Влюбленный д'Артаньян или пятнадцать лет спустя

XLII. …С ТЕМ, ЧТОБ ТОТЧАС ЕГО УТРАТИТЬ

Но появилась всего одна нога.

Левая или правая — безразлично, важно, что она была одна. На вопрос о недостающей конечности нога указала пальцем в пол, сообщив, что внизу его сотоварищ утешает женщину, делая это с заботливостью, столь свойственной африканцам, в особенности принцам.

Этой женщиной была прекрасная Мадлен.

Поддерживаемая этой ногою, которая стала для нее и плечом, и рукой, Мадлен преодолела ступеньки лестницы, отделяющие ее от лейтенанта мушкетеров и маршала Франции.

— Что с вами, мадмуазель? — осведомился д'Артаньян,которого жалобы госпожа Тюркен донимали все больше.

— Мой муж… -Ну?

— Уехал…

— По-моему, превосходная новость. Вы сожалеете об этом человеке?

— О нет!

Но стенания хозяйки становились, однако, все громче.

— Объяснитесь, мадмуазель, — сухо заметил д'Артаньян. — Вы орошаете пол той самой водицей, которую господин Тюркен не терпел, в чем, собственно, был прав.

— Но ведь он уехал не один.

— Как? Этот малый вам изменил?

— Нет. Но…

— Но?

— Взял с собой все мои сбережения… ваш багаж…

— Мадам Тюркен, — вступил в разговор Пелиссон де Пелиссар. — Нам нужна точность. Нам не обойтись одними только рыданиями и междометиями. Вы сказали, что Тюркен исчез.

— Это значит, что…

— Отвечайте только «да» или «нет». Нога № 1, отпустите госпожу Тюркен, она и без вашей помощи устоит на месте. Итак, Тюркен уехал?

-Да.

— Он известил вас об этом письмом? -Да.

— Письмо было коротким? -Да.

— Что там было? Мадлен Тюркен молчала.

— Извините. Он утверждал, что ваша совместная жизнь был адом, что вы отравляли друг другу существование, что ваше супружеское ложе походило более на решетку, на которой поджаривают грешников и что…

— Нет.

— Тогда я разрешаю вам прочитать письмо. Что там было?

— «Я уезжаю».

— У этого скота образцовый по краткости слог.

— Поторопитесь, друг мой, — вмешался д'Артаньян. — Вы даете ему преимущество во времени.

— Он унес с собой весь наш багаж? -Да.

— Вы имеете в виду мои гобелены, мои гербарии, мои мази и вообще все то, что было у меня в чемоданах?

— Да.

— Вы имеете в виду также весь мой научный багаж, то есть шестнадцать тысяч листков, исписанных мною, которые я оставил на хранение в погребе?

— Да.

— О, вот как! — заметил Пелиссон де Пелиссар с потрясающим хладнокровием. — Полагаю, что ущерб в науке скажется на Западе не менее, чем на три века вперед и только не раньше 1950 или 1960 года она оправится от удара.

— А те вещи, что были на чердаке? — принялся в свою очередь расспрашивать женщину д'Артаньян.

— Вот именно. Остатки летательного аппарата и чемоданов.

— Он тоже прихватил их с собой? -Да.

Пелиссон де Пелиссар повернулся к д'Артаньяну.

— Я полагаю, что мир на земле так же, как наука, претерпит значительный урон.

— Отнюдь, мы догоним негодяя.

— Негодяи легки на ногу.

— Но ведь этот будет, конечно, останавливаться во всех кабаках, какие только подвернутся ему на дороге.

— Мадам Тюркен?

— Слушаю вас, господин маршал.

— Ваш муж проделал все это самостоятельно?

— Нет.

— Человек, который ему помогал, — его родственник?

— Да.

— Он уже появлялся здесь?

— Нет.

— Дело осложняется. Значит, он где-то таился?

— Да.

— Был болен?

— Нет.

— Находился в заключении? -Да.

— Он оттуда бежал? -Да.

— О… Человек невысокого роста?

— Да.

— Лысый?

— Да.

— Глаза, как буравы?

— Да.

— Человек, который наводит страх, даже если он промелькнул где-то неподалеку?

— Да.

— От него исходит запах серы?

— Да.

— А если принюхаться, то и гвоздики?

— Да.

— Мой дорогой д'Артаньян, спешить бесполезно. Совершенно очевидно, что Ла Фон всплыл вновь и что он заодно с Тюркеном.

— Тем более надо бросаться в погоню.

— Нет. Ибо Ла Фон — это молния. Вы его не нагоните.

— Не будем терять времени, мой друг. Пусть я малость отощал, но ноги еще при мне. Мадлен, дитя мое, не знаете ли вы в каком направлении скрылся этот мерзавец, ваш муж?

— Я полагаю, он поскакал во Фландрию.

— Почему именно во Фландрию?

— Чтоб завладеть там моим приданым, которое оставлено на хранение у одного из моих дядей.

И Мадлен зарыдала вновь, оросив при этом огромные черные ручищи Ноги № I.

— Д'Артаньян, мне представляется, что все складывается чудесно.

— Вы полагаете?

— Ну, разумеется. Во-первых, Ла Фон похитил ваши письма, считая, что он похищает договор, и его отправили в Бастилию, чтоб отблагодарить за такое достижение… Вовторых, из Бастилии он сбежал, чему я, зная эту бестию, не дивлюсь, и вошел в сговор со своим пособником Тюркеном. В-третьих, оба они похитили все оставшееся имущество и присвоили себе договор или же то, что еще от него осталось.

— Мой дорогой маршал, ваши выводы безупречны, и король назначит вас лейтенантом по криминальной части, если, разумеется, не доверит какой-либо более высокой должности.

— Совершенно справедливо. Он велел мне присматривать за своим сыном, помочь ему увеличить территорию королевства, содействовать развитию агрокультуры и искусства, что я и сделаю из одной только любви к нему, потому что это лучший из всех дворян, каких только я знаю.

— Да, но мне не совсем ясно, каким образом вы собираетесь связать это с нашим нынешним положением.

— Ну, во-первых, мы едем во Фландрию. Во-вторых, мы разгромим там испанцев, которым абсолютно нечего делать в этом пивном раю. И наконец, в-третьих, мы схватим Ла Фона и провозгласим всеобщий мир.

— А я? — осведомилась по простоте душевной Мадлен.

— Вы, прекрасная Мадлен? — переспросил д'Артаньян. — Вы будете осушать платками свои слезы.

— И на долгие зимние вечера готовить нам компоты из груш.