихой, отказался принимать корреспондентов-мастер начал отвечать на приветствия. А сегодня сам поздоровался.
- Идем, дорогой бригадир. Покажу и расскажу, что делать надо.
- Тут такое дело, - прервал его Степан Степанович. - Относительно наряда.
- А что, разве не получил?
- Получить-то получил...
- Не бойся, дорогой. - Дунаянц дружелюбно похлопал его по плечу.-Справишься. Работа нетрудная.
Идем.
Степан Степанович не двигался.
- Я хочу иметь отдельный наряд,-сказал он.
Темно-карие глаза Дунаянца блеснули таким осуждающим светом, что Степан Степанович поспешил объяснить:
- Я не ради своего... Не думайте... Я о заработке молодежи забочусь...
- Не то, не то говоришь. - Мастер весь сморщился и махнул рукой, что означало: "Следуй за мной".
Он издали подал знак Сене Огаркову, и тот, прекратив разговор с друзьями, подбежал к нему. Вместе с Сеней подошли девушки - Галка, Нюся и Нелька.
- Вот, пожалуйста.-Мастер кивнул в сторону Степана Степановича.-Он не хочет с вами на один наряд работать.
Девушки переглянулись, а Сеня Огарков вздернул длинные брови и проговорил ни к селу ни к городу:
- Неубедительно.
- Как же так? - спросила Галка. - Мы привыкли все вместе. Как же так отдельно?
- Я хуже вас работаю. Меньше заработаем на одном наряде.
- Что вы такое говорите?!-возмутилась Галка.- Ну, девочки!
- В самом деле,-в один голос сказали Нелька и Нюся.
Степан Степанович повысил голос.
- Дослушайте меня,-настаивал он. Ему казалось, что его совершенно не понимают, что неверно истолковывают его добрые намерения.-Я хуже вас работаю,- повторил он,-а котел у нас общий, то есть заработок.
Значит, незаслуженно буду получать столько же, сколько и вы...
- Не смейте так! - перебила его Галка. - И не думайте...
- Но эта несправедливо,-доказывал Степан Степанович.
Галка обиженно пожала плечами и отвернулась.
Молчавший все это время Сеня Огарков сделал шаг вперед и спросил:
- А если бы вы, например, воевали с нами... представьте, товарищ полковник... Вы тоже бы выбрали себе отдельный участок?
- Нет, почему же? - смешался Степан Степанович. - Я воевал т'ам, где все.
- А почему теперь отдельно?-спросил Сеня.
Хорошим, искренним, далеким, тем бескорыстным чувством, что наполняло Степана Степановича и его друзей в годы юности, повеяло сейчас от этой молодежи, от Сени, Галки, Нюси и Нельки. Он понял, что его отдельный наряд для них оскорбление, вроде бы как он с подчиненными, с товарищами по службе за один стол сесть не пожелал.
Степан Степанович минуту помедлил, кашлянул и, все еще не решаясь произнести ответ, протянул руку Галке и Сене Огаркову.
- Наряд тебе, дорогой, вне очереди за ошибки!- воскликнул мастер и хлопнул укрощенного бригадира по плечу.
* * *
Весь этот день Степан Степанович не отходил от станка. Лишь к концу работы не выдержал и, найдя предлог, прошел мимо Сени Огаркова, косясь на железную коробку у его ног. В коробке лежали готовые детали-тусклые пластинки с тремя разнокалиберными отверстиями. Даже не считая, заметно было: Сеня выработал больше его.
Степан Степанович возвратился к станку, опять взялся за дело, стараясь догнать молодого товарища. Он чувствовал, что рубашка прилипла к спине, и видел, как от сверла шел легкий дымок, как будто и оно вместе с ним вспотело от напряжения.
Он снова поглядел на Сеню. У того ловко все получалось, споро, красиво. Пластинки нанизывались на сверло одна за другой, и получался "шашлычок". Новая порция. Новый "шашлычок".-
Степан Степанович попробовал также нанизывать пластинки на сверло. Не вышло.
Металл не поддавался. Сверло входило в него, как в мокрую глину.
Степан Степанович посильнее' нажал на рычаг. Послышался резкий треск. Он оглянулся. Клепко не смотрел. А вот Сеня заметил. Остановил станок.
- Вы почаще маслом смазывайте,-сказал он участливо, приближаясь к Степану Степановичу почти вплотную. - Сверло горит. Сталь вязкая. У вас кисточки-то есть?
- Да, есть,-сказал Степан Степанович, не глядя на Сеню.
- А сверлишко я подброшу. У меня в запасе имеется.
Поблагодарив Сеню за сверло, Степан Степанович пошел покурить, успокоиться. В проходе между цехами, под плывущим над головой мостовым краном, его встретил Куницын.
- Здравия желаю, товарищ полковник! .Как служба?
- Плохо,-ответил Степан Степанович откровенно, потому что ему все равно было, что подумает о нем в данном случае Куницын.
Куницын захохотал, будто чему-то обрадовался. Усы задрожали. Степан Степанович заметил, что они вновь лихо закручены и торчат острыми концами вперед.
- Хохочешь, а что ты хочешь? - спросил он резко.
Куницын вытянул руки по швам, поклонился насмешливо, бочком.
- Парламентер. Имею особое поручение.
- Слушаю.
- Приехали товарищи из радиокомитета.
- Какое отношение ты имеешь к раднокомитету?
- Я-то никакого. Они тебя спрашивают.
- При чем тут ты?
Куницын взъерошил усы, помедлил.
- Песляк узнал, что имею честь .с тобой... - он снова перешел на насмешливый тон:-Вы, говорит, знаете лично Степана Степановича Стрелкова...
- Мне не до шуток,-оборвал его Степан Степанович.
- Они ж специально приехали.
- Ненужная рекламка. Я уже говорил Песляку. Слава, да еще такая, незаслуженная, мне не нужна.
- Но против заслуженной ты не возражаешь? - оживился Куницын.
- Никакой не надо.
- Тогда какой же смысл?
- Смысл? Работать. Видеть дело своих рук.
- Но труд и слава... Разве одно исключает другое?
Мостовой кран возвращался в цех, шипение нарастало. Где-то пронзительно запело сверло. Степан Степанавич повысил голос до крика:
- Не за славой сюда пришел, понятно?.. И привет товарищам из радиокомитета.-Он повернулся и хотел уйти.
Куницын придержал его за локоть.
- Скользишь на одно крыло.
Степан Степанович одернул промасленную гимнастерку с поблекшими пуговицами, заговорил сам, не дожидаясь вопросов:
- Ты на фронт зачем шел?
Куницын не ответил. Вопрос был неожиданным. Степан Степанович поспешил объяснить:
- А некоторые за орденами, за славой шли...
Степан Степанович заметил, что Куницын как-то сник, не перебивает его и в глаза не смотрит.
- Конечно, пока что туго, - признался Степан Степанович. - Все не могу войти в норму, в человеческую имею в виду... Касательно отношений с людьми. Вот хотел отдельный наряд взять по справедливости, чтоб общий заработок не снижать... А они... молодежь... - он не закончил мысли. - А я отстал. Вот ты знаешь, что такое слесарь современного аппаратного производства? ..
То-то... А туда же: "Скользишь на одно крыло..." Думаешь, как раньше-молотком да зубилом!.. Теперь слесарь сверлит, зенькует, нарезает резьбы, штампует на прессе н даже шлифует. Теперь все заготовки поступают из штамповочного и механического цехов... Вот сейчас мне нужно пластинку в трех местах просверлить. Если одолею-вот мне и радость. Я ее-эту радость-в ру-.
ках подержу. А слава что? Ее за хвост не ухватишь...
Он подождал, не скажет ли чего Куницын, потом пожал ему руку и торопливо направился в свой цех, к своему станку. У самого цеха Степан Степанович обернулся.
Куницын все еще стоял под проплывающим над ним краном и о чем-то серьезно думал.
* * *
Куницын тяжело переживал конфликт с Песляком. Он хорошо понимал: нельзя служить под началом человека, с чьим мнением не соглашаешься. Тем более что и служить он не собирался, чувствуя себя гостем на заводе. Все искал повод уйти. Но уйти надо было тихо, спокойно, незаметно, а тут эта стычка с Песляком. Куницын не знал, как быть. И вдруг подвернулся Стрелков.
О его персоне произошел случайный разговор с Песляком, и это сыграло положительную роль.
- Вы знаете Стрелкова? Тогда зайдите.
Песляк долго выспрашивал Куницына о Стрелкове, интересовался подробностями и мелочами вроде: курит ли? пьет ли? играет ли в карты? По тону разговора Куницын понял: Песляк недоволен Степаном Степановичем.
- Зря он это. Не в наши годы к станку вставать, - заметил Куницын.
- Тут не то, - возразил Песляк. - Конечно, я не призываю полковников в отставке к станку. Но если человек сам захотел - криминала нет. Напротив, в этом я лично вижу хорошее. Человек пронес любовь к рабочей профессии через всю жизнь. Вот это пример для молодежи. Его разумно использовать надо. А он? - Песляк вдруг покраснел, вспомнив об ошибке газеты, о протесте Стрелкова, об угрозе его пойти в райком. -Были и у нас накладки. Ну так... это поправить можно. А он категорически возражает. И вникнуть не желает. И слушать не хочет... Вы бы поговорили с ним по-товарищески.
Это было нетрудно, и Куницын согласился. В парткоме появились товарищи из радиокомитета, и Куницын воспользовался этой возможностью, вызвался сходить за старым товарищем. Он почти был уверен в успехе своего похода.
Отказ Стрелкова ошеломил Куницына. Не неудача переговоров больше всего поразила его, и даже не новый возможный неприятный разговор с Песляком, а тот поворот, то неожиданное открытие, которое сделал он в Стрелкове.
Оказывается, тот не желает славы, а просто стремится поработать в свое удовольствие, для души.
"А я вот не могу так. И дело мое-то, чем я сейчас занимаюсь, - не по мне".
Желание Стрелкова было естественным и здоровым.
Стрелков не хотел стариться, хотел жить. "Не старость старит, а безделье". Куницын где-то читал, что нарушение "динамического стереотипа", то есть привычного ритма жизни, распорядка дня, возможности трудиться, это нарушение, особенно в пожилом возрасте, вызывает тяжелые психические последствия. Он сам испытал это на себе. Что уж говорить, от скуки не помолодеешь...
Но работа для души сейчас для Куницына была несбыточной мечтой. Именно теперь он почувствовал это остро и больно, как приступ стенокардии.
"Не туда сунулся. Поспешил. Устроился на спор под горячую руку. И сейчас уже не изменишь. Товарищи засмеют..."
А ведь было все по-другому, вот так же, как у Стрелкова. Работа-радость, служба-счастье. Он помнит как светлый праздник, как чудесную книгу время своей молодости. Детский дом. Комсомол. Училище. Первые годы службы в армии. Звонкие шаги во главе своей роты по утреннему холодку в часы развода на занятия. Помнит состояние торжественности, точно каждый день в ту пору был праздником. И тогда он действительно жил ради любимого дела в свое удовольствие, но удовольствие это приносило пользу людям, сливалось с такой же радостью товарищей.
Это было, было, было, но прошло, пронеслось стороной - не догонишь. Оно почти забылось, как забывается здоровая жизнь, когда ты болен и болезнь не дает покоя.
Куницын сглупил, уйдя в отставку, и как будто стал ограниченно годным. Именно ограниченным почувствовал он себя сейчас, вспомнив прошлое, светлое, незабываемое. И горько сделалось оттого, что ничего не вернуть и не исправить.
Он представил физиономию Песляка, когда тот услышит его доклад о безуспешном походе к Стрелкову.
- И пусть, - произнес он громко и направился было к выходу.
Но тут боязнь за себя, за свой авторитет все-таки переборола, он замедлил шаг.
"Нет, нет, - рассудил Куницын. - Надо что-то придумать. Новая стычка с Песляком мне вовсе ни к чему...
А может, я ошибаюсь относительно Стрелкова? В самом деле, не ради же этих пластинок с тремя дырками пошел он к станку. Какое в этом счастье? По его виду что-то не видно, чтобы он был счастлив... Спрошу-ка я других.
У его товарищей по работе. Уж они-то не покривят дуч шой".
Как раз навстречу Куницыну шли Пепелов и Клепко, о чем-то оживленно споря. Куницын знал их, встречал не один раз в парткоме.
Он поздоровался, придержал рабочих за плечи.
- Тут один легендарный вопросик... Между нами, конечно.
Рабочие стояли с недовольными лицами. Разговор был некстати, но Куницын являлся для них начальником, и они вынуждены были слушать его.
- Я насчет своего однополчанина, полковника Стрелкова. Как он тут?
- Работает,-сказал Пепелов.
- Дает дрозда, - буркнул Клепке, обиженный на Степана Степановича за то, что тот никак не хочет сближаться, признать в нем своего, тоже офицера. Степану Степановичу просто не до Клепко было все это время.
А Клепко понимал это как нежелание познакомиться поближе и обижался на Стрелкова.
- А что именно? - осведомился Кукицын. - Что значит "дает дрозда"?
- А как же... Сам еще не будь здоров... а бригаду взял. В начальство потянуло...
- Это ты брось, - оборвал Пепелов. - Сам попробуй. Я в любое время готов поменяться...
Куницын уходил из цеха с облегченной душой.
"Вот и рабочие говорят тоже неопределенно. Бригаду молодежи, оказывается, взял. Зачем бы? .."
У самого заводоуправления он остановился. "Ну, что ж, скажу, пусть товарищи из радиокомитета повременят малость, тем более что он в новой должности, еще не освоился..."
* * *
Степан Степанович пришел на завод пораньше, за час до начала работы. Других дел все равно не было, в пустой квартире одному быть не хотелось, а работа тянула, мысли о ней не давали покоя. "Шашлычок" начал получаться, пластинки нанизывались на сверло, точно как у Сени Огаркова, только медленно и не так ловко. (Эту операцию Сеня называл "на прокол", а Степан Степанович по-своему-"шашлычком".) Вчера он специально остался после смены, подсчитал выработку.
У Сени было на пятьдесят шесть пластинок больше, чем у него. Нужно было догнать Сеню или хотя бы сократить этот разрыв.
В цехе было пусто и тихо. Станки стояли безмолвные и неподвижные, отдыхали. Краны не двигались. Горело несколько лампочек под потолком, и тусклый ночной свет слабо освещал цех. Станки были похожи один на другой.
"Сейчас я вам устрою подъемчик", - мысленно произнес Степан Степанович, ощущая радость и силу от этой предстоящей приятной работы.
И как только звучно запело сверло, а в руке очутилась еще холодная пластинка металла,- он тотчас забыл обо всем на свете, кроме своей работы.
И потому что он забылся и не старался кого-то догнать, не боялся промашки, дело шло споро и ловко.
Пластинки, позванивая, падали в железную коробку, как монеты в копилку.
Час пролетел незаметно. Степан Степанович понял, что пришла смена, послышались голоса вокруг, и сразу появились девушки и Сеня Огарков.
- Это что же получается?-спросил Сеня и поднял недоуменно свои знаменитые брови.
- Да так вот... захотелось... Все равно не спится, - выключив станок, начал объяснять Степан Степанович.
- Ой, хитрый наш бригадир!-воскликнула Галка.
- А вообще-то это нехорошо, - сказал Сеня Огарков.
- Почему?
- В перерыве разъясню.
Вдруг что-то случилось. Степан Степанович заметил, как Клепко переглянулся со своим бригадиром Пепеловым, быстро выключил станок и побежал к проходу между цехами.
Там ехал автокар, вез детали, подавая их к станкам и участкам. Так бывало каждый день. На этот раз произошло необычное. Автокар со всех сторон окружили рабочие, отталкивая друг друга плечами, стали хватать детали, засовывать их в прихваченные с собой, коробки.
- Жирные детали привезли!-крикнул Сеня Огарков, на минуту отрываясь от работы.
Степан Степанович хотел спросить, что это такое, но Сеня уже занялся своим делом.
Возле автокара появился мастер, и по тому, как он размахивал руками и широко открывал рот, было понятно: Дунаянц ругается на чем свет стоит. Рабочие нехотя начали складывать детали обратно в ящики и расходиться по своим местам.
Вернулся и Клепко, сплюнул со злости и вновь запустил свой станок. Он еще некоторое время шевелил губами, вероятно проклинал начальство.
"И что это за жирные детали? И чем он недоволен?
И почему так разъярился мастер?"-думал Степан Степанович, наблюдая за Клепко.
За спиной его послышалось гудение и голос мастера:
- Принимай, полковник. Принимай, дорогой бригадир.
Перед ним остановился автокар. Из ящиков торчали концы неотточенных валиков, похожих на немецкие гранаты с длинными ручками.
- Ты о наряде заботился, пожалуйста, - морща горбатый нос, говорил Дунаянц.-Мы тебя без заработка не оставим.-Он сверкнул глазами и покосился в сторону Клепко. - Некоторые недовольны... Но знаем, что делаем...
С помощью водителя автокара Степан Степанович сгрузил ящики и поставил их в сторонку.
Как только уехал автокар и ушел мастер, к Степану Степановичу подскочил Клепко,
- Что, тебе пенсии мало?
- Хватает.
- Так что же ты? Дай заработать... Тоже офицер...
- Как это?-не понял Степан Степанович.
Клепко указал на ящик.
- Махнем?
- Что на что?
В один момент Клепко притащил коробку с реостатными рамами.
- Ну, что молчишь? Жадность обуяла? - Клепко смотрел в упор злыми глазами.
Степан Степанович не знал, так ли он поступает, то ли делает, но понимал одно: он должен принять этот вызов.
- Согласен.
В ту же секунду к ним подбежал Сеня Огарков.
- Пользуетесь, да? - спросил он звонко.
- Не твое дело, - буркнул Клепко.
- Не меняйтесь, Степан Степанович.
- Я уже согласился,
- Так это ж среди бела дня!.. Эх, не понимаете!
- Нечего, нечего, - проворчал Клепко, торопливо берясь за ящик и уволакивая его к своему станку.
* * *
В перерыве Сеня Огарков подошел к Степану Степановичу.
- Идемте, объясню.
Они прошли в конец цеха, поднялись по винтовой лестнице и очутились в красном уголке.
Степан Степанович огляделся и заметил у самой двери гипсовую фигуру белой свиньи на черной подставке.
- Что это? - спросил он.
- Переходящая, - с усмешкой ответил Сеня. - Самой грязной бригаде в конце месяца преподносят.
- Да-а?
- Увидите сами... Многое поймете, когда поработаете. А сейчас... Вот насчет этого я и хочу. - Сеня повел бровями. - Существуют детали жирные и обезжиренные. - Он взял в одну руку чернильницу-непроливашку, в другую-пепельницу.-Жирные-это дорогие, обезжиренные-дешевые. Вот и не хотят их брать некоторые. - Сеня резко отставил пепельницу в сторону.Вроде этого...
Они посмотрели вниз, на видневшегося вдали Клепко.
- А кому же делать эти, как их? Обезжиренные? - спросил Степан Степанович.
- Вот и идет вечный спор, все от них отказываются.
- Значит, из-за денег?
- Не только, но и это тоже. Всем заработать хочется.
- Это-естественно,-согласился Степан Степанович.
Сеня перебил:
- У нас мастер регулирует. Только ловчат. Вот сейчас Клепко. Он же среди бела дня вас ограбил. Вы же с этими рамами прочикаетесь, а заработаете в десять раз меньше его.
- Кому-то надо,-возразил Степан Степанович,
- Почему вам?
- А почему не мне?
Сеня пожал плечами.
- И рано пришли - тоже плохо, потому что рабочее время имеет свои часы.
Он покосился на Степана Степановича, точно хотел узнать, не обидел ли его?
- Рабочий день у нас семь часов, а у вас восемь получается.
- Что же в этом плохого? Я ж добровольно.
- А что хорошего? - в свою очередь спросил Сеня и, вновь схватив пепельницу и чернильницу, словно они придавали ему спокойствие, стал объяснять:-Тут все просто. Скажем, мы обязаны выдавать за смену сто пластинок, а вы дадите сто сорок.
- Это ж не для себя - для государства.
- Но вы же работаете не семь государственных, а восемь. Восемь, повторил Сеня. - Только об этом никто не знает, все думают, что вы за смену выдаете сто сорок процентов. И что получается? - Сеня поднял палец над головой. - Смотрят там нормировщики - видят сто сорок процентов. Ну и увеличивают норму, дескать, равняйтесь на передовых. Раз они могут, почему вы не можете? Р1 выходит: норма растет, а заработок уменьшается.
- Значит, все дело в деньгах?
- Да нет же. Ну как вы не можете понять?!
Сеня тяжело вздохнул и снова хотел начать объяснения. Степан Степанович опередил его:
- Значит, приходить на работу пораньше-это плохо?
- Конечно.
- И брать эти, как их? Обезжиренные-тоже нехорошо?
- Точно.
- Но ведь это на пользу службе.
Сеня покачал головой:
- Нет, не на пользу.
- Но я ж пошел навстречу товарищу...
- Деталями командует мастер.
Степан Степанович выпрямился, глянул на Сеню недоверчиво.
- А вы у Кузьмы Ильича спросите, - нисколько не смущаясь, вопреки ожиданиям Степана Степановича, проговорил Сеня. Он смотрел на него открыто, как смотрит человек, уверенный в своей правоте.
* * *
Степан Степанович понял одно: он опять подвел свою бригаду, крепко подвел, добровольно, никого не спросясь, ни с кем не посоветовавшись. Сделал это один, а отвечать придется всем - и Сене, и Галке, и Нюсе е Нелькой: заработки в этом месяце у всех полетят.
После некоторых колебаний он решился обратиться за советом прямо к начальнику цеха.
Кузьму Ильича он встретил на выходе.
- Смываюсь,-сказал тот, не останавливаясь.- А ты что хотел? Разговор, говоришь? Тогда идем ко мне.
Он подхватил Степана Степановича под руку и потащил к выходу.
На улице шел дождь и светило солнце. Блестящие струйки были хорошо видны. Казалось, что между небом и землей протянуты серебряные струны. Басовито звенели крыши, тоненько и отрывисто-листья деревьев, протяжно и нежно - веселые струйки, бьющие из водосточных труб, и даже асфальт и тот как будто звенел, упруго и глухо.
- Подождем. Это скоро пройдет,-сказал Кузьма Ильич, встав под узкий карниз книжного киоска.
Степан Степанович молча согласился. Глядя на дождь, на солнце, он забылся. Дома, деревья, дорога, проносящиеся по ней машины-все блестело. Серебряные струи ударялись о шоссе, высекая искры. Асфальта не было видно, только эти искры. Сплошные искры. Они ослепительно сверкали и переливались всеми цветами спектра.
- Ты о чем хотел поговорить? - спросил Кузьма Ильич.
- Да влип я сегодня, - с усмешкой ответил Степан Степанович. Добровольно - как это сказать? - на фланговый огонь напоролся. В общем, махнулся деталями с Клепко.
- Вот великий комбинатор! Клепко, говорю, комбинатор.
- Да нет, я сам. Теперь отступать нельзя. Вот я и хотел посоветоваться насчет этих... реостатных рам. Ничего там нет... Какой-нибудь рационализации?
- Пробовали. Ты Сеню Огаркова спроси.
Степан Степанович покачал головой:
- Хм... Сеню... Он мне мораль прочитал... Яйца курицу...
- Он может.
Степан Степанович насупился.
- Молодняк у нас, полковник, что надо, - с гордостью произнес Кузьма Ильич. - Ты в нем разберись получше. Тут не яйца курицу..
- Что ж хорошего? - возразил Степан Степанович, вспомнив обидевший его разговор с Сеней. - То, что выгодно,-делаем, невыгодно-пусть дядя делает.
- Это мы регулируем. А материальная заинтересованность-стимул, ее надо еще выше поднять.
- Мне кажется, если так, - неуверенно возразил Степан Степанович,-да особенно по отношению к молодежи, так мы ее испортим. Деньгами...
- Не беспокойся. Если растет заработок у бригады Цыбулько, то не за счет погони за жирными, а за счет рационализации.
Он опять полез за папиросой, раздумал, махнул рукой.
- Завтра договорим. Ты заходи в контору... А сейчас поехали. Кажись, прошел дождик. У меня сегодня вроде бы праздник, сыну десять лет стукнуло. Приглашаю.
- Никак не могу.
- Тогда пока. И не унывай. Что-нибудь придумаем с этими рамами. - Он улыбнулся сдержанно. - Не дадим тебе и твоей бригаде с голоду погибнуть. Кузьма Ильич подал руку и заспешил к троллейбусу.
* * *
Перед Степаном Степановичем стояла ближайшая задача: реостатные рамы. Он чувствовал: с решения ее начинается его авторитет в бригаде, в цехе.
На самой середине проспекта его окликнули. От трамвайной остановки навстречу шел Сеня Огарков.
- Бог есть! - воскликнул Степан Степанович, устремляясь к Сене.
Он не дал парню выразить свое удивление.
- Сказали: ты занимался рамами?
- Да бросьте вы! Наряд общими силами закроем.
- Я спрашиваю: ты что-пибудь придумывал?
- Ну, было...
- Что? Выкладывай.
Сеня покосился на подходивший трамвай, сдвинул брови на переносье так, что из них образовались крылышки.
- Там с кондуктором морока. Наклоняется, перекашивается. Сверла ломаются. Не представляете?-он пошарил по карманам, достал авторучку, пачку сигарет. - Смотрите.
Сеня стал рисовать на коробке и объяснять торопливо;
- Рама вставляется в кондуктор, кондуктор-в тиски. Тиски эти тяжелые, зараза...
- Ну, а что придумал?
- Не успел. Мастер рамы другим передал.
- Эх!-не то осудил, не то пожалел Степан Степанович и заспешил домой, чтобы в тишине поразмыслить над Сениным разъяснением.
У пивного ларька он увидел Самофала.
- Ты чего здесь?
- Выпьем по кружечке.
Степан Степанович стал в сторонку, разглядывая Самофала. Друг явно сдал за последние месяцы. Вместо боевого, подтянутого офицера, каким был Иван Дмитриевич совсем недавно, перед ним стоял сутулый, седой, небритый человек в полинялой рубашке и плохо отглаженных брюках.
Они обошли ларек, сдунули пену с кружек и отпили по глотку.
- Свежачок,-одобрил Самофал и, крякнув от удовольствия, поставил кружку на покрытый пятнами выступ.
- Слушай, Иван. Тебе работать надо.
Блаженное выражение с лица Самофала исчезло. Он помрачнел и снова схватился за. кружку.
- Ты катастрофически стареешь. Со стороны это видно.
Самофал сделал усилие над собой, улыбнулся как-то виновато и робко.
- Переломный возраст. Закон природы.
- Оставь. Добра желаю. А закон один: работать.
- Ладно, ладно. Дай спокойно выпить.-Он пригубил и поспешно перевел разговор: - Ну, побывал у дочери?
- С ней порядок.
- А что жена? Сын?
- Молчат.
- А работа как? Пошла?
- Да нет. У меня день ото дня не легче. Все никак не могу найти своего места, все еще не в своей тарелке, а главное, не могу войти в новую жизнь, в новый ритм, в новые порядки... Все что-нибудь не так... Хочу как лучше, а получается не то... Сегодня вот с одним типом, неким Клепко, нарядом махнул. Отдал ему жирные, ну, подороже, значит,-он посмотрел на Самофала, что-то сообразил и заговорил быстрее: - Иван, ты же артиллерист. В технике соображаешь. И на заводе до армии работал.
- Анкетные данные правильные,-подтвердил Самофал.
- Слушай, посоветуй. Влип я.
Степан Степанович огляделся, поднял с земли обгоревшую спичку и начал чертить ею на стенке ларька все, что чертил ему на коробке сигарет Сеня Огарков.
Несколько раз им кричали, требуя кружки. Неоднократно возникал и затихал шум в очереди. Они не слышали ничего. Лишь когда буфетчица скрипнула дверью и потребовала возврат посуды, они извинились и направились к дому.
- Подумай, Иван,-еще раз попросил Степан Степанович, протягивая руку на прощанье.-Может, что сообразишь.
* * *
Сеня Огарков делил жизнь на три разряда: мягкий, так себе, жесткий. Мягкий - когда все идет как по маслу. Так себе - ни то ни се, ни больших трудностей, ни больших радостей. Жесткий - когда все в жизни сразу не покоряется, все дается с бою, когда вот-вот, кажется, сломаешься от напряжения, как сверло от вязкого металла, и все-таки выдерживаешь, побеждаешь.
Вот такая жесткая жизнь была ему по душе.
Наверно, потому что сам он все делал по-своему, Сеня не терпел несамостоятельных людей. Он не любил малодушных, хнычущих и податливых, скисающих при первой трудности. Поэтому его и взволновал разговор у трамвайной остановки с бригадиром. То,.что тот полковник, Сеню мало трогало: он ценил людей не по прошлым заслугам, а по сегодняшнему дню, по сегодняшним делам. То, что бригадир "накололся" с этими рамами, тоже не очень расстраивало, хотя вопрос и касался всей бригады. Спор с ним также не задел его. Сеня видел, что полковник, несмотря на возраст и офицерс-кий опыт, в делах заводских-салага. Но то, что он не скис, не размяк, не успокоился и не отказался от своего, а хочет что-то придумать, преодолеть трудности,-это привлекло Сеню Огаркова. В своем бригадире он увидел те качества, что были в нем самом, и не мог. не поддержать их, как не может человек не подтянуть мотива, услышав любимую песню.
Сене пришла в голову ценная мысль, только необходимо было согласие девчонок. И он не поехал по своим делам, вернулся в общежитие, зашел в комнату девушек.
Их на месте не оказалось.
- Носятся где-то, - буркнул Сеня.
Он прошел к себе, достал из-под кровати баян и начал подбирать на слух новую песню: "Бухенвальдский набат". За игрой и не услышал, как в комнате появились девушки-Галка, Нюся и Нелька; лишь когда они засмеялись, вздрогнул, обернулся.
- А мы постучали, - оправдалась Галка.
- А он, как тетерев, кроме себя, никого не слышит, - засмеялась Нюся.
К удивлению девушек, Сеня не свел, как обычно, брови и не сказал: "Вы можете не мешать хотя бы?", а быстренько поднялся, поставил баян на стол и произнес вполголоса:
- Девчонки, я вас искал.
- Мы потому и пришли. Нам комендантша сказала.
- Дело есть... Полковника встретил. Мучается. Все из-за этих рам. Помочь бы ему надо.
Девушки почти одновременно пожали плечами.
- Он - не подумайте - не скис. Я сначала тоже думал... А он, оказывается... молодчага. Думает, ищет...
Девушки слушали.
- У меня план есть. - Сеня поманил их, чтобы подошли поближе, словно кто-то посторонний мог подслушать разговор.-Давайте завтра придем на час раньше. Сделаем этих рам штук по десять. А за пять минут до работы скроемся.
- А он? - спросила Галка.
- Он теперь вовремя приходить будет.
- А куда готовые рамы денем?
Нюся вновь засмеялась, хотя ничего смешного в ее вопросе не было.
Сеня при разговоре о нею так хмурился, что это всегда смешило девушку,
- Это я беру на себя, -сохраняя серьезность, объяснил Сеня. - Ну, как?
Девушки схватились за руки, образовали вокруг него хоровод и запели:
Как для нашего для Сени Мы что хочешь совершим.
Он попробовал рассердиться, но не выдержал и улыбнулся, как улыбаются детям, на которых нельзя сердиться. Хотя все они были примерно одного возраста, Сеня почему-то считал себя старше девушек и был к ним снисходителен.
- Ну, ладно, ладно, - произнес он басовито и свел свои знаменитые брови на переносье.-Вам бы только хаханьки.
- Сенечка, поиграй. Ну, Сенечка.
Он отказывался для приличия, а потом согласился, потому что любил, когда людям бывало весело от его игры.
* * *
Как и предполагал Куницын, Песляк остался им недоволен, И никакие объяснения причин неявки Стрелкова, никакие советы работникам радио повременить, никакие ссылки на новую должность полковника в отставке, б которой он еще не освоился, - ничего не помогло.
- М-да, - хмуро промычал Песляк. - Вот так... Ты свободен.
А уж Куницын по опыту знал: если начальство сразу не выговаривает-хорошего не жди, все время на страже будь, как будто идешь по минному полю.
Когда в конце рабочего дня Песляк вновь вызвал его к себе, Куницын даже обрадовался: "Слава тебе! Сейчас взорвется!"
Но Песляк не взорвался, указал на кресло.
- Тут на твово друга, - он так и сказал полунасмешливо-полусерьезно*-"твово",-сигнал поступил. Говорят, деталями махнулся.
К^ницын молчал, про себя думал: "Взъелся ты на него и повода ищешь прижать Стрелкова".
- Тебе поручение,-продолжал Песляк после паузы. - Разберись принципиально, по-партийному. Начни с Клепко. Есть такой товарищ в бригаде Пепелова.
Он снова помедлил. Куницын все молчал.
- Не тяни только. Действуй.
Выйдя от Песляка, Куницын понял всю коварность возложенного на него поручения.
- Стрелять по своим заставляет,-проговорил он глухо и закрыл свой кабинет изнутри.
Нужно было посидеть одному, все взвесить. Положение резко менялось. Теперь вопрос шел о конкретном случае и о его, Куницына, человеческой совести. В то, что Стрелков сделал что-то плохое, он не верил. В то, что Песляк задумал столкнуть его с товарищем, в это Куннцын. верил.
"Так и есть... Подумаешь - преступление, деталями поменялся. Это-повод. Песляк хочет отплатить за непослушание".
Куницын видел конечный результат поручения. Оправдание Стрелкова окончательная и бесповоротная ссора с Песляком. Обвинение товарища-ссора с ним, со всеми отставными, но реабилитация себя в глазах секретаря парткома.
Если бы Куницын не столкнулся с Песляком, он поступил бы просто: отказался от поручения и подал заявление об уходе, как когда-то подавал рапорт об отставке.
Но он не мог поступить так, как должен был бы поступить. Подача заявления об уходе немедленно была бы истолкована Песляком как нарушение партийной дисциплины. Поди докажи, что ты прав.
Куницын был новым человеком на заводе, о нем, о его деятельности могли слышать лишь из уст секретаря парткома и по этим отзывам судить о его деловых качествах.
Куницын вынужден был выполнять указания' Песляка.
Кроме всего, он был военным человеком и привык выполнять распоряжения.
"Ничего не попишешь. Надо идти в цех, искать этого Клепко".
Смена кончилась. Он застал Клепко в опустевшей раздевалке.
- Я к вам, - с ходу начал Куницын.
- Чего еще? - буркнул Клепко. - Опять насчет...
- Относительно полковника Стрелкова.
- Полковника!-повторил Клепко и раздраженно передернул губами, точно муху согнал.-Я не тянул вашего полковника за язык. А ежели сам согласился, то нечего пятиться раком. Мне черт с ним, что он полковник, я тоже офицер, майор запаса.
Клепко передернулся, схватил чемоданчик и выскочил из раздевалки.
Куницын принял решение: ехать к начальнику цеха, сегодня же распутать все дело, чтобы знать завтра, как поступать.
Спросив в отделе кадров адрес Кузьмы Ильича Сидорова, он взял такси и помчался на квартиру начальника цеха.
В раскрытых дверях его встретила улыбающаяся женщина, выглядевшая совсем молодой, если бы не седая прядка в волосах.
Куницына тотчас пригласили к столу. Он отказался, сославшись на занятость и важный разговор.
- Только недолго, - попросил Кузьма Ильич. - У меня сегодня вроде как праздник, сынишке вот десять лет исполнилось.
Куницын обещал не задерживать.
Они вышли на балкон.
- Я насчет Стрелкова,-с места в карьер начал Куницын.
- А-а,-протянул Кузьма Ильич.-Своим братом отставником интересуетесь. Он заметил, что Куницыну не до шуток, перешел на серьезный тон. - Правда, нынче он нарвался, но это по неопытности.
- А что случилось?-тотчас поинтересовался Куницын.
- Да с одним рабочим - есть у нас такой комбинатор, Клепко фамилия, деталями махнулся.
- Ах, вот оно что!
Куницын пригладил усы, раздумывая, как быть дальше. И без вопросов было ясно, на чьей стороне начальник цеха и что он приблизительно скажет. Но спросить всетаки надо было, и Куницын спросил:
- А хорошо ли это? Нехорошо говорят об этом, об обмене.
- Говорят? - переспросил Кузьма Ильич, будто не понял вопроса.
- Так точно. Поручение выполняю.
- Понятно. - Кузьма Ильич потер лицо, будто проверил, побрит он или нет.-Догадываюсь. Нам этот стиль известен.
- Уж не посетуйте. Поручение выполняю, - повторил Куницын.
Кузьма Ильич неожиданно помрачнел, выпрямился, словно собрался уйти.
- Так вот, передайте этим говорунам: я разрешил обмен. И полковник тут ни при чем.
- Ясно,-пробасил Куницын.-Прошу извинить за беспокойство.
Ему было приятно, что начальник цеха заступился за Стрелкова, где-то в глубине души, вроде бы втайне от самого себя, он ожидал именно этих слов и обрадовался, услышав их.
"А как же я-то?" - возник вопрос.
"Подумаешь, легенда", - отмахнулся Куницын и пошел к выходу.
Детишки высыпали провожать его. Их было четверо.
Все они были приодеты, чистенькие и праздничные. Он не удержался, наклонился и подхватил самую младшую на руки. Она моментально освоилась и, дотронувшись пальчиками до усов, спросила:
- Это меховое?
Куницын засмеялся и, еще раз извинившись, поспешил уйти.
* * *
Клепко рассердился на Стрелкова и испугался за себя. Под горячую руку он не обратил внимания на вмешательство этого молокососа Сеньки Огаркоаа, а потом у него возникло опасение: "А вдруг шум поднимет? Он ведь такой!"
Клепко заметил, что в обеденный перерыв Сенька утянул своего бригадира куда-то, а к нему, Клепко, по* дошли девчонки-соплюхи из бригады Цыбулько и начали стыдить его, как нашкодившего мальчишку.
Клепко огрызнулся и кинулся упреждать события, прямо к Песляку.
С Песляком у него установились добрые отношения.
Возникли они давно, как только Песляк появился на заводе. Как-то в цехе проходило собрание. Песляк присутствовал. И выступил. Клепко уж запамятовал, к чему тогда тот призывал, но был этот призыв их цеху, что называется, не в жилу. Рабочие ответили на призыв секретаря парткома неодобрительным шумом. Клепко посочувствовал Песляку, взял слово: "Что ж вы, мол, шумите? Если товарищ секретарь не знает всех наших тонкостей, так это еще не значит..."
После собрания Песляк поблагодарил Клепко за поддержку, попросил заходить в партком. На этот раз Песляк внимательно выслушал рассказ Клепко о Стрелкове.
- Значит, махнул и глазом не моргнул?
- Точно... Он будь здоров.
- А ты?-строго спросил Песляк.-Он по неопытности... А ты?
Клепко не ожидал такого поворота, смутился.
- Он же не этот... не ребенок... И потом у него пенсия. А нам заработать надо, Прокопий Васильевич.
- Заработать,-повторил Песляк неодобрительным тоном. - Самовольство это. Нарушение дисциплины...
И у молодежи на виду было?
- Точно, - поспешил подтвердить Клепко и, вспомнив Сеньку Огаркова, добавил;-Этот факт на них отрицательно подействовал.
Песляк все записал.
- Проверим... Стрелкова поправим... А тебя предупреждаю,
- Так я же объяснил...
- Не дело это... Заходи...
"В порядке. Будь здоров", -думал Клепко, возвращаясь в цех.
И вдруг этот усач с расспросами. "Видать, за своего брата полковника вступаться решил". Клепко вновь испугался. Бросился искать своего бригадира, Пепелова.
Он знал, где его искать.
Иван Гаврилович имел одну страстишку: шахматишками баловался. Частенько после работы он встречался с дружками-приятелями и проводил час-другой за любимой игрой, зимой или в плохую погоду - в красном уголке, в ясные дни в заводском скверике.
Клепко туда и направился. И вскоре разыскал в тенистом уголке сквера своего бригадира. Пепелов играл С рыжим парнем из третьего цеха. Вокруг них стояло и сидело не менее десятка болельщиков.
Едва Клепко приблизился к играющим, они заспорили. Рыжий сделал ход и тотчас взял его обратно,
- Матец!-воскликнул Пепелов, хватая партнера за руку.
- Так я же еще не сходил.
- Схожено - сгажено.
- Так я же руки не оторвал.
В спор вступили болельщики. Мнения разошлись.
- Сходил... Будь здоров, - вмешался Клепко.
Пепелов покосился на него и будто не узнал.
- Ну ладно. Давай новую, - согласился Рыжий.
- Не буду. - Пепелов отодвинул доску.
- Заслабило. Зевку обрадовался.
- Просто люблю сильных партнеров. - Пепелов встал, пригладил свою черно-бурую шевелюру по-мальчишески, всей пятерней, и повернулся к Клепко, давая понять Рыжему, что разговор окончен.
Они пошли по аллейке.
Пушинки с тополей падали им на одежду, на лица и щекотали кожу. Клепко сдувал их, а Пепелов отмахивался, как от комаров.
- Чего приперся?-спросил он, как будто был недоволен приходом своего товарища, его вмешательством в спор с Рыжим.
- Да вот так... Действовать надо.
И Клепко рассказал о приходе в цех усатого Куницына и о своем опасении.
- Будь здоров, приятели. Защищать пришел... Мнето что - на бригаду тень...
- Не думаю, - возразил Пепелов.
- Смотри. Повернут. Завистников сколько угодно.
Давно тебя с доски Почета содрать собираются.
Пепелов даже приостановился. Честолюбие было его слабинкой. Не раз по поводу своей фотографии он слышал насмешки и колкие реплики товарищей, не однажды пытались возражать: "Почему все он? А другие?" Но всякий раз Пепелов доказывал своей работой право на эТо фото. И карточку не менял-нравилась. Он привык к своему месту на доске Почета. И к нему привыкли.
Клепко почувствовал колебания бригадира, поддал жару:
- Да тут еще факт с этим Кирилкой-бандюгой. Ты думаешь что? Забыли? Как бы не так. Прикрыли только, А надо-так в любое время вытащат и звбн поднимут.
Раздуют, будь здоров.
Пепелов шагал молча, все еще не принимая никакого решения.
- Вот и объединят, - не унимался Клепко. - Факт морального разложения. Факт этот... ну, как сказать?..
махинации, что ли... Конечно, я... мы ни при чем-.. Ты сам знаешь... Но пришить могут.
Пепелов выругался и кивнул Клепко: пошли, Они повернули к заводоуправлению, к Песляку.
* * *
Весь день работа не клеилась. Перекашивались рамы. Летели сверла. Стало ясно: оснастка не годится. Но другой не было.
Степан Степанович весь извелся. К концу рабочего дня в его активе всегда тридцать две рамы, зато в пассиве - пять сломанных сверл.
Каково же было удивление Степана Степановича, когда к нему подошел приемщик-сухонький старичок, заглянул в ящик с выработкой и сказал:
- Похвально. Такая неудобная деталь, и в первый же день почти норму дали.
- Какая там норма!
- Эти рамы, смею заметить, только по доплатным нарядам выполняли, потому что нормы завышены, работа трудоемкая, нерентабельная...
Степан Степанович догадался: старичок тоже удивлен тем, что он добровольно взял невыгодную деталь.
- Что делать? Надо ж кому-то?
- Похвально, похвально... Норма семьдесят две за смену. А у вас что получается? - он заглянул в свои бумаги. - Вы сдали тридцать семь да тут тридцать две...
- Какие тридцать семь?
- А утречком? Запамятовали?
И тут выяснилось: Сеня и девушки без его разрешения, тайком, рано утром выполнили часть его работы.
"Что же это?! Я же их подвел, и они еще мне помогают... Да еще втихаря".
Степан Степанович кинулся к начальнику цеха.
Он не знал, как реагировать на помощь молодежи.
Возмутиться? Снова обидятся. Они, вероятно, из чувства товарищества, из добрых побуждений выполнили часть его работы.
Сделать вид, что ничего не произошло? Это уж совсем по-детски. Даже приемщик знает: работа сделана.
Смириться? Еще больше совесть будет мучить, как ни крути, он подвел бригаду, эти рамы всем выйдут боком-заработок у всех полетит.
Кузьма Ильич был не один. Перед ним сидел "немолодой рабочий в черном берете и что-то говорил, перекладывая руки то на стол, то к себе на колени.
Кузьма Ильич держался неестественно, напряженно:
не смотрел в глаза собеседнику, а только старался сделать каменное лицо-не выдать своего истинного отношения к разговору. И это усилие было заметно.
Напряжение Кузьмы Ильича заставило Степана Степановича вслушаться в происходящий разговор.
- А возни с ним сколько, - проговорил рабочий и переложил руки. Отрезать, подрезать, зацентровать, протащить, и еще канавку. И за все две с половиной коп.
И за смену выходит один рубль двадцать пять коп.
А почему? Почему, я спрашиваю, другой вал всего на двадцать миллиметров подлиннее, та же работа, а десять коп штука? Почему такое? Объясни . мне, Кузьма Ильич.
- Не от нас же, Георгий Фадеевич, сам знаешь.
- Как работать, так от нас, как платить-на кого-то ссылаемся.
- Вспомни, как в сорок первом, в эвакуации, чуть не под открытым небом станки устанавливали,-произнес Кузьма Ильич, все еще пытаясь смягчить рабочего. -Сперва станки ставим, потом крышу ладим.
- Это другой вопрос, - невозмутимо проговорил Георгий Фадеевич. - А теперь? У кого-то шарики не срабатывают, а мы молчим. Стало быть, потакаем. Безобразие вглубь загоняем, вот что. - Он переложил руки на колени и произнес внушительно: - Я лично от этого наряда отказываюсь. Не буду, и все. Вот и пришел заявить.
Кузьма Ильич не пошевелился и не поднял головы.
- Подумай, Георгий Фадеевич. Неладно это.
- А я и подумал. Бестолковщина это, и мириться с нею нечего.
Кузьма Ильич сделал над собой усилие, попробовал улыбнуться.
- С женой поругался, что ли?
Георгий Фадеевич повторил упрямо:
- Я заявил, а твое дело остальное.
- Может, вместе подумаем?
- Не гневайся, Кузьма Ильич, не буду вместе думать. По другим вопросам-пожалуйста, а по этому не пойду на компромисс. А за себя я подумал. Крепко подумал.
Он поднялся и, не теряя достоинства, неторопливо вы* шел.
Кузьма Ильич сидел молча, разглядывая жирные пятна на картоне, что остались от рук Георгия Фадеевича.
- Видал? - спросил он после паузы. - И вот так каждый день.-Он повысил голос. Теперь ему незачем было сдерживаться и скрывать свое состояние. Портачат там, а я отвечай. - Он со стуком выдернул ящик стола и протянул Степану Степановичу тонкую брошюрку в твердом коричневом переплете. Проверь расценочки.
Ты на днях интересовался. Процент выработки большой, а зарплаты нет. Вот и не идут в станочники - о слесарях я и не говорю, - а все на конвейер норовят.
- А вы-то что? - не выдержал Степан Степанович.
- Пишем, доказываем. Сейчас этот вопрос в верхах решается. А ты-то чего пришел?
И хотя ответа на недоуменный вопрос-на поступок молодежи-у Степана Степановича не было, он сдержался, поняв, что его слова прозвучат сейчас некстати.
- Да так... Уже все ясно...
Кузьма Ильич заметил, что Стрелков чего-то недоговаривает, но расспрашивать не стал и о вчерашнем разговоре с Куницыным тоже решил не говорить.
- Как насчет рам? - спросил он.
- Да пока никак. Оснастку менять надо.
- Подумаем. Я тут кое-кого поспрошаю.
Степан Степанович поблагодарил начальника цеха и ушел с еще большей тяжестью на душе.
* * *
Сразу после работы он пошел в парк. Там хорошо думалось.
Парк был неподалеку, в трех кварталах от его дома.
Степан Степанович помнил эти места по войне. Здесь была городская свалка. Однажды, возвращаясь из-под Пулкова, он попал здесь под бомбежку, отлеживался среди мусора и отбросов. Теперь участок не узнать было.
В тенистых аллеях стояли длинные скамейки с удобными спинками. На главной аллее, широкой как улица, бил фонтан. Против фонтана, на высоких постаментах, возвышались бронзовые бюсты героев-защитников города.
Возле них останавливались люди. Вокруг фонтана бегали ребятишки.
Степан Степанович прошел в дальний затененный уголок, сел на скамейку у пруда.
Вдали слева виднелась парашютная вышка и сразу два упругих купола над нею. В лучах солнца парашюты казались золотистыми, а сама вышка синей и легкой.
Парашюты периодически опускались, и под ними покачивались темные фигурки, четкие, точно нарисованные углем на чистом холсте светло-голубого неба.
Степану Степановичу вспомнилось, как он впервые прыгал с парашютом и со страху дернул за кольцо раньше положенного счета, и чуть было не зацепился стропами за хвост "У-2".
"Когда ж это было? Перед Отечественной. Почти двадцать пять лет назад". Он удивился, что время пролетело так быстро, наверное потому, что не думал о нем, думал о делах, о службе.
"Когда начинаешь вспоминать, замечать время-это уже сигнал, это уже звоночек..."
- Чапай думает,-раздался густой бас.-Не помешаю?
Перед ним стоял Куницын.
- Пристраивайся.
Куницын сел, широко расставив ноги, хлопнул себя по коленям.
- Наблюдаю,-объяснил Степан Степанович, упреждая ожидаемый вопрос, и указал на парашютную вышку.
- У тебя сколько за плечами? - спросил Куницын.
- Десять прыжков.
- А у меня дюжина. - Куницын засмеялся, словно закашлял, потом оборвал смех, добавил уже спокойно и мечтательно: - Пока над тобой не раскроется, не тряхнет, впечатление такое, будто душа с телом расстается.
А как раскроется-душа на место заползает и орать на весь мир охота: мол, снова жив и ногами болтаю.
- Похоже, - согласился Степан Степанович.
Они замолчали, оба думая об одном и том же: о том, что все это было, но прошло и уже никогда не повторится.
- Легендарные факты вычитал, - первым прервал молчание Куницын. - Для тебя специально.
Он полез в карман, достал потертую записную книжку с загнутым углом.
- Записал даже.
- Докладывай.
Куницын раскрыл книжку, но продолжал, не заглядывая в нее:
- Оказывается, во многих странах опыты проводили относительно работоспособности пожилых и стариков.
Любопытные данные. В Англии, например, обследовали четыреста предприятии и установили, что производительность труда пожилых рабочих в основном та же, что и у молодых. В Америке... Что же в Америке? - Он полистал книжку и нашел нужную запись: -Ага, вот. В Америке обследовали свыше пяти тысяч рабочих разного возраста. Работоспособность 35-44-летних брали за 100. И получилось: у 45-54-летних этот коэффициент равен 101,1, у 55-64-летних - 98,6, от 65 лет и старше101,2. Каково?
- Убедительные факты, - сказал Степан Степанович. - Только чего это ты вдруг?
Куницын покачал головой, глядя на носки своих ботинок, вновь схватился за книжку.
- Вот еще факты. Академик Гамалея жил до 90 лет и трудился. Также до 90 лет не бросал работы академик Зелинский. Великий английский писатель Бернард'Шоу творил до 94 лет. Основатель агробиологии академик Виноградский умер в возрасте 97 лет и почти до последних дней интересовался жизнью и работой. А композитор Верди создал своего неповторимого "Фальстафа" в возрасте 80 лет. А вот еще один весьма знаменательный факт. Азербайджанский колхозник Махмуд Айвезов прожил 152 года и до последних дней трудился. Трудовой стаж этого человека )33 года. Айвезов этот никогда не болел, купался в родниковой воде, спал под открытым небом.
- Природа-она из всех врачей врач,-подтвердил Степан Степанович.
- Еще могу весьма мудрую цитату подбросить,- продолжал Куницын, явно довольный произведенным эффектом. - Это слова Джона Беллерса, и приведены они в "Капитале" у Маркса. Вот эта цитата: "Труд подливает масло в лампу жизни, а мысль зажигает ее".
- Труд подливает масло в лампу жизни... - медленно, с восхищением повторил Степан Степанович.-Здорово сказано!
Куницын взъерошил усы, помедлил и произнес неожиданно:
- А не уйти ли тебе с завода, Степан Степанович?
Переход был настолько резким, предложение настолько нелепым, что Степан Степанович не воспринял его всерьез.
- А не сбрить ли-тебе усы; Платон Матвеевич?- спросил он с усмешкой.
- Я не шучу,-пробасил Куницын.-Я от чистого сердца.
Степан Степанович догадался: товарищу известна история с реостатными рамами.
"Работает сарафанное радио. Наверное, накрутили вокруг этого случая, раздули из мухи слона".
- Ты, собственно, о чем? - спросил Степан Степанович.
- Брось прикидываться, - отмахнулся Куницын. - Весь завод знает.
- Кроме меня...
- Ляпы делаешь... Не прижился...
- Ну и что? Бывало и похуже.
- Тогда война шла. И вообще, армия, служба - это совсем другое.
- Армия - другое, - подтвердил Степан Степанович. - Я - тот же.
- Ты, может быть, и тот же,-согласился Куницын, - но жизнь другая. Все изменилось - техника, организация, люди. И выходит, ты отстал.
- Кое в чем - да. Но не это главное. - Степан Степанович помедлил, решая-говорить ли ему до конца?
Но на душе было так тяжко, что он пооткровенничал:- Главное, что я не могу еще места своего найти, не привыкну к обстановке. Сделаю из хороших побуждений, а выходит не то. Вот поменялся с одним деталямибригаду подвел, а они... молодняк какой! Меня же...
Мою же работу...
- Вот видишь,-обрадовался Куницын.
- Вижу,-подтвердил Степан Степанович, но, уловив непонятную радость в голосе Куницына, тут же возразил: - Перемелется.
- Зачем это тебе нужно? Попробовал, убедился, увидел - не идет, так поступи мудро. Ты ж военный человек. Измени тактику. Отступи вовремя.
- Не привык. Уж извини, Платон Матвеевич, отступать не привык.
Куницын хлопнул себя по толстым ляжкам и начал растирать их, точно у него вдруг занемели ноги.
- Ты многого еще не знаешь.
- Чего ж это я не знаю?
- Одним словом... Я от чистого сердца.
- Нет, ты не уползай...
- Чего ты добьешься? - вместо ответа повторил Куницын. - И вообще.., Ну скажи, кто тебя осудит, если ты уйдешь с завода?
- Я. Я себе судья. Совесть меня осудит.
Куницын продолжал настаивать на своем:
- На Украине кажут: упэртый. Вот ты и есть "упэртый". При чем тут совесть? И. почему бессовестно, если, скажем, ты перейдешь с одного завода на другой? Те* перь у тебя есть некоторый опыт. Учтешь ошибки. Тебя никто не осудит, честное слово.
Степан Степанович посмотрел на него пристально, пожал плечами.
- Или ты не понимаешь, Платон Матвеевич, или еще что? Серьезно там ко мне относятся или не серьезно, я не разбирался. Но сам я стараюсь, и на меня люди смотрят.
- По-моему, ты преувеличиваешь, - не отступал Куницын. - Обходились там без тебя и дальше прекрасно обойдутся.
- Без меня -да, но я без завода не обойдусь. Теперь тем более... Теперь я вроде в большом долгу... Моральном... А трудности... Что ж. Преодолею. Не впервой.
Зачем же отступать?
- Не знаешь ты всего, - повторил Куницын. - И зачем тебе это? Всё на нервах. Неизвестно еще, чем все кончится. А ушел, и все.
- А это?! Красная книжечка! Она что-нибудь значит? - сердито спросил Степан Степанович.- Или она сама по себе, мы-сами по себе? Партбилет, говорю?!
Куницын не ответил, не мог быть откровенным, не мог рассказать о стычке с Песляком, о его поручении и о своих терзаниях. Он и до сих пор не знал, как поступить ему. Как сделать так, чтобы и с Песляком помириться, и Стрелкова не подвести? Но сегодня блеснула спасительная мысль. Куницын подумал: "Вот выход. Сговорить Стрелкова уйти с завода. Уйдет-вопрос сам собой снимется с повестки..."
- Я от чистого сердца, а ты... - буркнул Куницын. - Инфаркт вот схватишь, легенда.
"Лучше от инфаркта, чем от плесени", - хотел огрызнуться Степан Степанович, но, увидев по-стариковски опущенные плечи товарища, пожалел Куницына и ничего не сказал.
* * *
"Дорогая Ганка!
Ну, как ты там? Действует на тебя море? Это ж такая красота-лучше всякого лекарства! Дорогая Ганюша, поправляйся. Очень тебя прошу об этом. Мне так тебя не хватает.
О нас не беспокойся. У нас все нормально. Бригадиром вместо тебя временно назначили полковника. Он хотел отколоть номер, но у него ничего не вышло. Хотел отдельный наряд взять. Представляешь, додумался?!
И вообще, с фокусами. Позавчера с Клепко деталями поменялся. Тот, жлоб, реостатные рамы всучил и доволен.
Ну, ничего. Мы ему устроили. Сеня отчитал его по первое число. А мы тоже свое сделали: всему цеху рассказали.
Пусть не пользуется неопытностью человека. Я даже в комитете сказала. А что? Пусть знают. Хватит пепеловским нормы выжиливать.
Полковник старается что-то придумать, чтобы ошибку исправить. Каждый день насчет рам что-то соображает.
И еще... Без него приходил один человек, тоже офицер в отставке маленький такой, сухонький. Он тоже насчет этих рам пытал. Оказывается, они помочь своему полковнику хотят. Все ж таки крепка эта армейская дружба! Мы вчера об этом весь вечер говорили! Представляешь, человек уже не с ними, он где-то, а они все ж таки о нем думают и помочь стараются.
А теперь расскажу про наши отношения с Сержем.
Ты знаешь, что он мне нравится. И он, наверное, чувствует это. И вот что получилось. После бюро выходим мы из комитета, а он сразу берет меня под руку. Я говорю: "С какой стати?" А он: "А что тут такого?" А я:
"Может, для кого-то и ничего, а мне не все равно, кто меня за руку держит". Он смутился. Даже хохолок задрожал. И теперь только здоровается, и то при людях только. А вчера в театр пригласил. Смешно вышло: вызвал в комитет, и мнется, и не решается, и за телефон берется, хотя вижу, что ему звонить совсем не обязательно. Представляешь, Серж и вдруг такой!
А знаешь, Ганка, мне даже приятно, что он робеет.
Как ты посоветуешь, так и держаться строго или помягче быть? Я думаю, помягче, ведь он мне все ж таки нравится. Хотя мягкосердечных девушек мужчины не любят.
Напиши, как быть?
Еще я шью себе юбку из того цветного сатинчика, что мне на день рождения подарили. Шить хожу к Машеньке Степановской, помнишь, рассказывала, я с ней на катке познакомилась. Она сейчас в институт готовится.
Нелька и Нюся по-прежнему влюблены в Сеню. И не могут разобраться, кому он симпатизирует. А сам он тупой. У него на уме работа, институт да баян. По-моему, баян ему вместо жены. Честное слово, зло берет.
Ох, Ганка, как мне сейчас охота пошептаться с тобой.
Поправляйся скорее, приезжай. -Мы все ждем тебя очень, очень.
От всех привет. От Полины Матвеевны-особый. Напиши нам о себе, о здоровье, о погоде, о море, обо всем, обо всем.
Целую
Галка".
"Здравствуй, дорогая Гануся!
Тысяча тебе приветов от сердца, от глаз, от всех нас.
Поправляйся, купайся, загорай и нас не забывай. А мы тебя не забыли и не забудем, а вернешься, так опять вместе будем. И опять наша дружная бригада будет работать хорошо, не для парада. И скажет наш Кузьма Ильич: "Вот чего Цыбулько с девчатами сумела достичь..."
На этом складно писать кончаем. И так целый час просидели. Очень хотели тебя удивить и посмешить...
Гануся, это уже пишу я, Нелька. Нюся поехала в магазин, за туфлями, у Московских ворот выбросили "скороходовскую" обувь, приличную и дешевую. Мы теперь ходим на танцы - в парк и в Дом культуры, - конечно, хочется быть понарядней. У меня пока что с туфлями не получается, потому что с этой получки я послала маме, а в следующую, может быть, куплю.
Теперь напишу тебе про нашу бригаду. Вместо тебя поставили полковника. Он старательный, и с ним начальство считается. А сам он еще не очень понимает и делает грубые ошибки в работе. Но мы его уважаем и помогаем ему. На днях пришли пораньше и из его наряда сделали по восемь рам. (Сенечка тринадцать сделал.) Потихоньку сдали, а он все равно узнал и реакцию дал. Только мы на нее не отреагировали. Снова приходим до работы и помогаем ему.
Теперь напишу про Сенечку. Он с полковником все спорит, а без него отзывается о нем положительно. Это потому, что наш Сенечка добрый. Он недавно для нас целый вечер играл, и две новые, песни разучил: про геологов и "Бухенвальдский набат". Он купил две белые рубашки и носит их по вечерам. Они так ему идут, просто прелесть. Еще ему очень усы идут. Он как-то не побрился, и мы заметили это. Начали просить, чтоб не сбривал, так разве он послушается? Он вообще к нам не прислушивается, считает еще не вполне взрослыми. Вот ты напиши и внуши ему, что это вовсе не так. Если мы к нему хорошо, так это вовсе не означает...
Верно, верно, Гануся. Согласная. Подписываюсь. Это я, Нюся. Я уже вернулась, купила туфли белые, с затупленными носами. Так сидят, просто мечта! Даже носить жаль, особенно на танцы. Там подметки горят, как стружка. Я думаю-похожу в старых. Во всяком случае, у меня такие ноги, что на них любая обувь сойдет. Не подумай, что хвастаюсь. Так Сеня сказал. Он в последнее время мне одни комплименты говорит. Нелька сердится на это. А я при чем? Галка говорит, будто он это делает для отвода глаз. А что ему отводить? Уж не такая я, чтобы глаза отводить. Между прочим, эти рубашки я ему посоветовала купить. Только ты не выдавай меня.
Еще скажу о бригадире. Он очень переживает. И мы за него переживаем. Как ты думаешь, можно к нему на дом явиться, хотя бы пол .помыть? Он ведь один сейчас.
Мы втроем придем и помоем.
И еще, Гануся. Галка наша в Сержа по уши. Из комитета не вылезает, хотя и делает вид, что она не думает о Серже. Напиши ей, чтоб меньше торчала в комитете.
Нехорошо это, не гордо.
И, пожалуйста, пиши нам. Мы очень по тебе скучаем.
Обнимаю тебя и целую.
Нюся.
Нюська не дает прочитать, что она там нацарапала, и потому я подписываюсь только под своим написанным.
Целую, Гануся, жду тебя не дождуся. Нелька".
"Ганна!
Разреши не писать обычных слов, которыми начинают письма. Ты и так знаешь, что я отношусь к тебе как к другу и желаю быстрее поправиться, пережить наше общее горе и вернуться в бригаду.
Сейчас у меня есть срочные, деловые вопросы. Я не решался писать тебе о них. Но очень надо. Ты извини и пойми. Договорились?
Дело вот какое. Наш друг Леша одно время занимался реостатными рамами, что-то придумывал, изобретал.
Он мне и говорил, да я позабыл, потому что это было во время экзаменов и мне тогда не до "ранки" было. Что-то насчет особого крепления, особых зажимов. Ну, убей - не помню. Может быть, вспомнишь? Очень надо.
Тут такое дело. Наш полковник влип с этими рамами: махнул с Клепко. Теперь мучается, и помощи не принимает, и сам пока что ничего придумать не может, и норму недодает. Ему на помощь даже его товарищи, отставники, подключились. Откуда они узнали-ума не приложу. Но что они могут? Только мы сумеем помочь.
Правда, наш с норовом. Но это я беру на себя.
И еще одно. Приходил тут усатый такой, тоже отставной, новенький, в парткабинете работает. Может, знаешь?
Полковником интересовался. Все выспрашивал, со всеми беседовал. Я так понял: неспроста это. Правда, наш Кузьма говорит-муть, но я-то вижу.
А в общем, у нас порядок. Все на высоте. У меня лично тоже на уровне. А если девчонки тебе что-нибудь насчет меня пишут-не верь. Они все меня разыграть пытаются, но это у них не выйдет. Я не мальчишка, кое-что в жизни понимаю.
Да, Ганна, чуть не забыл: наш полковник расценками заинтересовался. Пока принюхивается. Но я верю: он может. С ним считаются, и мужик он въедливый.
Ну, отдыхай там. Нас не забывай. Мы тебя все помним и ждем, как родную.
Сердечный привет,
Семен."
Ганна отложила письма в сторонку, закрыла глаза и тотчас представила себе завод, цех, свою бригаду: Галку в цветастой косынке, Нельку и Нюсю, всегда смеющихся, Сеню со сведенными на переносье бровями. И так тосклич во стало, так захотелось повидать их всех, поговорить, поработать рядом с ними. Впервые за время разлуки она ощутила тоску по заводу, по товарищам, по работе. Всю неделю, что она здесь, у моря, Ганна старалась ни о чем не думать, больше ходить, больше бывать на берегу, дышать свежим воздухом. Так и советовали врачи. Еще они велели находиться среди людей. Но ей не хотелось шума, голоса ее раздражали, смех выводил из себя. Тут, на берегу, ей было спокойно.
Ганна часами сидела у моря, глядя вдаль и наслаждаясь переливами красок. Ей ни с кем не хотелось быть, никуда не хотелось идти. И на почту она не ходила всю неделю.
Сегодня, совершенно случайно, проходя мимо почтамта, она увидела очередь "до востребования", пристроилась и получила наконец свою корреспонденцию.
Писем скопилось целый десяток. Еще от Полины Матвеевны, из комитета, еще от кого-то-почерк совсем незнакомый. А эти она сразу узнала, круглые буквы, писанные Галкиной рукой (она и раньше получала от нее письма, когда бывала в отпуске). И Нелькин-почерк тоже знаком - буквы внаклонку, словно прижались одна к другой плечами, как вон девчата на скамеечке. Сеня пишет четко, как на чертеже. Он и к письмам серьезно относится, будто и тут зачет сдает.
Что он написал? О чем?
- Что-то про Лешу,-вслух произнесла Ганна и повторила, как бы вслушиваясь в эти слова: -Про Лешу.
Она впервые с момента несчастья произнесла его имя. Проговорила и задумалась, и не ощутила острой боли, а только грусть, что всегда чувствуешь, вороша дорогие сердцу воспоминания.
- Да, про Лешу. И это важно.
Ганна быстро достала Сенино письмо, еще раз перечитала.
"Было, было. Леша хотел избавиться от тяжелых тисков..."
Раскатистый гогот отвлек ее от мыслей. Ганна повернула голову и в стороне, у книжного киоска, увидела группу парней, гогочущих во всю силу своих глоток. Над ними возвышался неуклюжий, костлявый юноша. Он торчал над всеми, как гвоздь из доски.
* * *
Ганна пригляделась.
Парни пачкали руки о свежевыкрашенную оранжевой краской скамейку и азартно хлопали ими по светло-голубой стенке киоска. На стенке оставались пятерни разных размеров, как грязные пятна на чистом платье.
Ганна встала и решительно подошла к киоску.
- Что вы делаете? - спросила она парней.
- Не видишь? - хмыкнул парень, черный, как головешка.-Америку обгоняем. У них отпечатки пальцев только, а мы целую ладонь оставляем.
- Люди работали, а вы? Для чего?
- Тоже мне-лектор!
Глаза Черного сверкнули злостью.
- Не смей, - сказала Ганна твердо и решительно. - А то я тебе такой отпечаток оставлю, на всю жизнь запомнится.
- А ну!-Черный занес измазанную руку, чтобы оттолкнуть Ганну. Она увидела его ладони в оранжевой краске, как в крови.
И тут вмешался Гвоздь:
- Ладно, Цыган, напрочь, - и встал между Ганной и Черным.
Мгновение Цыган не отступал, прислушиваясь, как оценят это дружки, потом опустил руку.
- Бездельники,-бросила Ганна и пошла на свою скамейку.
- Это за что же? Советского человека? - послышался запоздалый ответ и недружный смех парней.
Ганна больше не смотрела в сторону киоска. Пред ней расстилалось море, все в золотистых переливах. Линии горизонта не было видно. Легкая сизая дымка скрывала ее от глаз, и потому казалось, что небо и море сливаются где-то там, далеко-далеко.. на краю света.
Что там, за этой дымкой? Есть ли там любовь и такой парень, как Леша? Именно как Леша, а не как вот эти...
Послышалось похрустывание гальки. Кто-то остановился подле скамейки.
Ганна покосилась и увидела ноги в синих кедах, зашнурованных белыми шнурками. Потом спортивные брюки с рубцом - вечной стрелкой - посредине, большую костлявую руку, которая держала книги как-то необычно, из-под низу, как держат мяч.
Она вскинула голову. Перед нею стоял Гвоздь. Он виновато улыбался, и верхняя губа с черным пушком нервно подрагивала.
- Чего вам?-спросила Ганна.
- Они ушли.
- А вы почему не с ними?
- Я не местный.
Он замолчал, переступил с ноги на ногу.
Его смущение тронуло Ганну. Было какое-то милое несоответствие между огромным ростом этого парня и его совсем детской робостью.
- Так вы что, извиняться пришли?
- Ну да...
- Что же вы их не остановили вовремя?
- Да так...
- Вот и получается... - Ганна собралась было отчитать парня, но, бросив на него быстрый взгляд, сдержалась: парень и так стоял растерянный и неловкий. - Хорошо, извиняю.
Парень все не уходил, и Ганне неудобно было прогнать его. Рост юноши явно подавлял ее. Было в парне еще что-то такое - доверчивость ли, искренность ли, внутренняя чистота, - что располагало к нему.
- Садитесь. Чего ж вы стоите?
Парень осторожно, словно он мог перевернуть скамейку, опустился на дальний краешек.
- Так вы не здешний?
- Ага.
- А откуда вы этих... - Ганна чуть не сказала "хулиганов", но сдержалась, боясь оскорбить его,-этих парней знаете?
- Да в баскет... Я тренирую... Да так... Помогаю, в общем...
- Вы что, хорошо играете?
- Средненько.
И то, что он не похвастался, понравилось Ганне. Она стала рассматривать его внимательно. Русые волосы.
Пышная прядка упала на лоб. Брови выцвели. На левой щеке ямочка.
"Еще ребенок. Большой ребенок".
Он сидел потупившись, все больше краснея, и румянец расползался по его щекам, как чернила по промокашке.
- Вы из Ленинграда?-спросил он после долгой паузы и встрепенулся,
- Не надо подглядывать.
Ганна схватила письма и сунула их в сумку.
- Извините. Я тоже из Ленинграда. На Московском живу.
Ганна нахмурилась и торопливо поднялась. Упоминание о родном городе и родном районе больно отозвалось в ее сердце, напомнило о н е м.
- А вы где в Ленинграде живете?
Она не ответила, пройдя несколько шагов, оглянулась.
Юноша стоял как-то неловко и робко, опустив одно плечо ниже другого. Вид у него был такой, будто она обидела его невзначай. Ганна хотела вернуться и сказать, чтобы он не обижался. Но не вернулась.
* * *
Журка расценил уход девушки по-своему: она не захотела разговаривать с ним, не нашла, о чем говорить.
Он и сам понимал, что выглядел перед ней мальчишкой и говорил что-то не очень членораздельное, но ничего не мог с собой поделать. Он и всегда-то мало бывал с девушками и не умел вести себя с ними, а если оставался один на один, то и совсем терялся. А тут и вовсе оробел.
Он, конечно, сразу же узнал девушку и вспомнил тот эпизод с мячом. Тогда еще у нее были такие странные, будто слепые глаза. А сегодня глаза ее блестели гневом, и она не испугалась Цыгана и не уступила бы ему ни за что.
Ее смелость понравилась Журке, именно поэтому он и захотел извиниться перед девушкой за своих товарищей. Он даже срезался с Цыганом из-за нее, сказав, что теперь пусть их Пушкин тренирует. Еще неизвестно, как будет дальше. Уж он-то, конечно, сдержит слово, не пойдет первым на тренировку, хотя без баскета снова будет пусто и скучно. Журка привык к ребятам и к своей роли тренера. Жизнь в этом приморском городке больше не казалась ему бессмысленной и ненужной. И занятия больше не тяготили его.
Журка стал жить, не замечая дней, а это первый признак, что все идет неплохо. Это как в игре, когда увлечешься, не чувствуешь напряжения, не обращаешь внимания на выкрики болельщиков-тогда и получается все как надо.
Сегодняшний случай выбил Журку из колеи. Он сознавал, что сам виноват в ее уходе: он был мальчишкой, и она "отшила" его правильно. Однако самолюбие его было задето, и хотелось показаться перед нею в лучшем виде.
Журка начал искать новой встречи с этой девушкой, надеясь на этот раз не ударить лицом в грязь.
Он встретил ее неожиданно, у почтамта.
- Привет!
Она вздрогнула, подняла на него удивленные глаза, узнала, кивнула.
- Ну, как жизнь? - продолжал Журка, больше всего боясь остановиться и замолчать. - На почте была? Что в Питере?
Девушка замедлила шаги, не понимая, что произошло с этим длинным парнем, отчего он сегодня такой развязный.
- Что-то тебя давно не видно было. Не хворала?
Девушка остановилась, медленно оглядела его, и Журка понял: опять не так, опять не то. Он еще попробовал спасти положение:
- Ты, вообще, ничего. Я даже вспоминал.
Девушка прервала:
- А я нет. И отстаньте.
Она стремительно шагнула вперед, стараясь скрыться в толпе. Журка кинулся за нею. Она шла все быстрее, но н он не отставал, потому что на каждых ее три шага отвечал одним полутораметровым. Он привык чувствовать ритм и скорость и потому легко держал ее на близком расстоянии, не упускал далеко.
- Что вы хотите? - спросила она, не останавливаясь.
Он не знал, что ответить.
"Опять не так, опять не то",-думал Журка, преследуя ее. Он понимал, что это нехорошо, что его навязчивость бросает тень на девушку, но ничего не мог с собой поделать, повторяя одно: "Не отставать, не упускать".
Девушка нырнула в первый попавшийся магазин. Это был магазин ювелирных изделий. Под стеклом на подсвеченных прилавках блестели кольца, браслеты, бусы.
Девушка сделала вид, что разглядывает украшения.
А Журка разглядывал ее: загнутые длинные ресницы, едва проступившие морщинки от глаз к виску, аккуратное ушко, и прямо на нем, на самой раковине - круглая родинка, такая круглая, будто ее нарисовали нарочно.
- Если вы не отстанете, - прошептала девушка, - я милиционера позову.
- Зовите, - шепотом ответил Журка.
Ему было все равно: милиционер так милиционер, важно не потерять ее на этот раз.
Они вместе вышли из магазина и снова двинулись по набережной по направлению к парку, к пляжам, к темнеющим вдали кипарисам.
- Честное слово, дружинников крикну, - сказала девушка твердым голосом.
- Кричите, - еогласился он.
- А знаете, я вам по роже дам. Честное слово!
Глаза ее снова, как тогда, с Цыганом, вспыхнули гневом, а вся ее небольшая, плотная фигурка была полна решимости и готовности к действиям. Журка поверил, что она может ударить, но не испугался этого; напротив, ему показлось, что весь этот эпизод именно так и должен завершиться. Журка наклонился и подставил лицо под удар.
Это было так непосредственно, так искренне, так подетски, что она смягчилась.
- Нехорошо, честное слово,-сказала девушка и отвернулась от него. Она поняла, что он не отстанет, и не стала больше спешить. Теперь они шли рядом, изредка бросая друг на друга косые взгляды.
- Чего вы все-таки хотите от меня?
- Да так. Извините.
Он опять был тем робким парнем, что вызвал ее доверие в тот раз, и ее вновь тронуло несоответствие между его ростом и поведением, и она снова почувствовала расположение к нему.
- Как вас зовут?
- Жур... То есть...
Впервые в жизни Журка ощутил неловкость за свое прозвище. В самом деле, не представишься Журкой. Еще смеяться будет.
- Что, имя свое позабыли?
- Меня зовут Виктором.
-Виктором,-повторила девушка, словно еще не веря, что его именно так зовут. - И вы действительно из Ленинграда?
- Честно. На Московском живу. Может, видели новый дом с зелеными балконами?
Девушка почему-то нахмурилась и не ответила.
- А вы где живете? - спросил Журка.
- А здесь что делаете?-вместо ответа спросила девушка.
Журке стало неловко за свои занятия: в самом деле, глупо приезжать сюда из Ленинграда, чтобы готовиться к экзаменам. Но он преодолел неловкость-сказал правду.
- Куда же поступать думаете? - снова спросила девушка.
- Не знаю.
- Как же так?
- Да так.
- Это плохо.
- Плохо,-согласился Журка и опять спросил:- А вас как зовут?
Девушка молчала, и Журка подумал, что его ответы чем-то отпугивают ее, ну, не отпугивают, так не нравятся, что ли. Он решил поправить дело:
- Я еще не решил куда... Мама в Текстильный...
А я... В общем... Напрочь...
Он окончательно смутился: "Хоть бы матерью назвал.
А то мама..."
- Меня зовут Ганна,-сказала она, чтобы ободричь юношу, и протянула руку, которую он тотчас же порывисто схватил и осторожно пожал.
- Так вы-республика!-воскликнул он радостно. - Ну да. Есть такая в Африке.
- Всего лишь человек,-сказала Ганна.-А теперь до свиданья. Мне надо письма почитать.
Журке сразу же стало грустно. Вновь он ощутил себя мальчишкой, от которого хотят избавиться.
- А можно... - начал было он.
- Нет, Витя, вы идите.
- А когда я вас увижу?
- Зачем?
- Так... Поговорить...
- Со мной скучно.
- Нет, не скучно.
- Идите, Витя, честное слово.
- Не уйду, если не согласитесь увидеться.
Это опять было сказано по-детски, и Ганна не удержалась от тихой улыбки.
- Хорошо. Вот здесь, против этой белой гостиницы я часто бываю.
- Точненько?
- Точно. А теперь идите.
С этого дня они стали встречаться у моря, на зеленой скамейке, под высоким каштаном с белыми свечками.
* * *
Ганна приходила сюда, как обычно, сразу же после обхода врача. Она усаживалась поудобнее и любовалась морем, отдыхая от тяжелых мыслей, от горя. Она никуда не торопилась, ни о чем не думала,-только смотрела на бесконечные переливы красок или, закрыв глаза, слушала шум прибоя.
А Журка спешил под каштан, как на поезд, являлся заранее, вместе с первыми купальщиками, прохаживался в сторонке, ждал ее появления, и, когда с горы среди других голов показывался золотисто-рыжий венок, он замирал, словно боялся выдать себя, и долго еще не осмеливался подойти к скамейке и поздороваться с девушкой.
Ганна отвечала на его приветствие, приглашала сесть и тихонько выспрашивала о ходе подготовки к экзаменам, о прочитанной книге, о тренировках. Он-отвечал подробно и точно, всякий раз чувствуя себя учеником, боящимся получить двойку от любимого учителя. Сам он редко спрашивал ее, потому что заметил - она не любит расспросов.
И оттого, что он не был навязчивым, ничем не раздражал ее, не лез с разговорами, не пытался больше быть развязным и грубым, а все так же робел, как и в первую встречу,-ей было легко с ним. Парень был единственным человеком в городе, с которым ей хотелось видеться и говорить. Чувство доверия к нему усилилось. Другие окружающие ее в настоящее время люди были незнакомы и неприятны ей, они приставали с расспросами, пробовали ухаживать за нею, тянули в компанию, на танцы, в ресторан, то есть туда, куда ей совершенно не хотелось идти, потому что это никак не соответствовало ее настроению. А этот Витя был молчалив, послушен, по-детски наивен, ничем не грозил ей, не обижал, не мешал. Кроме того, он был земляком, жил в ее районе, ходил по знакомым улицам, мимо родного завода.
Журка не понимал, что с ним происходит. С того дня, как он начал ходить сюда, под каштан, все полетело кувырком. Занятия на ум не шли. Тренировки не клеились.
Книги не читались. Спалось плохо. Аппетита не было.
Он похудел, и мама вроде была довольна этим. (Журка слышал, как она говорила бабушке: "Наконец-то за дело взялся. Надо будет питание усилить".) А ему ничего не нужно было, только бы видеть эту девушку, быть с нею, смотреть на нее украдкой, отвечать на ее вопросы и снова ждать ее голоса.
Журка жил ожиданиями встреч с Ганной, и жизнь его была полной и что-то значащей только в те часы, когда он сидел рядом с нею.
Журке вдруг захотелось быть красивым. Никогда до этого не было такого желания. А сейчас оно появилось.
Он начал разглядывать себя в зеркала: прическа ни к черту, не то челка, не то полька...
Утром Журка пошел в парикмахерскую и на оставшиеся от несостоявшегося побега деньги модно подстригся...
- О!-воскликнула Ганна, увидев Журку, и улыбнулась.
Он покраснел и переступил с ноги на ногу.
- Садитесь. Каким это вас одеколоном надушили?
- Не знаю, - небрежно ответил Журка и опустил глаза.
Он сказал неправду. Надушили "шипром". Сам просил, и побольше чтобы. На рубль пятнадцать накапало.
Ганна молчала, давая ему возможность прийти в себя, и тем временем разглядывала его новый костюм. Сегодня он приоделся: на ногах коричневые полуботинки, наверное сорок пятый размер, не меньше, серые брюки без манжет, с аккуратной стрелочкой (сам гладил или мама?), белая "бобочка" с молнией, очень к лицу ему. "Свеженький, чистенький, только книги все так же, как мяч, растопыренной пятерней из-под низу держит".
- Что прочитали? - спросила Ганна.
- Да тут... "Восемь лет среди пигмеев".
- Я про экзамены.
- Л-а... Так... Английский. Текст переводил,-солгал Журка, потому что уже несколько дней не занимался. Не мог.
- А куда все-таки поступаете? Надумали?
- Еще нет.
- Да как же так можно? Надо ж документы подавать.
- Подали. В Текстильный.
- А говорите-не выбрали.
- Это так...-он-хотел сказать: "мама все", да хорошо, что вовремя остановился.
Ганна покачала головой.
- Слушайте, Витя. Вы какой-то несерьезный. Как же можно подавать документы в институт, если он вам не по душе? Это ж не шутка. Это профессия. Это на всю жизнь.
Он уже привык к ней, освоился и потому сказал то, что думал:
- Все-таки лучше учиться, чем ишачить.
Он даже не понял сначала, что же такое произошло, чем он обидел ее? Ганна резко повернулась, посмотрела на него в упор, и глаза у нее вновь заблестели гневно.
- Как вы сказали?
- А разве не слышали?
- Нет, повторите.
- Ну, в общем учиться лучше, чем... чем идти на производство...
- Нет, вы повторите то слово.
Журка тотчас вспомнил отца, его обиду, его пощечину, вспомнил переживания, стыд, побег из дому. И все из-за этого слова. Столько неприятностей из-за одного слова! И опять оно, подлое, сорвалось с языка.
- Я прошу вас повторить это слово, - настаивала Ганна, не спуская с него гневных глаз.
- Извините... Я не подумал...
- Нет, вы повторите.
- Я сказал... ишачить... Извините, я не хотел.
- А теперь объясните, что это значит?
- Ну, работать хуже... Не то чтоб хуже, а это...
Тогда зачем десять лет учиться?
Ганна перебила его:
- Значит, образование не позволяет? А я вот семь классов кончила и ремесленное. И теперь на заводе, у станка, на грязной работе.
- Ну, зачем вы?
- Нет, слушайте. Я хочу, чтобы вы знали, с кем имеете дело. Вы, наверное, посчитали меня за эту... Как там у стиляг называется? "Фирменная девочка"...
- Зачем вы...
- Да вы не думайте. Я не оправдываюсь. Я горжусь своим званием и своей работой. А таких терпеть не могу.
"Ишачить". Какое слово придумали. Значит, мы ишаки, а вы счастливые лошадки, этакие беленькие, на парад только. А между прочим, вы хоть раз видели живую лошадь? Ей подковы нужны. Без них она не пойдет. А подковы мы делаем. Вот этими руками.
Журка посмотрел на ее руки, очень красивые, с удлиненными пальцами, с тонким запястьем, и в то же время-твердые, с тщательно подстриженными ногтями.
Ему вспомнились руки отца, все в узловатых шрамах, как в наклейках, и то чувство, что он испытал однажды, вновь вспыхнуло в нем, и захотелось тотчас прижаться к ее рукам, погладить, попросить прощения.
- Вы так. Накипь. Пена, - продолжала Ганна.- Вон сколько ее... Видела вашу "работу"! Пришел маляр, покрасил скамейку, затратил краску, время, труд, а вам это ни к чему. Вы свои пятерни решили увековечить.
- Я ж этого не делал! -взмолился Журка.
- Вы стояли тут же и молчали. Значит, одобряли.
Теперь понятно, почему вы так поступили. Ишачить!..
Ей показалось обидным, что она приняла этого типа за хорошего парня.
Ганна встала и произнесла повелительно:
- Вот что. Сейчас же уходите. И больше не смейте показываться мне на глаза.
- Извините,-сказал Журка, склоняясь перед нею, будто ожидая удара.
- Слышите?! Уходите. Нам не о чем больше разговаривать. Я терпеть не могу людей, презирающих труд.
- Я ж не хотел. Клянусь.
- Уходите.
Он стоял такой покорный, беззащитный, такой растерянный, что на мгновение Ганне сделалось жаль его, но тут же она вспомнила это мерзкое слово и поборола жалость.
- Вы противны мне, слышите? И ваш этот "шипр", и ваши брючки, и ваше "не знаю". Идите к своей маме, в Текстильный, к своим дружкам, идите куда угодно.
Слышите?!
Журка не двигался с места. Тогда Ганна схватила свою сумочку и стремительно пошла по аллейке. Журка двинулся было за нею, надеясь, что все еще обойдется, как в тот раз. Ганна остановилась и, не оборачиваясь, произнесла:
- На этот раз вы свое получите. Предупреждаю. Рука у меня тяжелая. Рабочая.
Она произнесла это так твердо, с таким гневом и силой в голосе, что Журка понял: "Залепит, и уж после етого окончательно потеряю ее",
И он отстал.
* * *
Весь этот день Журка был сам не свой. Все валилось из рук. Ничего не мог делать. Даже мяч не шел в корзинку, Из десяти штрафных заложил два. Ребята удивились.
- Перегрелся, наверное, - сказал Журка. - Башка кружится.
Он слонялся по городу до самого вечера, все думал, что же теперь будет и как ему быть? Он не мог себе представить, что больше не увидит Ганну. Без встреч с нею жизнь его в этом городке теряла смысл. И не только здесь - вообще.
Незаметно Журка очутился на набережной, в густой и шумливой толпе отдыхающих. Толпа тотчас приняла его и потащила, как бурная река бумажный кораблик.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги