Вечное движение (О жизни и о себе)

В темноте сиреневый и блеклый,

Будто схимник в черном клобуке.

Сияет день, Урал течет покорный

К неведомым и дальним берегам.

Орел недвижный, изваянно-черный

Крылами распят к синим облакам.

Исчезло время, словно бы сквозь зной

Оно не в силах двигаться и быть,

Полынный аромат стекает над рекой,

Курится степь и марево дрожит.

У белых тополей из серебра листы,

И небо жемчугами пролито в реке,

И золотом горящие пески

Мерцают на оранжевой струе.

В черном плакальщицы-галки

Пролетят к уходу дня.

Ветер, вышедший из тени,

Мчится, воду серебря.

Я лежу на байдарке, она кружит и сплывает со мною вниз по Уралу:

Неуловимая и нежная река,

Все краски неба в ней горят.

Под берега упали тополя

Лампадами зелеными кадят.

Плыву, и облако вечернее плывет

Со мной, бок о бок, неизменно...

Мои рассказы об Урале и моя рифмованная проза в честь этой прекрасной реки имели немалый успех. Однако... почти никто не соглашался ехать с нами в такое плохо цивилизованное путешествие. Надо было добираться до этих диких мест, спать без кровати, в спальном мешке, добывать себе пищу, то есть стрелять дичь и ловить рыбу, и самим готовить ее на самодельной кухне. Самим собирать дрова и разжигать печь, которую до этого своими руками надо было слепить из глины. А по ночам слушать, как воют волки. Чернильными незрячими ночами быть одинокими в мрачной бездне угрюмого леса, в безлюдье. Днем, обедая, вступать в битву с осами, которые изо рта рвут у тебя мясо, ходить по степи и думать о гадюках, которые ждут людей, притаясь на полянках. Бр-р-р, гораздо лучше поехать в Крым или на Кавказ, там и пляжи на Черном море, и каждый вечер можно пойти в кинематограф. Нас слушали, нам очень завидовали, и мало кто ехал с нами. Даже Я. Л. Глембоцкий, который от восторга всегда воздевал очи к небу и клялся, что наконец-то он поедет с нами, так ни разу и не собрался на наш Урал.

Тем неожиданнее однажды была встреча на самом Урале. Как-то летом 1939 года, днем, когда солнце ослепляет, если смотришь на воду, мы сплывали вниз по течению потихонечку, без весел. Внезапно на повороте песков появилась женщина в купальном костюме, которая по отмели у края песков волоком против воды тащила лодку, и несколько позади ее ладный молодой мужчина в черных плавках. На корме среди разбросанных вещей сидела большая коричнево-пегая собака, пойнтер, она внимательно следила за нами, обернув к нам свою умную морду.

Молодая женщина шла озаренная светом, в золоте бликов, вздымая ногами фонтанные всплески хрустальной воды, словно богиня, сошедшая к нам на Урал из далекого мифа. Положив на плечо конец веревки и чуть напрягая великолепное тело, она легко, без усилий влекла за собою старую, серую лодку. Молодой человек брел поближе к берегу, там, где было совсем мелко. Он был худощав, с маленькими усиками, в красном платке, со сверкающей улыбкой своих белоснежных зубов.

Это были Галина Павловна Раменская, сотрудник нашего института, и ее муж, Василий Осипович Калиненко, микробиолог, доктор наук. Мы познакомились с Калиненко и несколько дней провели вместе. Василий Осипович очаровал меня своим даром рассказчика, вниманием и дружелюбием. В свое время он совершил плавание на лодках по Уралу с двумя известными писателями. Один из них был В. П. Правдухин, который родился в селе Каленое, на реке Урал, в районе между Уральском и Гурьевом. Он написал ряд книг, и среди них "Яик уходит в море", посвященную старому миру уральского казачества. Вторым писателем была его жена, знаменитая Л. Н. Сейфуллина, автор неувядающей "Виринеи". Как-то В. О. Калиненко ездил в эти места с А. Н. Толстым. По его словам, Алексей Николаевич любил стоять с ружьем на вечерних зорях, но стрелял редко, он стоял и смотрел, как умирает день над Уралом, над степью и над водами озер.

У Калиненко была замечательная собака, которую звали Ирка. После посыла она хотя и чуть медленно, но великолепными восьмерками шла на поиск и издали показывала дичь своим резко изменившимся поведением: начинала шагать словно белый, коричнево-пятнистый тигр, затем, не доходя до цели, затихала в мертвой стойке.

После выстрела Ирка ложилась, а когда ее посылали, сразу шла к убитой птице и приносила ее к ногам охотника. Осторожность работы собаки была такова, что штуку за штукой из-под своих великолепных стоек она подавала под выстрел всех птиц, которые рассыпались по поляне, таились в траве и после выстрелов лишь теснее прижимались к земле. Выводки куропаток сидели крепко, и почти каждая птица попадала под стойку. Раздолье было с такой собакой на полянах уральской поймы, где во множестве водились куропатки, встречались и тетерева. Стрелял В. О. Калиненко отлично. Мы с А. И. Паниным пасовали перед ним в стрельбе из-под собаки. Зато я брал свое на вечерних зорях по уткам.

Видимо, умение отлично стрелять пришло к Василию Осиповичу не сразу. Лидия Николаевна Сейфуллина писала, что В. О. Калиненко плохо стреляет по уткам. В повести "Из дневника охотника" она писала: "Например, говорю бактериологу Калиненко: "А утка-то улетает и спрашивает вас: "А что, хлопец, случаем ты в меня не стреляешь?" Он отзывается с любезной улыбкой: "Вы изумительно остроумны Лидия Николаевна, только эту блестящую шутку я слышал до вас сотню раз и от вас столько же". Никто не виноват, что он так много мажет, но попробуй укажи на это".

Как-то на вечерней заре стояли мы в нитку на кольцевом озере на степной границе леса Урала, расположившись вдоль по ходу лета уток. Первым стоял В. О. Калиненко, за ним А. И. Панин, затем уже я. Мне приходилось стрелять только по тем уткам, по которым мазали первые стрелки. Я добыл 16, а мои товарищи по 3 и по б уток. В. О. Калиненко впоследствии писал: "Дубинин словно шаман в кожаном поясе уток".

После встречи с В. О. Калиненко мы поняли, как увлекательны и как поистине насыщены красотою подходы к птице и стрельба с хорошей подружейной собакой. В этой охоте человек и его умный, чуткий, изумительный четвероногий друг сливаются в одно существо. Это единая страсть, она открывает человеку бытие камня, травы, птицы и зверя, вводит в самое сердце природы.

* * *

Навсегда и во всех деталях запомнилась экспедиция в горы Тянь-Шаня. Она проводилась в августе 1942 года в целях ознакомления с микропопуляциями сурков, у которых, в связи с их колониальным образом жизни в горах, можно было надеяться обнаружить особые явления популяционной изменчивости. Вместе с научным сотрудником Казахского филиала Академии наук СССР Павлом Сергеевичем Чабаном мы совершили восьмидневный поход в киргизское Заилийское Алатау. Чтобы осуществить отстрел сурков, пришлось обратиться к наркому земледелия Казахской республики Т. Даулбаеву. Он долго и строго расспрашивал нас о цели поездки и наконец разрешил выдать права на проведение научной охоты.

Поход через горы Заилийского Алатау был нелегок. Главную тяжесть этого похода вынесли на себе груженные снаряжением четыре ослика, предоставленные алма-атинским лесхозом. Маленький караван шел по труднопроходимым тропам и перевалам. Процессия наша на всем пути имела строгую регулярность: впереди шел П. С. Чабан, который вел на поводу вожака ослиного стада Вислоухого, за ними прихрамывала на заднюю ногу Хромоножка, потом шла Чернушка и в конце Пашка. Я и сын Пашки - пятимесячный кроха ослик, которого мы назвали Пашенок, замыкали шествие, постоянно борясь за место у хвоста Пашки. Один перевал был особенно опасен, и наша Хромоножка едва-едва удержалась от падения в пропасть. Однако все кончилось благополучно. Начались джайляу - высокогорные луга киргизского Заилийского Алатау. Здесь в поисках колоний сурков мы наткнулись на юрты киргизов-охотников и скотоводов. Два дня стреляли сурков, которые, посвистывая, столбиками стояли у входа в свои норы. Сурки были очень осторожны. Однако наличие оптических прицелов позволяло издалека безошибочно посылать из малокалиберной винтовки пульки в головы бедных зверьков.

Охотники-киргизы были полны радушия и гостеприимства. В честь нашего приезда устроили вечер. Женщины, стоя у костра, который горел внутри большой войлочной юрты, приготовили айран из молока кобыл. Аппетитно пахло шурпой, которая варилась из мяса горного козла. Все сели на войлочный пол юрты в кружок, подогнув ноги. Вокруг пошла чаша с пьянящим кумысом. Два аксакала огладили бороды и, взяв по домбре, запели песню, ее новизна явно захватывала слушателей. Аксакалы, по обычаю, пели о том, что они видели перед собою. Иногда все покатывались с хохоту. Певцы пели о нас, о нашем приходе, о нашей, по их мнению, очень смешной наружности. Один из нас был большой (это был П. С. Чабан), а другой (это был я) маленький, по-киргизски - кишкинтай. Они издевались над тем, что мы варим и едим мясо сурков. О том, что надо этих двух русских взять высоко в горы, чтобы всласть посмеяться, когда они будут бояться круч и облаков и окажутся неуклюжими на охоте. Много еще пели аксакалы и о нас, и о красоте своего поднебесного края, о горных тауг-текэ, что живут за облаками на каменных россыпях, о резвости лошадей и о силе своих собак.

Веселье длилось долго. Мы наелись редкостной по вкусу шурпы, прекрасного мяса горных козлов и, став совсем друзьями, пошли спать - они в свои юрты, а мы в свою палатку.

На третий день нашей жизни в этом кочующем лагере хозяева-киргизы пригласили нас в горы на охоту за горными козлами тауг-текэ. Я принял приглашение. П. С. Чабан остался в лагере стрелять сурков. Эта поездка со спокойными, веселыми, дружелюбными и мудрыми людьми верхом на маленьких, не знающих устали в горах киргизских охотничьих лошадях, во время которой мне привелось увидеть каменное сердце гор и такой близкий горячий лик солнца, осталась в моей памяти как одно из величайших переживаний. Было что-то глубоко символическое в тишине и величии природы в этом изумительном мире камней, снегов, цветов, диких скал, великолепных птиц и горных зверей. Прекрасные люди, которые качались в седлах рядом со мной в горах, сами были частью этой вечной природы. Они жили здесь, огражденные от скрежета металла, свиста бомб и смерти, которая бушевала внизу на русских равнинах. Советские солдаты умирали за великую жизнь природы и человека. Нравственная жизнь мира еще ждала своего утверждения на земле. Здесь был ее волшебный оазис.

Тогда же в палатке среди гор в ароматах трав джайляу я записал события этого маленького путешествия, стараясь передать все главное, увиденное и прочувствованное в течение этих необыкновенных часов.

Сначала несколько слов о природе. В предгорных равнинах Центрального Тянь-Шаня хорошо развита полынная полупустыня. На высоте около 750 метров ее сменяет полынно-ковыльная степь. В лощинах и оврагах буйно развивается разнотравье из пырея, костра и других злаков и из таких крупных трав, как девясил, алтей, астра, полынь горькая, дремуруз, кузиния, крестовник, зопник тянь-шаньский, душица и другие. Выше разнотравье сочетается с рощами из яблонь, абрикосов, боярышника, барбариса, крушины, мелкого шиповника. Еще выше начинает расти осина, тополь, вяз. Все эти лиственные породы доходят до 1500-1700 метров выше уровня моря. Пояс хвойных поднимается до 2800 метров. На каменистых склонах растет стелющийся можжевельник. Здесь среди хвойных лесов развиваются роскошные луга. Выше лежит субальпийская зона, для которой характерны высокие плоскогорья - сырты. Это лучшие высокогорные джайляу - сказочные поднебесные пастбища. Выше 3000 метров расстилаются альпийские лужайки и степи, особенно часто в виде плотнодерновидного кобрезиевого луга. Богата и разнообразна флора каменистых склонов альпийской зоны. Выше 4000 метров цветковые растения уже не встречаются.

Цветы альпийских растений увеличены, их запах и яркость окрасок резко подчеркнуты. Причиной этого служит непостоянство погоды и малое число насекомых, которых надо привлечь, чтобы вовремя успеть завязать семена. Веселый, особый мир животных и птиц населяет эту волшебную поднебесную страну. Здесь обитает кабан, тянь-шаньский баран, сибирская косуля, олень марал, рысь, горностай, медведь, барс, красный и обыкновенный волк, лисица, коричневый козел, сурок. Среди птиц часто встречаются куропатки, горлицы, ястребиные совы, тетерева, горные индейки, альпийские галки, ласточки и другие.

На киргизском джайляу живет алтайский сурок, которого казахи называют кок-сур. Однако судьба подарила мне встречу не только с сурками, я увидел сердце гор и их властелина - сибирского козерога, горного козла, которому казахи и киргизы дали поэтическое имя тауг-текэ. Эта встреча состоялась 16 августа 1942 года.

Рано утром, я еще спал, накрытый серой тяжелой кошмой, когда в полу палатки просунулась голова и рука маленького Абдрасумана и звонкий голос юного джигита весело прокричал: "Эй, чашка давай, кумыс пить будем! Вставай, ехать надо, текэ стрелять!" Я вскочил, ведь сегодня мы едем в скалы за текэ - дикими горными козлами. Мне не приходилось даже видеть этих зверей, живущих на вершинах гор.

Пока все приводилось в порядок, Абдрасуман принес кумыс. В открытую палатку струился сияющий свет утра. Я вышел. День начинал разгораться.

Залитая ранним, холодным солнцем, между цепями мощных хребтов, Кунгей и Заилийского Алатау, лежала долина Кебен - она горела зеленым светом альпийского луга - джайляу, как зовут эти луга киргизы. Снеговые вершины гор и языки ледников розовели. Пенные белые ручьи на склоне хребта, по ту сторону долины, вертикально падали вниз, и то ослепительно вспыхивали, то матово гасли. Из круглых отверстий над охотничьей и двумя пастушескими юртами, среди которых стояла наша палатка, поднимался легкий дым. Прозрачное, синее, близкое горное небо сияло и дышало прохладой.

Охотники-киргизы готовились к выезду. Подойдя к ближнему табуну коней, они бросили шесть лассо. Шесть лошадей поднялись на дыбы... Из табуна вырвался серый жеребец и увел сотню сбившихся кобылиц прочь от становища.

Несколько борзых, белых с подпалинами собак, сидели и внимательно следили за приготовлениями охотников. Косматый беркут, прикованный на вершине двухметровой скалы, надменно отвернулся и с грозною дикой тоской огненными золотыми глазами, не отрываясь, смотрел на далекие снега гор. Алые тушки сурков, нетронутые, валялись у его ног. Внизу грохотала камнями и пенилась горная речка Кебен.

Оставив скуливших собак, ибо они не нужны при охоте на скалах, охотники сели на лошадей и прямо через увал въехали в боковое ущелье. Тропа вела все вверх и вверх. Сверкая, рассыпались вспененные хрустальные брызги, когда шесть лошадей входили в бурлящие речки.

Киргизы в ватных халатах, в войлочных белых, черным отороченных малахаях, с тонкоствольными ружьями за плечами, с туго плетеной из кожи, тяжело бьющей комчей в опущенной руке, покачиваясь, едут впереди. Один Шерше Намазалиев, бригадир, без халата и без комчи, в своей серой полусолдатской охотничьей куртке.

Мы въезжаем в верхнюю предскальную зону альпийского луга. Повсюду прекрасные и нежные цветы.

Глаза не в силах оторваться от мелких, изящных и тонких трав, когда мы въезжаем в полосу полного цветения. Покров разрежен, прелестные травы индивидуализированы, цветы свободно качают своими головками. Здесь, в горном воздухе, красота цветов обнажена, легкая и прекрасная, она живет в тысячах трепетных образов, бездумно качающихся на тонких стеблях.

Подымаемся выше, и вот уже каменные россыпи языками вдвигаются в ковер цветов. Их становится все больше, наконец камни побеждают. Цветы, качая синими, оранжевыми, белыми головками, стоят в камнях. Когда наклонишься и посмотришь горизонтально, видишь картину тонких и нежных цветов, растущих из светлых камней.

Тысячи самых прекрасных цветов и тысячи светлых камней жили в мире проникновенного сочетания. Его очарование было беспредельным, оно не насыщало глаз. Светлый мир бездумно смотрел на нас глазами естественной пленительной гармонии.

У входов в свои норки коричневыми столбиками стоят сурки. Их пронзительный, все повторяющийся свист издалека приветствует нас. При приближении всадников зверьки выжидают, а затем мгновенно ныряют в норы.

Но вот лошади идут среди серого щебня и навалов камней. Каменные потоки спускаются, низвергаясь от снеговых громад, лежащих на вершинах гор. Мертвые реки мрачно застыли, соединились внизу и образовали вспененную камнями недвижимую и вместе с тем словно бы бегущую долину.

Ущелье кончается. Мы подъезжаем к завершающему его цирку. Раздвигаясь, рыжие безжизненные скалы обступают тупик ущелья исполинским веером. Кажется, что дальше дороги нет. Однако Намазалиев пускает лошадь в крутой змеино-изогнутый подъем между огромными камнями. Лошади, взмокая, карабкаются вверх. И вдруг тропа неожиданно ломается и открывает плоскую террасу, по которой не спеша течет заболоченный ручей, украшенный цветами примул. Умиротворенное, тихое альпийское болото среди горного хаоса крутизны и изломов. Налево поле вечного снега, оно лежит, открывая разрез своей многометровой толщины, его свисающие вниз языки рядом с нами. Впереди и направо мертвые и теперь приблизившиеся скалы. Между ними каменное плато с белеющими пластами фирна.

Намазалиев слезает с лошади и взбирается недалеко вверх, смотрит в бинокль, затем поворачивается и глухо свистит. Согнувшись между камней, взбираюсь к нему и смотрю в стекла большого полевого бинокля. Два текэ стоят на самой высокой скале напротив, два других лежат на площадке прямо под нами. Прекрасные большие животные изваянно стояли над бездной. Огромные рога, изгибаясь, полусерпом склонялись к их спинам. Текэ попирали неприступные каменные скалы. Их темные неподвижные силуэты, увенчивающие исполинскую вздыбленную каменную твердь, казались символами гордой романтики жизни. Я смотрел не отрываясь. Так вот он текэ! Наконец-то состоялась встреча с тобой - рыжий могучий козел, победитель гор, почти летающий в прыжке, умеющий видеть и обонять врага за километры. Текэ почувствовали опасность и дрогнули. Два лежавших поднялись, и все четверо медленно пошли и исчезли в камнях.

- У, шайтан, лошадь увидел,- сказал Намазалиев.

Вновь пришлось сесть на лошадей и карабкаться по дьявольской крутизне по каменной тропе. Остановились перед грядой камней. Намазалиев прилег на нее и стал рассматривать цепь скал направо.

- Четыре тауг-текэ, - прошептал он, указывая на далекий каменный выступ, - и один рога прямо.

Два козла стояли неподвижно и два лежали на каменном склоне. Левее пара изогнутых рогов выступала из-за камней над линией горизонта. Было тепло и тихо, солнце стояло в полдневном зените, синее, сияющее, чистое небо было совсем рядом. Налево и сзади, сверкая, сиял снег, отчего воздух казался сотканным из света. Улары - осторожные горные индейки свистели протяжно и мелодично - "фиию, фью, фиию". Большими темными лирохвостыми силуэтами три улара, вырвавшись из камней, совсем близко полетели и прочертили перед нами, залитые солнцем, рыжие, яркие скалы. Это была большая удача, так как увидеть уларов приходилось немногим, настолько они осторожны и настолько совпадает их окраска с фоном гранитных скал.

- Мы с тобой будем здесь ждать их, на камнях травы нет, вечером они сюда придут,- сказал Намазалиев.

Охотники повели лошадей вниз, чтобы текэ не заметили их. Сторожевые козлы стояли неподвижно.

Рассматривая скалы, я заметил еще двух, лежащих на соседнем склоне. Итак, семь текэ! Если они пойдут пастись сюда, по этому узкому проходу, славная будет стрельба. И вдруг два сторожевых текэ медленно тронулись прочь, к близкому перевалу, и затем... сердце упало, бешено заколотилось в груди, и я до боли прижал бинокль, не веря своим глазам. Словно бы ожили рыжие камни и двинулись вверх. Более сотни текэ, не замеченные раньше, рекою полились на перевал и встали на линии горизонта. Они повернули к нам головы и застыли, как силуэты гравюр на светлой линии неба, пристально вглядываясь вниз. Дрогнули сторожа, скрылись за перевалом, и все стадо мгновенно исчезло: сторожа, наверное, увидели охотников, когда они ползли обратно.

- У, шайтан,- сказал Намазалиев,- теперь совсем ушли. Догонять будем!

Он послал провожатых с лошадьми навстречу нам, в следующее ущелье, куда мы решили идти за козлами через перевал. По каменной реке, вспененной обломками скал и осыпями мелких камней, мы стали подыматься вверх. Было жарко, и через каждые 10 минут приходилось отдыхать. На расстоянии выстрела сорвалась и, планируя, полетела большая красновато-рыжая с белым подхвостьем индюшка. Я вскинул ружье, и раскрытокрылый силуэт улара повис на мгновение под мушкой, но Намазалиев схватил меня за руку.

- Постой,- тихо вскрикнул он,- не стреляй, козел пугать будешь!

Резко засвистав, вырвалась и с криком полетела к снегу вторая индюшка, за ней третья. Несколько уларов снялись вдалеке.

Поднялись до места бывшей лежки козлов и двинулись их тропою на перевал. Наверху шли по мягкой россыпи крупного гравия. Затем началось плато, занятое огромным пластом подтаявшего фирна. Раскрылась панорама громадных вершин. В перспективе они казались чуть ниже нас. Гигантская цель Кунгей-Алатау линией снеговых гор лежала позади. По бокам и впереди толпились горы Заилийского Алатау, цепи лежали четкие и ясные, вершины сверкали. Пошли через снег, он подтаял и слежался в твердый фирн. Подошли к краю другой стороны перевала. С высоты крутого обрыва открылась картина соседнего ущелья в виде огромного цирка. Мы стояли над истоками рек. Внизу ручьи стекали с языков льда. Террасами лежали восемь озер. Из третьего с шумом падала вода, она разбивалась, образуя пену и брызги от ударов по крутым склонам. Большое провальное озеро лежало в центре каменного цирка. Оно не имело выходов. Снеговые поля вплотную подходили к его южному берегу. Примостившись на краю скального обрыва и упершись ногами в трещину, мы разглядывали лежащий под нами мир. Козлы исчезли бесследно! Однако в центре цирка, там, где возвышались небольшие одиночные острые скалы, стояли два старых козла.

- О, бикы, настоящий бикы! - воскликнул Шерше.- Мы пойдем к ним! живо сказал он, прочерчивая рукой путь по огромному радиусу цирка.

С края бездны казалось, что пути вниз нет. Пошли направо, по краю фирна. Намазалиев стал спускаться дорогой козлов. Скоро тропа потребовала прыжка. Надо было прыгнуть метра два вниз и задержаться на очень маленьком снежном выступе скалы. Шерше прыгнул, балансируя, удержался, затем посмотрел на меня снизу и сказал:

- Пожалуйста, послушай, не прыгай, иди назад, мы лошадь пришлем.

Я засмеялся. Он покачал головою и спрыгнул дальше на каменную осыпь. Через полминуты я догнал его, и мы осторожно пошли вниз. Осыпь из гравия с большими, включенными в нее камнями текла под ногами, и мы увязали в ней. Это был типичный сыпец - встанешь на него, и он медленно, а затем все быстрее начинает течь, словно бы ты вошел в реку, где вместо воды плывут живые, все вместе текущие камни. Перед спуском к озеру пошли по краю снегового поля, здесь Шерше стал еще более осторожен.

Спускались под стенами скального обрыва. Над головой беспокойно звонко и звучно кричали черные желтоклювые альпийские галки. Ярко алели их ноги, когда галки, наблюдая за нами, перелетали с камня на камень или спиральным изгибом подымались на вершину утеса. Казахи называют этих птиц тай-карга, а киргизы - сары-тумшук-чокотан. Было странно видеть этих черных блестящих птиц на мертвых камнях, где только мхи, лишайники и бактерии набросили цветной покров из лоскутного зеленого, розового, фиолетового, красного ковра на поверхности и изломы камней. Спустились ниже и вышли на склон камней. Прыгая, добрались до края озера и, пройдя берегом, вышли в центр цирка. Впереди лежала небольшая, 20-метровая скальная гряда, на которой мы видели двух козлов. Стали взбираться. Наверху шаги Шерше стали неслышными, он снял ружье и крался. Козлы исчезли. Однако Намазалиев нашел их следы. Они спустились метров на сто вниз, взошли на другую, следующую гряду небольших скал и исчезли.

День склонялся, из-за камней и из глубоких россыпей стали подниматься тени, одевались прохладой горы. Все лежало в молчании, умиротворенное тишиной предвечерья.

- У, шайтан,- сказал Шерше,- охота кончилась, ну, отдыхай немножко и к лошадь пойдем.

Сели на камни. Солнце склонялось за горы, ложились сумерки.

- Сейчас текэ сюда ходить будет,- продолжал Шерше,- убивайт надо, ночевайт надо, хлеба нет, одежа нет, пойдем домой. Посмотри, сейчас текэ будет, тогда пойдем.

В легких сумерках на скале напротив появились четыре козла. Они стояли сравнительно близко, и в бинокль их хорошо было видно. Козлы стояли в профиль, мощные, шоколадного цвета, с длинными, узкими и темными бородами, повернув серпы могучих рогов.

- Посмотри,- сказал Шерше, указывая рукой назад, на скалы, откуда мы так еще недавно спускались.

Около десятка резко очерченных силуэтов стояли на срезанной каменной вершине. И вдруг их стало гораздо больше. Десятки текэ стояли и смотрели вниз, в глубину цирка, куда они собирались спускаться. И на всех других скалах стали появляться текэ десятками. Словно на гравюре, рисуемой невидимой рукой великого художника, возникали их темные силуэты, прочерчивая вечереющее небо.

Я забыл обо всем. Вокруг по всему небу огромного цирка стояли свободные, непобежденные тауг-текэ. Чуть склонив головы с могучими рогами, они всматривались, нюхали и слушали долину внизу.

Вершины гор начали куриться. Туман опускался, окутывая скалы. И текэ, и камни, и небо - все постепенно погружалось в призрачную ткань облаков.

Вот оно, каменное царство текэ! Молча и неподвижно сидели мы с Шерше и смотрели на видения этого заоблачного царства.

Вдруг внизу за скалой возник шорох, а затем осторожный, чуть слышный, но такой отчетливый звук шагов настороженного, приостанавливающегося, замирающего и опять идущего зверя.

Мы легли, неслышно я перевел предохранитель, а грудь наполнилась пульсирующим сердцем.

С моей стороны, шагах в шестидесяти, из-за камней появились серпы рогов, затем голова, и вдруг неуловимым движением весь тауг-текэ встал на краю обрыва маленьких скал. Мгновенно я выстрелил раз и другой. Текэ исчез, камни загрохотали по уступам, и мы услышали тяжелое падение.

Подбежав к краю обрыва, мы увидели текэ, он лежал метрах в семи, на последней террасе маленьких скал. Огромный зверь был мертв, алая кровь тонкой струей стекала из угла его рта.

Подъехали киргизы, мертвого тауг-текэ перекинули перед седлом, приторочили его у Шерше. Уже в темноте сели на лошадей. Охотники, глухо переговариваясь, тронулись вниз. В глубине ущелья луна, скрытая теснинами гор, погасла. На дне ущелья лежала тьма. Затем горы раздвинулись, и опять показалась луна. Несколько раз мы спускались на дно ущелья в сырую грохочущую водой тьму и вновь подымались вверх, где затихал шум и сиял свет луны.

Юрты появились неожиданно. Расседлав лошадь, я вошел в войлочный круг киргизского дома. Ярко пылал огонь. Вокруг него сидели, поджав под себя ноги, охотники-киргизы. Хозяйка стояла у бурдюка и длинной палкой мешала кумыс. Я положил седло и вышел.

Юрты стояли темные. Свет из них не проникал. Недвижная тьма скрыла горы. Фыркал табун. На небе стали показываться, все разгораясь, крупные звезды...

* * *

Летом 1948 года мы снова ездили на изумительные плесы реки Белой. Начали свое путешествие на двух байдарках от пристани Казанки. Лагерь свой поставили на сверкающем высоком мысе песка, который уступом возвышался у начала протоки, что отходила от Белой и затем несколькими километрами ниже вновь соединялась с нею. За нашим высоким песком лежало зеленое море упоительной поймы. Травы стояли в рост человека, чуть поодаль возвышалась лесная урема, словно бы зеленые джунгли, и все гудело в пойме от птичьих перезвонов, от гула шмелей, от шелеста трав и деревьев.

Эта жизнь в июле и августе 1948 года на золоте и кварце песков Белой, на ее светлой струистой воде, днем под томительным зноем, ночами под луной, ходившей по кругу черного неба, была бескрайне счастливой. Бездумный, веселый, синеглазый бог леса - сам Пан, сидя на дубовом пне, играя на свирели, под крики дроздов и мяуканье иволг, под соловьиные трели черноголовых славок и самих соловьев пел свои песни жизни и вечности и завидовал нам, нашему человеческому бытию, которое текло под солнцем Башкирии, как медвяная река блаженного самозабвения. Души наши, словно цветы, были открыты каплям росы и светлому сиянию ночей. Такое же медвяное счастье струилось белым медлительным светом с крыльев снежных лебедей, которые летели то вниз, то вверх по реке. Оно торжествовало в криках чаек, в шелесте струй Белой, в соке черной смородины, в блеске солнца и в призрачном свете ночей.

Множество уток гнездилось в пойменных озерах Белой. К вечеру они стая за стаей подымались из своих тростниковых зарослей и летели на далекие левобережные поля за зерном. Кряквы, широконоски, свиязь, шилохвость и другие виды уток летели на полнеба раскинувшимися клиньями. Клин за клином почти непрерывно летели утки, покидая воды озер для сухих полей зерновых. Каждую ночь проводили они, на пшенице и просе, чтобы набраться сил перед полетом на зимовку в далекие теплые, южные страны. Иногда в этот поток утиных стай, как лезвия шпаг, молниеносные, узкокрылые, словно связанные невидимой цепью в одну неразделимую стаю, вонзались со свистом крыл кулики. Или, как связка ядер, с шумом авиабомбы, летящей параллельно земле, мчались чирки.

Охота на этих вечерних зорях длилась недолго, мы не стреляли более того, что нам нужно было на обед и ужин следующего дня. Чайки любили наш песок. Они сидели фарфоровыми уточками на воде или плыли в воздухе над песками и гладью реки, медлительно, чуть двигая белыми крыльями. Однажды, проплывая на байдарке вдоль песка, я издалека выстрелил мелкой дробью по стайке крупных куликов. Они все улетели, только один, стоявший на краю стаи маленький кулик-перевозчик остался неподвижным. Я соскочил на берег и подошел к нему. Кулик стоял, поджав одну ножку, и. чуть-чуть качался. В маленькой луже солнце разбилось на тысячи сверкающих осколков и брызг. Чайки в воздухе кричали о том, как изумительна жизнь, как безмерно хороши небеса и песок, длинные, чуть заметные волны набегали и шуршали о берег. А маленький, крохотный кулик стоял на одной ножке и чуть качался на берегу сверкающего, залитого горячим золотом солнца крохотного озерца воды. Я взял его на ладонь руки - он был мертв. Дробинка попала ему в глаз, а он остался стоять, словно бы ничего не случилось, как будто от него еще не отлетели последние дуновения жизни. Я сел в байдарку и оттолкнулся от берега. Струя неслышным движением, словно бы и я и байдарка стали частью ее прохладного, мерцающего тела, понесла нас, медленно разворачивая вдоль дышавших зноем песков. Сожаление, горечь от ненужности смерти, когда она приходит насильственно, остро пронзили мое сердце. Это был один из тех толчков, которые в конце концов заставили меня положить ружье, и я теперь не только не делаю бессмысленных выстрелов, но совсем отошел и от моей безумной страсти, от охоты, которая в свое время заливала горячей волной.

Однажды в затопленном весенней водою лесу на меня внезапно, с грохотом рассыпаясь и ударяя по воде, опустилась, окружая меня, стая кряковых уток. Ошалев от неожиданности и восторга, я выстрелил раз и другой. Утки сорвались и помчались прочь. Я потерял голову. Сжимая руками разряженное ружье, побежал за ними, по грудь скрываясь в воде. Горячее безумие кровью застилало мне глаза. Я бессмысленно бежал, догоняя уток. Так иногда, потеряв голову от красного безумия, делал тот мой далекий предок, который с камнем в руках бежал, задыхаясь и сгорая в страсти охоты, за своей убегающей добычей.

Судаки и жерехи весело мчались по светлым водам Белой. Они сильными ударами вспенивали светло-зеленые воды прекрасной реки. Александр Иванович Панин и я на удочку или на спиннинг нередко вытаскивали пяти-, шести-, а то и семикилограммовых судаков.

В середине июля в основном русле Белой у левобережного входа нашей протоки начался бой жерехов. Фонтаны после падения их тел и вода от ударов хвостов подымались, падали и расходились в струях реки пенными кругами и наплывами. Клев жерехов был фантастичен. Они брали каждую блесну. Иногда не давали блесне упасть на поверхность воды. Зеленоватый, серебристый брусок могучего тела взвивался в воздух, и пасть жадной рыбы хватала сталь блесны. Можно было поймать, казалось, неограниченное число этих безумных, смелых, серебристых, могучих и прекрасных рыб.

По вечерам, при наступлении зорь, когда воды окрашивались фиолетовыми красками, гасли пески, и луна, уже восхитительная, но еще бесцветная, плыла на вечернем небе, наши палатки постепенно окутывались легкими, волокнистыми туманами, которые начинала курить река и пойма. Крепкий, безмятежный и прозрачный сон сковывал наши тела и души. Мы пили чудную силу из родника ночи вплоть до того прекрасного мгновения, пока солнце не брызнет свои первые лучи в наши сразу прозревающие глаза.

23 августа поутру мы свернули лагерь, погрузились на байдарки, прочно осадив их в воду, и тронулись вниз по Белой к ее устью, где она вливается в Каму. Вода в этом месте Камы делится на два разно окрашенных потока. Левый поток - это белые воды, которые несет река Белая, поэтому ее так и назвали, и правый поток - это темные воды самой Камы. На Каме гулял ветерок, мы пробились через ширину реки к ее правому берегу и остановились напротив пристани, стоящей на левом берегу. Хотелось в этот жаркий и ветреный день искупаться перед посадкой на пароход. Не тут-то было. Вода на Каме подернута жирной, черно-желтой, зеленоватой пленкой масла и нефти...

В наши дни все острее и грознее встает вопрос о том, как оберегать природу, что нужно делать, чтобы она вновь засияла прелестью, силой и красотой. Пагубная сторона нашего замечательного химического прогресса охватывает весь мир. Поражена природа Соединенных Штатов Америки, Англии, Франции, Японии и других стран...

11 июня 1970 года состоялось заседание президиума Академии наук СССР, на котором обсуждались проблемы биосферы, то есть тех условий, в которых находится жизнь на земле. С докладами выступали А. Л. Курсанов, С. С. Шварц и я. Я говорил о тех изменениях в генетике и эволюции видов в природе, которые вызваны деятельностью человека. Размах этой деятельности таков, что он серьезно изменяет условия жизни на земле. Сотрудники Института общей генетики провели одиннадцатилетние эксперименты (1959-1970 годы) на модельных участках леса и луга, которые были заражены высокими концентрациями радиоактивных веществ. Опыты показали, что повышенная радиация глубоко вмешалась в жизнь того комплекса видов (биоценоза), который обитал на зараженных площадках. В этих условиях часть видов погибла, часть длительно продолжает страдать, их популяции уменьшились по объему, а часть видов эволюционировала в сторону создания более радиоустойчивых форм. Эти новые популяции перестали страдать от воздействия определенных доз радиации. Таким видом оказалась одноклеточная зеленая почвенная водоросль хлорелла. Однако чтобы создать через мутации и отбор новую радиоустойчивую хлореллу, понадобилось пять лет, в течение которых прошло 200 поколений ее жизни в условиях высокого фона радиации.

Несмотря на трудности и материальные затраты, наша страна должна оберегать и разумно улучшать свою чудную, драгоценную природу. Необходимо всерьез продумать и решить вопрос о взаимоотношении природы и человека. Это вечная проблема, она касается нас и всего будущего существования человечества на земле. Президиум Академии наук СССР сейчас серьезно озабочен вопросами о тех нарушениях, которые возникают в биосфере, и принял развернутую программу исследований в этой области. Значение нарушений в биосфере сейчас очевидно. Опрос исследователей США на тему, какие науки они в наше время считают наиболее важными, показал, что в их ответах первое место заняла озабоченность биосферой земли. На второе место вышли исследования по микромиру, проводимые физиками, и на третье место - проблемы генетики человека. Эти результаты опроса показали, что людей более всего интересует жизнь, условия, в которых она существует (биосфера), глубоко интересует сам человек и, наконец, те фундаментальные основы строения и движения материи, которые служат первоосновой всего сущего.

Все это приходит мне сейчас в голову, когда я вспоминаю, как в августе 1948 года мы вошли в Каму по колено и помчались обратно, затем долго искали чистую воду, чтобы отмыть наши грязно-желтые от керосина и мазута ноги.

Ветер разгулялся за время нашей остановки, и белые гривастые валы преградили нам путь на левый берег, к пристани. Однако вечером ожидался пароход, и надо было перебираться. Пересечь Каму на двух вертких байдарках оказалось делом нелегким. Ветер парусил наши лодчонки, волны то скрывали их, погребая в провалах между валами, то ставили длинную байдарку наперевес, так что она носом и кормою повисала на двух гребнях. Это была борьба легкомыслия с серьезной, взъерошенной ветром рекой, которая не собиралась шутить. По мере нашего продвижения вперед палуба на пристани все больше наполнялась народом. Люди с замиранием сердца следили за подскоками и исчезновениями двух скорлупок в пляшущей пене разъяренной воды. Когда наконец-то подошли к пристани, а затем вышли на берег, мы услышали в свой адрес не слова восхищения, а ругательства, и еще долго нас журили за опасную схватку с жестокой стихией.

Белый большой пароход забрал нас с нашими лодками, и мы поплыли к городу Горькому, откуда по железной дороге наш путь пролегал на Москву.

* * *

Природа всегда составляла для меня тот громадный, таинственный и вечный мир, к которому неотрывно был обращен духовный строй всего моего существа. В годы работы на трассе гора Вишневая - Каспийское море она, эта великая жизнь природы, раскрывалась вокруг меня и во мне во всей глубине своей неизъяснимой тайны, в огнях, звуках, свете и в вечном движении. Каждый миг ее густого, наполненного бездонным содержанием, торжественного, такого обычного, хлопотливого, смертного и вечного гула заполнял все вокруг. Много ночей в тишине или под шорохи ветра, в бликах луны, мерцающей сквозь листья деревьев, я пролежал, часами глядя в черную сверкающую бездну неба. Я встречал солнце сначала как золотую тень на востоке. Это была гулкая, чистая рань, когда розовый отсвет востока делал розовым весь мир.

Воды реки розовели, облака были как розовые корабли, белые лошади становились таинственными, розовыми в звенящей чистоте рождающегося утра. Не в такую ли минуту С. Есенин написал:

Словно я весенней, гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Еще не затихал в ушах стук копыт заревого коня, а солнце уже подымало свои алые копья и заливало торжествующим светом весь мир. Я провожал его в закатах, когда солнце, уходя, оставляло после себя разлившуюся в красное золото стаю розовых фламинго, гаснущих и уходящих в ничто, сначала как бы заворачиваясь в тени, а затем, растворяясь в сверкающей черной ночи. Все движения и переходы в течение дня и в наплывах ночей открылись передо мною в их изменениях через тени и смену света, в движениях ветра, в ритмах циклов, криков и хлопот птиц, в ритмах жизни насекомых, деревьев, воды - всего, чем управляет сверкающая ладья солнца и невидимый призрак-корабль, несущий луну.

Ночами луна подымалась из-за черного леса, сначала как узкое лезвие, а потом все более обнажающая свое круглое тело. Ее лик холоден ночью, сверкают листья осокоря, они словно бы сами осколки луны, так их сияние в черном лесу соединяет лучи между ними и лучами в небе.

Урал плывет мягкий и теплый на ощупь, черный, если смотришь на него с зыбкой кромки ночных песков. Тени сов ломают свой полет неслышно и остро. Филин бухает, его заунывные вопли "фу-бу, фу-бу" несутся вдоль по черным пескам, обгоняя медлительно дышащие воды реки. С берега голого яра, если дует ветерок, возникают призрачные шары перекати-поля, они подымаются и падают медленно, беззвучно в мягкие, нежные, но жадные черные воды. На далеких песках сонно погогатывают гуси, на лугах, в озерах звонко крякают почему-то не спящие утки. Воздух, свежий, чистый, холодный, неповторимый воздух уральной ночи, пьянит кровь, и мысли идут острые, яркие, как эти крики запоздалых куликов, словно говорящие листья свежих деревьев.

Сколько ночей провел я под небом в густой тени черных деревьев! От поймы, ее озер и лугов натекала прохлада. Соколы и коршуны летели и летели на ночевку в лес. Но вот уже тени погасали, и пришла ночь. Я лежал на земле и как будто прорастал корнями, становился как дерево, ветвями растущее к черному небу. Ресницы казались мне травами, глаза, как озера, вбирали в себя густые тени и влагу медвяного сна. Я уже не слышал буханья филинов, и запоздалые утки напрасно свистели крылами над моим сном.

Уральская казачка, наша помощница из села Коловертное, пела у гаснущего костра. Чернильная ночь обступала засыпающий лагерь. Она пела старинную казачью песню:

Круты бережки, низки долушки

У нашего дорогого Яикушки.

Костьми белыми, казачьими усеяны,

Кровью алою, молодецкою упитаны,

Горячими слезами матерей к жен поливаны.

Песня входила в круг моего сна, и незримой явью становилась эта песня в таинственно спящей и сном этим живущей душе.

Урал свободно, бездумно, сначала в горах, затем в лесостепи, а от Уральска почти по прямой, чуть изгибаясь, свежей речною гладью бежит по степям, а затем и пустыням. Свежее тело реки необозримо, оно стремится мягко и неуклонно непреодолимой силой к свободному далекому Каспийскому морю. Весною, борясь с током воды, из моря выходят полчища рыб. Река неизменно создает себе преграды. Каждый раз, когда кончается яр, она поворачивает свой бег и вытекает к золотым пескам, которые желтыми тяжелыми плесами лежат, завертываясь, как в одеяло, горячими токами солнцем прокаленного воздуха. Под ярами вода черна, здесь не достанешь дна. У песков по их отмелям воды голубеют. Иногда летит над водою вяхирь - сизый, лесной голубь, и не знаешь: что это такое? Словно бы всплеск уральной воды оторвался, стал птицей и летит теперь от нее вдаль, в леса, чтобы остановиться на вершине осокоря и посмотреть на весь этот край красоты и покоя. На ярах и за маревом песков стоит урема пойменного леса, лежат зеленые луга с травами, в хорошие годы в рост человека. По лугам, часто в таких тальниковых зарослях, что через них даже зверю приходится делать тропы, лежат озера, ерики и котлубани. В камышах луговых котлубаней иногда обосновываются города ос. Однажды в охотничьем азарте я в трусах заскочил в одну такую круглую, всю в белых кувшинках котлубань. От грохота моих выстрелов, засвистав крыльями, сорвались утки, а камыши загудели грозно, как потревоженное, но могучее и уверенное в себе войско. Десятки тысяч черно-желтых беспощадных бойцов, гудя, поднялись в воздух. Страх удесятерил мои силы, и я побежал прочь сквозь кугу на луг, осы ударяли и били так, что, еле отдышавшись, я затем долго чувствовал, как яд этих ужасных ударов отравлял мою кровь.

Весною в полноводный год все царство поймы уходит под воду. Новой силой и новой рыбой наливаются озера и котлубани. Земля млеет в теплой воде, и речной ил осаждается на ней, неся в себе силу плодородия.

В 1950 году первый раз я был на настоящем весеннем разливе, да еще такой могучей реки, как Урал. Ее воды в конце апреля вздыбились от весеннего паводка. Пойменный лес стоял в волшебных своих отражениях, в нескончаемых зеркалах разлившейся на километры весенней животворной воды. Громоздкие столетние ивы и осокори, разбросав могучие ветви, погрузились по пояс в синюю воду, все еще оставаясь в плену дурмана от долгой зимы. Их зеленые листья еще спрятаны в почках, они не слышат шума живой воды и криков птиц, которые летят в вышине или хлопочут на их голых ветвях. Иногда вода спокойно разливается вдали от бега фарватера, в других местах она идет валом, и горе волкам или зайцам, горе рыбаку, которые зазеваются на этой воде. Начинается клев крупных сомов, они хватают наживку и затем гнут к воде ветки или целые деревца, к которым привязана снасть. По мелким местам начинается бой рыбы. Идет нерест. У твоих ног, словно бы сверхзаряженные мощной энергией тела, мчатся и трутся друг о друга сазаны. Трудно представить колоссальную энергию золотых могучих рыб, с какою они разрезают с пеной и грохотом мелководье, где тепла вода и где икра, быстро нагревшись, дает крепких, проворных мальков. Сила бега этих прекрасных рыб необычайна, их удары рвут любую снасть и любые преграды.

За разливом реки лежат бескрайние степи. Серебряные, матовые ковыли блаженно впитывают в себя весенние токи вод. Тюльпаны рассыпались по степи и складывают свои цветы в желтые, красные, синие, голубые узоры. Птицы кричат над степью и садятся к воде. Быстроногие сайгаки лежат в зеленых постелях из весенней травы. По ночам лисы выходят из нор и играют с луною. Длиннохвостые тушканчики скачут, подруливая помпоном своего неестественного хвоста. Суслики встают у норок и смотрят на небо, где плывут облака и, широко раскинув свои крылья, висят, вглядываясь в землю, степные орлы. Небо весеннее, голубое, обещающее только счастье, бесконечное, как вселенная, полно крыльев, восклицаний, вскриков, шума. Царство птиц, многоголосое, необычайное в своей красоте, повадках, в своей приверженности родным местам, летит, опускаясь для любви и жизни здесь, на Урале, или по большей части пролетая дальше, дальше на север, к своим милым, холодным, родным землям.

Впервые здесь, на Урале, я увидел полную мощь и весенних и осенних перелетов птиц. Летят утки, гуси, кулики, журавли, лебеди, бесчисленные стаи певчих и других птиц. Весной они летят в упоительном океане голубого света. Они спешат, знают, что впереди у них дурман любви, дети и нега родных мест. Неисчислимые, крылатые стаи летят по ночам, закрывая звезды. Гуси кричат, свистят кулики, утки переговариваются между собою. Небо, увлеченное их полетом, словно бы движется с ними. На утренней заре движение птиц становится яростным. Вместе с солнцем над светлеющим горизонтом идут и идут фантастические стаи. Лебеди, вытянув изваянные шеи, зовут: "Скорее, скорее". Их мощные, светлые, чистые крики заполняют воздушное пространство. Их стаи, как голубеющие снежные облака, мчатся по синему небу. Осенью птицы не спешат, туман заставляет их спускаться к земле, и тогда почти на уровне роста человека из клочьев тумана вырываются цветные стаи козары, или серых громадных гусей, или безумные стаи перепелов.

Лицом к лицу встретил я тигров уральских джунглей - неутомимых, хитрых, свирепых, сильных волков, в те годы, казалось, неодолимых хищников этих мест. Раньше мы слушали их крики и вой, теперь несколько раз я вплотную столкнулся с самоуверенными, наглыми хозяевами уральских лесов.

Волки осторожны, они не нападают на людей. Редко удается увидеть волка ближе 200 - 300 метров. В пойме Урала, как и в других местах, они приносили огромный вред. Волки питаются самой разною пищей: от косуль и сайгаков до лягушек. Однако чаще всего они нападают на домашних животных. Много раз в те годы местные животноводы жаловались нам на зверскую расправу волков с овцами и с крупным рогатым скотом.

Мы шли с черным, как вороново крыло, пойнтером Жунькой по большой поляне недалеко от обрывистого берега Урала. Надо было вернуться обратно в лагерь, так как ружье мое заело патроном, я не мог этот патрон ни вогнать в ствол до конца, ни вытащить. Ружье, переломленное в затворе и беспомощное, я повесил стволами и прикладом вниз, через плечо. Жунька забежала за куст, и вдруг я увидел, как какое-то длинное серое тело метнулось вслед за собакой. Голодный весенний волк, увидев перед собою добычу, забыл обо всем и бросился, чтобы взять собаку у меня на глазах. В следующую секунду собака выскочила из-за куста на поляну и помчалась мимо меня. "Ко мне!" - закричал я ужасным голосом. Жунька поняла тон моего крика и безропотно легла на землю. Из-за куста вымахал грязный, облезлый, в клочьях линяющей светлой шерсти, худой волчище и бежал прямо к недвижно лежащей собаке. "На-зз-ад! - не своим голосом закричал я.- На-зз-ад, у-б-ь-ю", - и тоже побежал к распростертой собаке. Так мы встали над нею - волк, который глядел на меня, и я, занеся над его головой свое бесполезное ружье. Волк молчал, я же, потеряв контроль над собой, кричал надсадно: "У-б-ь-ю, у-б-ь-ю!" Волк медленно отступил, будто понимал, что кричу я без всяких оснований, так как убить его нечем. Однако черт их знает, этих людей, от них можно ожидать всего, и волк нехотя потрусил за кусты и исчез. Трудно сказать, кто из нас первый, я или Жунька, пришел в себя. Собака жалась к ногам, и мы отправились дальше по дороге в лагерь.

Вторая близкая встреча с волком произошла после того, как случайно натолкнулись мы на небольшое озеро в лесу. Оно умирало. Уровень Урала понижался, глубже и глубже уходили грунтовые воды, шаг за шагом обнажались берега и дно озера, Масса рыбы, ракушек, водяных насекомых, растений оставалась в его мелких лужах. Где было поглубже, там еще стояли ямы глубиной по колено, вырытые сазанами, в них скрывалась крупная рыба. Это гибнущее озеро, казалось, будто огромное круглое блюдо, брошенное чьей-то безжалостной рукою на потребу лесу, и лес пировал. Сотни коршунов сидели на ветвях окрестных деревьев, здесь же мрачно восседали орлы. Сороки визгливо дрались, хватали и пожирали добычу. Утки ловили мелочь и давились ею от избытка. Кулики и трясогузки бегали по краю воды. Влажный илистый берег и дно топтали лисы, волки, ласки, хорьки и другие хищники.

Звери разбежались при нашем подходе, утки слетели, коршуны и орлы расселись чуть-чуть дальше вокруг на деревьях. Озеру оставалось жить несколько дней, оно было обречено. Я глядел на эту картину безропотной смерти. Умирало что-то большое и прекрасное, а дерзкая, безжалостная жизнь зубами и клювами рвала его тело. На следующий день я вновь пошел к месту этой смерти, надеясь увидеть уток, встал от озера метрах в тридцати, спрятался за большим терновым кустом. В глубину зарослей терна шли звериные лазы, но я не обратил на них внимания, а недвижно стоял и ждал, когда на открытый для моих глаз плес сядут утки. Гибким движением, неслышно, словно живая душа этого леса, страстно замерев, передо мною шагах в десяти возникла серая упругая фигура большого волка. Я не слыхал, как он шел и как вышел сквозь кусты. Он вышел и, так же как я, скрывшись за куст, устремил глаза на озеро. Ветер дул от него, и он не чувствовал того, что его страшный враг стоит рядом. Я поднял ружье и выстрелил в волка под лопатку. Утиная дробь вошла в его тело. Волк сделал громадный прыжок, алая кровь потекла по его боку и по передней правой ноге, затем тяжело побежал, обогнул меня и шагах в пятнадцати за мною ушел в глубины колючих кустов. Второй раз я не стрелял. Большой звериный лаз в терновнике был в крови, волк исчез в его зарослях.

В 1952 году распространились слухи, что обнаглевшие волки стали нападать на людей, в первую очередь на женщин-казашек, которые не оказывали им никакого сопротивления. Пойдет хозяйка из аула в лес за дровами, а там ее подстерегают волки.

Как-то из дальнего похода я возвращался один, держа курс на наш лагерь. Дорога моя, вернее бездорожье, шла по краю старых желтых зарослей камышей, стоявших стеной высотою в два роста человека. Шел я задумавшись, вдруг почувствовал, что кто-то камышами идет параллельно со мною. Когда приостанавливался и слушал, мой сопровождающий также замирал и ждал, когда пойду дальше. Вскоре из-за камышей, из-за их зеленой залысины вышел волк, наглый, спокойный, светло-серый, с желтыми прозрачными глазами, матерый. Он остановился шагах в тридцати и стал смотреть на меня. Я тоже остановился, и несколько секунд недвижно в глубине леса в бликах яркого солнца, пробивающего листву деревьев, на кромке джунглевой заросли камышей волк и я стояли лицом к лицу и изучали друг друга. Затем волк медленной самоуверенной походкой пошел ко мне. Ружье мое было заряжено мелкой дробью. Я ждал, когда волк подойдет ко мне поближе. В десяти шагах я выстрелил, прямо в его словно бы ухмыляющуюся морду. От неожиданности он подскочил, развернулся и бросился обратно в камыши. Я выстрелил второй раз, теперь уже быстрый, словно он был привидением, волк серым растворяющимся пятном вошел в стену камыша и исчез.

Прекрасна была моя встреча с волком ночью в сером, безлунном тумане на песках Урала, у самой кромки воды. В свободное от работы время я занимался рыбной ловлей. Все тайны уральской рыбы были мне открыты. Я стал завзятым ловцом сазанов. По поклевке на гибком конце удилища - а ловил я всегда без поплавков - узнавал, кто клюет и крупная или мелкая рыба. Причем одна и та же рыба клюет по-разному. Иной раз сазаны с такой стремительностью уходили с лесой, что катушка захлебывалась, а костяшки на пальцах моих рук были сбиты ее ручкой до крови. Тяжело приходилось со дна подымать крупную рыбу. Когда это повторяется несколько раз подряд, то устаешь, как от тяжелой работы. Иногда же сазаны клюют, чуть-чуть трогая кончик удилища, и только после подсечки они совершают свой безумный рывок.

1 сентября 1952 года, в субботу, во второй половине дня я поехал подальше от нашего лагеря, стоявшего за Калмыковом, километров за восемь. Моя легкая одноместная байдарка, словно каноэ, скользила по синим водам Урала вниз по течению. Солнце стояло еще высоко, все дышало покоем, красные отвесные яры стояли над теплыми водами омутов.

После третьего яра байдарка зашуршала о песок, волны набежали на берег, и она встала. Этот песок сразу обратил на себя внимание. По мере хода байдарки, которая шла по течению без шума, сплавом, без весел, крупная рыба все время отходила от мели песков. Рыба лавой билась на перекате у поворота яра. Что-то сгрудило ее сюда. Казалось, я опустился в прошлое, когда рыба кипела в запретных водах Урала. Таким был описан Урал в романе Валериана Правдухина "Яик уходит в море".

В этом новом для меня яру все живо напоминало старый заповедный Урал. Было пустынно и глухо. Вплотную к воде подступала сплетенная урема леса, на другом берегу песок желтым серпом далеко отодвинул от реки лес и луга. Следов человека не было видно нигде. Золотые щурки взмывали и кляцали клювами, ловя насекомых. Скопа летела на могучих недвижных крыльях, разглядывая поверхность синей серебряной струи.

Я выбрал внизу под крутым яром откос глины, подготовил свои удочки, взял полосатый уральский арбуз и разрезал его своим охотничьим ножом на крупные ломти. Отрезал хлеба. Это был мой ужин. Думал, что пока буду ждать поклевки, съем его - до захода солнца было часа четыре - и, если не будет клева, еще успею добраться домой. Закинув первую удочку, я взялся за оснастку второй. Но не прошло и 15 секунд, как катушка взревела. Взял сазан. Я вывел его, посадил на бечеву и вновь закинул удочку. Насадкой служили ракушки-беззубки, очищенные от раковины. Вновь взревела катушка. Началось нечто невообразимое - клев сазанов и сомов был непрерывным. Я не смог закинуть другие удочки. Ловил на одну. Крупная рыба брала так, как берут иногда пескари под ногами мальчишек, когда они на перекате вплотную подходят к босым ногам маленьких рыбаков неисчислимыми стаями. Это была оргия ужения рыбы. Мой арбуз и хлеб оказались в воде. Я уже не мог сажать рыбу на бечеву, а бросал ее в байдарку. Поклевки были жадными, казалось, дно под яром было набито голодной рыбой, которая только и ждала приманки, чтобы схватить ее. Золотые могучие сазаны, черные, тяжелые, упругие и скользкие сомы брали непрерывно.

К закату клев стал затихать, 36 рыбин, как потом оказалось, общим весом 143 килограмма лежали в моей легкой лодчонке. Это было необычайное, пьянящее, поглотившее все остальные чувства, ужение. Борьба с рыбой, словно бы схватка со зверем, ее жадность, удар за ударом по удилищу, рев и обратный ход катушки, леса, уходящая на 20, 30, 50 метров, когда удар рыбы был слишком силен,- все это закружило воду, небо, пески и лес в одной всепоглощающей мерцающей страсти. Когда я очнулся, тени уже упали над Уралом, легкий предвечерний ветер пробежал и собрал его гладь в бегущую, черненого серебра рябь. Клев прекратился. Я сидел, потрясенный всем происшедшим.

Наступала ночь, вернуться обратно по незнакомым плесам в байдарке, до краев нагруженной шевелящейся рыбой, я не решался. Остался ночевать. Переехал на противоположный берег, на песок, и стал готовиться к ночлегу. Пройдя по отмели, я зацепился за корягу, упал в воду и вымок. Спички отсырели, пришлось ночевать и сохнуть без огня. В тьму погрузилась река, небо, пески и черная кромка леса. Затем ночь посветлела, все вокруг стало призрачным, в серых зыбких тенях. Громадный песок, на котором я остался ночевать, лежал гигантским изгибом, как упавшее на землю тело сумрачного серпа луны.

Ночи на Урале великолепны своей чистотой и прохладой. Я лежал у кромки берега и смотрел, как под серыми нитями легких туманов чернеет движение воды. На сакмарской стороне, откуда я уехал, кто-то с шумом продирался сквозь лес, с плеском упал в воду и стал жадно, вздыхая, пить воду. Затем, отдохнув, животное стало рваться, чтобы уйти обратно, но увязло и не могло этого сделать. Это была одинокая корова, она стала мычать, сначала испуганно, а затем с отчаянием, призывно моля о помощи. В конце яра забухал филин. В черной ночи заунывные стоны филина и мучительные крики погибающего животного неслись по пустынной, молчаливой реке.

Так прошло два-три часа. Вдруг издали по песку я услышал мягкий бег, он приближался слева. Кто-то молодой, легкий и сильный встал на отмель песка и начал лакать воду. Это был волк, он стоял шагах в тридцати от меня, бестрепетный и свободный, словно был один во всем этом ночном мире. Он лакал воду с упоительным наслаждением, не прерывал своего удовольствия, не оглядывался, ничего не боялся. Напившись, волк отбежал от берега и стал играть: он падал на спину, кувыркался в песке, вскакивал, бежал, возвращался и снова играл. В этой сумеречной ночи, под стоны умирающего большого животного, под крики филина, при мягком шуршании теплой и полной внутреннего движения воды игра свободного зверя была пламенем жизни на серых лунных песках этой ни с чем несравнимой планеты. Уверенность зверя, дающая ему силу не понимать своего одиночества в этой ночи, на просторах ночных холодных песков, являлась самоутверждением жизни. Только так жизнь, это дивное творение материи, возникшее из тайной сущности ее вечного движения, самоутверждаясь, не зная своего будущего, бестрепетно шла сквозь все испытания.

Волк исчез в прибрежных кустах, ушел продолжать свою особую ночную жизнь, полную запахов, шорохов, бликов, погони.

Ночь перевалила на вторую половину. Я все еще продолжал лежать, околдованный чуть слышным движением сероватой, чернеющей синью воды. Корова замолкла, филин устал и тоже смолк. Внезапно словно шок поразил мою ночную напряженность. Вдоль берега, чуть покачиваясь в черной воде, подплывало тело утопленника. Не веря своим глазам, я зацепил его багорчиком, который был со мною для подтаскивания крупной рыбы. Ох, я вздохнул с облегчением - это была собравшаяся где-то ночная пена, она приняла форму человека, оторвалась и вот теперь, словно утопленник, медленно качаясь, плыла вдоль темных, холодных, сразу ставших мрачными, угрюмых песков.

Небо стало сереть, наступало утро 2 сентября 1952 года. Я разложил поудобнее рыбу в своей байдарке, сел и, погрузившись в ее массу по пояс, поплыл против течения, обратно в мой далекий орнитологический лагерь.

Весною и ранним летом в степи все пылает от солнца, везде мерцают пятна - краски тюльпанов, все заполнено терпким, благотворным ароматом сизой полыни. Знойный воздух напоен запахами трав. Марево теплыми струями дрожит и растет над полынным морем. Стрепеты белыми комьями света взмывают из трав. Чибисы стонут в ложбинах. Медлительно летят смотрят на степь орлы. Каждый стебель излучает тепло и благоухание. Монотонно, медвяно жужжат насекомые. Жаворонки дрожащими свечками висят над полынной степью, трепеща крылышками, они поднимаются все выше и выше и поют свою светлую песню. Звеня, они выпевают свои торопливые трели и вдруг, оборвав песню, падают в траву. Суслики серыми столбиками стоят и свистят у своих нор. В лужах, на берегах озер, подняв одну ногу, застыли серые цапли. Загадочно они смотрят в воду, почти касаясь своим клювом опрокинутых в воде облаков. Плывут кулики, они на воде словно игрушки. Камыши бушуют зеленою силой, рвущей их тонкие тела к солнцу. Весь этот мир словно море тепла, запахов, красоты и света. Это весенняя, бескрайняя, сизо-зеленая, серебряная, полынно-тюльпанная степь.

Костер, то пылающий ярко, то чуть тлеющий, задумчивый, в красных мерцающих углях, сопровождал нас все эти годы. Дрожащий огонек крошечной спички превращался в пламя. Оно было чистым, алым, когда огонь горел жадно. Это пламя было подкрашено черными подкрыльями, когда огонь не справлялся с телами деревьев. О огонь! Перед твоим лицом стоял очарованный, испуганный первый человек, который увидел в тебе свое будущее. Благодаря тебе он стал державным властелином леса, саванн, а затем и всей земли. Огонь отпугивал зверей, готовил пищу человеку, ковал ему первое железо. Теперь же, в преддверии XXI века, его мощь, закованный огненный смерч пылает в двигателях ракет, несущих человека в космос. Огонь тысяч молний и грохот тысяч громов зажаты в руке человека. Всему этому начало дал огонь костра.

Все эти годы костер горел, сопровождая нас в наших походах. Днем, когда на нем готовили пищу, его пламя казалось белым. Вечерами он начинал цвести алыми длинными лепестками своих языков. Ночью его красная мощь отодвигала круг темноты, за которым тьма ночи была совсем непроглядной. Костер горел победно, он поглощал все, сжигая, что бы ему ни давали. Весною костер разгорался, как огромный красный тюльпан. В осеннем лесу наш костер приветно гудел, звал поближе к себе, он был нашим очагом, нашим теплом.

Ночами зачарованно смотрел я на загадочную жизнь огня в трепещущем, дрожащем, свистящем, пляшущем красками костре. В нем, в костре, сливалось в единство и бытие, и уничтожение. Нередко уже у потухающего костра под синим, черным небом, мерцающим хрустальным звездным светом, я лежал до первого робкого света будущего утра. Разные мысли, словно легкие облака, плыли в голове среди сияющей тишины.

Были и мысли о смерти. Реквием Моцарта опускался на меня с черных небес вечными звуками прощающего приятия смерти. Звездный свет впитывал в себя мою душу. Растворяясь, она вместе с ним заполняла вселенную. Я сам становился звездным небытием. Ужас смерти, который иногда достигал такой ярости, что хотелось разбить и расколоть на куски эту страшную планету, которая безжалостно всем обещает смерть,- этот ужас уходил прочь в минуты-часы прозрения. Появлялась способность чувствовать величие небытия и вечности, вбирая их в себя, как контрасты, без которых жизнь не могла стать столь безмерно глубокой и нужной. Разум человека - это потрясающее устройство самосознания материи, персонифицированное человечеством. Разум возник в борьбе за жизнь, и потому подсознание человека отвергает, не понимает величия смерти. Оно восстает против смерти, отвергает ее, жаждет жизни. Однако человек смертен, и это ужасает его сознание, повергая его в глубины отчаяния.

Страх смерти - вот что осталось преодолеть человеку, чтобы он мог сравняться с богами, которых он в своем страдании о преодолении смерти так щедро создавал в мифах, верованиях и в религиях. Как же достигнуть этого? Как соединить величие чувства жизни с величием чувства смерти, слив их в едином бестрепетном сознании человека? Бесстрашно умирают многие люди. Сколько русских, советских людей отдало свои жизни в битвах против фашизма! Когда Лефорт, друг Петра Первого, понял, что пришел час его гибели, он призвал музыкантов и умирал под пение труб. Однако все это лишь дань жизни. Это жизнь преодолевает страх смерти. Это жизнь презирает смерть, становясь сильнее ее даже в тот миг, когда вечная ночь наступает своей безжалостной тьмой на сердце человека. Это хорошо, когда жизнь сильнее смерти. Пушкин умирал, и до последнего дыхания его жизнь была сильнее смерти.

Да, жизнь человека, огонь его бытия бывает напоен таким жаром, таким счастьем бытия, что даже в момент его гибели жизнь все еще торжествует. Но жизнь в этих случаях только в борьбе становится сильнее смерти. Эта способность побеждать смерть жизнью - особый талант. Однако бывает, что человек и без борьбы становится выше страха смерти. Это свойственно людям, к которым приходит великая любовь, которая сама без всякой борьбы может принять смерть. Это то состояние души, которое показывает, что для человечества возможно растворить ужас смерти, не преодолевая его в мучительной борьбе, а включая явление смерти в смысл своей жизни. Тогда человек, несмотря на гибель своей незаменимой, единственной, только ему лично присущей, неповторимой жизни, сможет мудро повторять слова Сергея Есенина о том, что новая жизнь

Быть может, вспомнит обо мне

Как о цветке неповторимом.

Есть в смерти безмерное величие. Без него жизнь перестала бы быть тайной. Однако приход смерти находится за пределами нашего сознания. Надо включить в восприятие мира великую, гигантскую, безмерную по глубине своей для каждого человека трагедию его личной гибели. Только когда человек станет властелином бытия, он соединит в своем сознании в едином узле своей духовной сущности жизнь и смерть, свет и тьму, разум и небытие.

Все эти мысли кружились в моей голове, а ночь, черная ночь продолжала свое невидимое, предутреннее движение. Тьма окружала наш крошечный лагерь, лежащий в бездне леса среди бескрайних степей. Ночь раскрылась передо мною в беззвучном звучании страстных аккордов Пятой симфонии П. И. Чайковского, где торжествующая жизнь идет, сливаясь со смертью, преодолевая трагическую непонятность мира. Кто же ты, человек? Останется ли твое сознание только орудием борьбы за жизнь, или оно в саморазвитии своем бестрепетно вместит в себе все глубины безмерного, вечного, противоречивого мира? Сумеет ли оно объединить в себе и жизнь и смерть? Сумеет. Тогда и сам человек станет как мироздание.

Д. Голсуорси в своем великолепном романе "Сага о Форсайтах", описывая смерть "молодого" Джолиона, так говорит о переживаниях сына Джона: "То было его первое знакомство со смертью человека, и ее немотная тишина заглушила в нем другие переживания; все прочее лишь подготовка к этому! Любовь и жизнь, радость, тревога и печаль, и движение, и свет, и красота - лишь вступление в эту белую тишину".

Как это несправедливо и неверно. О, нет! Жизнь человека для него это единственная реальность! Мы появляемся на земле, чтобы пить из благоуханного кубка красоты, добра, любви и работы. В самом существе нашем заложен неистребимый восторг жизни. О это несравненное время роста, борьбы, труда, радостей и печалей нашей ликующей, быстро-проходящей жизни; оно прекрасно, словно льющийся из глубин человеческого существа торжествующий свет. Любите жизнь, люди, будьте добры, презирайте опасность и в творческой работе воспламените свой гений. Помните о смерти, но не трепещите перед нею. Когда же придет ее миг, мужественно смотрите ей в глаза. Наступит время, и приятие смерти станет сознательным, бесстрашным актом завершения естественно погасающей жизни.

* * *

В 1953 и в 1954 годах я провел весну, лето, осень и зиму в лесах Подмосковья, в знаменитой Мещере, а также в вологодских лесах и всем сердцем почувствовал, воочию увидел и понял пленительную красоту природы России.

Перед темными борами с рядами густых ветвей на темно-зеленых елях, в провалах которых словно бы скрыты глубины черных подкрылий ночи, перед березами, взбегающими на пригорки и уходящими вниз, к долинам рек и оврагов, перед вздохами желтых полей, голубизной рек, перед синим небом и облаками, реющими и плывущими на его высоте, словно пух лебедей, я стоял, не отрывая глаз и не насыщаясь, и впитывал их колдовское очарование. Тысячу раз прав был Сергей Есенин, говоря:

Если крикнет рать святая:

"Кинь ты Русь, живи в раю!"

Я скажу: "Не надо рая,

Дайте Родину мою".

П. И. Чайковский оркестровал душу русской природы. И. Левитан пламенел, когда опускал свою кисть в ее певучие краски. К. Паустовский писал о ней, трепеща колокольчиками серебряной прозы. А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Н. В. Гоголь, Л. Н. Толстой, Ф. И. Тютчев, А. А. Блок, А. И. Куприн - все они были пронзены красотою России. М. М. Пришвин открыл февральскую весну света. Совсем по-особому выражена душа природы в стихах С. Есенина. Его стихи как вздох самой природы. Они таят в себе бездну невидимых красок, мыслей, бегущих, как облака, подтекстов. Они увлекают чувство и воображение в ощущение целостной, необыкновенной, прекрасной и непонятной природы. Глубина и краса его стихов невыразимы, как невыразима сама природа.

Встань на опушке русского леса и посмотри. Тишина, и вдруг на березки, которые когда-то выбежали на край поля и встали в изумлении перед синью небес, набегает ветер. Он обнажает их белые тела. Их ветви подняты к небу в восходящем потоке. Но вот затихает шелест листьев. Зеленые ветви клонятся, замирая в дремоте. Они падают навстречу земле, к ее ясноглазым ромашкам. Д. Д. Шостакович, наверно, подсмотрел это движение природы, когда написал свое прекрасное адажио, в котором в трех его смысловых частях вначале зачарованные звуки, чистой медвяной жизни, как тяжелые капли, что медлительно стекают и падают с листьев берез. Затем легкий, светлый ветер музыки вздымает их трепещущие ветви, и они взлетают вверх в жажде солнца, а затем новое умиротворение, в котором, благоухая, замирают счастливые, торжествующие, медленные звуки.

Что же такое красота? Прекрасное в мире ощущает каждый человек, и ему на помощь приходит искусство. Чувство прекрасного живет и развивается на всем протяжении истории человечества.

Эпохи расцветов и упадков, скачки культуры в истории человечества, связаны с изменением в уровне его производительных сил. Эллинская рабовладельческая культура создала нетленные высоты художественно-образного отражения мира. Титанической была эпоха Возрождения на заре появления капитализма, которую Ф. Энгельс обозначил как "величайший прогрессивный переворот". Примером расцвета личности человека в эту эпоху служит Леонардо да Винчи (1452-1519), который основал многие разделы естествознания. Вместе с тем его живопись - это громаднейшая эпоха в истории искусства. Без Леонардо не было бы в их изумительной форме ни Рафаэля, ни Микеланджело, ни Джорджоне. Леонардо утвердил торжество реализма в живописи нового времени.

Люди Возрождения и сам Леонардо по духу близки нам, наследникам Великой Октябрьской социалистической революции - гигантского скачка в основах культуры человечества. Гении прошлого отразили в своей работе великие, непреходящие ценности, они добыли алмазы абсолютной истины в самопознании человека. Вот почему Гомер, Шекспир, Гете, Пушкин, Бах, Бетховен, Глинка, Чайковский, Толстой, Достоевский и многие другие все они наши, они с нами и их удел - будущее всего человечества.

Наука и искусство - это разные способы познания реального мира. Их рост дает синтетическое знание о мире, которое все выше и выше подымает человека, развивая добро в его душе. Леонардо оставил свой завет потомству, в котором выражена суть духовного прогресса человека, он писал: "Из великого знания рождается великая любовь". Каждый из нас создает красоту, когда творчески работает, борется за счастье людей, презирает опасность, когда к нему приходит любовь, когда он слушает музыку, видит прекрасные картины, читает хорошие книги, наслаждается поэзией, чувствами и мыслями театра, красотою и физическим развитием тела и когда он смотрит на звезды или ночью плывет в море, качаясь на вечных и живых его волнах.

Наверно, есть много способов выразить явления прекрасного. Музыка, например, абстрактна. Она входит в глубины наших чувств, хотя внешних образов у нее нет. Такими же качествами могут обладать краски и формы. Они могут быть очень доходчивы до широких масс народа и уже вошли в наш быт. Никто не хочет покупать занавески, где изображены реальные цветы, люди, тракторы или пейзажи. Все хотят видеть на этих украшениях сумятицу красок и форм, чем-то отвечающих стремительному бегу нашего времени и накалу наших эмоций. Поезжайте по нашим автомобильным дорогам, и вы увидите, как ярки и хороши маленькие вокзальчики на автобусных остановках, они расписаны так, что эта роспись ласкает взгляд. А как хороши детские рисунки! В них чувства пылают в непосредственном пожаре красок. Сколько экспрессии, силы и красоты в рисунках наших далеких предков!

Однако в современном абстрактном видении мира надо еще найти его сердцевину, все это направление загромождено хламом.

На Западе я смотрел во многих музеях современную абстрактную живопись. Внимательно обошел все великолепные, полные света и красок залы в знаменитом музее Гугенхейма в Нью-Йорке. Душа моя осталась незатронутой.

В Лувре среди других шедевров я был, как молнией, пронзен лицом Джоконды, написанной Леонардо да Винчи в 1503 году. Около двух часов стоял я перед неизъяснимой тайной этого лица, которая будет мучить человечество всегда. Что скрывается за этим необычайным, полным мысли лицом. Что кроется за взглядом этих прекрасных, настойчивых, мягких и умных глаз. Все глубины женщины и человечества в этом лице. Это лицо нельзя назвать красивым, однако оно полно внутренней жизни. Прищуренные глаза, едва уловимая улыбка на губах, поза, полная благородства, и все это окутано голубою дымкой, на фоне подчиненного лицу скалистого пейзажа. Четыре года Леонардо писал лицо Моны Лизы. Однако на нем нет и следов труда художника. Из тончайших его полутеней на нас смотрит в ее едва различимой улыбке скрытая, зовущая вдаль, вечная, неразгаданная тайна жизни человека.

Мне кажется, что в наше время самая лучшая живопись - это та, где реализм, раскрывая смысл жизни человека, поднят в сферу философского синтеза красоты. Приподнятость чувств и раздумье, стремление к добру, преображение жизни через тигель страданий и торжества прекрасного, через осмысливание задач человечества - все это в неизъяснимости цвета, в пламени, грусти, в утверждении красок и линий, зовущих вперед, ввысь, к вечному движению, это и есть душа искусства. Это и есть красота, которая таит в себе борьбу человека, роковые глубины его души, порыв к небесам, труд, тайну жизни, его муки и счастье.

Все эти мысли пришли ко мне, когда в октябре 1971 года я стоял перед изумительными полотнами замечательного грузинского художника Ладо Гуадишвили в его тбилисской мастерской.

Прекрасное в мире объективно, и нельзя не задаться вопросом: что же отражает человек из внешнего мира, когда в нем рождается чувство прекрасного? По-видимому, это какая-то гармония при отражении формы движения материи, существующего в мироздании помимо человека. Человек еще не появился на земле, но объективное начало того, что мы воспринимаем как красоту, было разлито повсюду. Сам человек - это необыкновенное создание природы и самого себя, он физически и духовно в основе своей прекрасен.

Без человека нет шума океана - чтобы его услышать, надо иметь чувство слуха. Там, в океане, беззвучно сталкиваются гигантские валы, порождая лишь колебания воздуха. Мир в своей основе без жизни, его воспринимающей, беззвучен. Солнце совсем не сияет так ослепительно на небе. Нужен глаз, чтобы оно засияло. Лишь электромагнитные колебания разного рода в этом мире реют без света и красок, без звука и мелодий, увидеть которые может только глаз, а услышать только ухо.

Однако увидеть этот потрясающий мир, который окружает человека, он смог только потому, что солнце реально существует. Развитие способности отражения по мере хода эволюции живого привело к появлению совершенного органа - глаза. Еще Гете писал:

Будь не солнечен наш глаз,

Кто бы солнцем любовался.

Вот почему, когда на этот мир глядит человек, все в этом мире прекрасно - и великое, и малое. Вселенная с ее умопомрачающей бесконечностью, с биллионами звезд и солнц, бушующих в галактиках, прекрасна. Звезды ночами мерцают хрустально, их сияние и вечное движение по небесному кругу взывают к самым глубинным чувствам в душе человека. М. В. Ломоносов более чем 200 лет тому назад, потрясенный, стоял под черным небом и выразил свои чувства в могучих аккордах стихов.

М. Ю. Лермонтов в непревзойденных строфах писал о красоте неба:

На воздушном океане,

Без руля и без ветрил,

Тихо плавают в тумане

Хоры стройные светил.

А. А. Фет, глядя на далекие звезды, мерцающие в синей черни бездонного неба ночи, написал:

Сверкают звезд золотые ресницы.

Э. Геккель разглядывал под микроскопом невидимые простым глазом одноклеточные существа, поднятые из глубин океана. Он не находил слов, чтобы выразить всю красоту этих существ, казалось бы, столь равнодушных к красоте. Моря, леса, луга, горы, поля, небо, ночь и день, свет и тьма, запах сена, колокольчики весенних синиц, барабанная дробь дятла, рев зверя, мысль человека - все прекрасно. Опуститесь под землю в сказочные пещеры, где с потолка натекли колонны сталактитов, а навстречу им вверх подымаются столоны цветных сталагмитов, и вы убедитесь, как прекрасны они, хотя человек лишь первый раз вступил в это подземное царство.

Математики, физики, химики и биологи отдали право на красоту музыке, живописи, поэзии, скульптуре, прозе, таланту большой любви, таланту делать настоящую жизнь. Однако придет время, наука сольется с искусством, и гармоничный человек познает, в чем сущность движения материи, а стало быть, и красоты как свойства этого движения.

Однако и сейчас за то, что человек строит свою жизнь на разуме и на чувстве добра и красоты, он достоин восхищения, он потрясает своей уникальностью. Человек мчится вместе с Землей по вакууму космоса, он смертен, и вместе с тем он идет все вперед, борется за счастье для всех, трудится и смотрит на звезды. Им владеет чувство прекрасного, он создал братство общественных отношений, и все это делает его добрым, его одного во всей этой необъятной вечной вселенной.

Может быть, объективная сущность красоты раскроется на путях дальнейшего развития смелой идеи В. И. Ленина. Рассматривая вопрос об ощущениях как о свойстве особым образом организованной материи, В. И. Ленин писал: "В фундаменте самого здания материи" можно лишь предполагать существование способности, сходной с ощущением"55. Эта ленинская идея о всеобщности отражения играет большую методологическую роль в современной науке, особенно в биологии - в проблемах происхождения жизни, в учении о развитии ощущений, мышления и в других, а также в кибернетике, в целом она способствует развитию и естествознания, и философии. Возможно, что она прольет свет на те объективные основы в материи, которые вызывают в человеке чувство прекрасного.

Человечество переживает период, когда оно, овладев путями строительства коммунизма, начинает скачок из царства необходимости в царство свободы. Для этого создаются все нужные социальные и материальные возможности. Биологические возможности человека, обладающего сознанием, колоссальны. Этот скачок потребует нового развития производительных сил, расцвета личности человека и новых общественных отношений, науки и искусства. Разум и чувство прекрасного, доброта и любовь, труд откроют новые пути перед человеком для его жизни в золотом царстве свободы.

Глава 15

ПЕРЕД ВОСХОДОМ СОЛНЦА

В лесах Подмосковья.- Новые открытия - поворот в генетике.- Критика в адрес Т. Д. Лысенко и его сторонников.- А. Н. Несмеянов.- "Дружелюбие" А. И. Опарина.- Мнения ученых.- Наступало время перемен.

Наступил 1953 год. Работа Комплексной экспедиции по полезащитному лесоразведению на трассе гора Вишневая - Каспийское море завершилась, Мы, сотрудники зоологического отряда, были переведены в Институт леса и в течение следующих двух лет изучали птиц в лесах Подмосковья и Вологодской области.

Существенной проблемой лесной зоологии является выяснение связи комплекса животных с различными лесными ассоциациями и типами леса с использованием для этого количественных методов и методов географического картирования. В экспедиционном обследовании были изучены структуры фауны птиц в формациях соснового, елового и мелколиственного лесов, то есть в зоне смешанного леса. Исследовались леса в Мещерской низменности, по Клино-Дмитровской гряде и в районе Подольск - Бронницы. Результаты количественного и типологического изучения позволили установить основные элементы структуры фауны птиц, различные по разным лесным ассоциациям и в ряде случаев по разным типам леса. Эти данные закладывали основу для микрогеографического анализа проблем лесной орнитологии.

5 марта 1953 года умер И. В. Сталин. О том, какие события партийного и государственного значения произошли в нашей стране после смерти И. В. Сталина, написано уже много. Поэтому я остановлюсь лишь на тех событиях, которые произошли у нас в биологической науке.

В марте 1953 года в своем выступлении в печати, посвященном памяти И. В. Сталина, Т. Д. Лысенко писал: "Мне, как биологу, особенно хорошо известно, что товарищ Сталин находил время и для детального рассмотрения важнейших вопросов биологии. Он непосредственно редактировал проект доклада "О положении в биологической науке", подробно объяснял мне свои исправления, дал указания, как изложить отдельные места доклада. Товарищ Сталин внимательно следил за результатами работы августовской сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина". Таким образом, Т. Д. Лысенко пытался использовать авторитет И. В. Сталина, чтобы закрепить результаты сессии ВАСХНИЛ 1948 года.

Однако надежды Т. Д. Лысенко не оправдались. В области генетики именно в это время совершался поворот. Появились доказательства того, что не белок, а нуклеиновые кислоты несут в себе запись генетической информации. Потрясающие открытия были связаны с разработкой генетики вирусов и бактерий. Рождалась молекулярная генетика, которая создавалась на основе принципов, ранее разработанных в хромосомной теории наследственности. Возникли радиационная биология и радиационная генетика, как важнейшие области науки атомного века. И в это же самое время Т. Д. Лысенко замкнулся в кругу своих субъективных построений вопреки историческому ходу развития материалистического естествознания и запросов жизни и практики.

Примером того, что некоторые сторонники Лысенко потеряли чувство меры, может служить статья Н. И. Нуждина, появившаяся в январе 1953 года, под названием "Банкротство буржуазной лженауки". В этой статье автор пытался выбросить за борт весь ход развития прогрессивной генетики, обозначая его словом "морганизм". Он писал: "На сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина в 1948 г. с исчерпывающей убедительностью было показано, что единственным научным, прогрессивным направлением в биологии является советский творческий дарвинизм, мичуринская биологическая наука... ложное течение в науке морганизм - стремительно катится к своему бесславному концу вместе со всеми другими порождениями идеологии умирающего капитализма... морганизм превратился в задворки науки, где находит приют все самое отвратительное и гнусное, что порождает современный идеализм в биологии".

Но, несмотря на подобные заклинания, дело постепенно стало поворачиваться не в пользу Т. Д. Лысенко. Начинают появляться критические замечания в адрес учреждений, которыми он руководит, что еще совсем недавно было невозможным. 16 июня 1953 года в передовой статье газеты "Правда" было написано: "Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина слабо руководит научно-исследовательскими институтами и опытными станциями", а в номере от 28 ноября 1953 года говорилось: "В долгу перед народным хозяйством продолжают находиться многие крупнейшие учреждения Академии наук СССР - институты биохимии, физиологии, генетики". Руководителем ВАСХНИЛ и Института генетики являлся Т. Д. Лысенко. Ореол его непогрешимости стал рассеиваться.

Начинался новый этап борьбы, небо над нашей наукой, генетикой, забрезжило первым, чуть видимым светом, который предвещал восход солнца. В этой борьбе против губительного влияния Лысенко на развитие новых направлений в генетике, прежде всего на развитие молекулярной и радиационной генетики, я принял самое активное участие.

Положение Т. Д. Лысенко стало непрочным потому, что все его основные практические предложения провалились. В специальном большом материале я документально проанализировал результаты внедрения в практику его предложений за 1932-1955 годы. Т. Д. Лысенко обещал: 1) обеспечить переворот в селекции путем создания сортов в 2-2,5 года; 2) вызвать коренной подъем в зерновом деле нашей страны путем внедрения озимых культур в районы Сибири и Казахстана и путем создания высокоурожайной ветвистой пшеницы; 3) подвести новую научную базу под степное лесоразведение путем внедрения гнездовых посадок дуба; 4) резко повысить урожайность кукурузы путем внедрения простых межсортовых гибридов.

Все эти предложения Т. Д. Лысенко не были научно обоснованы и в практике сельского хозяйства дали отрицательные результаты. Основным в его деятельности наблюдалось постоянное обещание чуда в науке. Однако чуда не происходило.

Авторитет Т. Д. Лысенко среди ученых особенно резко пошатнулся в связи с докторской диссертацией В. С. Дмитриева "О первоисточниках происхождения некоторых видов сорных растений", которую последний защищал на заседании Ученого совета Института генетики АН СССР. В ней В. С. Дмитриев привел "фактические" доказательства и попытался подтвердить странные взгляды Т. Д. Лысенко о том, что виды будто бы возникают одним скачком, без дарвиновских исторических процессов перехода количественных изменений в качественные, что рожь якобы порождает костер ржаной, овес - овсюг, подсолнечник - заразиху и т. д. Экспертная комиссия по биологии Высшей аттестационной комиссии (ВАК) тщательно изучила эту диссертацию, и президиум ВАК, собравшись 13 февраля 1954 года, рекомендовал пленуму ВАК отклонить ходатайство Ученого совета Института генетики Академии наук СССР об утверждении В. С. Дмитриева в ученой степени доктора биологических наук. Однако пленум ВАК 20 февраля все же присудил Дмитриеву степень доктора. Эти события глубоко взволновали научную общественность. 26 марта 1954 года в газете "Правда" появилась статья профессора Московского государственного университета С. С. Станкова, в которой он решительно и обстоятельно протестовал против присуждения степени доктора наук В. С. Дмитриеву. После этого Высшая аттестационная комиссия отклонила ходатайство совета Института генетики об утверждении Дмитриева В. С. в ученой степени доктора биологических наук, отменив свое решение от 20 февраля.

Это был серьезный удар по научному и общественному престижу Т. Д. Лысенко. Его ошибки в области теории и практики становились предметом обсуждения. Недовольство положением в биологической науке продолжало нарастать.

В 1953 году была разгадана тайна молекул ДНК, новые идеи обрушились на биологию. Генетика и ее основы стали близки математикам, физикам и химикам. Выдающиеся умы основных областей естествознания страстно задумались о тайне жизни. Среди этого начинающегося могучего движения мысли Т. Д. Лысенко о природе наследственности выглядели анахронизмом. В этих условиях вполне логично прозвучало сообщение об отстранении его с поста президента ВАСХНИЛ.

В 1953 и 1954 годах началась решительная борьба за возрождение генетики. В своих письмах и заявлениях в ЦК КПСС и Совет Министров СССР я с предельной искренностью писал о положении в биологической науке, о том, что возрождение генетики - это задача государственной важности, ибо без этого вся биология, ее практика и проблемы обороны страны в части защиты от биологического оружия не подымутся до нужного уровня.

В январе 1954 года я обратился также и в президиум Академии наук СССР по вопросу о положении в биологической науке и о необходимости срочно приступить к разработке вопросов теоретической и экспериментальной генетики.

В это время начались мои встречи с Александром Николаевичем Несмеяновым, президентом Академии наук СССР, избранным на этот пост в 1951 году после смерти С. И. Вавилова. А. Н. Несмеянов был очень доступен, обаятелен, дружелюбен и совершенно ясно понимал обстановку в биологической науке. Именно ему как руководителю Академии наук, в той мере, в какой он мог это сделать, наша наука обязана первыми самыми трудными шагами своего возрождения. А. Н. Несмеянов имел крупный научный и общественный авторитет. Он лично санкционировал организацию лаборатории радиационной генетики. Но и после этого обстановка была столь трудной, что никто не брал на себя смелость самостоятельно зачислять сотрудников в штаты лаборатории. Приходилось ходить к А. Н. Несмеянову, и он, дружелюбный, горячо желающий помочь генетике, всегда поддерживал все мои представления и тут же на моих заявлениях писал резолюции. Без его помощи дело организации первой лаборатории, возрождающей научную генетику, встретило бы большие трудности.

Вопросы радиационной генетики приобретали в это время очень острое значение. В своей записке, переданной руководителю Отделения биологических наук А. И. Опарину, среди других вопросов я, в частности, писал:

"Пора понять не на словах, а на деле, что эпоха перехода к коммунизму в СССР совпадает с наступлением атомной эры. Невиданные ранее по своей мощности производительные силы войдут в состав материальных основ коммунизма. Раскрытие энергии атома окажет огромное влияние не только на технику, но и на биологию, и в первую очередь надо иметь в виду влияние радиации на наследственные свойства организмов.

Приходится горько пожалеть, что в этих вопросах у бюро Отделения биологических наук и у президиума АН СССР нет чувства нового. Огромная область работ по воздействию ионизирующих излучений на наследственность в основном выпала из поля зрения нашей науки".

В это время США провели новую большую серию испытаний атомного оружия в атмосфере. В целом атомной энергии предстояло широкое внедрение в народное хозяйство и в медицину. В связи с моим заявлением об организации лаборатории генетики со мной беседовал академик А. И. Опарин. Он сказал, что дорога для организации лаборатории генетики открыта, но что он советует создать лабораторию не общей, а радиационной генетики в системе Института биофизики АН СССР. Это был период полного дружелюбия со стороны А. И. Опарина, желания установить контакты с возрождающейся генетикой, но, увы, как это обнаружилось несколько позднее, по его мысли, все это должно было происходить без пересмотра господствующего положения Т. Д. Лысенко.

Бюро Отделения биологических наук по указанию А. И. Опарина разослало мой документ о задачах лаборатории радиационной генетики многим специалистам на отзыв. Ряд заключений был вполне положительным. Однако немало было и отрицательных отзывов. Особенно поразил отзыв М. Е. Лобашова, в котором он, бывший генетик, ученик Ю. А. Филипченко, требовал принять меры к тому, чтобы не допустить организации лаборатории, посвященной разработке "вейсманизма-морганизма". В частности, в этом отзыве который был мне представлен для ознакомления наряду с другими, датированном 2 декабря 1954 года, М. Е. Лобашов писал: "У каждого советского биолога возникает естественное чувство протеста против общего охаивания профессором Дубининым того мощного прогрессивного направления в биологии и генетике, которое развивается в нашей стране после сессии ВАСХНИЛ 1948 года... Создается впечатление, что профессор Н. П. Дубинин не понял всего того, что произошло в развитии науки после сессии ВАСХНИЛ... Автор записки не скупится на сильные "определения" деятельности института генетики... Брать на себя смелость огульно охаивать большой коллектив способных экспериментаторов... недостойный прием аргументации в пользу затеваемого автором предприятия. Я знаком лишь с частью работ института по литературе (проф. И. Е. Глущенко, К. В. Косикова, X. Ф. Кушнера, Н. И. Нуждина и их сотрудников) и считаю эти исследования интересными и представляющими определенное положительное явление в науке... Предпосылка и проблемы будущего института или лаборатории целиком построены на формально-генетических представлениях автора... Нет необходимости создавать новый институт или отдельную лабораторию на правах института. В системе академии уже имеется Институт генетики".

Получив такие отзывы, А. И. Опарин стал тянуть, предложил мне вначале зачислиться в Институт биофизики в качестве научного сотрудника, чтобы затем рассмотреть вопрос об организации лаборатории.

Я продолжал писать о необходимости изменить положение в биологии. В журналы мною была передана статья, разоблачающая ошибки практических рекомендаций Т. Д. Лысенко, и статья о его ошибках в проблеме вида. Считая, что дело с организацией лаборатории продвигается, я оповестил об этом сотрудников нашей старой лаборатории цитогенетики и других генетиков, бывших в это время не у дел. Но в это время произошло событие, которое затянуло дело с организацией лаборатории.

26 января 1955 года секретарь партийной организации Института леса профессор А. А. Молчанов передал мне сообщение о том, что специальная комиссия ЦК КПСС разобрала вопрос о положении в биологической науке в нашей стране, в частности, мои заявления и представленные мною документы и считает их в основном правильными. Я стал с надеждой ждать общего собрания Отделения биологических наук, которое намечалось в конце января. Но на этом собрании в своем отчетном докладе о деятельности бюро отделения А. И. Опарин, несмотря, казалось бы, на наметившиеся сдвиги в общем положении биологии, решительно заявил, что, по его мнению, будущее нашей биологии мыслится лишь в развитии идей сессии ВАСХНИЛ 1948 года.

Ужасная дилемма встала передо мною: или выступить на заседании отделения с решительным протестом, и тогда можно потерять возможность организации лаборатории, или промолчать, то есть не встать на пути обскурантизму, и тем купить право на создание лаборатории.

В то время в борьбе за реальную биологию я очень сблизился с Павлом Александровичем Барановым, директором Ботанического института Академии наук СССР. В перерыве после доклада А. И. Опарина оба мы ходили по коридору возмущенные до глубины души.

- Выступайте,- настойчиво говорил мне Павел Александрович,- обязательно выступайте.

И я выступил. Говорил о многочисленных ошибках в деятельности Т. Д. Лысенко: о его неправильных методах посадки леса, о провале разведения ветвистой пшеницы, о провале создания сортов озимых пшениц для Сибири, об ошибках в теории вида. Резкой критике подверг бюро биологического отделения, которое отрицало такие прогрессивные методы, как полиплоидия и радиационная биология. Я сказал также об отставании Института генетики, руководимого Т. Д. Лысенко, от уровня современных методов и задач, вставших перед генетикой.

После моего выступления дружелюбие А. И. Опарина ко мне, конечно, заметно ослабло, но не допустить организации лаборатории радиационной генетики он уже не смог.

Прямое отношение к новому положению в генетике имело постановление январского Пленума ЦК КПСС 1955 года. Учитывая, что посевы кукурузы гибридными семенами являются мощным средством повышения урожайности, Пленум ЦК КПСС постановил организовать производство этих семян, с тем чтобы в ближайшие два-три года перейти на посевы кукурузы только гибридными семенами.

Метод получения гибридных семян через скрещивание самоопыленных линий был разработан в лабораториях экспериментальной генетики. Н. И. Вавилов на дискуссии 1939 года говорил, что этот метод позволит ввести в наше сельское хозяйство серьезные резервы. Но Т. Д. Лысенко много лет боролся против использования методов генетики в деле семеноводства гибридной кукурузы. Вместо скрещивания самоопыленных линий, он предлагал давно отвергнутый и практикой и теорией способ гибридизации сортов.

Я обратился за помощью в отдел науки ЦК КПСС к А. М. Смирнову. Согласившись со мной, он рекомендовал провести эту работу через Отделение биологических наук. И вот в январе бюро Отделения биологических наук под председательством заместителя академика-секретаря В. Н. Сукачева утвердило бригаду по гибридной кукурузе. Мне было поручено руководить работой этой бригады.

Дружно и весело, просиживая в маленьких комнатках на брестской, 42/49, в день по 10-12 часов, эта бригада составила обстоятельный перспективный план исследований по проблеме кукурузы и документ о научных основах семеноводства гибридной кукурузы. Вместе со мной и П. А. Барановым в бригаде работали известный генетик и селекционер из Краснодара М. И. Хаджинов и М. И. Калинин от Главного управления Министерства сельского хозяйства. Результаты этой работы были опубликованы в статье в 1956 году в "Ботаническом журнале" АН СССР.

Многочисленные попытки Т. Д. Лысенко опорочить генетику гибридной кукурузы в конечном счете не имели успеха. В наши дни регулируемый генетический гетерозис перешел на овощные и другие культуры, он совершил революцию в птицеводстве, создав основы индустриального получения цыплят-бройлеров, применяется и в свиноводстве.

Схватка по поводу гибридной кукурузы была ярким эпизодом в новом положении генетики. Это новое положение требовало составления общих перспективных планов развития генетики, выделения тех ее главных направлений, по которым происходят прорывы в качественно новые области проблемы наследственности.

За полмесяца до описываемого выше общего собрания биологического отделения, 18 января 1955 года, бюро отделения под председательством А. И. Опарина вынесло решение об утверждении бригад для составления научных записок. Мне было поручено возглавить бригаду по проблеме наследственности. В нее вошли член-корреспондент АН СССР В. Л. Рыжков, профессор А. Н. Белозерский, кандидаты биологических наук А. А. Прокофьева и В. В. Хвостова. Руководителем бригады по проблеме полиплоидии стал член-корреспондент АН СССР П. А. Баранов, членами бригады - профессор А. Р. Жебрак, кандидат биологических наук В. В. Сахаров, профессор В. Е. Писарев, профессор Л. П. Бреславец. Бригада по проблеме цитологии состояла из члена-корреспондента АН СССР Д. Н. Насонова (председатель), докторов биологических наук В. Я. Александрова и М. С. Навашина, профессора Б. Л. Астаурова.

Бригаде по проблеме наследственности А. И. Опарин предложил использовать записку, представленную членом-корреспондентом АН СССР Н. И. Нуждиным. Но она нам не понадобилась. Личный состав бригад говорил сам за себя, в нем не было ни одного сторонника Т. Д. Лысенко. Большую помощь оказал нам работник отдела науки ЦК КПСС Александр Михайлович Смирнов, биолог, специалист по физиологии растений. В последующие годы я не раз встречался также с Владимиром Алексеевичем Кириллиным, который был тогда заведующим отделом науки ЦК КПСС и оказывал огромное содействие в развитии новой генетики.

Для работы над запиской бригада привлекла широкий круг исследователей. Кроме того, чтобы выявить общественное мнение ученых по отношению к организованной нами работе, было разослано 223 письма генетикам, селекционерам, биологам и ученым смежных специальностей. Мы получили 168 ответов, в большинстве которых говорилось о настоятельной и срочной необходимости начать работу по генетике и цитологии. Ниже приводится выборка из некоторых писем ученых, полученных нами в марте 1955 года.

"Считаю, что нам необходимо как можно скорее влиться в общее русло генетической тематики мировой науки. Всякая изоляция в этом отношении ничего не приносит, кроме величайшего вреда, в чем мы жестоко убедились за минувшие 7 лет. Это ни в коем случае не означает, что мы слепо должны принимать все, что бы нам ни предложили... Прежде всего нужны настоящие научные кадры... За их формирование надо приниматься немедленно.

С. С. Четвериков, профессор Горьковского

государственного университета, генетик".

"Как антрополог, считаю настоятельно необходимым в ближайшем будущем организацию в Советском Союзе разработку проблемы наследственности человека. Без изучения генетики невозможно полноценное исследование актуальных проблем антропогенеза, вопросов происхождения человеческих рас, вопросов морфологической конституции.

Изучение генетики также совершенно необходимо в медицинских научно-исследовательских учреждениях.

Я. Я. Рогинский, профессор Московского

государственного университета, антрополог".

"Наиболее актуальным вопросом в нашем сельском хозяйстве в настоящее время является вопрос об увеличении урожаев зерна в широком смысле этого слова (пшеница, рожь, ячмень, овес, кукуруза, гречиха, просо)...

Объединение широкой, практической селекционной работы, включая сюда и вопросы семеноводства, с исследованиями генетическими, с одной стороны, оплодотворит селекцию, с другой, даст возможность генетике стать на твердую почву и увязаться с нуждами народного хозяйства. Конечно, все эти положения, развитые с точки зрения селекционера по зерновым культурам, следует развить и по другим сельскохозяйственным растениям - кормовым, овощным, техническим и плодово-ягодным.

В. Е. Писарев, академик ВАСХНИЛ".

"Дорогой Николай Петрович, Вы просите меня принять участие в написании докладной записки по перспективному плану работ по генетике. По этому поводу считаю своим долгом обратить ваше внимание на следующее. После 1948 г. я очень отстал от литературы по вопросам генетики простейших. Вы ведь знаете, что более 3-х лет я работал на Крайнем Севере по вопросам паразитологии и экологии и был совершенно лишен возможности следить за литературой... Желаю Вам успеха в вашей трудной миссии по возрождению генетики в нашей стране.

Ю. И. Полянский, профессор Ленинградского университета".

"Для развития учения о наследственности в приложении к человеку и к медицине, конечно, необходимо иметь определенные предпосылки по общей и экспериментальной генетике. Отсутствие таких предпосылок совершенно затормозило развитие учения о наследственной передаче в приложении к патологии человека. Это обстоятельство крайне невыгодно с точки зрения здравоохранения, т. к. в патогенезе очень многих болезней, особенно нервных и психических, наследственная передача, как известно, имеет очень важное значение. Наибольшим у нас знатоком вопросов медицинской наследственности является известный невропатолог Сергей Николаевич Давиденков... Если же нужна будет какая-либо помощь и с моей стороны, то, конечно, я охотно готов ее оказать.

Н. Н. Аничков, академик, патолог".

"Первым условием для успешного развития генетики в СССР я считал бы необходимость точного и четкого выяснения основных научных положений, которых следует держаться в трактовке вопросов, связанных с наследственностью, и прежде всего необходимость выяснения того, является ли современная хромосомная теория наследственности порочной, антинаучной и реакционной, как об этом теперь постоянно говорится.

С. Н. Давиденков, академик

Академии медицинских наук, невропатолог".

"Сейчас стоит вопрос об открытии радиобиологического отделения в Институте физиологии Грузинской академии наук... будет изучаться влияние ионизирующих излучений на плодовитость и наследственность животных.

И. С. Бериташвили, академик, физиолог".

"Для успешного развития генетики в Советском Союзе необходимо как можно скорее восстановить преподавание научной генетики ("менделизма-морганизма") и дарвинизма в университетах и сельскохозяйственных институтах.

Полагаю, что по этому последнему вопросу нужно вынести постановление от имени Академии наук СССР или, если это невозможно, войти с коллективным заявлением в адрес высших партийных и правительственных организаций.

И. И. Шмальгаузен, академик, эволюционист".

"Лично я придаю наследственности очень большое значение и как физиолог и как медик, и убеждена, что Ваши достижения в этой области принесут большую пользу теории и практике.

Л. С. Штерн, академик, физиолог".

"Насколько мне известно, под Вашим руководством составляется план генетических и селекционных исследований в СССР. Я просил бы включить в этот план, если это возможно, две темы по пушному звероводству.

Д. К. Беляев, кандидат сельскохозяйственных наук,

специалист по пушному звероводству".

"Организация института генетики АН СССР... Реорганизация кафедр генетики в университетах. Превращение их в кафедры, готовящие кадры специалистов-генетиков, вооруженных всеми конкретными положительными достижениями этой науки, и преподавание биологии в средней школе... Создание журнала "Генетика". Критический просмотр работ по генетике, вышедших в период после августовской сессии ВАСХНИЛ, с целью отделения ценного фактического материала от фантастических гипотез и бездоказательных выводов. Налаживание научных связей с генетическими лабораториями зарубежных стран. Участие в предстоящем международном конгрессе генетиков с показом достижений советской генетики.

М. М. Камшилов, доктор биологических наук,

эволюционист".

"Для дальнейшего успешного развития генетики в Советском Союзе считаю наиболее существенными и совершенно неотложными следующие мероприятия:

а) проведение, путем широких, свободных и непредвзятых дискуссий на специальных конференциях и в печати, критического отбора всего ценного фактического материала, накопленного как за рубежом, так и в Советском Союзе;

б) восстановление ряда ранее существовавших и создание новых центров научно-исследовательской работы по экспериментальной генетике (цитогенетике, биохимической генетике) и селекции с обеспечением беспрепятственного развития и творческого соревнования различных школ и направлений;

в) реорганизацию преподавания генетики в высших учебных заведениях и подготовки исследовательских кадров; создание новых учебников и руководств, правильно и на современном научном уровне отражающих состояние разработки проблемы наследственности за рубежом и в Советском Союзе и борьбу мнений в этой области;

г) возобновление научного контакта и обмена опытом с прогрессивными представителями иностранной науки, работающими в области генетики.

А. Е. Браунштейн, академик Академии медицинских

наук СССР, биохимик".

"Из проблем, связанных с вопросами наследственности, мы считаем, что в Советском Союзе в ближайшее время особое внимание должно быть уделено отдаленной гибридизации растений и животных... считаем целесообразным отметить, что генетические вопросы должны разрешаться главным образом на объектах, имеющих практическую значимость, поэтому к этой работе с большим успехом может быть привлечен широкий круг исследователей, работающих в филиалах АН СССР, в АН союзных республик, в отраслевых институтах и других опытных учреждениях... Для планирования и координации генетических работ необходимо создать специальную лабораторию или институт, который бы явился и методическим центром, ведущим как экспериментальные работы, так и обобщение научного и производственного опыта. Необходимо пересмотреть программы по генетике в вузах, поставив их на уровне современной науки. Для ознакомления с достижениями генетики широкого круга биологов, наряду с организованным отделом генетики в реферативном журнале, необходимо практиковать перевод и издание на русском языке наиболее ценных иностранных генетических работ.

Н. В. Цицин, академик, генетик, селекционер".

"Крупнейшей очередной задачей современной биологии является раскрытие природы внутренних интимных реакций и их продуктов, осуществляющих эту связь, а также широкое использование открытых закономерностей в практике сельского хозяйства. На основании этого следует признать крайне необходимым организацию в Академии наук СССР крупного Института генетики.

М. X. Чайлахян, доктор биологических наук,

физиолог растений".

"Для развития не только генетики, но и всего комплекса биологических, сельскохозяйственных и медицинских наук абсолютно необходим коренной пересмотр учебных планов биологических вузов, при этом нужно: а) добиться постановки доброкачественного курса генетики, б) изъять из программ имеющиеся там антинаучные разделы, в) расширить курс математики и включить в программу курс теории вероятностей и статистики, г) добиться возможности публиковать работы по генетике, д) издать сборники переходных работ, содержащих основные достижения иностранной науки последних лет в области генетики, например: работы по плазмогенам, работы по изучению наследственности у бактерий, селекции бактерий, гибридизации бактерий и расщеплению гибридов, получению искусственных рас пенициллов и т. д.

В заключение позвольте выразить глубокое удовлетворение тем обстоятельством, что Вы являетесь председателем комиссии по проблеме "Наследственность".

А. А. Ляпунов, профессор Московского

государственного университета, математик".

"Считаю нужным высказать свое убеждение в фундаментальном значении физико-химических основ наследственности... готов принять участие в обсуждении форм той помощи, которую математики, и в частности специалисты по теории вероятностей, могли бы оказать биологии... необходимым мне представляется широкое открытое обсуждение спорных вопросов генетики... строго следующее принципам диалектического материализма и чуждающееся скороспелого создания догматических общих концепций, основанных лишь кажущимся образом на принципах диалектического материализма.

А. Н. Колмогоров, академик, математик".

Ответы, полученные на наш запрос, показали, насколько формальной была победа Т. Д. Лысенко и его сторонников на сессии ВАСХНИЛ 1948 года. Основные кадры генетиков, биологов и представителей других разделов естествознания в 1955 году четко формулировали свое осуждение существующего положения в биологии. Наступало время перемен. Его первым серьезным знамением была организация лаборатории радиационной генетики. В записке "Проблемы наследственности" удалось сформулировать главные задачи, стоящие перед этой наукой. Само название этой записки показывало, что она ориентирует генетику на разработку и приложение новых комплексных методов по синтезу биологии с физикой, химией и математикой. Эта записка, впоследствии доработанная и названная "Физические и химические основы наследственности", была типографским способом напечатана и разослана по сети учреждений Академии наук СССР. Ее появление, наряду с организацией лаборатории радиационной генетики, было ударами колокола - радостного для людей, боровшихся за новую биологию, и печального для сторонников Т. Д. Лысенко. Небо засветилось светом надежды для всех, кто боролся за возрождение научной биологии в нашей стране.