Волшебство (сборник)

© Солодкая Н.Н., 2012

Волшебство

Верите ли Вы в волшебство? В него верит каждый ребёнок, втайне мечтая о встрече с добрым волшебником. И, даже став взрослым, хранит искорку этой веры в самом чистом уголке своей души. Там, где в струящемся, неугасимом небесном свете покоится крохотная частица детской безгрешности, напоминая о том, что каждый из нас – несостоявшийся райский житель, который и сам может стать волшебником.

Я появилась на свет в Раю. В мой калейдоскоп событий детства можно было смотреть, не отрываясь и замерев в восхищении, как и полагается райскому жителю. Меня бережно приняли в руки самые настоящие добрые волшебники, которые были посланцами таинственного Некто, Того, Кто создал и Рай, и моих волшебников, и меня. Волшебники были посланы мне для того, чтобы научить премудростям творения из доставшегося мне кусочка мира той Реальности, какую хотелось бы видеть вокруг себя. Возглавила это обучение одна Волшебница.

Какие непостижимые силы создавали внутренний мир этой удивительной женщины – одному Создателю известно. Но то, что она была одним из Его любимых и совершенных созданий – несомненно.

Эта Волшебница появилась на свет в семье крестьян в небольшой деревне под Владимиром. После окончания второго класса церковно-приходской школы её, 11-летнюю девочку, отдали в няньки. Нужда заставила. Это и стало её «базовым» образованием. Во взрослой жизни она работала в колхозе, была завхозом и истопником сельской школы, потом, переехав в областной город, устроилась в местный драмтеатр убирать помещения и следить за костюмами.

Когда в этот мир пришла я, Волшебница, превратившись в Бабушку и бросив все прочие дела, ставшие для неё не столь важными, включая устройство своей личной жизни, приехала в маленький подмосковный городок, где впервые и взяла на руки нового маленького человека. Внучку.

Наша семья занимала две комнаты на втором этаже двухэтажного дома барачного типа с длинными общими коридорами и общими кухнями. Территория двора представляла собой выгороженную часть леса, обнесённую плотным, высоким забором из серых досок, увенчанным несколькими рядами колючей проволоки. По другую сторону забора находилась охраняемая территория какого-то оборонного предприятия, и у массивных ворот всякого входящего в наш двор встречала выкрашенная в синий цвет вышка с часовым. После снежных зим низинный участок у самых ворот затапливался талыми водами, и тогда эти массивные ворота снимали с петель, превращая их в мост через образовавшееся водохранилище более метра глубиной, казавшееся мне настоящим морем.

Пять семей, проживавших в квартирках нашего коридора, готовили еду на одной общей кухне, в которой располагалась большая чугунная печь с плитой. В доме было электричество и паровое отопление, но печь была по-прежнему действующей, и время от времени хозяйки растапливали её, чтобы кипятить в баках бельё. Водопроводный кран располагался на первом этаже возле уличной входной двери, и воду жильцам приходилось поднимать на второй этаж вёдрами, преодолевая два пролета довольно крутой лестницы. Прочие удобства были во дворе.

Весь наш быт Бабушка взяла полностью на себя, предоставив возможность родителям маленького чуда полностью отдаться работе. Эта хрупкая, сероглазая женщина – великая труженица – была личностью, интеллигентной в самом глубоком смысле этого слова, наделённой тонким чувством красоты. В сером и убогом коммунальном пространстве наша квартирка превратилась в какой-то чудесный оазис – всегда безупречно прибранный, украшенный немыслимым количеством цветов, благодарно отзывавшихся на волшебные прикосновения бабушкиных рук щедрым круглогодичным цветением. С появлением Бабушки в наполненном Любовью доме поселилась Красота. Так появился на Земле мой Маленький Рай.

В нём красиво было всё: и белоснежный, воздушный тюль на окнах, и кружевные «накидушки» на стопке подушек, одетых в белоснежные накрахмаленные наволочки, и расшитые вручную шёлковой гладью подушечки-«думки» на диване, и дивные скатерти на круглом столе, которые Бабушка часто меняла, чтоб глазам не надоело. Всё это великолепие венчал апельсинового цвета купол абажура с шелковистой бахромой по краю, благодаря которому даже в самые сумрачные дни и тёмные зимние вечера наш Рай наполнялся самым настоящим солнечным светом. Семья пила заваренный Бабушкой в волшебном расписном чайнике сказочный чай. Но не из гранёных стаканов, как в то время было принято, а из каких-то необыкновенных чашек с изящными фигурными ручками, помешивая сахар такими же необыкновенными резными ложками.

Так я узнала, что обычный кипяток можно легко превратить в чудодейственный волшебный напиток, способный собрать за столом всех, кого я люблю, чтобы смеяться и болтать о милых пустяках, позвякивая серебристой ложечкой по чашечке, от которой невозможно было оторвать глаз. Это было маленькое чудо – одно из того множества чудес, которые мне только предстояло постичь, и из которых волшебники умеют создавать Счастье.

По деревенской привычке Бабушка просыпалась с рассветом и любила приговаривать: «Кто рано встает, тому сам Бог даёт». Когда первые заспанные хозяйки, зевая и почесываясь, появлялись на общей кухне, там уже пахло свежеиспеченными пирожками, а на нашем кухонном столе стояли разгоряченные, начищенные до блеска кастрюльки с завтраком и обедом, который, если вдруг неблагоприятно складывались обстоятельства, Бабушка могла приготовить из ничего. Для Волшебницы – дело обычное.

Возле нашего умывальника красовались полотенца, достойные прикосновения ручек прекрасной феи. Из соображений экономии полотенца для рук Бабушка шила на ручной швейной машинке, купив в ларьке на рынке уценённую льняную белую ткань по 50 копеек за метр. Отбеливала её в «Персоли», а затем ночью, уложив меня спать, садилась ворожить, вручную приплетая к краям полотенец умопомрачительной красоты кружева, удивительно похожие на морозные узоры на оконном стекле. Подглядывая в щелку из-под одеяла, я становилась ошеломлённым свидетелем того, как на моих глазах белые куски дешёвой ткани превращались в произведения искусства. Эта деревенская полуграмотная женщина неукоснительно следовала правилу: у каждого члена семьи должно быть своё личное полотенце. Её, неутомимую, не смущало обстоятельство, что за водой для стирки этих полотенец и всего остального белья придется многократно проделать с ведрами путь на первый этаж и обратно. А затем с таким же количеством ведер грязной воды прогуляться на улицу во двор, где находился слив. Стиральных машин тогда ещё ни у кого не было, и Бабушка всё бельё стирала вручную. А потом, ночью, когда все уже спали, втихаря плакала, смазывая каким-то лечебным снадобьем растрескавшиеся до крови руки.

Выстиранное Бабушкой и вывешенное на общих верёвках во дворе бельё можно было узнать из окна второго этажа по ослепительной, с голубоватым отливом, белизне. Волшебница внушала мне, что именно это и называется настоящим, чистым белым цветом, в котором должно отражаться чистое голубое небо. Как-то, играя на кухне, я услышала, как одна из соседок, присматривавшая через окно за своим вывешенным сушиться бельём, обратилась к Бабушке с вопросом-просьбой:

– Степановна, милая, поделись секретом: ну как это у тебя получается такое белоснежное бельё? Стираем вроде одинаково, а у тебя прямо всё светится.

И Бабушка охотно, во всех подробностях открывала свои нехитрые секреты. Спустя какое-то время соседка с некоторой обидой замечала, что, мол, всё исполнила в точности, а результат не тот. Наверно Степановна что-то скрыла. Но Степановна ничего не скрывала. Просто даже она, Волшебница, была бессильна вложить в сознание другого человека непреложную для неё истину: дело, которое ты делаешь в данную минуту, и есть твоё самое главное дело, поэтому оно должно быть исполнено с душой, удовольствием и предвкушением наслаждения от совершенства результата. А без этого волшебного компонента рецепт не действовал.

Результатами всех этих чудес, создаваемых на моих глазах, были уют, красота и безмятежность, возникавшие, словно из воздуха, и вытеснявшие за границы моей Реальности, моего Маленького Рая унылую серость и неустроенность барачной жизни.

Как и полагается в Раю, у нас с Бабушкой был собственный сказочный луг с такими огромными лиловыми колокольчиками, что среди них можно было затеряться. И этот чудесный луг приветливо встречал Волшебницу с маленькой внучкой всякий раз, когда мы его навещали. Весь этот стрекочущий и жужжащий мир со своей загадочной жизнью под бережным прикосновением доброй Волшебницы доверчиво приоткрывал мне свою хрупкость и уязвимость.

– Баба, смотри какая красивая! Кто она? Как её зовут? – ошеломленно восклицало маленькое пытливое создание. – Можно, я возьму её домой? Я тихонько, прямо вместе с листочком положу её в коробочку. Это будет её дом. А то вдруг дождь пойдет, и она промокнет? – последняя фраза говорилась для придания убедительности намерению взять с собой дивную букашку.

– Нет, матушка моя, божью коровку нельзя взять с собой: дома-то, поди, её ждут маленькие детишки, а что с ней в коробке-то сделается? Сама подумай. Верная погибель. Что с детьми-то тогда будет, коли они маму не дождутся? Сиротами они станут. А каково оно, сиротой-то быть… – с едва уловимым, душевным владимирским «оканьем», проникновенно, касаясь самых трепетных струн детской души, звучали слова Бабушки. Так, что плакать хотелось только от одной мысли о том, сколько горя могло принести моё «хочу» этому крохотному, хрупкому, но такому живому мирку. Если бы меня вот так кто-то от Бабушки забрал, каково бы мне тогда было? И, правда, нельзя, нельзя!

– Ой, кака-а-а-а-я… – и маленькая ручка осторожно тянется к маленькому солнышку-ромашке, на распахнутой ладошке которой, кокетливо сложив свои расписные крылышки, беззаботно нежится бабочка – само совершенство.

– Осторожно, моя хорошая! Гляди не сбеди бабочку-то! Как пальцами возьмёшь за крылышки – так она уж больше и не взлетит, ты погубишь её.

И маленькая ручка мгновенно прячется за спину – подальше от соблазна.

– Баба, баба, гляди-ка: муравей целое бревно тащит! А куда они так торопятся? Что там у них внутри? Квартиры, да?

– Да уж таких тружеников поискать! Норовят из останных сил работать, уж душа из них вон – а всё трудятся. Уж не знаю, спят ли когда? Зато глянь, какой дворец построили! Вот бы все люди так… Давай-ка, матушка, тихонько обойдём, чтобы ничего им не нарушить. Божьи ведь создания.

И, замерев в восхищении, я училась бережно и почтительно прикасаться к непостижимому совершенству окружающей меня живой красоты, которая в ответ охотно и доверчиво согласилась стать частью моей Реальности, расширив границы моего Рая.

Как-то раз Мама решила сделать сюрприз, и в нашей квартире появилась клетка с парой необыкновенно красивых щеглов. Дело было летом, и клетка была вывешена за окно, чтобы щеглы были на свежем воздухе. Меня раздирали смешанные чувства: мне, конечно, очень хотелось иметь клетку с птицами, кормить их, разглядывать их оперенье и слушать щебетанье. Но моё удовольствие стоило несчастным птахам свободы, я чувствовала, как им хочется на волю, и мою душу переполняло чувство сострадания к этим прекрасным пленникам.

Мы вместе с Бабушкой кормили птиц и чистили клетку. И однажды утром вдруг обнаружили, что клетка пуста. Щеглы клювами перетерли цветной проводок, которым была закручена дверца, и улетели, вырвавшись на свободу.

– Сердешные вы мои, – запричитала Бабушка, всплеснув руками при виде пустой клетки и перетёртого в труху обрывка проводка, – как же вам на волю-то хотелось!

Моя детская душа ликовала от этой новости, и, украдкой взглянув на Бабушку, я увидела, что она пытается скрыть улыбку. Волшебница в полной мере разделяла мои чувства: не говоря ничего друг другу, каждая из нас в душе переживала неволю этих райских птиц, тайно вынашивая замысел их освобождения. И, когда свободолюбивые птахи сами добыли себе свободу, это стало минутой торжества справедливости для нас обеих.

В громоздком шкафу, в отделении для детских вещей, было невозможно просунуть руку: так плотно в нём висели пальтишки, платьица, сарафанчики, юбочки, кофточки, от которых невозможно было оторвать взгляда. Их наворожила помощница Волшебницы – моя Мама. Другого объяснения их появлению в этом огромном, как дом, старинном шифоньере, кроме как посредством волшебства, быть не могло. Купить что-то подобное в магазинах в то время было совершенно невозможно.

Суть волшебства заключалась в том, что в свои выходные дни Мама ездила на электричке куда-то на окраину Москвы, в магазин мерного лоскута, где за копейки покупала куски вполне приличных тканей. Из этих обрезков, а также из своих перелицованных пальто и распоротых старых меховых шапок на швейной машинке «Подольск» Мама создавала настоящие маленькие шедевры, достойные изысканного вкуса французского кутюрье.

Сидя под откидным столиком швейной машинки, который становился моим маленьким домиком, я, как завороженная, наблюдала, как из разрозненных лоскутов материи, под ровный стук машинки рождалось нечто невообразимо красивое: то в бело-красную мармеладную полоску, то зефирно-розовое, то вишнёвое, как варенье в буфете. И самым долгожданным мгновением было приглашение вылезти из своего убежища.

– Ну, принцесса, давай-ка вылезай и становись на стул. Примеряться будем! – что могло быть замечательнее этих долгожданных слов?

Вслед за подколотым в нужных местах булавками мармеладным платьем в бело-красную полоску, шурша и пенясь, маленькую барышню обволакивало невесомое нежно-розовое шёлковое великолепие в оборках, в котором хотелось прямо сейчас, спрыгнув со стула, выбежать на улицу и проскакать на одной ножке до самых ворот и синей будки с часовым.

– Да стой же ты спокойно, уколю ведь, – строго одергивала Мама дрожащую от нетерпения маленькую модницу, придирчивым взглядом оценивая свою работу и что-то отчеркивая тоненьким кусочком мыла то в одном месте, то в другом.

– Мама, давай скорее померяем «вишнёвое варенье», – сгорало от нетерпения стоящее на стуле розово-зефирное создание, не в силах оторвать взгляда от брючек и жакетика сочного вишнёвого цвета, собранных белой наметкой.

В послевоенных условиях безденежья и дефицита Мама самоучкой, по книжкам, освоила мастерство конструирования и шитья одежды. Это ремесло в прямом смысле слова помогало молодой офицерской семье выжить. Офицерам для пошива военного обмундирования выдавали ткань. И молоденькая жена одного из этих офицеров – моя будущая Мама, освоив все требования и стандарты пошива военных мундиров, на свой страх и риск решилась однажды принять сложный заказ – сшить форменные брюки-галифе. Ткань была дорогой, покрой сложный, требования к отделке – строго по стандарту. Испортить было просто невозможно. Но кто сказал, что стать волшебником легко? Исколотые в кровь пальцы, многократно распоротые и заново проложенные швы вдоль тонкого рубчика канта, резь в глазах от напряжения и плохого освещения…

И вот молодцеватый майор, явившийся за заказом в сопровождении придирчивой жены, примеряет обнову. Галифе, идеально отутюженные, сидят, как влитые. Придраться ни к чему невозможно. Супруга крутит мужа и так и эдак: красотища, ничего не скажешь. Хоть сейчас – в генералы! Надменное выражение лица майорши сменяется вначале благосклонной улыбкой, переходящей затем в заискивающую просьбу:

– А можно мне отрезик пан-бархата на платьице занести? Я такой фасончик присмотрела…

Проводив довольную пару, 18-летняя волшебница бросает взгляд на свой первый портновский гонорар, и, присев на край узкой солдатской кровати, плачет от радости, вытирая слёзы исколотыми иголкой пальцами:

– Получилось!

И, будучи скромной работницей с небольшой зарплатой, и позднее, уже высоко поднявшись по служебной лестнице, в свободное время Мама продолжала творить свои маленькие чудеса. Как настоящей волшебнице ей подвластно было всё: военные кители и шинели, мужские брюки, женские платья любых фасонов и на все случаи жизни, детская одежда и карнавальные костюмы к новогодней ёлке, поражавшие удивительной выдумкой и фантазией. Просто у неё, как и у всех добрых волшебников, была потребность в творении Красоты. Вот и весь секрет.

Мама работала много, и мы редко куда-либо выбирались вместе. Но, когда это случалось, происходило чудо: наш унылый двор с серым домом и таким же серым забором с колючей проволокой словно расцветал при выходе из дверей красавицы в необыкновенном, со вкусом сшитом и безупречно отутюженном платье, с тщательно уложенными на затылке в пучок-ракушку волнистыми русыми волосами. А рядом с собой красавица вела за руку маленькую барышню в восхитительном летящем платьице, соломенной шляпке с вишенками и с крошечной сумочкой в руке.

Сидящие вокруг стола дворовые игроки, одни – в вытянутых на коленках синих тренировочных штанах и майках, другие – в застиранных домашних халатах, шлёпанцах и папильотках в волосах, прекращали греметь бочонками лото и, застыв, провожали эту пару восхищёнными взглядами. Появление во дворе нарядной и дивно причёсанной красавицы-соседки с такой же нарядной дочкой было откровенным вызовом скудному барачно-коммунальному быту с его невзыскательным однообразием и скрытой неприязнью к тем, кто на это однообразие вздумал посягнуть.

– И где только такие деньжищи на одёжу берут?

Так и говорили: «одёжу».

Но любопытство обитателей коммунального мирка не знало преград. Да и Мама не делала тайны из происхождения столь неприличного для барачной жизни «эксклюзива». И вскоре в длинных коридорах нашего дома всё чаще стали появляться радостно-возбуждённые соседские женщины, тащившие на пару с мужьями только что купленные швейные машинки. Волшебство – дело заразительное. И даже самая завистливая и зловредная из соседок однажды тихонько постучала в дверь нашей квартиры и, борясь со смущением, пролепетала:

– Ты это… вот что… может, дашь мне на пару вечерков выкройку твоего крепдешинового платья, ну того, жёлтого с чёрным кантом?

Так, волшебница в облике Мамы преподала мне ещё один урок волшебства, открыв один магический секрет: Золушка, желающая потанцевать на королевском балу, не должна ждать появления феи. Феей она может стать сама. И заодно сама может устроить для себя и королевский бал. Даже в бараке за серым забором с колючей проволокой.

Для Мамы курс обучения волшебству был нелёгким. В деревне во Владимирской области, где она родилась, школы не было. Школа была в соседнем селе, до которого надо было пройти пешком пять километров. А потом – пять километров обратно. И того десять. Мама пошла в школу, когда уже шла война. Сначала в эту школу ходила целая гурьба детей: вместе не страшно, да и путь со смехом да шутками не таким далеким кажется. Пошли осенние дожди, и половина ребят в школу ходить перестала: далеко, мокро и холодно. А когда выпал снег, утром только из одного дома стала выходить девятилетняя девочка, закутанная с головы до ног в клетчатую шаль. Зимы в те времена были снежные: снега наметало по пояс взрослому человеку. Чтобы не сбиться с пути, дорогу между сёлами жители помечали еловыми ветками, втыкая их в снег по обе стороны дороги. Поспеть к началу уроков можно было, лишь выйдя из дома в пять утра, когда было совсем темно. За окнами кружила вьюга, а в трубе завывал холодный ветер. И так не хотелось слезать с тёплой печки!

– Дочка, может, сегодня не пойдёшь? Никто ведь не идёт, – в который раз безнадёжно произносила м…