Глава 15 КОЛДОВСТВО Сентябрь 866 г. Днепровские пороги

Рищущим — скорость,

Воинам — храбрость,

Лепо бо есть хотящему диявола победите,

Носити на врага победу, и тем того обличити.

Стихотворные подписи к «Соборнику» 1647 г.


Разметавшая ладьи буря давно уж угомонилась, уже не бугрились яростно зеленые волны, не шипели злобно, и ветер не выл над бушующим морем, швыряя корабли, словно легкие щепки. Остатки уцелевшего киевского флота, мелкие и более крупные суда, под завязку набитые византийским откупом, осторожно входили в устье Днепра, шли к Березани-острову. Несмотря на полученное богатство, на душе у многих воинов скребли кошки — слишком уж много боевых товарищей погибло при неудачном штурме Царьграда, и еще больше — в бурю. Словно кто-то специально наслал шторм, многие воины видели на царьградских стенах священников с иконой в золотом окладе — то был сам патриарх Фотий и свита — так, может, они и вызвали бурю? Флот Дирмунда так и не успел прибыть под стены византийской столицы, сначала, когда вошли в Дунай, его потрепали стрелами орлы кочевников-печенегов, затем — буря. Воины Дирмунда были очень недовольны. Впрочем, не хвалили и Хаскульда, все знали, благодаря кому они получили от императора ромеев богатую дань. Вещий Олег — ладожский и новгородский князь Хельги — заработал немалый авторитет в этом походе. Если б не он… Поговаривали даже, что Хаскульд с Дирмундом специально решили отдать часть своих людей на смерть. Врали, конечно, но некоторые тем слухам верили. А тот, чья воля и хитрость принудили Империю к позорной дани, лежал теперь на корме ладьи под алым парусом, лежал недвижно, и бледное лицо его с закрытыми очами было спокойно, а сердце билось так редко, что испуганный Снорри иногда горестно махал рукою — почти что не билось.

Баюкая раненую руку, Ярил Зевота говорил что-то о ромейских лекарях, Вятша предлагал искать спасение в Киеве, а Дивьян знал точно: князь околдован, и спасти его может только чудо или помощь богов. Ярил с Вятшей припомнили всех знакомых волхвов и лекарей, коим стоило бы показать князя по прибытии в Киев, Дивьян же украдкой молился березовому богу и Велесу-Ящеру:

Сиди, сиди, Ящер,

Под ракитовым кустом…

Так — грустно — и плыли. Правда, впереди, на ладьях Хаснульфа, веселье било через край. Не удержавшись, варяжская дружина перепробовала все амфоры с ромейским вином и теперь горланила боевые песни:

Кто этот конунг,

Ладьи ведущий?

Чей стяг боевой

По ветру вьется?

Мира то знамя

Не обещает!

Каждый может

Хельги узнать,

Храброго в битвах,

Ладьи ведущего;

Наследье богатое —

Ромейское золото

Он захватил!

Доплыв до Хортицы, устроили жертвоприношение богам. Около огромного дуба воткнули в землю копья и стрелы, принесли лепешки и мясо, живых петухов, часть которых зажарили и съели, а часть пустили бегать по острову, как делали уже по пути в Царьград.

— О великий Перун, помоги князю обрести прежнее могущество и силу; мне же дай возможность покарать убийц Лобзи, — отрубая голову петуху, истово молился Вятша, и синий волк на его груди угрожающе скалил зубы.

— О господи Иисусе, — молился Ксан, сын мерянского князя Миронега. — Я возвращаюсь к народу своему, погрязшему во мраке и крови, дай же мне силы, чтобы уберечь мерян от соблазнов! И еще я хочу найти и покарать убийцу отца — языческого жреца Вельведа. Я обязательно отыщу его, хоть ты и велишь прощать наших врагов. Значит, наверное, я плохой христианин, прости меня, Господи!

Дивьян с холма смотрел, как отчаливает многочисленная дружина Дирмунда. Звеня кольчугами, воины садились в ладьи, и удары весел вспенивали днепровскую воду. Рано… Что-то слишком уж рано тронулись они в путь… Впрочем, это решают князья. Что же Хаснульф медлит?

— Мы снова пойдем последними, — объявил воевода дружине. — Так решил Хаскульд-конунг. На Крарийской переправе они нас подождут, а дальше, говорят, пока безопасно, — Хаснульф беспечно улыбнулся.

Так же беспечно улыбались и все остальные воины, словно б из-за изгиба реки вот-вот должны были показаться высокие стены Киева. Так ведь все же не скоро еще! Еще впереди пороги, волоки — вот где может подстерегать опасность. Но воины словно забыли об этом. Садясь в ладьи, накидывали на себя дорогие ромейские ткани, пили вино да горланили веселые песни. Даже Дивьян — уж на что стеснительный — а и тот подпевал, растянув губы в глупой усмешке. И только Ксанфий чувствовал что-то такое, чего не мог пока выразить словами, знал одно — что-то нехорошее завладело мыслями воинов, сделав их беспечными и затмив разум.

Сидя на корме, сын мерянского князя молил Иисуса Христа во здравие лежащего перед ним варяжского князя. Вещий Олег обещал Ксану-Ксанфию помочь в обретении власти, и только так можно было покончить с кровавыми распрями в мерянском народе. И этот человек — единственная надежда Ксанфия — лежал теперь неподвижно, и налетавший ветер шевелил золотые волосы князя.

— Если ты и не встанешь, я сам возвращу власть, — тихо поклялся юноша. — Ибо тогда для чего я покинул Империю?

Он украдкой приглядывался к воинам, прикидывал, на кого можно было бы положиться. Сразу выделил Дивьяна и Вятшу, а вот насчет Ярила не был уверен — уж слишком криклив и нахален.

Днепр постепенно сузился — с одного берега на другой легко перелетала пущенная вполсилы стрела. Крарийская переправа… Вон за теми холмами легко могут затаиться разбойники-печенеги, и горе тогда купцам — не спрячешься от них на середине реки, достанут, перебьют стрелами, потому и выставляли обычно охрану по берегу. Вот и сейчас блестят на солнце кольчуги и копья дружинников и развевается на ветру синее боевое знамя. Не обманул Хаскульд, выставил воинов.

Миновав переправу, дружинники Снорри снова запели. Хоть и здорово гребли они, однако все больше отставали от основной части войска — уж слишком много богатств взяли, — а впереди еще были пороги. Вот вскоре показался Малый. Видно было, как перетаскивают берегом освобожденные от тяжести ладьи воины Хаскульда. Дирмунд же давно ушел вперед — легкие ладьи его не несли почти никакой добычи, и князь торопился — хотел попытать счастья в землях северян и радимичей.

— Каким-то странным стал Дир-князь, — когда подплыли, рассказывал на берегу один из дружинников Хаскульда. — Сам на себя не похож, не как раньше — взглянет, так задрожишь весь. Словно бы даже меньше ростом стал, сгорбился и стал заикаться.

— Так он и раньше заикался, — оглянулся на дружинника выбравшийся на берег Снорри. — Потому и прозвали его — Дирмунд Заика.

— Не знаю, про какого Дирмунда ты рассказываешь сейчас, воевода, — покачал головою воин, — но наш князь Дир никогда не заикался! По крайней мере, я такого не помню.

Снорри не слушал его, он деловито распоряжался перелогом. Ладьи следовало разгрузить, подложить под них специально заготовленные катки — круглые бревна, перетащить, обходя порог берегом, перенести товары — работа предстояла большая. Потом небольшой отдых, и новый порог — «Кипящий». А значит, все сначала: ладьи, катки, товары. И часть людей — лучше всего половину — надо обязательно выставить в охранение, не ровен час — печенеги! Потом еще один порог — «Заводь», за ним — «Ненасытец», потом — «Шум», потом — «Остров», а за ним — «Не спи». Много порогов надо пройти, чтоб оказаться в Киеве. Опасное это дело — путь из варяг в греки.


Передовая дружина уже подходила к «Ненасытцу». С грохотом срывалась вниз вода с каменной террасы, в щепы разбивая зазевавшиеся ладьи. С обратной-то стороны, вверх по реке, конечно, не зазеваешься, но все равно опасаться стоило. Тех же печенегов.

Князь Дир, Дирмунд Заика, закутавшись в теплый плащ, поднялся на холм, наблюдая за тем, как вытаскивали на берег ладьи. Воины кричали, подбадривая друг друга, дело двигалось споро. То и дело подбегали за распоряжениями сотники. Не оборачиваясь, Дирмунд цедил им что-то сквозь зубы, раздраженно махая рукою. Он боялся оглянуться! Словно бы очнувшись от сна, Заика вдруг увидел себя киевским князем, но как он им стал — не помнил! Нет, конечно, приятно было видеть вокруг себя подобострастные лица и, гордо осознавая свою власть, отдавать приказания, но… Но какая-то червоточинка мешала насладиться властью полностью. Заика не был глупцом и понимал — не по нему честь. А тогда — по кому же? Ведь это он стоит здесь, на холме, в княжеском плаще-корзне и в обшитой собольим мехом шапке! Ведь это его воины суетятся там, внизу, готовые повиноваться каждому его слову, но… Будут ли? Послушают ли? А вдруг — возьмут да пошлют подальше? Нет, никак не мог Заика ощутить себя князем, не мог, и все тут. И никак не мог вспомнить, что же было до этого? Лишь смутно припоминались, извилистые норвежские фьорды да туманные берега Англии. А вот Киев… Киева он совсем не помнил. О боги! Неужели они отняли память? Тогда нужно, обязательно нужно принести жертву! И не каких-нибудь там петухов, а белую кобылицу или — еще лучше — человека. Да, вот это будет достойная жертва, и тогда боги, несомненно, смилостивятся и…

Заика вдруг присел, словно его ударили по голове. Да, впечатление было именно таким — но вокруг никого не было. Только все вокруг вдруг позеленело — небо, вода, скалы, а потом вдруг вспыхнуло, засверкало изумрудом, да так, что Дирмунд прикрыл глаза рукой и, охнув, тяжело опустился на землю…

А когда поднялся, уже точно знал — сегодня ночью он должен принести богам богатую жертву. Принести здесь, у порога, в лесах за холмами, где его давно уже ожидали неведомые друзья. Именно для этого, еще по пути в Царьград, были закуплены у армянских купцов молодые полонянки, томившиеся теперь на ладьях. Именно для этого имелись и верные воины, отличить которых можно было по синему знаку волка на левой стороне груди. Нет, воинов не нужно было приносить в жертву, наоборот, они должны были обеспечить возможность беспрепятственного совершения обряда.

Откуда, откуда взялись вдруг все эти знания? Заика не знал. Но, прикрыв глаза, вдруг увидел перед собой старуху с искаженным лицом и розовыми волосами, а потом — молодого парня в странном светло-сером одеянии, помеченном ярко-красной кровью.

Словно получив необходимые полномочия, Дирмунд спустился к дружине. Теперь он точно знал, что нужно делать.


Как так получилось, что охранявшая покой впавшего в неподвижность князя младшая дружина Снорри подошла к Ненасытцу в одиночестве, не сказал бы никто. Где они отстали — то ли еще на Крарийской переправе, то ли у Малого порога, а может, между Кипящим и Заводью, кто знает? Наверное, никто специально и не старался вырваться вперед, шли как шли, и кто же виноват в том, что ладьи младшей дружины были слишком тяжелы от всех тех богатств, которыми откупились ромеи. Дорогое оружие, драгоценная посуда, сундуки с золотыми монетами — солидами, тяжелые парчовые ткани, да мало ли чего было! Вот и задержались.

Хаснульф со своими новгородцами давно ушел вперед, а вот люди Снорри все еще возились на берегу, спуская ладьи на воду. Спешили — кроваво-красное солнце опускалось за черные холмы, скоро наступят и сумерки, нужно было успеть, не до ночи же возиться. Три малых ладьи было у Снорри, и в каждой — по двадцать воинов. А в последней — ярл. Первые два суденышка, уже нагруженные, покачивались на темной воде у берега. Кормщики, торопясь, спустили ладейки на воду гораздо ниже обычного. Поленились протащить еще чуть-чуть вверх, побрезговали, меж собою переглянулись — мол, и так сойдет, небольшие, чай, ладьи-то, ежели что, выгребут воины.

Снорри заметил это слишком поздно, да и, правду сказать, не обратил особого внимания, порадовался только — вовремя успели кормщики, теперь бы и третью ладью… Нет, ее-то протащили дальше — там спуск удобнее, — однако и провозились дольше, реку и берега уже накрывали синие сумерки. Честно говоря, кормщики не очень доверяли молодому хевдингу — варяг, так знай свое море, а реку оставь нам! Хорохорились, раздувая щеки, — река не море, мы тут все мели знаем, каждый порог, каждый камешек.

Не дожидаясь Снорри, уже спущенные на воду ладьи оттолкнулись от берега и выгребли на середину — одна за другой. Вверху еще золотились вершины холмов, а здесь, внизу, река была уже темной. Приметы, привычные днем, расплывались, и нельзя было точно сказать, где там серая скала, а где черный камень. Однако плыли…

Лишь один из кормщиков, глянув на провалившийся в сумерки берег, вдруг вскочил на ноги, заподозрив что-то, прислушался, приложив руку к уху… Кажется, шум порога звучал как-то уж слишком громко, куда громче обычного. Или просто казалось?

— Эй, Прятва! — кормщик замахал руками приятелю. — Чай, порог-то далече?

— Ничего не слыхать, — откликнулся Прятва. — Да и не видно уже ничего… Может, зря спуск затеяли, надо было заночевать на берегу, варяга послушав?

— Ага, заночевать… А печенеги?

— Вот то-то же!

Так, переговариваясь, кормщики вывели ладьи на середину, осмотрелись. Воины гребли изо всех сил, а камни на берегу словно стояли на месте. Мало того — явно уползали вперед!

Кормщики, опытнейшие кормщики, не раз и не два проводившие по Днепру караваны судов, почему-то не осознавали еще всей гибельности ситуации, словно кто-то вдруг застил им глаза изумрудно-зеленою пеленою. А когда осознали — было уже поздно! Захваченные мощным течением суда быстро несло к водопаду.

— Гребите! — как ужаленный, заорал Прятва. — Да гребите же…

Воины налегли на весла… Тщетно! Шум срывающейся вниз воды уже был таков, что приходилось кричать.

— Прыгайте! — отдал приказ Прятва, увидав, как другая ладья, пытаясь прибиться к берегу, была захвачена водопадом и в один миг исчезла с глаз. Только разнеслись над рекою вопли ужаса, и ухнувшее вниз с высоты в пять саженей суденышко легко раздробилось в щепки!

Немногим из прыгнувших в воду воинов удалось спастись. Если б Снорри не рискнул последней ладьей — не спасся бы никто, а так хоть некоторых подобрали.

— Всем грести! — увидев перед собой камень, махнул рукой молодой варяг. — Остальных мы уже не спасем.

Наперекор бурной стихии, ладья тяжело поднялась вверх по течению и, когда река стала спокойной, ткнулась носом в берег.

Выставив охранение, разожгли костер. Привычно проверив часовых, отошел в сторону Снорри, ругая себя за напрасную гибель людей.

— Однако и река, — не уставал удивляться Дивьян. — Есть и на нашей стороне реки, но эта…

— Недаром порог этот так и зовут — Ненасытец, — присев рядом, кивнул Ярил. — И, окромя порога, тут и других тьма напастей, верно, Вятша?

Парень кивнул:

— Я уж сказал воеводе Снорри, и он велел усилить стражу. Думаю, спать нам сегодня вообще не придется.

Вятша оказался прав — почти все воины, даже Ксанфий, были поставлены в стражу, да и сам Снорри, притушив костер, не собирался сомкнуть глаз. И лишь один человек спал в специально разбитом шатре — ярл.

Тьма все сгущалась, и вот уже стала настолько непроглядной, что даже пальцев на руке было не разглядеть. Правда, на небе высыпали звезды, но свет их почти не проникал вниз.

Дивьян с копьем в руках нес стражу на вершине холма. Напряженно вглядываясь в темноту, пытался высмотреть неслышно крадущиеся тени, и не видел ничего, кроме тусклого света звезд. И не понял даже, откуда взялись те, кто вышел из лесу. И никто не понял. Лишь заметили, как свет звезд на миг стал изумрудно-зеленым, а потом, прогоняя ночную тьму, ярким золотом воссиял месяц… Тогда и появились воины, вышли внезапно, и громкими голосами принялись славить Хаскульда и Дира, а кто-то даже выкрикнул здравицу «славному варягу Снорри».

— Свои, — облегченно перевел дух Дивьян, поднялся из травы. — Эй, вы куда?

— К вам, — ответил незнакомый воин. — Нас прислал Хаскульд… Я помню тебя, парень, ты славно бился под царьградскими стенами.

Дивьян смущенно улыбнулся… и почувствовал вдруг, как что-то туго сдавило ему горло… и больше уже ничего не чувствовал.


Хельги открыл глаза.

По краям большой поляны горели костры, и дрожащее пламя выхватывало из темноты лица привязанных к вкопанным в землю кольям людей. Ярл узнал Дивьяна, Ярила Зевоту, Снорри… Что же они все здесь делают? А что делает здесь он сам? Хельги попытался пошевелиться — тщетно. Руки и ноги его были притянуты ремнями к краям замшелой квадратной плиты, противно холодившей плечи. Вокруг с копьями в руках стояли чужие воины, их лица были надменны, а в пустых глазах сияло изумрудное пламя. За ними на маленькие колышки были аккуратно насажены десятки мертвых голов с окровавленными волосами. Согбенная фигура в черном плаще с капюшоном стояла к ярлу спиной, вокруг суетились одетые в странные длинные балахоны люди — ярл непроизвольно вздрогнул, с удивлением узнав среди них Лейва Копытную Лужу, Истому Мозгляка и бывшего тиуна Борича — ныне волхва Вельведа. Кроме них здесь было много и других волхвов, радостно скалящих зубы. Да что же здесь такое творится? Вроде бы только что заехали в гости к белобрысому инспектору Ньерду, с Магн и Фридой, укушались там виски, уснули… Так это сон! Да нет, что-то не похоже. Уж больно реально! И привязан вполне профессионально — не пошевелишься! Неужели…

Стоящий дотоле спиной к нему человек в капюшоне обернулся, тряхнув жиденькой рыжеватой бородкой, черные глаза его полыхнули несказанной радостью.

— Вот мы и встретились снова, ярл! — скривив в усмешке тонкие губы, тихо произнес он. — Как говорят — не прошло и года.

Друид! Черный друид Форгайл Коэл опять вернулся в тело Дирмунда Заики — киевского князя Дира.

— А, пронырливый извращенец! — припомнил оскорбительные слова Хельги. — Как понравилось в теле бабули?

— Сегодня ты умрешь, — злобно ощерился друид. — А с тобой умрет и твое дело, и все твои друзья-приятели скончаются в страшных муках во славу Крома!

Ярл усмехнулся:

— Что-то уж больно быстро ты обратил в свою веру волхвов… или они служат тебе исключительно за серебришко и почести?

— О, они здесь пустые люди, — Дирмунд засмеялся. — Впрочем, и необходимые… пока.

Он отвернулся, подняв руки к небу — по всему чувствовалось, что намечалась ночь торжества темных сил.

Вельвед-волхв, с морщинистым, похожим на тряпку лицом, взглянув на друида, пошевелил кустистыми бровями, видно, хотел что-то спросить, да не осмелился. Так же вели себя и другие волхвы. Видно было, что все они чего-то боятся.

Ярл повертел головой. Рядом с ним, по краям жертвенника, стояло двое молодых жрецов — круглолицый, вполне жизнерадостный, толстяк и тощий нескладный парень, лохматый, с вытянутым вперед носом. Кажется, именно про него рассказывал Ярил Зевота. Ну, да… Как же его… Войтигор!

— Мне жаль тебя, Войтигор, — тихо, но так, чтоб хорошо было слышно волхву, произнес Хельги.

Войтигор вздрогнул, зашептал:

— Откуда ты меня знаешь?

— Неважно, — усмехнулся ярл. — Однако дело не во мне, а в Перуне, Даждь-боге, Велесе… Ты не боишься оскорблять их?

— Оскорблять? — Волхв подвинулся ближе. Его круглолицый приятель — тоже.

— Думаете, вы нужны чужим богам? — продолжал шептать Хельги, пользуясь тем, что друид беззвучно молился, подняв лицо к небу.

— Что такое он там шепчет, Войтигор? — не выдержав, осведомился толстяк.

— Дурное, брате Кувор! То, что ты мне и говорил.

— Я говорил? — Кувор затравленно огляделся. Никто не обращал на них никакого внимания — до такой степени все были поглощены таинственными действиями Дирмунда, лично срезавшего у мертвых голов волосы острым золотистым серпом.

— Ну, посмотрите-ка сами, разве ж это приятно нашим богам? Разве ж поступили бы так вы, если б не черный колдун Дирмунд?

— Князь Дирмунд — колдун?

— Ну, да! А вы еще не догадались?

— Говорил я тебе, Кувор, сматываться надо!

— Так еще не поздно.

— Э, нет, ребята, не торопитесь! Боюсь, вы уже опоздали… одни.

— Что значит — одни? — Волхвы озабоченно склонились над ярлом.

— Одни ни за что не спасетесь, капище окружено воинами.

У Войтигора задрожали губы:

— Он прав, я сам видел.

— «Видел, видел», — передразнил его толстый Кувор. — Что теперь делать-то?

— Да, не повезло вам, ребята… — скрывая усмешку, подначивал Хельги. — И куда больше не повезло, нежели вы думаете!

— Это как это?

— Да так, — ярл покрутил головой. — Думаете, я просто так тут лежу? Ага, как же… Все капище давно уже окружено новгородской дружиной. Вот-вот начнут резать волхвов. Так что, пока не поздно, переходите на нашу сторону.

Волхвы переглянулись:

— А что для того надо? Тебя освободить?

— Я и без вас освобожусь, когда надо будет, — хохотнул Хельги. — Ты, Войтигор, дружка своего, Ярила, хорошо помнишь?

— Конечно! — волхв улыбнулся. — Хороший парень, не одна корчма вместе пройдена.

— Развязать его сможете?

— Да раз плюнуть… Никто особо за пленными пока и не смотрит.

— Нож ему передадите, а дальше — уж как он скажет.

— А может, не будем? — отойдя в сторону, засомневался Кувор. — Боязно!

— Боязно будет, когда нас резать начнут, — возразил Войтигор. — Сейчас, как сменимся, сразу пойдем Ярила искать, да сделаем как скажет. Я его знаю, парень надежный, ужо не продаст нас.

— На то и надежа.


Вихляясь и завывая, Дирмунд и волхв Вельвед бросали срезанные с мертвых голов волосы в пламя центрального костра, разведенного с противоположной от жертвенника стороны дуба. Обступившие костер плотным кругом волхвы били в бубны и катались по земле, визжа, словно недорезанные свиньи. Стоявшие по краю поляны молодые воины взирали на происходящее широко раскрытыми от любопытства глазами. Ярил даже заметил, как стоявший шагах в пяти воин смешно открыл рот и даже привстал на цыпочки, силясь хоть что-нибудь рассмотреть. Зевота снова пошевелил руками… вроде бы путы несколько ослабли, недаром он так напрягал руки. Вот сейчас, кажется, еще больше ослабли… Ха! Да, похоже, и совсем спали. Чудо какое-то!

— Здоров будь, Яриле, — услыхал он торопливый шепот. Обернулся… Войтигор-чаровник — старый знакомец!

— Давай быстренько с нами — эвон, за елку. — Войтигор кивнул куда-то в сторону, и Зевота не заставил себя долго упрашивать.

С бешено колотящимся сердцем, он, вытянув руки, нырнул в спасительную тьму. Под елкою его уже дожидались волхвы, Войтигор и еще один круглолицый парень.

— Князь сказал, нож тебе дать и делать, что скажешь, — прошептал чаровник, а его приятель поинтересовался, много ли новгородских дружинников окружает сейчас капище.

— Какие дружинники? — начал было Ярил, но тут же осекся. — А, дружинники… Конечно, много. Почитай, месяц готовились, чтоб спалить ваше капище… Да не пугайтесь вы! Людей хороших средь кудесников много?

— Да какое…

— Помолчи. Войтигоре! Есть ведь у нас и неплохие ребята… Думаю, их предупредить нужно.

— Правильно думаешь, — тихо засмеялся Ярил. — Каждому скажи, пусть потихоньку драпают в лес, главное, как можно дальше от реки. И одежку волхвовскую пускай скидывают… ну, хоть под эту сосну.

— Что же, голыми бежать?

— Лучше уж голыми, нежели мертвыми… Нож где? Вон тех воинов отвлеките… Сможете хоть?

— А как же! Скажем, дровишек еще нужно.

— Ну, делайте…


Окрашенные кровью волосы подходили к концу. Все меньше становилось еще не обойденных жрецами голов, все ближе слышались заклинания, и вонючий дым костра неприятно щекотал ноздри.

Подойдя к дубу, Дирмунд закрутился в экстазе, завыл, и его пронзительный вой тут же подхватили волхвы. Стуча в бубны, они прыгали через костры, орали что-то несвязное, производя неимоверный шум… Значительная часть их уже бежала по лесу голышом — кто-то пустил слух, будто капище окружено новгородской дружиной, только и мечтающей перерезать каждому кудеснику горло за непочтение к старым богам. Слухам, как ни странно, поверили. Во-первых, разносили их хорошо знакомые лица, свои же братушки-волхвы, а во-вторых… во-вторых, и в самом деле, на капище происходило что-то не вполне обычное, никогда доселе не виданное. Нет, вовсе не Перуну приносили здесь жервы! Не Перуну, не Стрибогу, не Мокоши, не Яриле, не… В общем, было кому рассердиться.

Самые-то умные волхвы — тот же старый пень Колимог — и вовсе не пришли к капищу, хоть и угрожал Вельвед страшной карою. Ну их, этих чужих богов, со своими бы сладить, а уж сердить их — чревато. Пусть молодые да глупые, ежели захотят, прогуляются с Вельведом до капища — путь-то не близкий. А то, что разгневается потом Дир-князь — а именно этим и пугал бровастый волхв, — так это не так уж и страшно. Кто такой вообще этот Дир? Соправитель Аскольда? Только на словах если только, но не на деле. На деле-то Аскольд воли ему не давал, о том не догадывался ну разве ж кто совсем глупый… типа тех молодых кудесников, что потащились в дальнее капище с Вельведом. Что ж, чужим умом сыт не будешь.

Ни друид, ни Вельвед и не заметили, как хорошо знакомые им лица волхвов постепенно сменились чужими. Как один за другим исчезали в темноте воины, получив нож или копье в шею, как погасли горевшие по краям поляны костры — и сразу стало темнее… Ничего этого не замечали жрецы, занятые своим страшным делом. Вельвед вообще полностью положился на друида, а тот — передоверил всю охрану Лейву с Истомой. И тот и другой, спеленутые, словно куклы, лежали теперь под дальней елью под бдительным присмотром раненого Ярила. Он бы и пошел к капищу, да рука разболелась — как смерть чувствовал, так не болела, а вот сейчас, поди ж ты, раздулась и ныла, и ныла…

Зевота похлопал пленников здоровой рукой. Уж их-то он заприметил сразу, сразу и распорядился… Не так-то и трудно оказалось схватить их — вокруг было темно и шумно. Эдак хоть сам дуб спили — никто не почешется.

— Лежите, лежите, ребята, — усмехался Ярил. — Успеете еще, напляшетесь перед киевским вечем.

Истома в ярости скрипел зубами, а Лейв боязливо щурился — брала свое трусливая, обычно спрятанная под маской надменности натура. Лысоголовый слуга его, Грюм, покинул своего хозяина, как только уловил пущенные средь волхвов слухи. Осторожно спустился к реке и, не обнаружив там ни ладей, ни дружинников, задумчиво посмотрел в сторону капища. Почесав живот, наклонился к реке, раздвинув камыши, напился… а вот встать уже не сумел. Взявшийся неизвестно откуда молодой волк-подранок, бесшумно прыгнув, прокусил ему шею крепкими, жаждущими крови клыками.

Запыхавшийся Вельвед поднял глаза к небу, светившемуся тусклым светом далеких звезд… и почувствовал, как кто-то взял его под руку. Оглянулся.

— Пойдем, — тихо позвал незнакомец, молодой парень со спутанными светлыми волосами и ожерельем из птичьих костей на груди.

— Куда? — изумился Вельвед.

— На тот свет! — глухо захохотал парень. — Там тебя давно заждались демоны ночи!

— Что?! — Волхв грозно сдвинул кустистые брови.

— Хорошо ли ты помнишь, как убивал Миронега, славного мерянского князя? — парень вытащил нож. — Я его сын, Ксан.

— Ксан?! Не может быть… — Волхв оглянулся было позвать на помощь… но не успел — узкий ромейский кинжал пронзил его жестокое сердце.


Друид вновь возопил и, закатив глаза, принялся кататься по земле, извиваясь, словно в экстазе. Изо рта его шла белая пена… Стоит пожевать несколько стеблей хорошо знакомых растений — и такая пена пойдет у любого. Друид давно уже почувствовал: что-то пошло не так. Чувство это, слабое поначалу, все больше заполоняло мозги. Форгайл Коэл привык всегда доверять своим чувствам, ведь именно через них часто говорят боги. Катаясь по земле, он незаметно оглядывал всех и сразу отметил отсутствие знакомых лиц. Он не нашел среди прыгающих жрецов ни Вельведа, ни Истомы, ни Лейва… Странно — куда бы они могли подеваться? Странно и непонятно, впрочем…

Особо гнусно взвыв, друид бросился прямо в костер, сбивая пламя… Кругом стало темно и дымно; запнувшись о длинный подол одежды волхва, едва не споткнулся Дивьян, вообще упал бы в костер, если б не Снорри — спасибо, поддержал верного своего гридя!

Усмехнувшись, Снорри похлопал отрока по плечу и, улучив момент, нагнулся к Хельги:

— Может, уже пора действовать, ярл?

— Пора! — поднимаясь с жертвенника, кивнул тот.

А в наступившей тьме уже ничего нельзя было разглядеть, по приказу ярла снова зажгли костры — стало светлее, и в оранжевом свете пламени Хельги ясно увидел черный плащ Дирмунда. Как ни в чем не бывало друид стоял перед дубом, видно, готовился к своей главной жертве. Спокойно подойдя сзади, ярл дернул врага за плечо… Легко и непринужденно черный плащ друида упал с деревянного идола.

— Врешь, не уйдешь! — бросаясь в лес, громко воскликнул Хельги.

Загрузка...