Том Молья сосредоточил все внимание на приборной доске, стараясь не смотреть в иллюминатор и не думать о том, как высоко они над землей. Его до костей пробирал озноб, тело немело, как в тот день, когда он, подняв трубку, услышал голос матери, сказавшей, что умер отец. По вискам и под мышками ручьями тек пот. Он болтал, стараясь отвлечь себя разговором, оттягивая тот момент, когда, как он узнал, ему все равно придется посмотреть вниз и указать пилоту ту прогалину, где было найдено тело Джо Браника.
Чарльз Дженкинс съежился на заднем сиденье рядом с Алекс Харт; судя по всему, великан испытывал боли. Брюер заверил его, что будет послана подмога, но первыми должны прибыть они с Мольей.
— Сколько еще осталось? — Молья говорил в микрофон рации, закрепленной у него на голове, говорил громко, перекрикивая жужжание лопастей и гудение мотора. Он старался держать себя в руках. Когда Дженкинс сказал ему, что им придется лететь на вертолете, он чуть не упал в обморок.
Пилот посмотрел на свои приборы.
— Минут шесть, наверное.
— А если этого комарика подхлестнуть?
— Тогда минуты четыре.
— Давай.
Молья опять обратился к Дженкинсу:
— Чего я никак не могу понять, это почему ЦРУ так вплотную занялось этим мальчишкой. Что может мальчик? Господи, мой сынишка, так того не заставишь в темноте и собаку вывести.
Ответ Дженкинса прозвучал гулко, как бывает в наглухо закрытой со всех сторон машине:
— Он был не просто мальчик, детектив. Деревенские считали, что он гораздо больше, чем просто мальчик.
— Гораздо больше, это как?
— Наделенный особой силой. Силой, что вырвет мексиканских бедняков из тисков нужды, освободит их от многовекового гнета. Что это мальчик, отмеченный Господом.
— Они верили в ребенка?
— Вы не были там. Вы не знаете, как все происходило. Вы не наблюдали это своими глазами, как наблюдал я. Не пережили этого. Не ощущали всем мозгом, всей душой.
Молья обернулся и во все глаза уставился на великана. Несмотря на свои внушительные габариты, человек этот обладал мягкостью, был добр и искренен.
— Всем мозгом и всей душой? Вы поверили в него?
— Не знаю, во что я в конце концов поверил. — Дженкинс приложил руку к сердцу. По-видимому, жест этот был бессознательным. — Но было похоже, будто погружаешься в теплую ванну, вода омывает тебя, уносит прочь от всех твоих забот, и единственное, чего ты хочешь, это слушать его слова. Поверил ли я? Не знаю. Знаю только, что после всего, чему я был свидетелем во Вьетнаме, мне хотелось поверить. Хотелось ощутить спокойствие и довольство, которые, как казалось, нес этот голос. И именно тогда я пришел к пониманию того, что не так важна истина, как важны вера людей в некую истину и желание их действовать во имя ее. Он умел этого добиваться. Независимо от того, как он это делал, он это делал, у него был этот особый дар. И волновало нас не то, как воспользуется своим даром он сам, а как воспользуются им другие.
— И потому Пик отдал приказ его убить?
Дженкинс кивнул.
— Основываясь на том, что я изложил в моих донесениях. Я уверил его в том, что мальчик и вправду обладает некой силой и угроза того, что другие, особенно Эль Профета, используют это нам во зло, весьма реальна.
— Он посчитал, что если вы поверили в него, то поверят и другие, что может вызвать революционные потрясения там, где для целей политической карьеры Пика нужны спокойствие и мир?
Дженкинс кивнул.
— Именно.
— И потому вы чувствуете себя виновным за то, что случилось с теми людьми.
— Я думаю об этом непрестанно — каждый день в течение последних тридцати лет.
Пилот тронул Молью за колено. Пора было взглянуть в иллюминатор, преодолевая страх совершенно иного свойства. Молья надеялся, что сможет это сделать ради спасения Слоуна.