Вечное движение (О жизни и о себе)

Для успеха нашей генетики, и в частности для успеха лаборатории цитогенетики, важнейшее значение имел тот факт, что начиная с 1946 года И. А. Рапопорт начал печатать свои работы по химическому мутагенезу. Именно в этот период начинается история этой важнейшей проблемы.

В эти же годы привлекают к себе внимание работы по получению полиплоидных мутаций у растений, которые также были осуществлены в нашей лаборатории. В этом отношении большой научный и общественный резонанс имела работа В. В. Сахарова по созданию тетраплоидной гречихи. Эта культура является во многих отношениях национальной русской крупяной культурой. Под влиянием колхицина был задержан митоз, весь удвоенный набор хромосом остался в одной тетраплоидной клетке. Такие клетки дали начало новым растениям гречихи, с четвертным (тетраплоидом) набором хромосом. Громадные зерна и цветки новой гречихи производили на людей ошеломляющее впечатление. Дальнейшая работа показала немало селекционных трудностей. Еще нет сорта тетраплоидной гречихи. Но сам факт направленного и во многом полезного преобразования природы хозяйственно ценного растения путем влияния определенного химического соединения на поведение хромосом в митозе, конечно, был очень впечатляющим.

Для меня 1945-1948 годы во многом были вновь золотыми годами моей жизни, как бы повторялся, но на другом уровне цикл больших работ, которые мне посчастливилось сделать до войны (1930-1941 годы).

Среди событий, происходивших в первый послевоенный год, хорошо запомнились выборы в Академию наук СССР в 1946 году. В газете "Известия" от 24 апреля 1946 года Академия наук СССР сообщала о вакансиях для избрания академиков и членов-корреспондентов АН СССР, среди них по генетике было объявлено две вакансии членов-корреспондентов. Это сообщение подписал новый президент Академии наук Сергей Иванович Вавилов, брат великого генетика Николая Ивановича Вавилова.

С. И. Вавилов высоко ценил значение и успехи генетики. Президиум Академии наук СССР предполагал оказать большую помощь в развитии этой науки.

Мои товарищи по лаборатории опять, как и в 1939 году, загорелись мыслью рекомендовать меня в члены-корреспонденты Академии. К тому времени в составе Академии наук не было ни одного генетика. Последний ее представитель - член-корреспондент АН СССР А. С. Серебровский умер в 1946 году. Мы с волнением и большой скорбью провожали его в последний путь.

Среди представлений к выборам в члены-корреспонденты АН СССР, присланных в Академию наук из многих мест нашей страны, мне очень приятно было получить поддержку от крупнейшего в то время селекционера пшениц руководителя Саратовского центра селекции Алексея Павловича Шехурдина. Вплоть до настоящего времени Саратовский центр селекции по пшенице работает, широко используя материалы линий, гибридов и идеи, оставленные ему в наследство А. П. Шехурдиным. Саратовский сорт яровых пшениц 029, выведенный В. Н. Мамонтовой, является сейчас наиболее распространенным сортом по занимаемым площадям посевов.

Заседания биологического отделения в дни выборов 1946 года в Академию наук превратились в поле острой борьбы. Т. Д. Лысенко выдвинул кандидатом в члены-корреспонденты своего ученика А. А. Авакяна. В результате многодневной борьбы и я и А. А. Авакян были избраны. Но на этом выборная борьба не кончилась.

Избрание на заседаниях отделений утверждается общим собранием АН СССР. Только после голосования на общем собрании оно получает все правовые основания. Т. Д. Лысенко на общем собрании АН СССР выступил с протестом. Он зачитал следующее заявление:

"Считаю своим долгом как ученый, болеющий за судьбы нашей советской генетической науки и в известной степени отвечающий за ее развитие в Академии, довести до сведения Общего собрания академиков мое мнение по поводу избрания Николая Петровича Дубинина членом-корреспондентом.

Дубинин не имеет никаких реальных заслуг ни в области научной биологической теории, ни в области практики. В то же время Дубинин является вожаком антимичуринской группы генетиков, представляя в нашей генетической науке идеологию консервативных и даже реакционно настроенных в идеологическом отношении зарубежных биологов.

Я считаю своим долгом выступить с настоящим заявлением как с мотивом моего голосования против утверждения кандидатуры Николая Петровича Дубинина членом-корреспондентом Академии.

Академик Т. Д. Лысенко

4.XII.46 года".

Однако это заявление Т. Д. Лысенко успеха не имело. Общее собрание Академии наук СССР утвердило выборы, проведенные биологическим отделением.

Следует сказать, что в то время Т. Д. Лысенко занимал весьма влиятельное положение в сельскохозяйственной науке, в Высшей аттестационной комиссии (ВАК), в Комиссии по присуждению Государственных премий.

Некоторые ученые, работавшие ранее в области классической генетики, исходя, видимо, из неправильно понятых перспектив будущего развития советской биологии, отказались от своих взглядов и заявили о своей приверженности идеям Т. Д. Лысенко. Среди них оказались Н. И. Нуждин и X. Ф. Кушнер, старые сотрудники Института генетики, работавшие в нем еще при Н. И. Вавилове.

В 1945 году Н. И. Нуждин на материале дрозофилы попытался обосновать некоторые идеи Т. Д. Лысенко об адекватной направленной наследственной изменчивости. Эти данные вошли в его докторскую диссертацию, которая была послана мне на рецензию. Я не согласился с рядом глав этой диссертации. Возник конфликт как на самой защите, которая проходила в Институте эволюционной морфологии АН СССР, так и при прохождении этой работы в Высшей аттестационной комиссии.

Защита этой диссертации состоялась в круглом зале биологического отделения на Большой Калужской, 33, который был полностью заполнен людьми.

Ученый совет проголосовал за присуждение соискателю степени доктора биологических наук. Я подал протест в Высшую аттестационную комиссию. Настал день, когда Н. И. Нуждин и я были вызваны для объяснений на пленум ВАК. Хорошо помню, что на этом заседании ВАК председательствовал С. В. Кафтанов, присутствовали академики Т. Д. Лысенко, А. Н. Колмогоров, А. А. Благонравов, Б. Н. Юрьев, президент Академии педагогических наук И. А. Каиров и другие. После выступления я вышел из зала заседания и сел в дальнем углу соседней комнаты. Спустя несколько минут из этого же зала вышел взволнованный Нуждин. Он встал, ожидая кого-то у двери. Через две минуты вышел Лысенко, что-то сказал Нуждину и, улыбнувшись, ушел обратно. Нуждин стоял один, лицо его сияло. Но я не сожалел о своем поражении, зная, что в сражениях за научную генетику впереди будет еще много невзгод. Да и разве это было поражение? Если и да, то только формально. На самом же деле это была моя большая победа в нравственном отношении.

Прошло немного времени после этого, и стала создаваться вполне благоприятная обстановка. На банкете, посвященном выборам 1946 года в Академию наук СССР, С. И. Вавилов подошел ко мне и провозгласил тост за развитие истинной генетики. Напротив меня сидел член-корреспондент А. П. Виноградов, будущий академик и вице-президент Академии наук СССР. С. И. Вавилов приветствовал его и пожелал успехов науке о Земле. Затем он приветствовал избранного тогда самого молодого академика Мстислава Всеволодовича Келдыша, будущего президента Академии наук СССР.

Президиум Академии наук СССР во главе с С. И. Вавиловым проводил серьезную, продуманную работу по развитию генетики в нашей стране. Я много раз беседовал по этим вопросам с Сергеем Ивановичем и всегда получал от него полную поддержку. Поскольку Институт генетики под руководством Т. Д. Лысенко современными проблемами генетики не занимался, была договоренность об организации нового института, под названием Института цитологии и генетики, которому предполагалось поручить исследование проблем наследственности с широким привлечением методов математики, физики и химии.

После встреч с С. И. Вавиловым дела с организацией нового института стали быстро продвигаться. 12 марта 1946 года бюро биологического отделения вынесло решение об организации Института цитологии и генетики на базе лаборатории цитогенетики Института цитологии, гистологии и эмбриологии. В течение двух дней, 8 и 9 апреля 1946 года, бюро биологического отделения заседало на Воронцовом поле, б, совместно с Ученым советом Института цитологии, гистологии и эмбриологии. Открывая обсуждение, академик-секретарь отделения Л. А. Орбели указал на настоятельную необходимость развития генетической науки в плане, представленном работами нашей лаборатории. Заместитель академика-секретаря А. И. Опарин заявил, что при обсуждении вопроса о развитии генетической науки в нашей стране взоры биологического отделения обращаются на лабораторию цитогенетики данного института, ибо в ней сосредоточены те кадры ученых, которые должны будут занять руководящее положение в новом Институте цитологии и генетики. А. И. Опарин посчитал нужным подчеркнуть, что нигде в другом месте нужных кадров для развития современной генетики мы не имеем. В том же духе прозвучало выступление члена бюро отделения Е. Н. Павловского.

Бюро биологического отделения АН СССР официально предложило мне быть руководителем организуем; го Института цитологии и генетики. Я обратился к С. И. Вавилову с письмом, в котором просил принять меры к ускорению организации Института цитологии и генетики, передаче этому институту всего здания на Воронцовом поле, 6, и к организации журнала под названием "Генетика и цитология".

Естественно, что такое положение дел вызвало яростное сопротивление со стороны руководства ВАСХНИЛ и Института генетики АН СССР. В этой борьбе очень эффективно были использованы статья А. Р. Жебрака, напечатанная в 1946 году в американском журнале "Наука", и моя статья, появившаяся в том же журнале несколько позже. А. Р. Жебрак сделал в своей статье ряд критических замечаний в адрес Т. Д. Лысенко. Я не упомянул его имени. В центральных газетах обе эти статьи, и особенно статья А. Р. Жебрака, подверглись резкой критике. Дело А. Р. Жебрака передали в суд чести Министерства высшего образования. Председателем этого суда был А. М. Самарин. Я выступил на этом суде единственным защитником А. Р. Жебрака, заявив о его чистых, патриотических побуждениях и о том, что объективно эта статья принесла пользу, так как она показала свободу мнений в нашей науке, что так оспаривалось буржуазными критиками.

Суд чести вынес А. Р. Жебраку общественное порицание. Вопрос о моей статье передали в суд чести Академии наук СССР. Если бы он состоялся, судьба нашей лаборатории и организация Института цитологии и генетики были бы серьезно подорваны. Однако президент С. И. Вавилов и председатель суда чести АН СССР Н. В. Цицин решительно опротестовали эту попытку. Серьезную помощь в этом деле оказала также позиция коллектива Института цитологии, гистологии и эмбриологии. Общее собрание института, проходившее 24 ноября и 2 декабря 1947 года, вынесло решение, которое заканчивалось утверждением, что нет никаких оснований для разбора материала о Н. П. Дубинине в суде чести.

С. И. Вавилов и Н. В. Цицин сообщили мне, что президиум АН СССР не находит материалов для предания меня суду чести, что в глазах президиума я ни в какой мере не опорочен прошедшими событиями и дело с организацией института будет продолжаться.

3-6 февраля 1948 года в Московском университете состоялась конференция по проблемам дарвинизма под руководством И. И. Шмальгаузена. Сам И. И. Шмальгаузен глубоко разработал вопрос о проблеме приспособления у Дарвина и у антидарвинистов. Не называя имен, он атаковал идеи Т. Д. Лысенко, отнеся их к разряду антидарвиновских. И. М. Поляков также подверг жестокой критике взгляды Т. Д. Лысенко, отмечая, что неправомочно отрицать существование в природе такого коренного дарвиновского фактора эволюции, как внутривидовая борьба. И. М. Поляков заявил, что отрицание внутривидовой борьбы неизбежно толкает Т. Д. Лысенко в лагерь антидарвинистов. С резкими заявлениями выступил и Б. М. Завадовский, который сказал, что принципы Т. Д. Лысенко находятся в коренном противоречии с положениями Дарвина, Тимирязева, Мичурина.

- Напрасно,- говорил Б. М. Завадовский,- сторонники Т. Д. Лысенко называют себя творческими дарвинистами, продолжателями К. А. Тимирязева и мичуринцами. На самом деле они пытаются ревизовать основные положения дарвиновского учения.

Конференция по дарвинизму в Московском университете вновь как бы разожгла дискуссионные страсти. Она, однако, отличалась от прошедших дискуссий по генетике тем, что ее руководители в отношении генетики пытались занять как бы третью линию. Они критиковали сторонников Т. Д. Лысенко, но в чем-то упрекали и классических генетиков, полагая, видимо, что, временно принося "генетиков" в жертву, можно будет легче преградить дорогу сторонникам Т. Д. Лысенко.

Первое послевоенное десятилетие было переломным в истории мировой биологии, именно в это время в недрах хромосомной теории наследственности рождалась современная молекулярная генетика, прогресс которой обусловил создание и успехи всей новой молекулярной биологии. В генетику широким потоком хлынули методы химии, физики и математики. Создавалась генетическая биохимия. Все это вело к тому, что генетика приближалась к разрешению проблемы наследственности на молекулярном уровне. Это был тот период, когда поколебалась, казалось бы, навечно утвержденная мысль о том, что белок как универсальная главная основа жизни является и материальным субстратом наследственности. Внимание чутких исследователей всего мира все больше приковывалось к роли нуклеиновых кислот как материального базиса для записи явлений наследственности. Эти новые революционные идеи пробивались через развитие биохимической генетики того периода.

10-13 марта 1947 года Отделение химических и Отделение биологических наук Академии наук СССР проводили совместное совещание по белку. Одновременно это совещание было 5-й конференцией по высокомолекулярным соединениям. В ней участвовало более 800 физиков, физико-химиков, биохимиков и биологов, обсуждавших проблемы белка. Мой доклад на этой конференции под названием "Биохимическая генетика" посвящался изложению новых материалов о роли нуклеиновых кислот, формированию новых задач в области биохимической генетики и призывам к работе на новых путях, которые требовали глубокого внедрения в генетику методов физики, химии и математики.

Говоря о роли нуклеиновых кислот, нельзя не сказать об Андрее Николаевиче Белозерском, который посвятил этому вопросу всю свою жизнь. Знакомство с А. Н. Белозерским - одно из памятных событий в моей жизни. В 1946 году он как-то пришел ко мне на Воронцово поле, 6, и мы более двух часов говорили о будущем в развитии учения о роли нуклеиновых кислот. Тогда А. Н. Белозерский был еще молодым человеком, его темно-коричневые настойчиво-умные, внимательные глаза приковывали к себе собеседника. Я почувствовал к нему самую глубокую симпатию. В последние годы своей жизни Герой Социалистического Труда, вице-президент Академии наук А. Н. Белозерский возглавлял крупнейшую школу биохимиков в Московском государственном университете. 31 декабря 1972 года в расцвете своих творческих сил А. Н. Белозерский скончался.

Доклад, с которым я в 1947 году выступил на конференции по белку, биохимики, к сожалению, не поняли. В то время они, видимо, были еще далеки от господствующих сейчас представлений о биохимической генетике.

Вспоминаю слова крупнейшего нашего биохимика и физиолога растений Андрея Львовича Курсанова, сказанные им после моего доклада:

- Нет, как хотите, а генетическую концепцию о наличии в клетке программы в виде системы генов я понять не могу.

Он пытался внушить мне мысль, что обмен веществ в клетке - это самоупорядоченный закономерный процесс, который не нуждается ни в каких структурных программирующих элементах в виде генов. На мой вопрос о том, как же этот закономерный процесс воспроизводится в поколениях, когда организм именно данного вида возникает из одной клетки - оплодотворенного яйца, А. Л. Курсанов только пожал плечами.

1947-1948 годы были началом того перелома, который к 60-м годам в органическом единстве объединил биохимию и генетику. И тогда, в 1947 году, выступая с докладом на конференции, я старался наиболее убедительно обосновать тезис, что генетика переходит на новый уровень благодаря слиянию с биохимией. Особое внимание уделил значению нуклеиновых кислот, которые рассматривались с новых позиций, указывавших на связь генов с этими молекулярными структурами.

Доклад призывал к тому, чтобы как можно шире и глубже вовлечь в генетические опыты мир микробов и вирусов. Настойчиво проводилась мысль о важности для теории генетики и для практической селекции получения новых ценных микробов и вирусов методом экспериментального получения мутантов. Указывалось, что в принципах связи белка с нуклеиновыми кислотами кроется одна из главных загадок жизни. В докладе подчеркивалось, что теоретические исследования по проблемам биохимической генетики уже привели к крупным практическим результатам, связанным с получением активных штаммов грибов и других организмов, дающих антибиотики и другие ценные вещества, с практикой обозначения группы крови у человека, с селекцией растений и животных по биохимическим особенностям, по устойчивости к заболеваниям и т. д.

Конечно, этот доклад не был лишен противоречий, ибо он отражал положение науки к 1947 году. Важно то, что в нем речь шла о новых путях внедрения в генетику физики, химии и математики. В этом докладе показывалось, что происходит слияние генетики с биохимией. Теперь мы знаем, что в дальнейшем именно это обстоятельство способствовало рождению молекулярной генетики и на ее основе всей молекулярной биологии. На первом плане в докладе выдвигались проблемы химии гена, его размножения внутри клетки путем ауторепродукции и сущности биосинтеза белка. Внимание привлекалось к особой роли нуклеиновых кислот. Отчетливо сформулировано понимание роли новых объектов для молекулярно-генетических исследований в виде бактерий и вирусов. Все эти вопросы, касавшиеся химии гена, его размножения (ауторепродукции), сущности синтеза белка, разработка генетики вирусов и бактерий,- именно они составляли содержание наступающего перелома в генетике. Поворот к этим вопросам послужил сердцевиной революции, которая разразилась в генетике в течение 50-60-х годов нашего столетия.

Содержание моего доклада на конференции по белку выражало мое понимание программы работ будущего Института цитологии и генетики. Это понимание формулировалось затем в ряде моих выступлений в 1947-1948 годах, а также в моих докладных записках в президиум Академии наук СССР.

В течение всей первой половины 1948 года мы жили в приподнятом настроении, ожидая организации нового Института цитологии и генетики. Еще в 1946 году С. И. Вавилов написал мне личное письмо, в котором предложил для издательства Академии наук написать книгу "Генетика и эволюция популяций". В июне 1948 года я прочел уже верстку книги, и она ушла в печать, чтобы появиться в продаже к концу 1948 года. Однако книга не вышла.

Все получилось иначе. Институт цитологии и генетики, ставивший своей задачей работать на подступах к раскрытию молекулярной природы наследственности, в новых областях по проблеме мутаций, по эволюционной генетике и по цитогенетике,- этот институт в 1948 году не был открыт.

* * *

25 августа 1948 года мы с А. И. Паниным возвращались в Москву пароходом по Волге из летней поездки по реке Белой. Вечером подошли к пристани Горького, затем перебрались на железнодорожный вокзал. До отхода поезда оставалось около двух часов, и я пошел побродить по привокзальной площади. Начинало темнеть. Остановившись перед газетным щитом, на котором была вывешена газета "Известия", я стал читать передовую статью. Статья была посвящена разгрому антинародного учения в биологии, именуемого в газете вейсманизм-морганизм, то есть разгрому нашей современной генетики.

Кусая губы так, что выступила кровь, я прочел эту статью от первого до последнего ее слова. Как будто земля разверзлась у меня под ногами, сердце наполнилось нестерпимой щемящей болью...

Когда вернулся к поезду и рассказал А. И. Панину о беде, постигшей генетику, я был другим человеком. Словно вырвал кто-то из моего сердца стержень жизни, и горе стянуло лицо и горло. Таким и ехал всю ночь, не уснув ни на минуту.

А утром 26 августа я выходил из поезда в Москве хотя и с отягощенным болью сердцем, но весь готовый уже к новой борьбе. Я знал, что эта борьба будет тяжела и потребует особой выдержки, но еще не мог оценить всей ее трудности.

В августе 1948 года мне был 41 год. Хороший возраст, чтобы бросить на человека всю тяжесть невзгод. Он полон сил, у него есть опыт, он разумен и знает титаническую силу терпения, труда, выдержки и надежды. У него есть запас времени впереди, и, если он имеет возвышенную цель и презирает опасность, он добьется победы.

Уже в день приезда в Москву я был уверен, что пройдет время и вновь наступит развитие научной биологии в нашей стране. Я твердо знал, что обязан стоять, хотя и молча, но стоять не сгибаясь, чтобы затем все отдать этой борьбе. Будущее глядело на меня правдивыми, ясными, как солнце, глазами.

Что же произошло в августе 1948 года на сессии ВАСХНИЛ?

Положение Т. Д. Лысенко и его группы в последние годы стало очень непрочным. Его усилия убедить ученых в правоте своих идей и методов оказались безуспешными. Практические предложения терпели крах. На нет сошло применение яровизации, летних посадок картофеля и посевов по стерне. Шумные обещания создать зимостойкую пшеницу для Сибири, которые так торжественно были даны им в 1939 году, оказались пустым звуком. Т. Д. Лысенко выбросил новую сенсацию о создании потрясающе урожайной ветвистой пшеницы, но никто из серьезных ученых - биологов и селекционеров уже не верил его обещаниям.

В этой обстановке безусловно надо было что-то делать, и делать такое, чтобы оно потрясло биологию, уничтожило бы раз и навсегда противников с их настойчивой и надоевшей критикой. Надежды Т. Д. Лысенко обратились на использование демагогической мысли, что агробиологическое учение Мичурина находится в смертельной опасности. По его мнению, настало время нанести окончательный удар врагам этого учения, которые, как он был уверен, являются проводниками буржуазных взглядов.

Началась подготовка печально знаменитой сессии ВАСХНИЛ 1948 года. При этом проходила она в строжайшем секрете. Когда эта сессия началась, я был на далеких плесах реки Белой и находился в полном неведении. О подготовке сессии ничего не знал президент Академии наук СССР С. И. Вавилов. Ничего не знал также Л. А. Орбели, руководитель биологического отделения АН СССР, и другие ведущие ученые биологической науки.

Сессия ВАСХНИЛ в августе 1948 года была посвящена вопросу "О положении в биологической науке". Она проходила с 31 июля по 7 августа 1948 года. На этой сессии единственно верным учением в биологии признавались взгляды Т. Д. Лысенко, обозначенные как "мичуринское учение".

24 - 26 августа состоялось расширенное заседание президиума Академии наук СССР, на котором на базе идей, принятых на сессии ВАСХНИЛ, принято постановление. В констатирующей части указывалось, что сессия ВАСХНИЛ вскрыла реакционную, антинародную сущность вейсманистско-морганистско-менделевского направления в биологической науке, разоблачила его конкретных носителей. Самокритично указывалось, что Академия наук СССР не только не приняла участия в борьбе против реакционного буржуазного направления в биологической науке, но фактически оказывала поддержку представителям формально-генетической лженауки. Говорилось, что президиум АН СССР допустил ошибку, поставив в 1946 году вопрос о создании специального Института генетики и цитологии в противовес существующему Институту генетики, руководимому академиком Т. Д. Лысенко, и что в ряде биологических учреждений Академии наук при поддержке президиума концентрировались представители морганистской генетики. Учитывая все это и считая необходимым очистить дорогу для развития идей Т. Д. Лысенко, президиум Академии наук постановил:

1. Освободить академика Л. А. Орбели от обязанностей академика-секретаря Отделения биологических наук... обязанности академика-секретаря возложить на академика А. И. Опарина. Ввести в состав бюро Отделения биологических наук академика Т. Д. Лысенко.

2. Освободить академика Шмальгаузена И. И. от обязанностей директора Института эволюционной морфологии имени А. Н. Северцева.

3. Упразднить в Институте цитологии, гистологии и эмбриологии лабораторию цитогенетики, возглавляемую членом-корреспондентом Дубининым Н. П., как стоящую на антинаучных позициях...

В настоящее время общепризнано, что решения сессии ВАСХНИЛ 1948 года нанесли ущерб нашей науке и нашему государству. Буржуазная пропаганда использовала решения этой сессии для антисоветской истерии. Однако в историческом плане прошел небольшой срок, и все эти ошибки были исправлены.

В 1948 году Т. Д. Лысенко и его сторонники одержали победу. Однако это была пиррова победа. Царь Пирр, который жил в 319-272 годах до нашей эры, при всех своих достоинствах полководца являлся авантюристом как политический деятель. В 279 году он одержал победу над римлянами, но за эту победу заплатил затем потерей своей страны - Эпиреи, а через семь лет сам оказался убитым.

По нашему мнению, Т. Д. Лысенко не понимал, в какой мере беспочвенны были его успехи перед лицом науки и перед задачами развития производительных сил нашей страны. Ему казалось, что он разгромил твердыни "буржуазной" науки. В угаре победы он выбросил все свои "новые" идеи на суд безжалостного времени. Как будет показано ниже, приговор оказался ужасным.

Несколько лет спустя, когда ошибки в биологической науке были устранены, меня спрашивали: почему я не отступил перед такими серьезными трудностями в 1948 году?

- Знаете,- отвечал я,- в моем сердце жила неистребимая уверенность в своей правоте и ясное понимание того, что будущее принадлежит утверждению истины и что эта истина очень нужна. Все остальное, то есть выдержка, спокойствие, иногда и юмор, приходило само собой.

В те времена при встречах со мной кое-кто опускал глаза. Я их не опускал, мое сердце полно было непоколебимой веры в конечное торжество научных принципов классической генетики.

В сентябре 1948 года мы покидали институт на Воронцовом поле, 6. Здесь началась моя большая самостоятельная работа - руководство отделом генетики Института экспериментальной биологии 16 лет тому назад. Здесь прошли наши золотые годы. Здесь мы пережили безмерную тяжесть утраты Н. И. Вавилова, Н. К. Кольцова, Г. Г. Фризена, Л. В. Ферри, Г. Д. Карпеченко, Г. А. Левитского, А. С. Серебровского, И. И. Агола, С. Г. Левита, М. Л. Левина и В. Н. Слепкова. В этих стенах мы встречали Великую Отечественную войну и здесь же торжествовали ее победоносный конец. Отсюда мы думали идти вперед, мечтая о создании Института цитологии и генетики.

Теперь мы уходили отсюда. В Институте цитологии, гистологии и эмбриологии оставляли только двух генетиков - Б. Л. Астаурова и М. А. Пешкова.

Помню, как В. Е. Альтшулер, мой старый друг, приезжал ко мне домой и все пытался убедить, что в выдвинутых Т. Д. Лысенко принципах адекватного наследования благоприобретенных свойств есть особый глубокий смысл. Я его выслушал и послал к дьяволу.

Горько было читать, что М. Е. Лобашов, отдавший генетике десятки лет своей жизни, отказывается от нее и переходит на позиции Т. Д. Лысенко. Не верилось, что С. М. Гершензон, отлично понимая значение генетики как науки, тем не менее писал, что отказывается от принципов хромосомной теории. С. И. Алиханян, П. М. Жуковский, И. М. Поляков на заседании сессии ВАСХНИЛ заявили о своем отказе от принципов классической генетики.

В свете этого с какой радостью вспоминалось изумительное поведение нашего выдающегося статистика академика Василия Сергеевича Немчинова, который тогда был ректором Тимирязевской сельскохозяйственной академии! Не обращая внимания на угрожающий тон И. И. Презента, Т. Д. Лысенко и других, В. С. Немчинов заявил на сессии ВАСХНИЛ в 1948 году, что хромосомная теория вошла в золотой фонд науки человечества.

Мы не могли ни в чем каяться, так как глубоко понимали, что наше упорство - это лучшее из всего того, что можно было сделать, чтобы защитить нашу науку. Мы - это И. А. Рапопорт, Г. Г. Тиняков, Б. Н. Сидоров, В. В. Хвостова, В. В. Сахаров, Е. Н. Болотов, Н. Н. Соколов, М. А. Арсеньева, Б. А. Кирсанов, Б. Ф. Кожевников, А. А. Малиновский, другие и я. Мы покинули наш милый, родной дом на Воронцовом поле. Сожалений не было. Только один раз Б. Н. Сидоров сказал мне, что никто не осудит, если мы в чем-то покаемся. Я послал все покаяния к чертям и сказал, что никогда, никогда этого не будет. Как мы сами себе посмотрим в глаза через несколько лет, когда наступит торжество признания нашей науки? Однако когда же оно придет? Помню в 1954 году Н. И. Шапиро сказал мне, что все это очень надолго, что, по его мнению, идеи Т. Д. Лысенко сохранятся не менее 50 лет.

- 50 лет,- воскликнул я в ответ,- да вы что? Годы, считанные годы остались для их жизни. Разве в атомных взрывах перед вами не встает новая, радиационная генетика? Разве в торжестве гибридной кукурузы вы не слышите замечательного внедрения генетики в сельское хозяйство? А биохимия? Да ведь она на наших глазах превращается в генетическую биохимию! Нет, нам ждать недолго, пора вновь, и очень серьезно, подумать о том, как нам бороться за нашу генетику, чтобы приблизить время ее прихода.

Много лет тому назад Мария Склодовская-Кюри, когда ей был всего лишь 21 год, еще не подозревая, что открытием радия она войдет в ряды бессмертных, записала: "Основное правило - не давать сломить себя ни людям, ни обстоятельствам".

В течение всего 1948 года буря над нашими головами все крепчала. Однако и она прошла. Казалось, и мы и наша генетика сломлены и уходили в прошлое, ошибочное и горькое. На самом же деле шло все своим чередом. Мы были корнями могучей науки, и ее громадному дереву еще предстояло цвести на нашей Родине. Я понимал, какая трудная и какая счастливая доля выпала нам в этой борьбе. Для нас начиналась ночь, полная тьмы и вместе с тем самых светлых, вскипающих предчувствием счастья ожиданий.

Осенью 1948 года, покидая институт, я шел с В. В. Хвостовой. Она сказала, что впереди остались только черные дни, генетики не будет.

- Да что вы, Вера Вениаминовна! - воскликнул я.- Что вы, душенька, да подождите вы, пройдут недолгие годы, у нас будет настоящий генетический институт, который посвятит свои силы фундаментальным, истинным проблемам генетики. Разве вы не понимаете, что такой институт как воздух нужен нашей стране. Тучи пройдут, и опять будет сиять солнце!

Глава 13

СОЛНЕЧНАЯ НОЧЬ

В Институте леса.- Становлюсь орнитологом.- На трассе гора Вишневая - Каспийское море.- Письмо С. С. Четверикова.- Слово о палатке.Небольшой экскурс в историю яицких казаков.- Мои орнитологические итоги.- С. И. Вавилов.

В 1948 году при Институте леса Академии наук СССР была создана комплексная экспедиция по полезащитному лесоразведению во главе с В. Н. Сукачевым. Отдел кадров президиума Академии наук попросил В. Н. Сукачева пригласить меня на работу в эту экспедицию. Я согласился и в качестве своей новой специальности избрал орнитологию, то есть науку о птицах. Птицы имеют очень большое значение в жизни леса, и мне казалось, что изучение птиц - один из важнейших моментов в исследованиях, которые призваны помочь росту полезащитных лесов.

Правда, до поступления на работу в эту экспедицию я мечтал о более экзотической деятельности. Хотелось отправиться на несколько лет подальше на Север, например в Якутию, и там приложить свои силы. В Якутии работал филиал Академии наук, в котором ученых ждали с распростертыми объятиями. Оттуда и до берега Ледовитого океана "недалеко". Сам Джек Лондон мог бы позавидовать человеку, которому отдали бы в работу такую сказочную северную страну. Подумав об этом, я пошел к Сирануш Степановне Акопян, заместителю начальника отдела кадров президиума Академии наук, и рассказал ей о своем желании. Сирануш Степановна посмотрела на меня своими бездонными черными очами и ничего не сказала. А дня через два она пригласила меня к начальнику отдела кадров Василию Ивановичу Зорину, круглолицому, внешне очень добродушному человеку, который долго расспрашивал, чем я хочу заниматься в Якутии и почему меня тянет в эту далекую и суровую часть России. В заключение он заявил, что моя работа в Якутии вряд ли целесообразна, следует найти что-нибудь более подходящее.

В общем, мое желание поехать в Якутию не осуществилось. После этого я сделал столь же неудачную попытку начать работу по практической селекции продуцентов антибиотиков. Это было время перелома в области микробиологии. Микробы и вирусы передвигались в центр генетических исследований. На этих объектах зарождалась новая молекулярная генетика. Появились замечательные возможности влиять радиацией и химией на генетический аппарат микроорганизмов и вирусов. Все надежды в создании новых высокопродуктивных форм продуцентов антибиотиков, создании живых вакцин и другое связывались с использованием методов экспериментальной генетики. Природные формы микроорганизмов дают мало ценных веществ. Экспериментальное преобразование генетически детерминированной химии клетки могло дать в десятки и сотни раз более продуктивные формы, в десятки и сотни раз уменьшились бы затраты на производство антибиотиков и других нужных веществ при микробиологическом синтезе. Все это позволяло мне уверенно говорить, что методы экспериментальной генетики будут играть решающую роль для всей проблемы технического использования микробиологических синтезов, перед которой в скором времени должны открыться поистине необъятные перспективы.

5 октября 1948 года я написал письмо в президиум Академии наук СССР на имя президента С. И. Вавилова. Но все было напрасно. А. И. Опарин в это время занял позицию восхваления Т. Д. Лысенко, на стороне которого внешне стоял и В. Н. Сукачев. На первом же заседании общего собрания биологического отделения Академии наук, проходившем в 1948 году после сессии ВАСХНИЛ, В. Н. Сукачев выступил с речью о необходимости избрать в состав бюро биологического отделения Т. Д. Лысенко, как вождя советской биологии.

Президиум Академии наук ничего не ответил на мое письмо от 5 октября. Руководство селекцией продуцентов антибиотиков было передано в руки С. И. Алиханяна.

Я оставался в Москве еще несколько месяцев, будучи человеком совершенно свободным от всяких дел. В том же 1948 году началось мое увлечение вождением автомобиля. Купив еще в начале 1948 года маленький "Москвич" первой его модели, я совершил на нем много поездок по Подмосковью. В сентябре и октябре вместе с А. И. Паниным, Я. Л. Глембоцким и М. Л. Бельговским мы ездили по всем дорогам, отходящим от Москвы на север, юг, запад и восток. Останавливались в лесах, где, раскинув брезент, играли в шахматы и говорили, охотились на тетеревов и уток, кое-где ловили некрупную рыбу.

С тех пор прошло почти 25 лет, мне приходилось совершать большие автомобильные путешествия. Несколько раз ездили на реку Урал, что составляло до 3 тысяч километров за поездку. В 1965 году вместе с женой, Лидией Георгиевной Дубининой, теперь уже на "Победе", мы совершили турне: Москва - Каунас - Рига - Вильнюс - Ростов - Тбилиси - Батуми Сухуми - Сочи - Новороссийск (с помощью теплохода "Россия", который забрал нас вместе с машиной) - Ялта - Северный берег Крыма - Симферополь - Киев - Москва. На спидометре "Победы" все это (с местными разъездами) зафиксировалось в 11 236 километров. 0

Я по 15-16 часов легко выдерживал вождение машины, и, когда стал работать в экспедиции, моим любимым делом было сесть на место шофера и часами вести тяжелую машину.

Конечно, обязательным элементом в жизни автолюбителя являются встречи с госавтоинспекцией. Должен сказать, что у меня в основном остались добрые воспоминания об этих встречах. В конце августа 1948 года я ехал на своем "Москвиче" по Ленинградскому проспекту и около стадиона "Динамо" увидел инспектора, который предлагал мне остановиться: не рассчитав, я проехал на желтый свет. Стройный сержант в белом кителе отдал честь и, сказав: "Нарушаем", стал изучать мои водительские права.

- Фамилия у вас известная, товарищ Дубинин,- отметил сержант.- Выходит, вы однофамилец того генетика, о котором так много пишут сейчас газеты.

- Нет,- ответил я,- это не мой однофамилец. Я и есть тот самый Дубинин.

Сержант удивился, снова взметнулась его рука к головному убору, затем он посмотрел на меня, протянул документ и сказал:

- Езжайте, товарищ Дубинин.

В 1970 году на "Победе" мы ехали по кольцевой дороге, начиная свое отпускное путешествие в Карелию. Услышав резкий свисток, я остановил машину на обочине шоссе и вышел. К нам подошел молодцеватый лейтенант, затянутый в новую, только что принятую форму госавтоинспектора. На мой вопрос, чем вызвана остановка, он ответил, что ему решительно не нравится оформление нашего прицепа.

- Придется крепко задержать вас до оформления,- проговорил лейтенант и взял мои права.- Товарищ Дубинин Николай Петрович, известная фамилия,- читал он,- значит, однофамилец и полный тезка академика Николая Петровича Дубинина.

- Нет,- возразил я,- не однофамилец и не тезка, а я самый и есть.

Лейтенант помедлил несколько секунд, затем молодцевато козырнул, отдал мне мои права и сказал:

- Пожалуйста, товарищ Дубинин, можно ехать. Вернетесь из Карелии, не забудьте по-настоящему оформить номер и права на прицеп. Да, если вас остановит следующий пост, скажите, что лейтенант Петровский все проверил. Вам легко запомнить мою фамилию, знаете ведь академика Бориса Васильевича Петровского, министра здравоохранения СССР,- мой однофамилец.

Карельская АССР славится строгостью своей госавтоинспекции, однако, с легкой руки лейтенанта Петровского, нас и там пропускали, хотя и останавливали из-за неправильного оформления номера на автоприцепе.

В экспедиции по полезащитному разведению мне предстояло работать в трудных условиях Прикаспийской низменности и в Оренбургском крае. Суховейные ветры и черные бури, когда ветер подымает в воздух плодородный слой почвы, свирепствовали в Поволжье, Казахстане, на Северном Кавказе и в юго-восточных районах Украины. Это все области, где сосредоточены наши посевы зерновых. В. В. Докучаев в своей замечательной книге "Наши степи прежде и теперь", а также А. А. Измаильский в работе "Как высохла наша степь" показали, что причиной всего этого были уничтожение лесов и повсеместная распашка девственной степи. По В. В. Докучаеву, площадь лесов по всей Южной России к концу прошлого столетия уменьшилась в 3-5 и более раз. Это привело к усилению поверхностного стока вод, к более суровым зимам и к знойным летам. Лесные полосы призваны ослаблять силу ветров, задерживать снег, умерять испарения между полосами в теплый период времени. Древесные насаждения, создаваемые на открытых безлесных пространствах, глубоко и плодотворно преобразуют чернозем.

При посадке лесных полос необходимо было использовать все достижения науки о лесе, ботанику, зоологию, почвоведение и микробиологию. Корифеями учения о лесе в нашей стране были Г. Ф. Морозов и В. Н. Сукачев. Предстояла гигантская работа. Совет Министров СССР и ЦК ВКП(б) 20 октября 1948 года вынесли постановление "О плане полезащитных лесонасаждений, внедрение травопольных севооборотов, строительства прудов и водоемов для обеспечения высоких и устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах европейской части СССР". При проведении защитных лесных насаждений огромное внимание обращалось на создание системы крупных государственных защитных лесных полос. По постановлению Советского правительства и Центрального Комитета нашей партии в течение 1950-1965 годов защитные лесные полосы предполагалось создать в следующих районах:

"...От Саратова до Астрахани по обоим берегам реки Волги, шириной по 100 м и протяженностью 900 км;

...в направлении Пенза - Екатериновка - Вешенская - Каменск на Северном Донце, на водоразделах рек Хопра и Медведицы, Калитвы и Березовой, состоящей из трех полос, шириной по 60 м каждая с расстоянием между полосами 300 м и протяженностью 600 км;

...в направлении Камышин - Сталинград, на водоразделе рек Волги и Иловли, состоящей из трех полос, шириной по 60 м каждая с расстоянием между полосами 300 м и протяженностью 170 км;

...в направлении Чапаевск - Владимировка, состоящей из четырех полос, шириной по 60 м каждая с расстоянием между полосами 300 м и протяженностью 580 км;

...в направлении Сталинград - Степной - Черкесск, состоящей из четырех полос, шириной по 60 м каждая с расстоянием между полосами 300 м и протяженностью 570 км;

...в направлении гора Вишневая - Чкалов - Уральск - Каспийское море по берегам реки Урал, состоящей из шести полос (3 по правому и 3 по левому берегу), шириной по 60 м каждая с расстоянием между полосами 100-200 м и протяженностью 1080 км;

...Воронеж - Ростов-на-Дону по обоим берегам реки Дон, шириной по 60 м и протяженностью 920 км;

...по обоим берегам реки Северный Донец от города Белгород до реки Дон, шириной по 30 м и протяженностью 500 км".

Создание государственных защитных лесных полос было возложено на Министерство лесного хозяйства СССР.

Общая протяженность крупных государственных защитных лесных полос должна была составить 5320 километров, площадь лесных посадок - 117,9 тысячи гектаров.

Первые месяцы работы в Комплексной полезащитной экспедиции были тяжелыми. Я привык к организованному и систематическому труду. Здесь же вначале все было не организовано. Люди слонялись из угла в угол и ничего не делали. Ждали начала экспедиционного сезона, чтобы выехать на места и начать работать. Однако дело с организацией выездов обстояло плохо. Начальник Комплексной полезащитной экспедиции Л. Ф. Правдин, хороший ученый в области генетики и селекции леса, был, однако, лишен каких-либо организаторских способностей. Приходил он к нам в комнаты экспедиции, в Институт леса, в переулке Садовских, 2, редко, и, по-моему, когда приходил, то в суматохе ничего не решал, а только запутывал дело. Когда я подходил к Правдину и просил его ускорить мой выезд на место работы, его глаза делались испуганными, он начинал махать руками и говорил: "Нет, нет, некогда, потом, потом".

Как-то в те дни я встретил приехавшего из Харькова И. М. Полякова, который руководил там Институтом генетики и селекции. Поговорили о том, о сем, и вдруг он сказал: "Да, приходится нам подличать и кривить душой каждый как может". Я удивился самобичеванию, которому он подвергал себя за свой переход на позиции Т. Д. Лысенко, и вместе с тем отверг его попытку зачислить меня в аналогичную категорию.

Прошло некоторое время, и сам В. Н. Сукачев убедился в неспособности Л. Ф. Правдина управлять делами экспедиции. Вскоре Правдина сняли и вместо него назначили С. В. Зона, который оказался замечательным руководителем нашей экспедиции. Почвовед по специальности, проницательный, выдержанный, обладающий недюжинными организаторскими способностями, Сергей Владимирович Зон сразу двинул дело. Он предоставил мне все полагающиеся по праву старшего научного сотрудника возможности для работы.

В вопросах полезащитного лесоразведения начиная с 1951 года возникла острая дискуссия между представителями лесоводческой науки и Т. Д. Лысенко. В. Н. Сукачев и другие настаивали на нормальном расположении сеянцев, чтобы растущие деревья не мешали друг другу. Т. Д. Лысенко к этому времени полностью утвердился в своих странных, ничем не подкрепленных взглядах, что в природе в популяциях диких видов якобы отсутствует борьба особей. Он полностью отвергал дарвиновский принцип внутривидовой борьбы, который Дарвин считал движущей силой эволюции видов. Т. Д. Лысенко заявил, что никакой внутривидовой борьбы не существует. Поэтому не только не надо беспокоиться о расстоянии между дубками, а, напротив, их нужно сажать тесной группой в гнезде. Если же их будет все-таки слишком много, то они в какой-то части будут подвергаться самоизреживанию, при котором смерть отдельных растений не помешает процветанию гнезда. Этот странный спор тем не менее определял важные практические дела. Встал вопрос, как сажать лес в полезащитных полосах и каков будет результат от нормального и от гнездового способа посадки. В. Н. Сукачев протестовал против выдумок Т. Д. Лысенко, С. В. Зон как начальник Комплексной полезащитной экспедиции решительно поддержал своего научного руководителя. Работники экспедиции на своих стационарах сами высаживали лес и руководили лесными органами, исходя из данных лесоводческой науки.

Т. Д. Лысенко, как всегда, энергично и с большой шумихой требовал гнездовых посадок леса и в ряде случаев добился этого в лесных полосах вдоль Волги, Урала, Дона и Северного Донца.

Для работы зоологов руководство Комплексной экспедиции выбрало лесную полосу, которую предполагалось посадить вдоль поймы реки Урал. Здесь намечалась самая сложная из трасс государственных лесных полос: гора Вишневая - Оренбург - Уральск - Калмыкове - Каспийское море. Район, выбранный для исследования, протянулся вдоль по реке Урал более чем на тысячу километров. Мы же в наших более ранних путешествиях плавали на лодках всего лишь от Уральска до Чапаева, по прямой до 120 километров. Новая огромная неизвестная территория лежала перед нами.

Птицы защищают лес от вредителей - насекомых и грызунов. Многие виды птиц имеют решающее значение для расселения и возобновления определенных пород деревьев" Классическим примером служит кедровка, которая является важнейшим, если не единственным, фактором в расселении кедра. С деятельностью птиц связано расселение осины и кустарников в степи.

Скорость размножения насекомых поистине поразительна. Так, если бы выживало все потомство от одной тли, то ее дети-тли ковром укрыли бы весь земной шар. Растут насекомые исключительно быстро, некоторые мясоядные личинки за 24 часа съедают пищи в 200 раз больше своего веса. Гусеница шелковичного червя за 56 дней увеличивает свой вес в 56 тысяч раз. На средневозрастной березе, имеющей 20 тысяч листьев, живут 680 тысяч насекомых, а на одном крупном дубе их - миллион. Под Ленинградом на одном гектаре с травяно-моховым покровом живет 125 миллионов насекомых и паукообразных. Под корой сосны на одном квадратном метре насчитывается до 4 тысяч жучков и их личинок. Ежегодно убытки от вредителей составляют миллионы пудов зерна и миллионы кубометров древесины.

По подсчетам Всесоюзного института защиты растений, в 1924 году озимая совка съела столько зерна, что им можно было нагрузить железнодорожный состав длиною 100 километров. В 1929 году луговой мотылек съел сельскохозяйственных продуктов общей стоимостью равной Днепрогэсу. В 1940 году из-за свекловичного долгоносика на Украине катастрофически уменьшился урожай сахарной свеклы. За этот год было собрано 1315 тонн жука.

Борьба с вредителями механическими и химическими методами очень трудна. Вредители прячутся и за корой и в кроне деревьев. Кроме того, химические методы наряду с вредителями уничтожают и множество полезных насекомых.

Птицы нередко создают заслон на пути размножения насекомых-вредителей. Многие из птиц съедают за день столько, сколько весят сами. Это значит, что, если бы человек поедал свою пищу, как птица, ему в день потребовалось бы до 60 и более килограммов хлеба. Синички способны за день съесть 1500 яичек вредителей бабочки. Чем мельче птица, тем интенсивнее у нее протекает обмен веществ и тем она относительно прожорливее. Но и крупные птицы также едят немало насекомых. В одном желудке дрофы было найдено 4460 вредных насекомых. Особенно прожорливы птенцы, которые растут не по дням, а по часам. Этим маленьким ненасытным едокам нужно очень много насекомых. Поползень за день приносит птенцам пищу 380 раз, горихвостка - 469, мухоловка-пеструшка - 587 раз и т. д. Птенцы стрижа съедают в день более 7 тысяч насекомых, а за все время их кормления они получают от родителей около четверти миллиона насекомых. И это только птенцы одного гнезда!

Птицы населяют леса, поля, болота, степи, горы - они живут повсюду. Под Москвой общая масса мелких птиц на каждый квадратный километр леса составляет не менее 50 килограммов, и они съедают в летнее время ежедневно не менее 25 килограммов насекомых.

Перед зоологами, работниками полезащитного лесоразведения стояла задача мобилизовать эту армию живых, юрких, веселых, певучих защитников на охрану лесополос от насекомых-вредителей. Чтобы выполнить эту задачу, надо было внимательно изучить фауну птиц в тех местах, где будет расти новый лес. Лишь опираясь на фундаментальные исследования по взаимодействию леса и птиц можно было разработать стратегию защиты леса с помощью того комплекса видов птиц, который постепенно будет складываться в лесных полосах по мере их роста. Все это ставило перед учеными задачи серьезного исследования птиц в зависимости от условий тех природных зон, через которые проходила каждая из лесных полос.

Очевидно, что фауна птиц каждого из участков нашего Юго-Востока представляла собою естественный источник для заселения птицами новых лесных полезащитных полос. С другой стороны, создание в степи лесонасаждений должно будет повести к обогащению фауны птиц этих районов как в количественном отношении, так и по составу видов. Необходимо было вмешаться в эти процессы создания новых комплексов птиц, максимально увеличить число видов особо полезных и плотность их населения.

Значение птиц настолько очевидно, что еще в 1890 году известный русский энтомолог И. Я. Шевырев считал, что сильная поражаемость степных лесонасаждений и частая их гибель были связаны с плохой заселенностью их птицами. И. Я. Шевырев и А. А. Силантьев, которые приняли участие в работе знаменитой экспедиции В. В. Докучаева в 1894-1896 годах, являются отцами науки о роли птиц в искусственных насаждениях наших степей и их хозяйственном значении. В 1909-1911 годах А. Н. Васильчук поставил в Велико-анадольском лесничестве опыт по привлечению полезных птиц, гнездящихся в дуплах.

Мне предстояло работать на громадной полосе пойменных и других островных лесов, растущих в долине реки Урал, которая проходит через ряд областей, отличающихся одна от другой по эколого-географическим условиям. Главными здесь были три ландшафтные зоны - степи, полупустыни и комплексные пустыни. Лесные формации, типы лесов и травянистый покров различаются по этим зонам. Пойменные леса, растущие на территории среднего течения (Орск - Уральск) и нижнего течения (Уральск - Гурьев) реки Урал, вытянуты узкой лентой среди огромных безлесных пространств Приуралья и Прикаспийской низменности. Птицы, живущие в этих районах, в прошлом изучались несколькими орнитологами.

Наиболее ранние наблюдения фауны птиц в бывшей Оренбургской губернии проводил первый член-корреспондент Российской академии наук П. И. Рычков, который работал здесь в 1762 году. Между Оренбургом и Орском наблюдал птиц в 1773 году знаменитый путешественник и естествоиспытатель П. С. Паллас. В 1866 году Э. А. Эверсман опубликовал свою книгу "Естественная история Оренбургского края". В том же году вышла книга П. С. Назарова, в которой сообщались сведения о птицах долины среднего течения реки Урал. 10 лет изучал птиц в долине реки Урал от Орска до Уральска Н. А. Зарудный и опубликовал свои результаты в 1888 году. Данные о птицах в лесах нижнего течения реки Урал в 1875 году опубликовал Г. С. Карелин. В 1911 году напечатана большая работа В. Н. Бостанжогло о птицах в лесах нижнего течения реки Урал. Автор собирал материал в 1904, 1905 и в 1907 годах.

Таким образом, я начинал изучать фауну птиц в лесах, где трудились крупнейшие исследователи прошлого. Последние полвека эти леса никто из орнитологов не посещал. Открывалась заманчивая возможность проследить исторические изменения в фауне птиц, если они появились, за время, прошедшее с конца XIX и в первой половине XX века.

В орнитологию я пришел из генетики, науки, всегда считавшейся близкой к точным наукам - к физике, математике, химии. Надо было ввести количественный метод в свои работы, то есть рассмотреть строение фауны птиц каждой лесной ассоциации и распределение каждого вида птиц по всей территории не на глаз, не только качественно, но и путем строгой оценки количественного состава популяций.

Все это мне было понятно, и я охотно пошел в орнитологию. Однако легко оказалось принять такое решение, а вот как его выполнить на деле? Орнитологией я никогда не занимался и птиц не знал. Немедленно засел за нужные книги и получил абстрактное знание разных видов птиц. Но ведь для приложения количественных методов мне надо каждую пичугу, как бы она была ни мала, узнавать в лесу с ходу. Число таких видов, обитающих и летящих через территорию моих лесов, превышало сотню. Я стоял перед ужасным вопросом: надо было ехать в экспедицию, начинать работать, но как? Иногда отчаяние охватывало меня, и казалось, что мне эту задачу оперативно, без учителей, самоучкой, постигая птиц в самом процессе работы, решить не удастся. Сжав зубы, решил начать с азов. Черт с ним, чего бы мне это ни стоило, но я стану орнитологом и разработаю свои собственные подходы к этой пока столь далекой от меня области биологии.

Давно, в XII столетии, в зеленой Грузии Шота Руставели в своем "Витязе в тигровой шкуре" писал, что, когда Автандил уезжал для вторичной встречи с Териэлом, он, обращаясь мысленно к своей любимой Тинатин, называл ее "Ночи солнечной сияние!". Уходя в ночь разлуки, Автандил в сердце своем уносил солнце любви.

Я уходил в ночь разлуки с генетикой, в условия работы и жизни совсем иные, чем те, в которых жил до сих пор, но в сердце моем горело солнце негасимой надежды. Солнечная ночь поглотила меня, и я прожил в ее сиянии шесть замечательных лет, трудных и далеких от моей науки. Эти годы были полны глубокого смысла слияния с природой и особого нравственного значения.

В 1949 году, в августе, я выехал в леса нижнего течения реки Урал с двумя помощниками, которые прошли со мною всю мою орнитологическую эпопею и затем, с 1955 года, стали генетиками. Это были Т. А. Торопанова-Дубинина и Т. Я. Гроздова. В качестве энтомолога с нами работала В. Н. Беляева. Вначале было трудновато, затем, когда нам выделили грузовую машину, мы стали обследовать большие территории довольно быстро.

За лето и осень 1949 года я узнал очень много, и все-таки главные трудности выпали на весну 1950 года. Когда мои орнитологические занятия были уже в прошлом, В. В. Хвостова в 1963 году подарила мне книгу "В мире птиц" Ярослава Шпиргалель-Дуриша. Чехословацкий орнитолог решительно осуждал тот метод, с помощью которого мне пришлось не только знакомиться с птицами, но и войти в научную полевую орнитологию. Первая подглавка введения этой книги гласит "Как и где наблюдать за птицами". Далее автор пишет: "Ну что может быть проще! - скажет сразу же кто-нибудь из вас- Подождем весны, когда все птицы прилетают. В это время их всюду полно, со всех сторон льются их песенки. Можно увидеть и услышать каждую. Конечно, такой легкий путь очень соблазнителен, но особой надежды на него не возлагайте: весной, в мае, все птички действительно слетаются и поют свои радостные песенки, но это как раз и затруднит изучение пернатых друзей. Перед вашими глазами промелькает масса самых разных по окраске, по размерам птиц. Вы услышите сотни разных птичьих песенок. Но вряд ли сумеете отличить одну от другой. Ни один орнитолог, специалист по птицам, не одобрит такого плана изучения пернатых. Возможно, даже признается вам, что несмотря на то, что занимается изучением птиц уже много лет, иногда тоже может ошибаться. А вы хотите сразу все узнать! Нет, так у вас ничего не выйдет. Для того чтобы узнать, надо учиться. Вспомните, ведь когда вы пришли в первый класс школы, вы начали с самого простого, с первой буквы алфавита, с первой цифры".

Мне поздно было начинать с первой буквы алфавита. Я должен был сразу все узнать, одним духом прочесть всю книгу, чего бы мне это ни стоило. С рассветом я забирался в лес, с биноклем, ружьем и с книгой А. Н. Промптова "Птицы в природе". Толстые определители и толстые книги по описанию биологии птиц оставались в лагере. Это был мой второй эшелон. Распознав птиц в природе, я затем клал их на операционный стол, где досконально их определял, изучал содержимое их желудков и составлял коллекционные сборы нужных чучел и шкурок. Целыми днями от зари до зари смотрел птиц, усваивал особенности их повадок, настойчиво слушал их голоса.

Мой старый сотрудник по отделу генетики в Институте экспериментальной биологии генетик Александр Николаевич Промптов был страстным орнитологом. Это большое хобби привело его и к новой области работы - к изучению генетики поведения птиц, и он опубликовал ряд прекрасных книг по птицам. Его книга о птицах в природе, которая на первых порах сопровождала меня в лесу в моих попытках проникнуть в жизнь птиц, рассказывала о нравах всех наших птиц и об их голосах, поведении и облике. Это было превосходное сочинение для начинающего натуралиста-орнитолога.

Иногда мое самоучение превращалось в настоящее мучение. Часами и днями я не мог опознать какой-нибудь новой для меня маленькой, серой, невзрачной на вид птицы или определить птицу по голосу или по ее повадкам в лесу. Птицы не только поют, они еще очень характерно разговаривают: длиннохвостая синица свистит "ти-тити" или отрывисто выкрикивает "чурк-чурк"; иволга тихо щебечет или громко мяукает; славка картаво выговаривает "вэд-вэд" и т. д. Иногда, отчаявшись опознать пичугу, вынужден был стрелять и, взяв в руки свою маленькую жертву, только тогда устанавливал по определителю, кто она, как ее зовут и каково ее латинское название. Конечно, тех птиц, которые, как жемчужины, своими песнями, красивой формой или причудливостью выделялись в зеленом море листвы лесов и трав, я опознавал скоро.

Великолепна вблизи рыжезвездная варакушка. Осторожная, маленькая, звезда у нее на горле. Вечером и ночью звучит ее пение, щелканье и свист, в которых она подражает другим птицам, или тихое щебетание.

До слез трогателен прелестный ремез, птичка, близкая к нашим синицам. Кроха птица, много меньше воробья, с рыжеватой или даже темно-коричневой головкой. Гнезда ремеза в виде замечательного войлочного плотного узкогорлого мешка или сероватой рукавички, повешенные на тонких качающихся ветках ветел, поражают искусством их создания из растительных волокон и из пушинок, окружающих семена камыша. Ремез живет в приречных крепях, к нему трудно подобраться, но, раз увидев, эту крохотную милую птаху, ее гнездо, ее хлопоты никогда уже не забудешь.

Великолепен в своем прямом, вытянутом, как нитка, над самой водою полете изумрудный зимородок. Его грудь и брюшко ярко-коричневые, верх зеленовато-голубой. Длинноносая, короткохвостая птица, чуть меньше скворца, сидит неподвижно, словно стилизованное, полуабстрактное изделие. Зимородок выстилает свои гнезда чешуей мелких рыб. Часто сидит он на ветке над водой, насупившись, и словно бы думает о чем-то постороннем. Но стоит блеснуть рыбке, и он с быстротой молнии падает в воду.

Словно райские птицы реют золотистые шурки. Их грудь, крылья и хвост зеленовато-голубые, грудь сияет в голубом небе, словно она отлита из горящего золота, верх зеленоватый. В полете шурки кляцкают своим слегка изогнутым клювом и кричат "крю-крю".

Очень торжествен сорокопут-жулан. Он побольше воробья. Жулан сидит на виду, его положение вертикально, он энергично двигает хвостом вверх-вниз и в стороны, кричит "чек-чек". На острых ветках куста, в котором скрыто его гнездо, наколоты его "запасы" - жуки, зеленые кузнечики, а иногда мышата или птенчики мелких птичек.

Иногда стайка милых длиннохвостых синиц летит живой сетью, свистя "ти-тити" или выкрикивая "чурк-чурк". У них темно-розоватые спинки, "чумазые" щеки, светлая грудь. Они, как пушистые, с длинными хвостиками шарики, иногда висят на кончиках веток, кустов и деревьев.

Над прибрежным лесом, распластав крылья, летит громадная белая птица, когда она поворачивается, то видно, что у нее темный верх. Это великолепная хищная скопа, которая камнем падает в воду и взлетает с крупной рыбой в когтях.

Степные орлы парят в высоте и оттуда, из заоблачных высот, видят сусликов и других грызунов на земле и падают на добычу, свистя углами сложенных крыльев...

Много, очень много сил и упорного труда пришлось отдать изучению птиц. Мой рабочий день длился от серой полоски утра до вечернего сонного леса. Немало тяжелых минут, упадков духа и отчаяния пришлось пережить, прежде чем наступило то долгожданное время, когда наконец-то мир птиц и леса раскрылся передо мною, когда все вокруг одухотворенно заговорило мне о своей жизни. Пение и разговоры птиц стали понятны, и я так хорошо освоился с птицами, что у меня появилось время для изучения бабочек.

Мой старый учитель С. С. Четвериков в апреле 1949 года писал мне: "Что касается Вашей работы в качестве орнитолога, то я ее приветствую! Каждый эволюционист должен быть систематиком и полевым работником! Только тогда он почувствует эволюцию и жизнь каждой популяции. Птицы, конечно, прекрасная группа для своего эволюционного понимания, хотя насекомые, в частности бабочки, еще лучше... Особенно хороши бабочки (по сравнению с птицами) в вопросе о симпатрическом видообразовании. Тут много интересного и нового. Как мне глубоко, искренне жаль Вашу погибшую книгу. А может быть, она и не погибла? Ведь несомненно Вы доживете до лучших дней, и если Вы не бросите вопросов эволюции (в чем я глубоко уверен!), то после некоторой переработки ее можно будет опубликовать. Я очень надеюсь...

Искренне Ваш С. Четвериков".

Книга моя по эволюции, серьезно доработанная в свете новых данных, действительно, вышла спустя 17 лет, в 1966 году, а тогда в 1949-1954 годах я изучал птиц и начал знакомиться с бабочками. Мои помощники, в первую очередь В. Н. Беляева, изучали насекомых. К этому времени приехал Д. Д. Ромашов, который, не будучи в штатах экспедиции, стал изучать с нами насекомых.

Царство реки с ее рыбами я знал давно. Лес и луга в их общем воздействии на человека были для меня волшебной явью. Я стал по 7-8 месяцев в году жить в этом мире, зеленом и вечном, вдали от шумной Москвы. Я стал вгрызаться в орнитологию, появились новые мысли. Огромный материал был собран в экспедициях. Он позволил мне начать писать большие работы в новой для меня области, и они захватили меня. Но надежда на то, что еще наступит время работ по генетике, никогда не оставляла. Поэтому зимами я не только работал над рукописями по орнитологии, но и страстно читал все, что было доступно в то время, по генетике, развитие которой за рубежом все нарастало.

Так проходили эти шесть лет. И чем дальше шло время, тем все ярче и ярче разгоралось солнце надежды в моем сердце. Жизнь в природе, горячая работа по изучению птиц и неистребимая надежда на новый расцвет генетики иногда делали меня совершенно счастливым.

Не все орнитологи приняли нового сочлена с распростертыми объятиями. Я встретил отчетливую оппозицию в Зоологическом институте Академии наук СССР в лице А. И. Иванова, который явно не понимал моих новых подходов к некоторым вопросам. А вот московские лидеры орнитологии Г. П. Дементьев, Н. А. Гладков, Е. П. Спангенберг были дружелюбны, помогли советами, предоставляли нам в зимнее время рабочие места в Зоологическом музее Московского университета. Постепенно я все больше входил в профессионализм орнитолога, пришло время, и меня признали повсеместно. Когда я покинул эту область зоологии и стал вновь заниматься генетикой, орнитологи долго не забывали меня, звали на свои конференции, присылали свои работы и книги, не хотели верить, что я так внезапно и навсегда покинул орнитологию. 30 июля 1970 года я получил из Московского университета от Н. П. Наумова список орнитологов Советского Союза и с глубоким чувством увидел в этом списке свою фамилию.

Мои работы по орнитологии хотя были как будто далекими от того, что я делал раньше, они также вели меня к дорогам моей науки.

...Палатка все эти годы - весной, летом и осенью - была нашим домом. Грузовая машина мчала нас по территориям наших исследований. Лишь в выходной день утром, с первыми лучами вставшего солнца, в дырочке, там, где был вставлен кол палатки в металлическое кольцо угла ее крыши, загоралась лучистая сверкающая звезда. В рабочие дни мы этой звезды не видели, потому что они начинались до восхода солнца. Весною и летом, как только приходил вечер, из воды и трав подымались мириады комаров, они кровожадно гудели, рвались к нашей живой, такой, казалось, доступной, теплой, близкой крови и не могли пробиться через преграды из марли. Осенью дожди стучали или тяжелыми струями гнули крышу палатки, но в ней было сухо и светло. Фонари "летучая мышь" ровным светлым огнем заливали наш дом. Под капельные дрожащие стуки дождя и даже под ливневые струи хорошо было записывать все, что за день сделано с птицами, и хорошо читались стихи. Дождь то затихал, то нарастал угрожающим ревом, то ровным гулом падал на крышу палатки, наконец, прекращался, но при легких порывах ветра крупные капли срывались с деревьев и стучали по крыше. Было слышно, как ворон машет мокрыми крыльями и, надсадно каркая, улетает прочь. В октябре и в ноябре мы проводили к палатке подземные ходы и снаружи, от костра, через глиняные подземные трубы отепляли землю под нашими спальными мешками. Семь месяцев у палатки, рядом с костром, стояла грузовая машина с другом-шофером, который ежеминутно был готов везти нас дальше и дальше.

По Уралу в далекое дореволюционное время жило войско яицких казаков. Отчаянные люди, они поселились в этих местах и охраняли интересы государства Российского. Казаки были близки к природе, как трава, как деревья. Линия их поселений растянулась почти на тысячу верст, от Илека до Гурьева. Они заняли западный берег Урала, крепко встали на нем и обернули свое лицо к Азии, которая начиналась по левому, бухарскому берегу реки. Казаков насчитывалось около полутораста тысяч.

На юге владения казацкого войска омывались водами Каспия. Казаки, доходя до устья реки, стояли на берегу и говорили: "Вот оно синее морцо". А это синее море сурово. Beтер дует здесь, земля жестка от камней. Облака мчатся низко. С запада степная и полупустынная котловина между Уралом и Волгой, которую занимали казаки, граничила с землями Букреевской Орды. Граница проходила через Камыш-Самарские озера, по Рын-пескам, и выходила к морю, недалеко от устья Яика.

Выше по Уралу границы казачьих владений шли киргизскими степями Малой Орды, затем по Общему сырту, по отрогам Уральских гор и на самом севере встречались с землями Самарской губернии.

Казаки по профессии были воинами, рыбаками и скотоводами, всей душой преданы своей реке и своим степям. Они всегда чурались власти Московии и новшеств цивилизации. 1772 год ознаменовался открытой войной между Москвой и Ликом. Любимец Екатерины Второй светлейший князь Григорий Потемкин решил заставить казаков войти в состав регулярных войск Российской империи. В эти годы на Яике объявился атаман Емельян Пугачев, "Великий Осударь всей Руси, Петр Третий". Здесь началось историческое восстание крестьян против угнетения их помещиками. В 1775 году указ Екатерины Второй повелел: "Для совершенного забвения нещастного происшедствия сего на Яике реку Яик переименовать в Урал, а город Яицк - в Уральск". Общинная самостоятельность у казаков была отнята.

Все изменилось здесь за годы Советской власти. Одно осталось неизменным: казаки по-прежнему крепкие, полные жизни люди, связанные с природой. Но ушло в прошлое их сознание своей избранности. Вступают они в браки с иногородными, живут бок о бок, дружно с казахами, которых столетиями считали врагами. Машины "скачут" по степным просторам. Воды Урала бороздят пароходы. Дети казаков идут в город и становятся деятелями той цивилизации, которую раньше так ненавидели их отцы и деды. У Милетея Агаповича Чепурина, моего друга, бакенщика на реке Урал, сейчас уже два взрослых сына и две дочери живут и работают в городе Уральске. Один сын еще учится в селе, в школе. Евгений Чепурин окончил институт в Саратове, стал инженером, женился там и приехал работать в Уральск, поближе к родному Яику.

В 1951 году я провел несколько дней на Камыш-Самарских озерах. Тучи птиц вились над их плесами, неисчислимые стаи лысушек уходили в камыши перед плывущей лодкой. Одну ночь я просидел в засаде на кабанов. А быть одному в эту пору суток на тропе на качающемся, пропитанном водою острове из многолетних остатков камыша с перспективой встречи один на один с грозным зверем - это, прямо скажем, не для пугливых. В такие часы кровь быстрее бежит по жилам, ухо чутко и глаза стараются схватить все движения, что возникают в черном сумраке ночи. Часам к двенадцати ночи кабаны подошли близко. Рев старого вепря в этом мире, темном, полном невидимой жизни, был как рык тигра. Невольно рука крепче сжала ружье, и сердце застучало сильно. Кабаны с грохотом, плеском падали в воду и куда-то переплывали. К моему счастью, ни один из них не вышел на выстрел, и я благодарил судьбу за то, что не пришлось стрелять, что не нарушил великолепной симфонии этой жизни, могучей, яростной, прекрасной под ночным небом, в зарослях камышей Камыш-Самарских озер.

Хозяйственное освоение лесов в долине реки Урал началось с конца XVI века. Главным центром русских поселений был Уральск (бывший Яицк), возникший в 1613-1622 годах, а затем Гурьев, начало строительства которого относится к 1647-1650 годам. Рост русских поселений резко повысился с начала XIX века, после того как казакам было разрешено селиться не только по пограничной линии казахских степей, а выбирать места поселений по желанию.

В начале XX века в Приуралье появились переселенцы с Украины, основавшие несколько новых поселков. Увеличение населения Приуралья привело к заметному истреблению лесов.

Свидетельство из "Положения Комитета министров" от 18 февраля 1836 года доказывает, что по сравнению с данными П. И. Рычкова (1762) для середины XVIII века на Оренбургской пограничной линии лесов было в пять раз больше, чем в 30-х годах XIX века. Были сделаны попытки искусственного лесоразведения в долине реки Урал, но обле-сенность ее вследствие вырубок и неумеренного выпаса скота продолжала неуклонно падать.

Изменялся также и состав леса. Вырубали в первую очередь ценные широколиственные породы. Их место занимали осина, ветла и осокорь. Некоторые породы, произраставшие ранее в долине реки Урал, как, например, граб, теперь совершенно исчезли. Другие породы изменили распространение. Так, по историческим данным и по свидетельству старожилов, на участках долины южнее Уральска (Уральск - Бударино) в прошлом веке произрастал дуб, впоследствии уничтоженный вырубками, О том, что в прошлом здесь были дубняки, свидетельствует изредка встречающийся ландыш.

В прошлом вяз встречался в лесах южнее Калмыкова, а дуб доходил до станции Горячинской (145 километров южнее Уральска). В результате истребления лесов большую площадь в пойме стали занимать луга и заросли кустарников. На многих участках лес приобрел опушечный характер, будучи осветлен полянами.

Количество лесов по Общему сырту в районах степной зоны, по которой проходит долина среднего течения реки Урал, также заметно уменьшилось. Но южные границы общего распространения лесов на плакорных территориях в Приуралье за историческое время не изменились.

Для роста лесов в пойме реки Урал и для развития всей флоры и фауны важнейшее значение имеет водный режим, который резко различен для разных элементов рельефа поймы. Высокая (притеррасная) пойма в пределах среднего течения реки возвышается над среднемеженным уровнем реки на 6-9 метров. Высота паводковых вод в этом районе в годы минимальных разливов составляет всего 3 метра, а в годы максимумов - 9-10 метров. В среднем высота паводковых вод составляет 5-6 метров. В годы максимального подъема полых вод движение воды подчас приобретает характер стихийного катастрофического бедствия.

В. Даль в примечании к труду Э. А. Эверсмана "Естественная история Оренбургского края" (1866) так описывает для прошлого столетия эти явления, происходящие в особенно многоводные годы. "В здешнем крае весной бывает два разлива: первый, меньший, непосредственно по вскрытии рек от ближайшей снеговой воды, текущей кругом с берегов, второй, гораздо значительнейший, две-три недели позже от так называемой простолюдинами земляной воды... Второй разлив идет иногда огромной волной и заливает луга, на ширину нескольких верст в течение немногих часов. При этом разливе гибнет множество животных, и в особенности зайцев. Замечу еще одно обстоятельство: реки, текущие с гор, не исключая самого Урала, чрезвычайно извилисты и каждогодно весною покидают местами частицы своего старого русла, прокладывают себе новый путь, отчего и образуются здесь так называемые старицы, в которых обыкновенно еще многие годы стоит вода".

Распределение птиц, связанных с лесом и лугами, подчиняется характерным особенностям климата и изменениям в строении и растительности поймы. Многообразие сменяющихся условий вдоль поймы приводит к большому разнообразию фауны и, в частности, к тому, что здесь проходят границы областей жизни многих видов птиц.

Так как пойма представляет собой узкую полосу, здесь создается ленточное распределение популяций птиц, обитающих в пойменном лесу. Движение особей и популяций при расселении видов оказывается ограниченным пространством поймы. Пролет лесных видов птиц и их осенне-зимние кочевки в основном идут также вдоль по ленте пойменного леса. Все это создает особые удобства для изучения фауны птиц по долине Урала.

Осень 1949 года и 1950-1952 годы были целиком посвящены изучению птиц на территории трассы гора Вишневая - Каспийское море. Результаты исследований опубликованы мною в двух книгах: "Птицы лесов нижней части долины реки Урал", вышедшей в 1953 году, и "Птицы лесов долины Урала" - в 1956 году, а также в ряде журнальных статей.

Ответственными редакторами этих книг были научный руководитель Комплексной экспедиции В. Н. Сукачев, начальник экспедиции С. В. Зон, крупный орнитолог, профессор Московского университета Н. А. Гладков. Редакторами являлись крупнейшие советские орнитологи К. А. Воробьев и Г. П. Дементьев. Их участие в редактировании книг как бы выдавало паспорт на их жизнь в науке о птицах, снимало вопросы о научной квалифицированности издаваемых мною работ по орнитологии.

В первой книге, напечатанной в 1953 году, я дал систематическое описание видов птиц, гнездящихся в лесах долины и дельты реки Урал, а также описание и анализ закономерностей осенних перелетов и кочевок разных видов птиц. Были приведены в ней также данные о лесохозяйственном значении птиц, рассмотрены исторические изменения фауны птиц в этом районе и роль птиц пойменного леса в качестве источника заселения будущих лесокультур на плакорных территориях.

Во второй книге, вышедшей в 1956 году, я изложил результаты применения нового, разработанного мной учета гнездящихся птиц на основе метода географического картирования качественных и количественных показателей фауны птиц при изучении их по профилям, заложенным поперек ленты пойменных лесов реки Урал в разных районах. Это позволило дать анализ фауны птиц по лесам на протяжении всей трассы гора Вишневая - Каспийское море. Работы, проведенные мною в эти годы, получили официальное описание в моих индивидуальных отчетах. По положению Академии наук СССР каждый академик и член-корреспондент ежегодно представляет индивидуальный отчет о работе, проделанной им за год. В 1949 году я не знал, что писать после сессии ВАСХНИЛ, и задержался с отчетом за 1948 год. Обычно отделение не реагирует, если член Академии наук почему-либо не представляет отчета. Однако на этот раз я получил от заместителя академика - секретаря Отделения биологических наук В. Н. Сукачева официальное письмо с просьбой представить отчет.

В 1950 году мой отчет был своевременно, 2 апреля, представлен в Отделение биологических наук. Но главный ученый секретарь Академии наук СССР А. В. Топчиев попросил меня передать отчет непосредственно в президиум Академии наук СССР.

1952-1954 годы были посвящены разработке нового научного представления об эколого-географической структуре фауны птиц. Это было основное принципиальное положение, которое удалось сформулировать, опираясь на использование количественного метода учета птиц. Оно вызвало у орнитологов определенный интерес. Н. А. Гладков из Московского университета написал мне в то время: "Глубокоуважаемый Николай Петрович! Наша кафедра (биогеографии) очень интересуется вопросами количественного учета и картирования. Не откажите сделать нам на кафедре сообщение о своем профильном количественном картировании. Кроме зоологов Вас будут слушать и ботаники. Мы заседаем по средам".

Меня неоднократно приглашали на заседания орнитологов, чтобы я поделился моим новым подходом к изучению фауны птиц. Так и в 1958 году, когда мои орнитологические работы были уже позади, я получил приглашение Казанского филиала Академии наук. В нем было написано: "Глубокоуважаемый Николай Петрович! Биологический институт КФАН СССР приглашает Вас на третье совещание орнитологов Волжско-Камского края, посвященное итогам и перспективам работ по теме: "Птицы края и их хозяйственное значение". Директор А. М. Алексеев".

Ежегодно на отчетном годовом общем собрании Академии наук в годы 1949-1954-й главный ученый секретарь Академии наук Александр Васильевич Топчиев напоминал, что Академия наук ждет от академика И. И. Шмальгаузена и члена-корреспондента АН СССР Н. П. Дубинина самокритики. Они должны признать свои заблуждения, разоружиться и стать на рельсы "передовой" мичуринско-лысенковской биологии. Эти призывы не попадали в печатный текст докладов А. В. Топчиева. Я сидел в большом зале Дома ученых на улице Кропоткина, слушал эти слова и знал, что наступит время, эти слова исчезнут и из устного отчетного доклада.

* * *

25 января 1951 года, когда я работал орнитологом в Комплексной экспедиции, умер Сергей Иванович Вавилов. Многое связывало мою жизнь с деятельностью этого замечательного человека. Впервые я увидел его в 1927 году в Московском зоотехническом институте, на Смоленском бульваре. Он был здесь преподавателем физики с 1920 года. В 1929 году С. И. Вавилова избрали на кафедру физики Московского государственного университета, и он покинул зоотехнический институт.

Лекции С. И. Вавилова в зоотехническом институте носили особый характер. Он хотел, чтобы его слушатели почувствовали самый дух новой науки, и излагал успехи радиотехники, теорию относительности и теорию световых квантов, избегая при этом недоступного студентам-зоотехникам сложного математического аппарата. Уже тогда я был очарован его серьезной вдумчивостью, существованием того очевидного громадного духовного мира, который скрывался за этим сдержанным, необычным обликом.

В 1932 году С. И. Вавилова избрали академиком. Он основал в Москве ныне всемирно известный Физический институт имени П. Н. Лебедева Академии наук СССР (ФИАН). Сергей Иванович в свое время сам был учеником выдающегося русского ученого-физика П. Н. Лебедева и работал под его руководством.

Во время войны ФИАН был эвакуирован в Казань, и Ленинградский государственный оптический институт, которым также руководил С. И. Вавилов, переехал в Йошкар-Олу. Сергей Иванович с женой, Ольгой Михайловной Вавиловой, жили в Йошкар-Оле, но он часто ездил в Казань. В то время С. И, Вавилов являлся также уполномоченным Государственного комитета обороны СССР. Под его руководством разработаны некоторые новые приборы для вооружения Советской Армии и Флота. В 1945 году С. И. Вавилов заменил ушедшего по болезни В. Л. Комарова на посту президента Академии наук СССР.

Важное место в деятельности С. И. Вавилова занимало развитие философских проблем физики. Эти его работы произвели на меня большое впечатление. Сергей Иванович рассказывал как-то, что в юношеском возрасте большую роль в его духовном развитии сыграли также "три книги". Это были "Основы химии" Д. И. Менделеева, "Дарвин и его учение" К. А. Тимирязева и "Материализм и эмпириокритицизм" В. И. Ленина. Он прочел эти книги, когда ему было 17 лет. Книгу В. И. Ленина он читал еще по ее первому изданию. Эта ленинская философская работа произвела на него громадное впечатление. Впоследствии он писал: "Книга Ленина... стала теперь настольной книгой каждого советского интеллигента, книгой, по которой страна учится диалектическому материализму и которая является философским руководством для советского ученого"53. Знакомство с идеями B. И. Ленина определило духовное развитие и становление философских взглядов С. И. Вавилова.

Путь С. И. Вавилова как человека, философски мыслящего в естествознании, - это путь выдающегося естествоиспытателя, сознательного материалиста-диалектика, активного сторонника и проводника мировоззрения Коммунистической партии. Сам С. И. Вавилов оставался беспартийным, но его преданность социализму, так же как и его знаменитого брата - Н. И. Вавилова, была поистине беспредельной.

Открытие превращаемости элементарных частиц материи друг в друга, установление волновой природы электрона

C. И. Вавилов рассматривает в свете ленинского учения о неисчерпаемости и бесконечности материи. Обнаружение зависимости свойств пространства и времени от материи, ее движения и распределения он трактует, развивая марксистско-ленинское учение о пространстве и времени как об основных формах бытия материи, неотрывных от самой движущейся материи, определяемых ею. С. И. Вавилов творчески применил принципы диалектического материализма при решении ряда новых конкретных вопросов физики. Таким был вопрос о природе электромагнитного поля. Сергей Иванович обосновал идею, что электромагнитное поле, в частности свет, при широком толковании этого явления, есть не что иное, как особая форма материи. Он исследует философские основы закона сохранения материи и движения, закона взаимосвязи массы и энергии и другие. Ученый решительно вводит принципы диалектического материализма в сокровенные глубины новой физики.

С. И. Вавилов много внимания, таланта и сил отдал исследованию новых сторон в проблеме путей познания истины в науке. Он показал, что в новом естествознании открыт и плодотворно использован абстрактный и благодаря этому необычайно широкий метод исследования в виде математической гипотезы. Указывая на величайшие достижения современной ему физики, он вместе с тем постоянно призывал идти вперед и дальше, полагал, что, чем ближе мы подходим к истине, тем больше обнаруживается ее сложный характер и тем яснее становится ее неисчерпаемость. Только безгранично расширяя область своего владения природой, полагал С. И. Вавилов, человек решает подлинные задачи науки. Его деятельность была этому подтверждением, она дала замечательный пример сочетания науки с практикой, с жизнью. "Советский Союз,- писал С. И. Вавилов,- идет к коммунизму. На этом славном пути требуется помощь науки в размерах, много больших, чем прежде". Он становится во главе созданного при президиуме Академии наук СССР Комитета содействия великим стройкам коммунизма.

Громадную работу проводил С. И. Вавилов по пропаганде научных знаний. Он был талантливым историком науки и ее агитатором, постоянно следовал мысли В. И. Ленина о том, что творческое продолжение дела Маркса "должно состоять в диалектической обработке истории человеческой мысли, науки и техники"54.

С. И. Вавилов был председателем Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний. В 1949 году он возглавил редакцию второго издания Большой Советской Энциклопедии.

Жизнь С. И. Вавилова в науке, в строительстве нашего государства, в разработке принципов диалектического материализма для естествознания для всех работников науки была великолепным примером. Она вдохновила многих наших ученых. Я внимательно читал его замечательную книгу "Глаз и солнце", его работу "Ленин и физика", все его философские и общественные выступления. В своих методологических статьях я нередко опирался на его мысли, связывал философские подходы к физике с генетикой.

И вот 25 января 1951 года за три месяца до его шестидесятилетия эта великолепная жизнь оборвалась.

В период эвакуации, во время войны, С. И. Вавилов перенес тяжелое заболевание легких и сердца. К тому же его здоровье резко ухудшилось в связи со смертью в 1943 году старшего брата, Николая Ивановича. В 1950 году Сергей Иванович был уже тяжело болен.

Мои первые беседы с С. И. Вавиловым о задачах развития генетики в нашей стране относятся к концу 1945 года. Он прекрасно понимал общенаучное и практическое значение генетики, хорошо видел, как подходила эта наука к созданию синтетических методов в союзе с физикой, химией и математикой, что обеспечивало мощный таран для атаки на крепость загадок и тайн жизни. В 1946 году Сергей Иванович считал необходимым создать институт генетики для развития фундаментальных основ этой науки, полагая, что институт, которым руководит Т. Д. Лысенко, не отвечает задачам современной науки. Он говорил, что надо открыть журнал "Генетика" и охватить новыми программами университеты, вузы и среднюю школу.

В 1945 году, когда С. И. Вавилов встал во главе Академии наук СССР, партия поставила задачу в кратчайшие сроки догнать достижения науки за рубежом и превзойти их. Говоря о решении этой задачи, он подчеркивал, что наступило время претворить в жизнь слова В. Г. Белинского о том, что "в будущем мы, кроме победоносного русского меча, положим на весы европейской жизни еще и русскую мысль...". Ученый высказывал мысли, что настало время по-новому организовать весь фронт науки в нашей стране. Еще недавно успехи естествознания были связаны с достижениями отдельных людей, таких, как Ньютон, Менделеев, Дарвин, Бутлеров, Планк, Эйнштейн... Однако развитие науки и практики подвело нас к необходимости превратить малые отряды науки в армии. С. И. Вавилов подчеркивал, что ученые, которые встают во главе институтов и целых армий науки, приобретают ответственность, а часто и власть значительно большую, чем та, которую имеют генералы, так как за спиною ученых стоят всемогущие, вечные законы природы. Среди этих армий наук, жизненно нужных нашей стране, взор его видел и генетику, новую ветвь науки о жизни. Он делал все, чтобы сформировать эту армию.

Осенью 1948 года на здании по Большой Калужской улице (ныне Ленинский проспект, 33) открывалась мемориальная доска в честь В. Л. Комарова, который много лет был связан с этим домом, где помещались биологические институты Академии наук СССР. По окончании митинга С. И. Вавилов встретился со мной. Его глаза настойчиво чего-то искали во мне, тень привета и удовлетворения промелькнула по его лицу, он пожал мою руку и пошел дальше. После этого только в Колонном зале Дома Союзов, проходя мимо гроба среди многих людей, пришедших к С. И. Вавилову, в наплывах скорбной музыки прощания я увидел его спокойное, возвышенное лицо. Два дня непрерывный поток людей проходил через Колонный зал Дома Союзов, чтобы отдать долг признательности и уважения великому труженику и организатору советской науки.

Оба замечательных брата Вавиловы творили, проникаясь творческой силой своего народа. Обе эти жизни прекрасны. Я испытываю глубокое чувство благодарности моей судьбе, думая о том, что мне посчастливилось видеть, как били родники необыкновенного творческого мужества у этих изумительных советских ученых.

Глава 14

НАЕДИНЕ С ПРИРОДОЙ

Первые путешествия и их очарование.- Река Урал - мечта рыболова и ружейного охотника.- В горах Тянь-Шаня, охота на тауг-текэ.- Снова на реках Белой и Урале.- Тепло костра.- О чувстве прекрасного.

Шесть лет, с 1949 по 1955 год, я прожил, постоянно встречаясь с природой. Память об этих встречах запечатлелась навсегда.

Душа моя была одержима наукой. Однако эта одержимость не мешала увлекаться теннисом, шахматами, стихами, театром, а летом - поездками по любимым рекам.

В 1933 году втроем - Милица Альфредовна Гептнер, Александр Александрович Малиновский и я - совершили путешествие на лодке по реке Белой. Ныне Милица Альфредовна носит фамилию Арсеньевой, доктор наук, ее специальность - радиационная генетика. Она переменила фамилию после того, как в 1936 году вышла замуж за Николая Александровича Арсеньева, замечательного врача скорой помощи в Москве, в Институте имени Склифософского. Н. А. Арсеньев производил большое впечатление и умом, светившимся в его глубоких темных глазах, и своей добротой, которая была видна каждому. Он стал военным врачом и погиб в первый же день войны, 22 июня 1941 года, в Бресте, на улице, среди своих санитарных машин, от фашистских бомб. В 1927-1929 годах М. А. Гептнер была аспиранткой А. С. Серебровского, и мы часто встречались с нею в зоотехническом институте на Смоленском бульваре. В 1935 году она работала доцентом на кафедре Института пушного звероводства в Балашихе, где я в то время заведовал этой кафедрой. А. А. Малиновский - специалист по теоретической генетике, в настоящее время доктор наук, профессор.

Мы поехали по реке Белой с целью изучить микропопуляции хомяков непосредственно на месте, в природной обстановке их жизни. Набрали капканов для ловли хомяков, снарядились походным имуществом в Уфе, сели на лодку и проехали по реке Белой вниз по течению, вплоть до ее впадения в реку Каму. Путешествие по этой раке, сверкающей песками и солнцем, зеленой, то задумчивой и медлительной, то быстрой и стремительной, с ее пустынными берегами, с чистыми водами, словно бы слитыми из капель росы, днем струящейся открыто в потоках света или в холодящей тени деревьев, ночами в бликах луны,- все это производило чарующее впечатление. Хомяков мы поймали мало, но я навсегда остался в плену удивительной красоты русской реки.

После этого путешествия, как очарованные странники, ежегодно с К. А. и А. И. Паниными мы отправлялись в речные плавания на лодках по Белой, Уфимке, Вятке, Каме и, особенно, по дорогой моему сердцу реке Урал, в тех местах, где она течет, то скрываясь в лесах поймы, то выходя в бескрайние степи, и ее воды, золотые на перекатах, черные в омутах, уже медлят в своем беге, томясь предчувствием слияния с зелеными волнами Каспия. Во всех этих плаваниях мы уже были опытными путешественниками и знали, что и как надо делать. В первом же путешествии по реке Белой мчались с потрясающей скоростью, ехали и днем и ночью, потому что на путь в 600 километров по воде нам было отпущено всего 14 дней. Днем река или лежала как зеркало, и хрустальные люстры горели на веслах в воздухе, или она черно серебрилась подветренной рябью. Ночью незрячая тьма окружала нашу лодку, шуршала вода у бортов и река клубилась туманами. Все на этой реке дышало тишиной. Эта тишина становилась еще глубже после свиста крыльев пролетевших уток. Гуси тянулись косяками. Словно дивное видение, проплывали в воздухе неторопливые лебеди. Тяжелые удары рыбы по ночам заставляли вздрагивать в лодке. Со мною было ружье и спиннинг. Страсть к ружейной стрельбе и к ужению рыбы снедала меня. Впервые я понял, какой страшной снастью является спиннинг, когда жаден клев и пятикилограммовые судаки или жерехи хватают блесну в то время, когда она еще блистает в воздухе, а они не дают ей коснуться воды.

М. А. Гептнер и А. А. Малиновский не любили охоты и рыбной ловли, хотя и с удовольствием ели мои трофеи, и еще одна деталь: они не сошлись характерами. М. А. Гептнер при всей своей молодости любила порядок, и ее день отличался немецкой аккуратностью. А. А. Малиновский всю жизнь был и до сих пор остался размашисто неурегулированным. Он много греб, работая за троих, и требовал в неурочное время сахар. Смешные трагикомические баталии потрясали наш маленький корабль.

Почти 40 лет прошло с первой поездки на Белую, чуть ли не ежегодно после этого я был в плену чаровницы-реки. Каждое лето я стремлюсь к реке, к пустынным ее диким местам, к ее ночным думам, свежести утра и к доброй радости хлопотливого дня.

Как-то зимой 1936 года, будучи в Доме ученых, на Пречистенке, я увидел туристскую фотовыставку. Кто-то представил целую серию фотографий о поездке по нижнему Уралу. Над стендом прочитал броские слова: "Урал - Эльдорадо для спиннингиста". Обдумав это дело с К. А. и А. И. Паниными, мы летом того же года решили попытать счастья.

В Уральске мы купили две небольшие прогулочные лодки и двинулись вниз по реке. Впервые я ехал по этой изумительной реке, которая в те годы действительно отвечала мечтам рыболова и ружейного охотника. Мы вошли в тот мир, с которым всех нас с такой любовью знакомил Сергей Тимофеевич Аксаков. В своих проникнутых поэзией книгах он рассказал нам о старинной, свежей, зеленой, летней, первозданной, чистой природе России.

Струи Урала были кристально чистыми. Яры склонялись ветвями, а то и вершинами целых деревьев, наступая на реку мощью пойменных лесов. Река подмывала яры, увлекая деревья в глубину своих омутов. Или же высокие берега стояли как ровные столы, накрытые то зеленой, то серой бескрайней скатертью-степью, на их обрывах качались травы и смотрелись в зеркало вод. Орланы-белохвосты грозно сидели на сухих ветвях старых деревьев. Соколы висели, как гвозди в небе. Чайки встречали нас криком, голенастые кулики и жирные увальни-утки грелись на сверкающих, вымытых. Яиком, выжженных жаром и облитых солнцем песках. Серебряные лезвия бесчисленных рыб сверкали в струях воды. Ночью глухо били сомы, словно дельфины, подымались из воды осетры и белуги, жерехи вспенивали воды, филины кричали "ду-ра-к, ду-ра-к" и ухали тяжко, словно вздыхая грудью всего ночного леса.

Волчьи стаи прочно захватили тогда пойму Урала, их следы на песках да и присутствие самих зверей в лесу мы ощущали неоднократно. Ночь часто начиналась воем волков. Первый голос подавал где-то одинокий волк, ему отвечала стая, и вот уже в разных местах выли угрюмые звери, вытянув головы к небу. Но вот они умолкали, тогда А. И. Панин выходил на край берега Урала и издавал глухой, басовитый, укающий волчий вой. Скоро ему отвечали одинцы или стая, и вот уже снова гремели лога воем волков. Иногда стая шла на его голос, слышно было, как смешно и заливисто подбрехивали волчата, стая приближалась все ближе и ближе. Мы загоняли А. И. Панина в палатку и брали туда же жмущуюся к ногам собаку.

Море ежевики, заросли колючих синих терновников, а иногда и батальоны белых грибов стояли в приречных лесах. Озерные россыпи шли по всей пойме Урала. В их камышах рылись и водили свои табунки дикие свиньи. На озерах, изобиловавших рыбой, гнездились бесчисленные утиные стаи. На зорях, просыпаясь, погогатывали гуси, и выводки лебедей - впереди два белых облака, а за ними серые остроносые кораблики - нередко неслышно выплывали из-за стен камыша. Погода стояла сухая, дождей не было и в июле и в августе. Все дрожало в эти жаркие, летние дни в мареве, но под этой истомой билась и трепетала тугая, мощная жизнь. За лесной поймой сразу же начинались бескрайние безлюдные степи. Стоило встать на край степи, там, где кончался пойменный лес, и долго-долго смотреть в ее то серую, то зеленую, то фиолетовую даль, и бесчисленные стада сайгаков и табуны полудиких лошадей, отары овец проплывали иногда в дрожащем мареве горячего воздуха.

Никогда до этого и никогда после этих лет нигде не встречался я с таким ужением рыбы и с такой ружейной охотой. Утки были повсюду - на реке, на любой луже и множество на озерах. Однажды дуплетом я выбил из стаи трех огромных гусей-гуменников. Десятки уток за вечернюю зорю это было обычным делом. В пойменных лесах взрывались из-под ног тетерева. На полянах и у дорог кочевали стаи серых куропаток, от подъема которых шарахался охотник и обалдело смотрел им вслед, а они, словно то сжимающийся, то редеющий клубок серого, крепкого дыма, мчались, уходя, и затем словно бы падали за деревьями.

Это были благословенные места. Ночью на небо выходили мягкие, словно в каплях воды, хрусталем блистающие хороводы звезд. Луна бросала золотую дорогу на воды Урала. К рассвету все насыщалось кристальной, свежей прохладой, и вновь над необъятным этим миром степей с узкой полосой сверкающей реки и ее зеленой лентой поймы посылало золотые копья, а затем во весь рост вставало вечное солнце.

Однажды к вечеру, когда мы сидели на песках, расположенных между селами Кожухарово и Коловертное, когда солнце уже догорало, бросая косые лучи, и умиротворенная природа, казалось, дремала, за крутым поворотом яра раздалась песня о Степане Разине. На стрежень Урала вынеслась большая лодка, два гребца лихо гнали ее, а на корме с коротким веслом в руках, сильно отталкивая воду, правил и пел резким фальцетом молодой широкоплечий, круглоголовый уральский казак. Это был Милетей Агапович Чепурин, потомственный яицкий казак, предки которого с Пугачевым ходили против Екатерины Второй, а отцы бились в этих степях против красной дивизии Василия Ивановича Чапаева и стреляли в самого Чапаева, когда он плыл через реку Урал у Лбищенска (ныне Чапаево). В 1936 году, когда мы познакомились с М. А. Чепуриным, он был еще одинок. У него не было его милой подруги - жены, Анны Ивановны, и его славных детей. Он ходил, выставив широкую крепкую грудь, и косил ястребиным, круглым глазом, словно искал, кого бы встретить и победить.

Варфоломеич, пожилой, но крепкий, жилистый, сильный гребец в артели Чепурина, рассказывал по вечерам у костра про бои казаков против чапаевской дивизии, в которых он сам участвовал на стороне белых. Много поведал нам о прошлом казаков на Урале и о самом Урале: о его заповедности, о знаменитом учуге, то есть о железной решетке, которая перегораживала реку у города Уральска и не пускала дальше красную рыбу. О зимнем багрении осетров, белуги и севрюги в тех ярах, где эта рыба ложилась на зимовку, об обозе осетров и черной икры, что посылали на санях зимой ежегодно казаки царю Николаю Второму. Варфоломеич говорил о том, что икра, наверное, не доходила до царя:

- Знаешь, если возьмешь большой ком снега да попросишь передать его царю, а ком через сколько рук пройдет, ко всем рукам снег липнет, а когда дойдет до царя, в нем уже и нет ничего.

Варфоломеич задумывался и запевал свои песни, которые принес из старой жизни уральских казаков. Костер догорал, и черная темнота вплотную обступала нас, слышались только вздохи леса и шелест Урала.

Под слушанье песен все уходило куда-то в старые времена. Ухо чутко воспринимало треск веток и шорохи леса. Казалось, что через него к берегам Урала по азиатской - бухарской стороне ползут казахи в своем ответном набеге на казаков, живущих на европейской - сакмарской стороне. Кочевники залегают до утра, а утром бросаются на казачек, вышедших на утренней заре по воду, и увозят их в далекий полон, в бескрайние казахские степи.

Сам М. А. Чепурин в годы революции был мальчуганом и мог рассказывать о старине только с чужих слов. Был он необыкновенно силен. Однажды А. А. Малиновский, который очень гордился своими мускулами и говорил, что всех своих знакомых побеждал в Москве, сам вызвал М. А. Чепурина померяться силой и ловкостью и предложил для этого цыганскую борьбу ногами. Милетей Агапович не знал, что это такое, но мужик он очень умный и приемы борьбы понял быстро. Они легли головами врозь и каждый одной из ног, поставленных вертикально, сцепились. Борьба была недолгой. Милетей Агапович так толкнул Малиновского, что наш бедный силач кубарем летел и долго потом никак не мог очухаться от полета по песку и по лужам. Малиновский просил еще раз попробовать, но Чепурин отказался.

- Знаешь,- сказал он,- я ведь тебя толкал спокойно, не в силу, а то ошибусь и ненароком убью.

М. А. Чепурин работал старшиной бакенщиков на одном из участков Урала, у села Коловертное. Во время войны эта река превратилась в важную артерию. Чепурин проводил караваны судов по реке. Теперь ему уже шестьдесят, но он все такой же негнущийся, могучий, работает бакенщиком. Выезжая в марте на свою любимую реку, он живет здесь до ноября. Со времени нашего знакомства прошло больше трех десятков лет, и все эти годы нас связывает искренняя дружба. Я много раз бывал на Урале и всегда заезжал к М. А. Чепурину. Он бывает в Москве. В феврале 1972 года он сидел в моем кабинете и звал меня на Урал. Мы вспоминали отца А. И. Панина, Ивана Васильевича, который в 1937 году ездил с нами на Урал. Птицы и рыбы было сколько хочешь. Его особенно поразили несметные рыбные богатства, и много лет он повторял: "Да, ах Урал, Урал, и не так птица, как рыба!"

Хорошо запомнился мне особый способ ловли крупных сомов, который на Урале называют клохтаньем. Мы были свидетелями, насколько добычлив этот древний способ. Его применяли на наших глазах два белых как лунь старика. Они плыли без весел на своих крохотных долбленках, положив на борта по крепкому удилищу с лесой, уходившей в глубины Яика. Деды сидели в своих лодочках тихие, такие широкие, важные, в белых холщовых рубахах, почти волшебные в своей задумчивости. Особыми деревянными небольшими устройствами они ударяли по воде, от чего возникал звук, похожий на клохтанье лягушек. Сомы подымались из глубины черных омутов, из своих подводных жилищ, скрытых затопленными корягами. Обманутые клохчущим звуком, они шли к лодкам и хватали наживу.

Однажды мы поставили томленое березовое удилище с крепким шнуром (жилок и капроновых лесок тогда еще не было) и с кованым стальным крючком, опустив его на глубину большого омута. Что-то в этом омуте по ночам билось очень сильное. В качестве приманки на крючок посадили живого судака весом около килограмма. Утром, на ранней заре, недолго просидели мы в засаде у своего удилища. Поклевка рыбы была внезапной. Кончик удилища как будто наотмашь хлестнул по воде, образовав фонтан брызг, и, как струна, натянутая сильной рукой, ушел под воду. Вместе с А. И. Паниным мы бросились к удилищу, конец которого был крепко воткнут в глину берега. Когда я схватил удилище и попробовал потянуть, это оказалось невозможным. Леска как будто сцепилась с дном.

- Проклятие! - завопил я, уже потрясенный тем, что видел при поклевке.- Какой-то дьявол завел за карчу и ушел, посадил крючок намертво, придется нырять и отцеплять его.

В те годы опускаться на дно и отцеплять крючки было моим любимым занятием. Зацепив наверху конец лески, прикованной крючком ко дну, я опускался, держась за нее, на глубину трех-четырех метров и там, исследуя ствол, ветви или корни затонувшего дерева, искал, где крючок впился своим острым жалом в тело дерева или, обвив его ветку леской, захлестнулся мертвой петлею.

- Постой,- сказал А. И. Панин,- подожди, сначала подергай, может быть, и отпустит.

Я подергал и раз, и два, и три - и вдруг дно отпустило. И не только отпустило, но с дьявольской силой снова пошло неудержимо в глубину.

- Помоги, Саша, помоги,- кричал я,- не удержу, сейчас уйдет!

Мы вдвоем схватились за удилище и повернули ход чудовища на круги. Так мы стояли, крепко держа удилище, упершись ногами, на маленьком выступе на полуостровке из мокрой глины под высоким яром, облитые холодом, в глубокой утренней тени. В десяти метрах от нас бушевала рыба, и там, где она пенила воду, образовывались фонтаны, и брызги их ослепительно освещались солнцем. Мы боролись из последних сил. Чудовище пыталось стащить нас в пучину омута. Вдруг громадное черное, лоснящееся тело ужасающего сома взвилось над водой и с грохотом упало обратно. Мы держали удилище, а сом опять начал борьбу, но слабее; глотнув воздуха, он был уже обречен. Борьба с сомом, продолжалась уже несколько минут. В это время на стрежне Урала, выйдя из-за угла яра, плыла самоходом небольшая баржа. На ее палубе стояла вся семья плотовщика. Сам командир был маленький мужичок. Рядом с ним стояла жена - на полголовы выше мужа, девочка лет трех и мальчик лет восьми. Как только баржа приблизилась к нам и командир ее понял, в чем дело, он стал участвовать в нашей борьбе с сомом, подавал нам советы, надрываясь, кричал:

- Тащи, тащи его, не давай ему дыхнуть!..

Внезапно леска резко ослабла, сом повернул и пошел прямо на берег, мы оторопело смотрели, что же будет. Словно торпеда, рыбина возникла прямо перед нами и вдруг вся выскользнула на подбережную глину. Она обошла вокруг нас, ударилась о стену яра своей громадной тупой мордой, скользнула за нами, пройдя по основанию крохотного полуострова, ограниченного яром, сбила с ног обоих рыбаков и ушла в воду, обернув их ноги шнуром лески. Мгновение... и все барахталось в воде. Сом бил хвостом, я и Панин стремились выкарабкаться на берег, качалась лодка, привязанная рядом. Баржа в этот момент уходила за поворот другой стороны яра. Мужичок бегал на корме баржи, махал руками и неистово уже сиплым, надорванным фальцетом кричал:

- Дураки, у-пу-сти-ли сома, у-пу-сти-ли такую рыбу!.. Баржонка зашла за угол яра, и крики стихли.

Мы вылезли на берег, удилище было крепко зажато в моей руке, сом притомился. Я подтянул его к берегу. Панин схватил весло и ударил сома по голове так, что весло сломалось, а сом закачался на воде. Мы молниеносно спрыгнули в воду и перевалили громадную рыбину в лодку.

Когда мы приплыли в лагерь, который стоял на песке в другом конце яра, куда ушла баржа, там нас уже встречал плотовщик с сыном. Он был смущен, увидев тушу сома в лодке.

- Вот это да,- сказал он,- Сколько лет плаваю по Уралу, но чтобы на удочку такого сома взять, такого еще не видывал и даже не слыхивал.

Мы соорудили высокую подставку и, с трудом подвесив сома головой вверх, сфотографировались с ним. Сом весил 62 килограмма и был длиною 2 метра 2 сантиметра.

Летом 1939 года, еще до дискуссии, мы опять путешествовали, и опять по реке Урал. Это путешествие ознаменовалось для нас с А. И. Паниным тем, что наконец-то мы познакомились с хорошей подружейной охотой с участием настоящей лягавой собаки. До этого у нас была неплохая охотничья собака, но с серьезными недостатками. Речь идет о прекрасном по внешности, белом, ласковом, умном английском сеттере, у которого кое-где чуть-чуть в окраске проступали лимонно-желтые пятна. Это был Люк, которого обожала К. А. Панина. Дома, в Москве, его часто мыли душистым мылом в ванне, и после этого он выступал, постукивая коготками по паркету, развесив длинные, мягкие уши, весь пушистый, кипенно-белый, и выглядел истинным красавцем. Однако стоило Люку в тот же вечер выйти на прогулку, как он неудержимо мчался в самые грязные углы двора, в первую очередь на помойку, и возвращался виноватым, ужасно грязным, но удовлетворенным. Запах, вкус и содержимое помоек - все это было неистребимой страстью Люка. В этом смысле программа его поведения была, видимо, заложена в нем в те времена, когда он был юн и жил в городе Котельниче. Страсть к помойкам сочеталась у Люка с полной вежливостью, дома он ничего не трогал. Однажды кот украл целую жареную курицу. Люк застал его под роялем, отнял и лег. Так хозяева и увидели их, когда вернулись домой. Люк лежал перед курицей, за нею лежал кот, все еще полный надежды, и это длилось несколько часов.

Мы встретились с Люком на его родной улице в Котельниче. Этот пункт был избран в качестве начала нашего путешествия по реке Вятке. Люк увязался на улице, а затем сел в лодку, и мы отплыли вниз по течению, держа курс в направлении на Каму.

В ту пору Вятка поразила нас своими дремучими лесами. Однажды мы сделали остановку в лесу, который, судя по карте, имел поэтическое название Разбойный бор. Вышли на поляну и были ослеплены ее красным ковром. Как батальоны без ружей, стояли подосиновики всех размеров и возрастов. Встречались заросли громадных, выше человеческого роста, кустов черной смородины, на которых ягоды были немногим мельче вишни. Немало уток обитало по озерам, но главным и притом несметным богатством полян и лесов в пойме Вятки тех лет были тетерева. Они взрывались из-под ног, летали стайками, сидели на деревьях. Люк обладал превосходным чутьем. Как только он прихватывал запах, его поиск становился стремительным и напряженным. На цыпочках он подводил нас к затаившимся в траве или в кустах тетеревам, выдерживал стойку, а после выстрела неудержимо гнался за птицей, затем начинал бешено метаться по поляне, распугивая птиц. Но иногда он вел себя как хороший охотничий пес.

Люк показал нам, как красива, добычлива и увлекательна работа охотничьей собаки. Иногда он останавливался в той позе, в которой застал его запах, нахлынувший на него от крепко пахнувшей птицы, которая оказалась у него под носом. Эта поза иногда была совершенно нелепой, он застывал каким-то крючком с лапой, повисшей в воздухе, которую не в силах был опустить. Его темно-коричневый страстный взгляд, обращенный к нам в эти минуты, как бы молил: идите же, идите скорее, вот она, передо мной, идите, я замер, я жду вас, жду грома и свиста снаряда, чтобы затем помчаться и схватить эту безумную, безумную птицу.

Рыба на Вятке брала плохо. Мы с А. И. Паниным увлекались проводкой. Выходили на течение и ставили лодки на якоря, где весло прощупывало хрящеватое дно, и забрасывали лески. Поплавок медленно плыл, а когда кончалась леса, надо было подсечь, затем вновь перебрасывать снасть вверх по течению. Ловили хороших язей, головлей и подлещиков. На дне на самом фарватере реки по ночам иногда брала стерлядь.

Летом 1939 года на Урале, как и всегда, было все превосходно. К нам на пески часто заглядывал со своей ватагой гребцов М. А. Чепурин и привозил нам дыни и арбузы со своих бахчей. Бахчи в пойме Урала растут на тех местах, где в этом году отступили озера. Колебания в положении грунтовых вод после разливов Урала приводят к тому, что часть озер то заливается, то высыхает. Высохшие озера, где много ила и других органических веществ, являются замечательными угодьями для посадок арбузов, дынь, огурцов и картофеля. На этих местах вырастают редкостные по вкусу арбузы и дыни. В своих стихотворных опусах я писал по этому поводу:

Ухи тарелка горяча

И уток нежен вкус,

Рубил я дыни вам с плеча

И солнечный арбуз.

И Милетей у нас гостил

Все с песнею одной,

О том, как Стенька Разин плыл

С персидскою княжной.

Так помни золото песков

И вечный зов струи,

Полет медлительных орлов

По шелку синевы.

Соблазняя своих друзей на поездку по Уралу, я написал много таких стихов, старался изобразить прелести этого волшебного края. Приведу несколько.

На заре Урал мой синий, синий,

Будто сталь Дамаска в серебре,

Изгибаясь, режет он пустыню,

Лебедей скликая по весне.

На закате розовый и теплый,

В перламутрах, в золоте, в огне,