Глава 16

В Сибири никто меня, кроме бабушки, конечно, не ждал, но вся многочисленная родня, погулять гораздая, нарядилась, собралась, запела, заплясала. В какой-то день привели скромно потупившуюся девку, которую тетки мои предназначали мне в невесты. Один раз она написала мне на фронт, я не ответил, и теперь, узнавши, что я женат, облегченно сообщила: «Я тоже замуж собралась… – кротко вздохнула: – за сторожа-пожарника. Инвалид он войны».

Чужой, совсем незнакомый человек, а вот там, на Урале… там мне важное хотят сообщить о чем-то – я почти догадываюсь…

Но первая новость на Урале была ошеломляющая – умирала Калерия. На кровати иль, точнее, на топчане матери, за занавеской лежала догоревшая до черной головешки старая женщина с плавающим взглядом, в которой я уже не узнавал красивую Калерию. Я опустился на колени перед скомканной постелью, пощупал раскаленный лоб больной. Взгляд ее пробудился, она не произнесла мое имя, а зашептала, зашептала, схлебывая, слова:

– Вернулся?! Ха-а-ашо, ха-а-ашо!.. А я вот видишь, вот видишь… – Она боялась еще произнести слово «умираю».

Я понял, все понял по ее лепету… не надо бросать жен, не надо сиротить детей, не надо войны, ссор, зла, смерти.

– Я счас, счас сбегаю…

Калерия поймалась за мою руку:

– Не уходи-ы. Ты… ты… мне нужен, твое прощение мне нужно, – собравши силы, едва уже слышно прошептала умирающая.

– Я счас, счас, помогу тебе, помогу.

В дорогу из Сибири меня снабдили харчишками. Бабушка из какой-то заначки вынула туесок моченой брусники.

Я кормил Калерию прямо из туеска брусникой, стараясь зачерпывать ложкой ягоды вместе с соком, и видел, как больной легчает, как жаром сожженное нутро ее пронзает освежающая влажная кислота.

– Мне легче стало, – внятно сказала Калерия. Она была завязана по-старушечьи. Я концом ситцевого платка вытер ей губы и сказал:

– Теперь ты поправишься – брусника не таких оживляла…

– Па-си-бо! – по-детски раздельно выдохнула Калерия и, склонив голову набок, уснула.

Загрузка...