Водный барон. Том 2

Глава 8

Утро было ясным, праздничным. Торговая площадь преобразилась за ночь — стояли бочки с медовухой, накрыты длинные столы с хлебом и пирогами.

День Примирения. Савва не пожалел денег на представление.

Я стоял у края площади вместе с Егоркой, стрельцы рядом. Смотрел, как собирается народ.

Люди приходили целыми семьями — торговцы, ремесленники, рыбаки. Их лица были радостными, ожидающими.

Праздник. Барин устраивает праздник.

В центре площади стоял помост. На нём — кресло для Саввы, стол, покрытый дорогой тканью. Рядом — тяжёлый сундук.

Тимофей стоял у сундука, держа ключ. Его лицо было напряжённым.

Сундук с деньгами. Савва будет раздавать компенсации. Публично.

Толпа загудела, расступилась.

Савва шёл через площадь в парадном кафтане, расшитом золотом. Его лицо было торжественным, скорбным одновременно.

Актёр выходит на сцену.

Савва поднялся на помост, поклонился толпе.

— Люди добрые! Собрались мы здесь не для суда, а для прощения!

Толпа одобрительно загудела.

Савва продолжал:

— Я, Савва Авинов, признаю грехи моего дома! Мой сын и мои слуги обманывали вас! Брали больше, чем следовало! Недоплачивали за товары!

Он склонил голову.

— И сегодня я хочу исправить эти ошибки! Вернуть каждому, кого обидели! И попросить прощения!

Толпа одобрительно зашумела:

— Добрый барин!

— Справедливый!

Савва сел в кресло, кивнул Тимофею.

— Начинай. Пусть выйдет первый.

Тимофей развернул свиток, прочитал:

— Иван Кожевник! Выходи!

Из толпы вышел пожилой ремесленник в потёртой одежде. Его лицо было испуганным, неуверенным.

Савва улыбнулся ему тепло.

— Иван! Подойди, не бойся!

Кожевник подошёл к помосту, низко поклонился.

Савва встал, подошёл к краю помоста.

— Иван, мой сын купил у тебя кожу два месяца назад. Заплатил меньше, чем следовало. Это несправедливо.

Он кивнул Тимофею.

Тимофей открыл сундук, достал кошелёк. Высыпал монеты на стол — пять серебряных рублей.

Савва взял монеты, протянул кожевнику.

— Вот тебе компенсация. За обиду. За несправедливость.

Кожевник уставился на деньги, его глаза расширились.

— Пять рублей? Мне?

Савва кивнул.

— Да. Это малая часть того, что ты заслуживаешь. Прощаешь ли ты мой дом?

Кожевник схватил монеты, прижал к груди.

— Прощаю, батюшка! Прощаю! Век молиться буду за вас!

Он низко поклонился, отошёл.

Толпа одобрительно загудела:

— Щедрый!

— Добрый барин!

Я стоял, сжав кулаки.

Пять рублей. Медяки. А сколько Савва украл на самом деле?

Савва кивнул Тимофею.

— Следующий!

Тимофей прочитал:

— Пётр Рыбак! Выходи!

Вышел молодой рыбак, крепкий, загорелый.

Савва улыбнулся ему.

— Пётр! Ты продавал рыбу Касьяну. Он недоплатил тебе. Верно?

Пётр кивнул неуверенно.

— Да, барин. Было дело.

Савва кивнул Тимофею.

Тимофей высыпал монеты — три рубля.

Савва протянул их рыбаку.

— Вот компенсация. Прощаешь?

Пётр схватил деньги, закивал.

— Прощаю! Спасибо, барин!

Он отошёл, счастливый.

Толпа снова зашумела одобрительно.

Я повернулся к Егорке, прошептал:

— Видишь, что он делает?

Егорка нахмурился.

— Раздаёт деньги. Компенсирует.

Я покачал головой.

— Он откупается медяками. Пять рублей. Три рубля. Мелочь.

Я указал на толпу.

— Люди не знают, сколько у них украли на самом деле. Они видят только то, что барин даёт им деньги просто так. За старые обиды.

Я сжал кулаки.

— Они рады. Потому что ожидали ноль. А получили хоть что-то.

Егорка тихо выругался.

— И так со всеми?

Я кивнул.

— Да. Савва вызовет десятки человек. Даст каждому три-пять рублей. Потратит, может, сто рублей. Копейки для него.

Я посмотрел на помост, где Савва раздавал деньги следующему просителю.

— Но толпа увидит щедрого барина. Который сам, по доброй воле, пытается загладить обиду. Который прощения просит.

Я усмехнулся горько.

— И через час Савва станет святым. Благодетелем. А я — тот, кто мешал этому празднику.

Егорка посмотрел на меня.

— Что будешь делать?

Я молчал, глядя на помост.

Савва гений. Он превратил компенсацию в представление. В праздник щедрости.

Люди получают деньги. Малые деньги. Но они счастливы.

Потому что не знают, сколько украли на самом деле.

Память Глеба подсказывала — информационная асимметрия. Савва контролирует информацию. Только он знает реальные суммы краж. Люди — нет.

Если это продолжится, я проиграю окончательно.

Савва откупится мелочью. Сохранит репутацию. Станет героем.

А все украденные деньги останутся у него.

Я посмотрел на Егорку.

— Нужно изменить игру. Снова.

Егорка нахмурился.

— Как?

Я задумался, глядя на помост, где Савва раздавал деньги очередному человеку.

Савва контролирует информацию. Только он знает суммы.

Нужно разрушить эту монополию. Показать людям реальные цифры.

Я вспомнил Анфима. Федота. Документы.

У меня есть информация. Реальные суммы краж. Точные цифры.

Нужно сделать их публичными.

Я повернулся к Егорке.

— Иди к Анфиму. Быстро. Скажи, чтобы принёс свои записи. Те, что мы делали по документам.

Егорка кивнул.

— А ты?

Я усмехнулся.

— Я останусь здесь. Буду смотреть, как Савва раздаёт медяки. И ждать момента.

Егорка кивнул, побежал прочь.

Я остался стоять, глядя на помост.

Савва раздавал деньги — пять рублей, три рубля, два рубля. Мелочь.

Люди были счастливы. Кланялись. Благодарили. Молились за барина.

Спектакль щедрости. Савва играет роль благодетеля.

Но я знаю правду. Знаю реальные цифры.

И сейчас я разрушу этот спектакль.

Я сжал кулаки.

Савва думает, что выиграл. Что откупился от суда, устроив праздник.

Но он ошибается.

Игра ещё не закончена.

Савва продолжал раздавать деньги. Десятый проситель. Двенадцатый. Пятнадцатый.

Каждому — три-пять рублей. Каждый уходил счастливым, благодарным.

Толпа гудела одобрительно. Савва улыбался, принимал благодарности.

Спектакль идёт по плану. Ещё немного — и Савва станет святым.

Я видел, как Егорка протискивался через толпу. В руках у него — берестяные листы с записями.

Он подошёл, протянул мне.

— Анфим передал. Все записи, что вы делали по документам.

Я взял бересту, быстро просмотрел.

Имена. Суммы. Даты. Всё точно.

Я кивнул Егорке.

— Хорошо. Теперь ждём.

Егорка нахмурился.

— Чего?

Я усмехнулся.

— Нужного человека. Савва вызывает мелких торговцев, рыбаков. Даёт им мелочь. Они рады.

Я посмотрел на помост.

— Но скоро он дойдёт до крупных купцов. До тех, кто знает счёт деньгам. И вот тогда…

Тимофей развернул свиток, прочитал громко:

— Никифор Торжский! Выходи!

Я выпрямился.

Вот он. Нужный момент.

Никифор вышел из толпы. Его лицо было хмурым, настороженным. Он подошёл к помосту, но не поклонился.

Савва улыбнулся ему, но я видел напряжение в его глазах.

— Купец Никифор! Вижу, ты хмур. Понимаю. Мой сын обманул тебя. Недоплатил за рожь.

Он кивнул Тимофею.

Тимофей высыпал монеты на стол — пятнадцать серебряных рублей.

Савва взял их, протянул Никифору.

— Вот тебе пятнадцать рублей за твои обиды. Компенсация. Мир?

Никифор смотрел на деньги, его лицо было каменным.

Он помнит. Он знает, что недоплата была пятьдесят рублей. Не пятнадцать.

Я шагнул вперёд, протиснулся через толпу.

— Боярин Савва!

Голос мой был громким, чётким. Толпа затихла, обернулась.

Савва посмотрел на меня, его глаза сузились.

Я поклонился ему уважительно.

— Боярин Савва! Ваша щедрость велика! Ваше милосердие безгранично!

Толпа одобрительно загудела.

Я продолжал, мой голос был громким, чтобы все слышали:

— Но как Смотритель Пристаней, я боюсь, что дьяки снова вас обманывают!

Савва нахмурился.

— Что ты хочешь сказать?

Я указал на Тимофея.

— Они подсовывают вам неверные цифры! Умаляют вашу честность! Выставляют вас скупым!

Я развернул бересту с записями, поднял так, чтобы все видели.

— По реестру, который я изучал как Смотритель, купец Никифор продал вашему сыну рожь, пятьдесят мер!

Я прочитал громко:

— Договорная цена — сто пятьдесят рублей! Уплачено — сто рублей! Недоплата — пятьдесят рублей! Номер расписки — двенадцать-Б! Дата — пятнадцатое июня прошлого года!

Толпа зашумела, загудела.

Я посмотрел на Савву.

— Вы предлагаете Никифору пятнадцать рублей. Но по документам недоплата — пятьдесят!

Я сделал паузу, затем произнёс громче:

— Негоже такому великому роду возвращать лишь треть! Это выглядит как подачка, а не как справедливость!

Толпа загудела громче:

— Правда!

— Смотритель прав!

— Пятьдесят, а не пятнадцать!

Никифор выпрямился, посмотрел на Савву.

— Смотритель говорит правду. Недоплата была пятьдесят рублей. Не пятнадцать.

Савва смотрел на меня, его лицо побледнело. В глазах — ярость, смешанная с шоком.

Он не ожидал этого. Думал, что Никифор просто возьмёт деньги и уйдёт.

Я продолжал, обращаясь к толпе:

— Боярин Савва сказал, что хочет справедливости! Что хочет вернуть всё, что украли!

Я указал на бересту.

— У меня есть записи! Точные суммы! По документам, которые я изучал!

Я посмотрел на Савву.

— Если боярин Савва действительно хочет справедливости, он вернёт не треть, а всё! Пятьдесят рублей Никифору! Тридцать — Степану Новгородскому! Двадцать — Ивану Костромскому!

Толпа взорвалась шумом:

— Да! Всё, а не часть!

— Справедливость!

Савва стоял, его руки дрожали. Он смотрел на меня с ненавистью.

Но толпа была на моей стороне. Они слышали точные цифры. Точные даты. Номера расписок.

Информация стала публичной. Савва больше не контролирует её.

Воевода, стоявший у края помоста, поднял руку.

— Тишина!

Толпа затихла.

Воевода посмотрел на Савву.

— Боярин Савва. Смотритель называет точные цифры. У него есть документы.

Он сделал паузу.

— Если ты обещал справедливость, верни полные суммы. Не части.

Савва стоял, его лицо было каменным.

Я видел, как он обдумывает. Взвешивает.

Если откажется — толпа увидит его лжецом. Все его слова о щедрости, о справедливости — станут пустыми.

Но если согласится — он потеряет огромные деньги. Не сто рублей. Гораздо больше.

Наконец Савва медленно кивнул.

— Хорошо. Смотритель прав.

Он повернулся к Тимофею.

— Верни Никифору полную сумму. Пятьдесят рублей.

Тимофей побледнел, но кивнул. Открыл сундук, отсчитал монеты.

Савва взял их, протянул Никифору.

— Вот. Полная компенсация. Пятьдесят рублей.

Никифор взял монеты, кивнул.

— Благодарю.

Он отошёл.

Толпа одобрительно загудела.

Я посмотрел на свою бересту, затем на толпу.

— У меня есть записи и на других купцов! Кто ещё получил неполную компенсацию?

Из толпы вышел Степан Новгородский.

— Я! Мне дали три рубля! А недоплата была тридцать!

Я кивнул, посмотрел на бересту.

— Верно! Степан Новгородский, железо, двадцать пудов! Договор — сто рублей, уплачено — семьдесят! Недоплата — тридцать рублей!

Я посмотрел на Савву.

— Боярин Савва, верните полную сумму!

Савва стиснул зубы, кивнул Тимофею.

— Верни.

Тимофей отсчитал ещё двадцать семь рублей (к трём уже выданным), протянул Степану.

Степан взял, кивнул.

Из толпы вышел Иван Костромской.

— И я! Мне дали два рубля! А недоплата была двадцать!

Я кивнул.

— Иван Костромской, лён, тридцать пудов! Договор — сто двадцать рублей, уплачено — сто! Недоплата — двадцать рублей!

Савва кивнул Тимофею молча.

Тимофей отсчитал ещё восемнадцать рублей, отдал Ивану.

Я посмотрел на толпу.

— Кто ещё?

И тогда началось.

Люди выходили один за другим. Рыбаки, торговцы, ремесленники.

— Мне дали два рубля, а украли пять!

— Мне три, а должны семь!

— Мне один рубль, а недоплата была четыре!

Я проверял по записям Анфима, называл точные суммы.

Савва стоял, бледный, его руки дрожали.

Тимофей доставал деньги из сундука снова и снова.

Сундук пустеет. Савва теряет не сто рублей. Он теряет сотни.

Толпа гудела, требовала справедливости.

Воевода смотрел на всё это, его лицо было задумчивым.

Савва загнан в угол. Если откажется платить — потеряет лицо. Если продолжит — разорится.

Я стоял, держа бересту с записями, и смотрел, как рушится спектакль Саввы.

Он хотел откупиться медяками. Но я заставил его платить по счетам. Реальным счетам.

Математика. Точные цифры. Публичные записи.

Это сильнее, чем театр.

Савва стоял на помосте, его лицо было бледным. Сундук перед ним заметно опустел — уже больше двухсот рублей роздано.

Он не ожидал этого. Думал, что потратит сто, максимум полтораста. Но толпа требует полных сумм.

Тимофей доставал монеты из сундука трясущимися руками. Его лицо было серым.

Я стоял у края площади, держа бересту с записями. Рядом — Егорка, купцы, рыбаки.

Цепная реакция. Каждый, кто получил неполную компенсацию, требует больше.

Из толпы вышел пожилой торговец — Игнат Суконщик. Он подошёл к помосту, поклонился.

— Боярин Савва, мне дали десять рублей утром. За ткань, что продавал вашему сыну.

Савва кивнул устало.

— Да. Десять рублей. Вернули недоплату.

Игнат колебался, затем посмотрел на меня.

— А сколько было на самом деле?

Я быстро просмотрел записи Анфима, нашёл нужное.

— Игнат Суконщик! Сукно, двадцать локтей! Договор — восемьдесят рублей, уплачено — двадцать пять! Недоплата — пятьдесят пять рублей!

Толпа загудела.

Игнат выпрямился, посмотрел на Савву.

— Пятьдесят пять! А не десять!

Я шагнул вперёд, поднял бересту.

— И у Игната не десять, а пятьдесят пять! Я видел записи!

Толпа зашумела громче:

— Верните всё!

— По совести!

Никифор, стоявший рядом, подхватил:

— Верно говорит Смотритель! Возвращайте всё, по совести! Не треть, не половину — всё!

Толпа взорвалась криками:

— Да! Всё!

— Справедливость!

Савва смотрел на Игната, его челюсть сжалась.

Конфликт. Если откажет — признает себя скрягой и лжецом. Все слова о щедрости, о примирении — станут пустыми.

Но если согласится — потеряет ещё больше денег.

Я видел, как в его глазах боролись ярость и расчёт.

Наконец он медленно кивнул Тимофею.

— Верни. Полную сумму.

Тимофей открыл сундук, отсчитал ещё сорок пять рублей, протянул Игнату.

Игнат взял, низко поклонился.

— Благодарю, барин! Это справедливо!

Он отошёл.

И тогда началось по-настоящему.

Люди выходили из толпы один за другим. Каждый, кто получил компенсацию утром, требовал пересчёта.

— А мне сколько⁈

— А у меня⁈

— Смотритель, проверь мою сумму!

Я проверял по записям, называл цифры громко.

— Фёдор Кузнец! Недоплата — восемь рублей, а не три!

— Василий Бондарь! Недоплата — двенадцать рублей, а не четыре!

— Матвей Гончар! Недоплата — шесть рублей, а не два!

Каждый раз Савва кивал Тимофею. Каждый раз Тимофей доставал монеты из сундука.

Сундук пустеет. Савва теряет деньги с каждой минутой.

Толпа гудела всё громче. Настроение изменилось полностью.

Утром люди были благодарны за мелкие подачки. Радовались трём-пяти рублям.

Но теперь они считали. Сравнивали. Требовали.

Спектакль «милосердия» превратился в требование полного аудита.

Я стоял, называя цифры, и видел, как рушится стратегия Саввы.

Он хотел контролировать информацию. Раздавать столько, сколько посчитает нужным.

Но я разрушил эту монополию. Сделал информацию публичной.

И теперь люди знают, сколько им должны. Реально должны.

Савва стоял на помосте, его лицо было каменным. В глазах — холодная ярость.

Он понимает. Мирон загнал его в угол. Чтобы сохранить лицо и власть, придётся платить полную цену.

Воевода наблюдал со стороны. Его лицо было задумчивым, но я видел одобрение в глазах.

Савва вынужден платить. Публично. На виду у всей Слободы.

Это справедливость. Настоящая справедливость.

Прошёл ещё час. Очередь не кончалась.

Тимофей достал последние монеты из сундука, протянул очередному просителю.

Затем посмотрел на Савву, его голос дрожал:

— Боярин… сундук пуст.

Савва замер.

Толпа затихла.

Я посмотрел на свою бересту — там ещё оставалось с десяток имён.

Савва стоял молча, его руки сжались в кулаки.

Затем он повернулся к Тимофею, произнёс тихо, чтобы только он слышал:

— Сходи домой. Принеси ещё.

Тимофей побледнел.

— Ещё? Сколько?

Савва стиснул зубы.

— Пятьдесят рублей. Этого должно хватить, чтобы заткнуть оставшихся

Тимофей уставился на него.

— Пятьдесят⁈

Савва кивнул резко.

— Иди. Быстро.

Тимофей кивнул, сошёл с помоста, побежал прочь.

Савва повернулся к толпе, поднял руку.

— Люди добрые! Сундук опустел. Но справедливость не ждёт! Мой писарь принесёт ещё денег! И каждый получит своё!

Толпа одобрительно загудела.

— Добрый барин!

— Справедливый!

Но я видел в их глазах не только одобрение. Там было и удивление. И жадность.

Они поняли, что Савва богат. Очень богат. И готов платить, чтобы сохранить лицо.

Это опасно для него. Толпа видит слабость.

Я подошёл ближе к Егорке, прошептал:

— Считай. Сколько он уже роздал?

Егорка задумался.

— Около ста пятидесяти. И еще пятьдесят несут. Итого — двести. Может, двести пятьдесят.

— Это цена хорошего дома в столице, — усмехнулся я. — Савва только что сжег годовую прибыль с одного из своих причалов.

— Хорошо. Пусть платит за свои грехи.

Я покачал головой.

— Это не конец. Савва не простит такого удара.

Я посмотрел на помост, где Савва стоял, бледный, напряжённый.

— Он заплатит. Потому что вынужден. Но потом… он нанесёт ответный удар.

Егорка нахмурился.

— Какой?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Но он что-то придумает. Савва не из тех, кто проигрывает молча.

Через полчаса вернулся Тимофей с тяжёлым мешком. Поднялся на помост, высыпал монеты в сундук.

Савва кивнул.

— Продолжаем.

Очередь двинулась снова. Я называл цифры. Савва платил.

Наконец последний проситель получил свою компенсацию. Отошёл, довольный.

Воевода поднялся на помост, поднял руку.

— Тишина!

Толпа затихла.

Воевода посмотрел на Савву.

— Боярин Савва Авинов! Ты возместил ущерб! Полностью! Это достойно уважения!

Толпа одобрительно загудела.

Воевода продолжал:

— Но твой сын, Касьян, и писарь Тимофей совершили преступления! Обманывали купцов! Недоплачивали!

Он сделал паузу.

— Какое наказание ты им назначаешь?

Савва стоял молча. Его лицо было бледным, но решительным.

Затем он произнёс громко:

— Касьяна я отправляю в дальний монастырь! На три года! Для покаяния и исправления!

Толпа одобрительно зашумела.

Савва продолжал:

— А Тимофея… я отстраняю от должности! Навсегда! Он больше не писарь моего дома!

Тимофей побледнел, пошатнулся.

Воевода кивнул.

— Справедливо. Дело закрыто. Примирение достигнуто!

Толпа взорвалась криками одобрения.

Савва сошёл с помоста. Его окружили слуги, повели прочь.

Проходя мимо меня, Савва остановился. Посмотрел мне в глаза.

В его взгляде была холодная ярость. Обещание мести.

Он прошептал так, чтобы только я слышал:

— Ты выиграл битву, Заречный. Но не войну.

Затем пошёл дальше.

Я стоял, глядя ему вслед.

Семьсот рублей. Может, восемьсот. Он потерял огромные деньги.

Но остался жив. Остался боярином. Сохранил власть.

И теперь он будет мстить.

Егорка подошёл, усмехнулся.

— Победа?

Я покачал головой.

— Перемирие. Дорогое перемирие для Саввы.

Я посмотрел на толпу, которая расходилась довольная.

— Но он не простит. Готовься к ответному удару.

Площадь начала пустеть. Люди расходились довольные, обсуждая щедрость барина и справедливость Смотрителя.

Я стоял у края, усталый. Егорка рядом.

— Победа, — повторил Егорка. — Ты разорил Савву. Семьсот рублей!

Я кивнул, но тревога не уходила.

Савва слишком спокоен. Он принёс в жертву Касьяна, Тимофея, семьсот рублей. Но не сломлен.

Я посмотрел на помост, где Савва стоял рядом с пустым сундуком.

Рядом — Касьян. Молодой, растерянный. И Тимофей, серый, раздавленный.

Савва повернулся к ним. Его голос был громким, чтобы все слышали:

— Вы! Касьян! Тимофей!

Они вздрогнули.

Савва шагнул к ним, его лицо было яростным.

— Вы разорили меня своим воровством! Я думал, это ошибки, а это — грабеж моего народа!

Толпа, ещё не разошедшаяся, затихла, обернулась.

Савва указал на Касьяна.

— Ты, сын мой! Я дал тебе всё! Доверие! Дело! А ты обманывал людей! Грабил купцов! Позорил мой род!

Касьян побледнел.

— Отец, я…

Савва перебил его резко:

— Молчать! Ты не достоин носить имя Авиновых!

Он повернулся к толпе.

— Я изгоняю Касьяна из Слободы! Отправляю в дальний гарнизон! На три года! До искупления!

Толпа одобрительно загудела.

Касьян уставился на отца, его лицо было потрясённым.

— Отец… ты же сам… ты же знал…

Савва развернулся к нему, его голос был ледяным:

— Я не знал. Ты действовал самостоятельно. И теперь расплачиваешься.

Он махнул рукой слугам.

— Уведите его. Завтра утром он уезжает.

Слуги схватили Касьяна за руки, повели прочь.

Касьян шёл, не сопротивляясь. Его лицо было пустым, шокированным.

Савва повернулся к Тимофею.

— А ты, Писарь! Ты вёл книги! Ты скрывал воровство! Ты соучастник!

Тимофей задрожал.

— Боярин, я…

Савва перебил:

— Ты разжалован! Навсегда! И будешь отрабатывать недостачу! Своим трудом! До конца дней!

Он повернулся к толпе.

— Справедливость восторжествовала! Виновные наказаны!

Толпа взорвалась одобрением:

— Справедливо!

— Добрый барин!

— Карает даже родных!

Я смотрел на это, сжав кулаки.

Савва пожертвовал ими. Публично. Чтобы спасти себя.

Касьян изгнан. Тимофей уничтожен. Но сам Савва остался.

Воевода подошёл к Савве, положил руку на плечо.

— Боярин Савва, ты поступил справедливо. Это достойно уважения.

Савва поклонился.

— Я служу справедливости, господин Воевода.

Воевода ушёл.

Толпа начала расходиться окончательно.

Я увидел Касьяна у края площади. Он не ушёл сразу со слугами. Стоял, прислонившись к телеге, смотрел вслед отцу.

Савва даже не обернулся.

Касьян медленно сорвал с пояса знак приказчика — бронзовую бляху с гербом Авиновых. Бросил в грязь.

Прошептал тихо, одними губами:

— Отец… ты продал меня за мешок серебра…

Он поднял глаза, встретился взглядом со мной.

В его глазах не было ярости. Только пустота. И понимание.

Мы оба были фигурами на доске Саввы. Он использовал сына. И выбросил, когда понадобилось.

Касьян развернулся, пошёл прочь в тень. Исчез за углом.

Он больше не вернётся. Савва избавился от него.

Я повернулся, чтобы уйти.

Но услышал голос Саввы:

— Мирон Заречный! Постой.

Я обернулся.

Савва шёл ко мне через опустевшую площадь. Солнце заходило, окрашивая всё в красное.

Он подошёл, остановился в двух шагах.

Затем медленно захлопал в ладоши. Саркастично.

— Красиво. Очень красиво.

Я молчал.

Савва усмехнулся.

— Ты заставил меня заплатить семьсот рублей. Выгнать собственного сына. Разжаловать лучшего писаря.

Он наклонился ближе.

— Я недооценил тебя, Мирон. Ты хороший счетовод.

Я выпрямился.

— Я вернул своё. Долгов больше нет. Твой сын проиграл.

Савва кивнул.

— Долгов — нет. Это верно.

Он сделал паузу, его глаза сузились.

— Но скажи мне, Счетовод… твой отец умер три года назад. Верно?

Я нахмурился.

— Да.

Савва усмехнулся.

— Ты вступил в права наследования? Ты получил Вводную грамоту на землю и причал?

Я замер.

Вводная грамота? Что это?

Память Глеба всплыла — средневековое право, феодальная система. Наследование земли требовало официального оформления. Документов. Пошлин.

Но я не проверял это. Думал, что дом мой по праву рождения.

Савва видел моё замешательство. Усмехнулся шире.

— Вижу, не получил. Ты был так занят войной с Касьяном за рыбу, что забыл оформить землю под ногами.

Он сделал шаг ближе.

— А знаешь ли ты, что по Уложению Волости, если наследник не оформляет Вводную грамоту и не платит Ввозную пошлину в течение двух лет после смерти владельца…

Он сделал паузу.

— Земля считается выморочной. Бесхозной.

Холод пробежал по моей спине.

Савва продолжал, делая вид, что считает:

— Срок истёк… вчера.

Он усмехнулся.

— Теперь твой дом и причал — собственность Волости. То есть — моя, как Главы Совета.

Я уставился на него.

Нет. Это невозможно.

— Я живу там. Я плачу налоги.

Савва кивнул.

— Да. Ты живёшь. Но у тебя нет документов. Нет грамоты. Ты — незаконный жилец на государственной земле.

Он наклонился ближе.

— Я не зверь. Я не выгоню тебя на улицу просто так. Я поступлю по закону.

Его голос стал жёстче.

— Раз земля государственная, я выставлю её на торги. Через три дня.

Он усмехнулся.

— Хочешь жить дома — купи его. Стартовая цена — двести рублей. Рыночная стоимость.

Я чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Двести рублей. У меня нет таких денег.

Савва похлопал меня по плечу.

— У тебя есть победа. Репутация. И… ноль денег.

Он развернулся, пошёл прочь.

На полпути обернулся.

— Посмотрим, чего стоит твоя «Артель», когда тебе нечем платить. Время пошло.

Он ушёл в сумерки.

Я стоял один на опустевшей площади.

Егорка подошёл, его лицо было бледным.

— Мирон… это правда? Про землю?

Я медленно кивнул.

— Да. Я не знал. Не проверял.

Память Глеба подсказывала — я проверял коммерческие книги, долги, расписки. Но не проверял статус земли. Думал, что дом мой автоматически. По праву рождения.

Но здесь нужна процедура. Документы. Пошлины.

И я пропустил срок.

Егорка уставился на меня.

— Что будешь делать?

Я молчал долго.

Двести рублей. За три дня. У меня нет таких денег.

Артель приносит доход, но медленно. Не двести рублей за три дня.

Савва выиграл. Не в открытом бою. Но законом.

Я посмотрел на Егорку.

— Нужно найти двести рублей. За три дня.

Егорка покачал головой.

— Откуда? У нас нет таких денег.

Я сжал кулаки.

— Найдём. Должны.

Я повернулся, пошёл прочь с площади.

Савва прав. Я выиграл битву, но проиграл тыл.

Я — бомж на своей же земле.

Если не найду двести рублей за три дня, потеряю всё. Дом. Причал. Землю.

И Савва купит их на торгах. За бесценок.

Память Глеба подсказывала — это классическая ловушка. Довести противника до банкротства, затем скупить его имущество легально.

Катастрофа. Я думал, что победил. Но Савва нанёс ответный удар. Точный. Смертельный.

Три дня. Двести рублей. Или я теряю всё.