Ворованные Звёзды

Эпилог

Сначала исчез щелчок.

Не то чтобы совсем — железо не умеет исчезать бесследно, — но ритмичный, наглый звук её протеза перестал быть главной музыкой жизни. Две недели назад он ещё задавал темп: шаг — щёлк, шаг — щёлк. А теперь вместо него в тело въелся другой ритм: рокот шаттла, уносившего Арию с «Цитадели-7».

За иллюминатором росла громада «Гаунта-2». Не изувеченный ветеран, как прежний «Гаунт», а холодный, вылизанный ремонтом хищник — будто зверя вымыли, зашили, заставили улыбаться и снова выпустили на охоту. От одного вида по рёбрам пробегал мелкий озноб: всё тут будет иначе. И всё будет тем же самым.

Приказ Ирмы, пришедший вместе с билетом, был короткий, без сантиментов:

— Ты научилась стоять. Теперь научишься сражаться. На том, что осталось от твоего прошлого.

Ария сжала ручку кресла так, что побелели суставы. В виске отозвался знакомый гул — тот самый, что впервые зазвучал на «Цитадели». Сейчас был слабее, как эхо в пустом ангаре… или как зверь в клетке, который почуял знакомый запах.

Запах дома.

Запах «Феникса».

Рука сама потянулась к культе под штаниной. Даже сквозь ткань — холодный контур стержня, сухая геометрия металла, чужая, как чужие слова в собственном рту. «Фундамент», — с горькой усмешкой подумала она. Так называл протез Домино.

Но что построишь на фундаменте из боли и титана?

Крепость. Или тюрьму. Часто это одно и то же, просто табличка на двери разная.

Шаттл глухо ударился о стыковочный узел. Щелчки фиксаторов — короткие, деловые — и вибрация пошла по костям. По настоящим. По искусственным. Узнаваемая, почти родная дрожь металла.

Ария выдохнула.

Две недели относительного покоя закончились. Война возвращалась к ней. В другом лице, в другом металле — но с тем же вкусом меди на языке.

Три месяца на «Гаунте-2» оказались жизнью во чреве стального кита. После прорыва блокады корабль ушёл в нейтральный сектор, залёг там, как раненый зверь в тени. Вдали от фронта время текло под мерный гул двигателей и сухой перестук ремонтных дронов. Не «тишина», нет — просто фон, который съедал мысли, пока те не начинали скрипеть.

Для Арии эти месяцы стали мучительным перерождением. Продолжением той же войны на истощение, только без выстрелов — в стерильных залах медбазы, в тренажёрном отсеке, в собственном черепе.

Протез, который заказала Ирма, был чудом военной кибернетики: лёгкий, с обратной связью, с имитацией осязания — так говорили инженеры, будто «осязание» можно выдать по накладной. Но «своим» он так и не стал. Слишком идеальный. Слишком правильный. Слишком чужой.

Каждое утро начиналось одинаково — и всё равно каждый раз как маленькая казнь.

Она садилась на край койки, брала в руки полимерно-металлический каркас «Призрака-9». Холодный. Пустой. Лёгкий — от этого только хуже. Аккуратно со сжатыми зубами, натягивала гильзу на чувствительную кожу культи. Защёлки вставали на место с сухим, окончательным щелчком. Не звук крепления — звук замка.

Потом — тест.

Мысленная команда: согни колено.

Искусственные мышцы голени сжимались с едва слышным жужжанием — гладким, как дорогой лифт в здании, где тебе вообще не рады. Не было того живого, пусть и болезненного усилия, которое она помнила. Это было не движение тела.

Это было подчинение машины.

Первое утро на новом корабле она провела в кают-компании, пытаясь есть незаметно — будто можно незаметно быть полуживой легендой с титаном в ноге. Её выдавал звук. «Призрак» был тише «Молота», но когда она непроизвольно стукнула им о ножку стола, раздался не глухой удар, а чистый, высокий звон. Слишком красивый для такого унижения.

За столом на секунду стало тихо.

Не со страхом, как раньше. С любопытством. Холодным, аккуратным, профессиональным — как у тех, кто разглядывает новую модель оружия.

Она уловила шёпот за спиной:

— Ходячий эксперимент…

Ария не обернулась. Не дала им этого.

Она впилась взглядом в ложку в дрожащей руке и подумала — спокойно, до противного ясно:

Я не эксперимент. Я мина. И вы все в радиусе поражения.

Боль стала другой.

Не тупой и давящей, как от «Молота», а острой, локальной — ровно там, где титановый штифт входил в бедренную кость, как гвоздь в живую древесину. Врачи называли это «процессом остеоинтеграции». Для Арии это звучало проще: пытка медленным срастанием с тем, что тебя калечит.

После десятикилометрового бега в переменной гравитации манжета впивалась в культю уже не тупо, а огнём — будто кожу натирали не тканью, а наждаком, раскалённым добела. И как ни странно, она была благодарна за это.

Эта боль напоминала: она жива. Тело — хоть искорёженное — всё ещё дерётся за своё.

Это стало её мантрой. Вместо прежнего «шаг, щёлк, вес».

Теперь было: боль — значит, живу.

Звучит глупо? Пускай. В космосе вообще много глупого — просто тут за глупость обычно платят кровью.

Домино стал её тенью, как и прежде.

В первый же день на «Гаунте-2» он появился в дверях её новой каюты — с тем же неизменным пайком, будто мир можно держать на ритуалах питания и дисциплины.

— Здесь гравитация на 0,2G выше станционной, — сказал он вместо приветствия, ставя поднос. — Мышцы будут перегружены, особенно те, что компенсируют вес протеза. Не игнорируй боль. Это не слабость. Это данные.

— А твоя постоянная слежка — это что? Сбор данных? — огрызнулась она. Но прежней ярости уже не было. Между ними висело странное перемирие, выкованное из тысяч мелких, ненавистно-необходимых актов поддержки.

— Это обеспечение работоспособности актива, — ответил он тем же ровным, пустым тоном.

Он повернулся к умывальнику, чтобы налить воды, и свет из коридора ударил по его профилю — резко, безжалостно, как вспышка на поле боя. И Ария впервые по‑настоящему разглядела.

Не командира. Не надзирателя.

Измождённое лицо с глубокими тенями под глазами. Шрам на скуле — будто стал свежее, глубже. И что-то в его движениях… не старость, нет. Усталость. Тяжёлая, накопленная, как свинец в лёгких.

Мысль оказалась тревожнее любой злости.

Однажды после изнурительной силовой тренировки, она, обессилев, пыталась расстегнуть манжету. Пальцы не слушались, мир чуть плыл от боли и пота. Домино молча опустился перед ней на корточки. Сделал это сам.

Его пальцы — грубые, точные — не коснулись её кожи. Только холодного полимера и застёжек. Всё равно ощущалось как вторжение, как будто чужие руки лезут в твою броню и проверяют, где тоньше.

— Боль? — спросил он коротко, глядя на красный, почти кровавый след от натирания.

— Всегда, — выдохнула она и отвела взгляд. Быть уязвимой перед ним — невыносимо.

— Хорошо. Значит, ты ещё живая. Мёртвые не чувствуют фантомного зуда в отсутствующей лодыжке.

Он поднял голову, и их взгляды встретились. В его единственном глазе не было ни жалости, ни триумфа. Было понимание — глубокое, тотальное, как пропасть под ногами, когда ты делаешь шаг и не находишь пола.

— Ты думаешь, я не знаю, каково это? — его голос стал тише, почти интимным на фоне гула вентиляции.

— Чувствовать, как металл врастает в твою плоть. Слышать, как он скрипит в суставе при каждом повороте, напоминая, что часть тебя теперь… заводского производства.

Он резко встал, отвернулся. И бросил через плечо — уже привычным, отстранённым тоном:

— Боль — это линия фронта между тобой прежней и той, кем ты становишься. Не дай этой линии порваться.

Странный комплимент. Извращённый. Почти жестокий.

Но он стал ключом.

С того дня их молчаливые прогулки по кольцевой галерее возобновились. Щелчок титановой ступни о металл звучал иначе — тише, суше, но всё так же неумолимо. Домино шёл сзади, отмечая каждую ошибку, каждую хромую компенсацию. Его замечания стали короче, техничнее.

Из надзирателя он превращался в безжалостного тренера.

И да, в этом был прогресс. Смешно, конечно, но что есть.

Именно во время такой прогулки их нашёл Рей.

На мгновение его лицо стало маской — гладкой, непроницаемой. Но Ария успела поймать вспышку в глазах: не страх. Хуже. Растерянность. И ревность — чистую, голую, как оголённый провод.

— Ари. Я слышал, ты… — он запнулся. Его взгляд скользнул по её ноге под тканью: протез выдавал себя неестественно чётким, негнущимся контуром. Он видел её на «Цитадели» — дрожащую, покрытую потом от боли, нуждающуюся в опоре. Теперь она стояла почти прямо.

И опорой был не он.

— Реабилитируюсь, — закончила за него Ария.

И тут же поймала себя на другом: она непроизвольно выпрямила спину, распределила вес идеально, чтобы скрыть малейшую хромоту. Как будто сдаёт экзамен. Как будто умоляет взглядом:

видишь? я целая.

— Я пытаюсь выглядеть целой для него. Почему? — и эта мысль обожгла сильнее манжеты.

— Если что… я рядом, — сказал Рей.

Кивнул Домино — коротко, по‑солдатски, — и быстро ушёл. Оставил после себя тяжёлый осадок невысказанного, тлеющего конфликта. Воздух будто стал гуще.

Они молча смотрели ему вслед. Тишина между ними была плотной, как гель в медкапсуле: не вдохнёшь глубоко, не вырвешься резко.

— Он боится, — наконец тихо произнесла Ария.

— Он боится твоей слабости, потому что не знает, что с ней делать, — отчеканил Домино, не глядя на неё. Он уставился в пустой коридор, как в прицел.

— Его мир чёрно‑белый: свой — чужой, целый — раненый, сильный — слабый. Ты вышла за рамки. Ты стала серой зоной. А что непонятно — то страшно.

Он помолчал и добавил, уже не так рублено:

— Страх перед силой, вроде твоей, проще. Он предсказуем. Его можно ненавидеть или преклоняться. А это… — он махнул рукой в сторону исчезнувшего Рея, — страх перед тем, кого любишь, но перестаёшь узнавать.

— А ты чего боишься? — вдруг вырвалось у неё. Резко. Почти грубо.

Домино замер на мгновение. Его каменное лицо дрогнуло — не эмоцией, нет, — усталостью, как трещина в бронеплите.

— Я боюсь того дня, когда боль для тебя перестанет быть данными, — сказал он тихо. — Когда она станет просто болью. И ты снова предпочтёшь выжечь всё вокруг, лишь бы её не чувствовать. Как на мосту.

Слова вошли в неё острее скальпеля. Он не просто понял — он предвидел. Сила на мосту «Гаунта» родилась не из ярости. Из ужаса. Из желания остановить боль любой ценой, растворить её во внешнем взрыве, сделать так, чтобы внутри стало пусто.

Он боялся не её силы. Он боялся её слабости. И в этом была чудовищная, невыносимая правда.

Об этом же — почти теми же словами, только без человеческих пауз — говорила Ирма, когда появилась на «Гаунте-2» с планшетом и ледяной серьёзностью во взгляде.

Она смотрела, как Ария на беговой дорожке проходит очередной виток боли. Лицо мокрое от пота, рот сухой, мышцы дрожат, внутри — красный свет «ещё чуть-чуть». Воздух в отсеке пах озоном от электроники и потом — тёплым, солёным, живым.

— Ты учишься управлять телом, — сказала Ирма. — Но твоё настоящее оружие родилось из неуправляемого разума. Из паники. Мы должны сделать его контролируемым. Или уничтожить, пока оно не уничтожило тебя.

Ирма не умела говорить «пожалуйста». Она вообще мало что умела делать мягко.

— Твой «призрак» — не дар, Ария. Это симптом. Симптом глубокой, незаживающей психологической травмы. Мы будем лечить причину, чтобы обезвредить следствие.

Тренировки под руководством Ирмы проходили в экранированном отсеке: стены — свинцово‑кварцевая плитка, глушащая любое излучение, любой «шум». Тишина там была не тишиной — давлением. Как будто сам воздух нажимал на виски.

Это была не магия. Это была мука.

Первые сеансы посвящались не подъёму предметов, а погружению в кошмар. Ирма называла это «картографированием своей тьмы». Звучит красиво. По факту — тебя снова и снова ломают о собственную память, пока ты не научишься стоять на обломках.

— Закрой глаза. Вернись на мост «Гаунта», — командовал её голос, лишённый тепла. — Не отталкивай воспоминание. Пропусти его через себя. Стань наблюдателем.

И Ария возвращалась.

Снова. И снова. И снова.

Вой сирен был не просто памятью — он звенел в ушах физически, давил на барабанные перепонки, как слишком громкий металл. Она чувствовала вибрацию раздираемой брони спиной, запах гари и озона — едкий, щекочущий ноздри. И глаза.

Пустые, стеклянные глаза товарищей, смотрящие в никуда.

Раньше она выла от ужаса. Теперь должна была дышать. Медленно. Глубоко. И наблюдать свой ужас как клинический случай. Как будто у тебя внутри не сердце, а лаборатория.

— Хорошо, — звучал голос Ирмы. — Теперь найди точку. Ту самую, где что-то «щёлкнуло». Где твой страх перестал быть эмоцией и стал… силой.

Ария искала. В памяти это было смутным, запредельным ощущением. Но под пристальным, безжалостным вниманием разума оно начинало проступать.

Это был не щелчок.

Это был разрыв.

Как будто плотина в сознании, сдерживавшая невообразимое давление, не выдержала. И через трещину хлынуло… нечто. Не она. Не её мысли. Древнее, холодное, безликое. То, что просто использовало её панику как ключ. Как провод.

— Я… я не делала этого, — выдохнула она на одном из сеансов, открывая глаза. Сухие, горящие.

— Это было не моё желание поднять их. Это было… оно. Оно просто вышло через меня.

Ирма смотрела долго. И на секунду в её взгляде мелькнуло что-то похожее на трагическое понимание — как у врача, который знает: пациент выживет, но прежним уже не будет.

— Возможно, — сказала она наконец. — Возможно, ты лишь канал. Но канал можно перекрыть. Или направить. Для начала — научись чувствовать давление за плотиной. Не жди, когда прорвётся. Контролируй шлюзы сама.

Сама. Конечно. Всегда «сама».

Первый срыв случился на третьей неделе.

Воспоминание о стеклянных глазах на мосту вдруг наложилось на реальность: молодой техник в столовой смотрел на её протез с любопытством и брезгливостью, будто на грязный инструмент. Плотина внутри дрогнула.

Не карандаш — стальная болванка для упражнений, килограммов тридцать, — с оглушительным грохотом сорвалась со стойки и ударила в потолок. Металл к металлу. Звук такой, что зубы свело. В потолке осталась глубокая вмятина.

У Арии хлынула кровь из носа. Мир поплыл. Всё заполнилось белым шумом, будто кто-то выкрутил реальность на максимум и сорвал ручку.

Первым к ней оказался Домино.

Он не стал «поддерживать». Не стал ласково говорить «всё хорошо» — да и не его это. Он грубо посадил её на пол и зажал голову между колен, фиксируя, как фиксируют оружие, чтобы оно не рвануло.

— Дыши, — приказал он.

Его голос был жёсткий и чёткий, как удар клинка. Он резал панику на куски.

— Это не мост. Это тренажёрный зал. Ты здесь. Я здесь. Боль — это данные. Страх — это данные. Контролируй данные, не дай данным контролировать тебя. Вдох. Раз. Выдох.

И она — захлёбываясь солоноватой кровью и слезами унижения — дышала. Подчинялась его счёту, как когда-то подчинялась уставу. Стена в сознании, разбитая, снова начала выстраиваться — кирпичик за кирпичиком.

Не из страха.

Из ярости. Из стыда. Из осколков гордости.

Домино не отпускал её, пока дыхание не выровнялось. Потом молча протянул платок. В его движениях не было мягкости. Была неумолимая, каменная эффективность.

И в тот момент это оказалось ровно тем, что ей было нужно. Не ласка. Опора. Холодная. Настоящая.

Шесть месяцев с момента прорыва.

Боевая палуба. Спарринг с Ирмой — не на силу, а на контроль. Там пахло резиной покрытий, горячим металлом тренажёров и чуть‑чуть озоном от симулятора — как после грозы, только гроза тут искусственная и злая.

Когда симулятор обрушил на них виртуальный гранатомётный огонь, Ария не думала.

Она почувствовала давление за плотиной. То самое — холодное, безликое. Раньше она бы отшатнулась. Теперь — взяла его. Мысленно обхватила, как рукоять.

Рука выбросилась вперёд не по приказу разума, а по велению сфокусированного намерения. Не дикий рёв. Сдержанный, прицельный выдох.

Воздух перед ними сгустился в мерцающий щит. Он волновался, дрожал, как натянутая струна, — но держался.

Пять секунд. Поглотил условные попадания. Исчез.

Ария стояла, тяжело дыша, но на ногах. Нос — чист. Гул в виске звучал не хаотичным рёвом, а низким, управляемым гудением, словно работал какой-то древний механизм: старый, мощный, терпеливый.

— Фундамент, — сказала Ирма, опуская симулятор.

В её глазах горела не радость. Тяжёлая, выстраданная победа.

— Начинает принимать нагрузку. Но помни, Ария: мы не строим дворец. Мы укрепляем бункер. Чтобы следующему взрыву было куда деться, кроме как наружу.

Позже, в тот же день, когда мышцы ещё жгло воспоминанием о последней силовой, а в виске мерно стучал — почти родной уже — гул, за Арией пришли.

Не Рей, с неловкой улыбкой. Не реабилитолог. К двери явился младший офицер связи: щёлкнул каблуками, выпрямился так, будто его выточили на станке, и коротко бросил: — Ито. Адмирал Ирма ждёт вас в оперативном зале "Альфа". Немедленно.

В глазах не было обычной любопытной настороженности — только та собранная тишина, которая бывает либо перед началом операции, либо после приказа, что не обсуждают.

Коридоры "Гаунта-2" в этот раз сыграли против девушки: одновременно бесконечные и слишком короткие. Шаг — и ещё шаг. На девушку смотрели. Не так, как на "пациента". Иначе.

Дверь в "Альфу" была без маркировки — просто матовый чёрный прямоугольник, решётка сканера и никакой лишней романтики. Офицер приложил ладонь. Дверь разошлась без звука и впустила её внутрь.

Оперативный зал оказался не просторным помещением с картами и флажками, а тесным, гипертехнологичным кабинетом — скорее мозгом, чем комнатой. Стены прятались за активными дисплеями; там бежали спектрограммы, таблицы, потоки цифр, что хочется не читать, а глотать залпом, чтобы не утонуть. Воздух был прохладный, сухой, с запахом озона — как после грозы.

В центре — стол из чёрного композита. И трое.

Ирма стояла, упираясь ладонями в мебель. Поза — пружина, хищница, уловившая в воздухе тревожный запах. Слева сидел Энтони, уткнувшись в планшет; лицо сжато, брови сведены. И Домино — у дальней стены, в тени от проектора, руки скрещены на груди. Тито смотрел не на Арию. В пустую точку над столом, как будто уже видел там то, что сейчас покажут.

— Закрой дверь, Ария, — сказала Ирма, не поднимая головы. Голос низкий, сухой, без приветствий, — И подойди. То, что ты увидишь, не покинет эту комнату.

Ария сделала последние шаги. Титановый стержень в ноге отдавал лёгкой вибрацией — где-то глубоко работали скрытые генераторы, и мелкая дрожь шла по кости, как по струне. Девушка остановилась напротив Ирмы. В тесноте протез снова вдруг стал громоздким, неуклюжим, слишком заметным.

Ирма коснулась сенсорной панели.

— В четырнадцать тридцать по корабельному времени разведывательный дрон "Зонд-7", патрулирующий границу нейтрального сектора "Альфа-Дзета", зафиксировал гравитационную аномалию. Микровсплеск. Необъяснимый. Следов кораблей, взрывов, работы двигателей — ноль. Только пространство само по себе… содрогнулось.

Над столом вспыхнула трёхмерная карта сектора. В точке абсолютной пустоты замигал кроваво-красный маркер.

— Мы отправили на сканирование группу "Скальпель". То, что они нашли, в стандартную классификацию не лезет.

Проекция сменилась. И над столом с ледяной чёткостью, возник он.

"Феникс".

Колоссальный, изуродованный остов, будто вывернутый наизнанку чудовищным давлением. Корпус не просто разорвали — края оплавили, но не температурой. Другой силой.

На голограмме по металлу тянулся странный перламутровый спектральный налёт, мерцающий болезненным фиолетовым светом. Вокруг клубилось симуляционное облако помех — визуализация пространственных искажений. Они пульсировали неровно, будто живое.

— Объект идентифицирован как корабль-мир "Феникс", пропавший без вести десять лет назад, — Ирма держала голос ровным, но в этой ровности слышалась сталь, — Однако местоположение и состояние… аномалия уровня "Омега". Он не разрушен в бою. Не дрейфовал все эти годы. По остаточным излучениям и характеру повреждений — его… выбросило. Вытолкнуло из самого пространства. Как инородное тело, которое ткань реальности решила отторгнуть.

Ирма увеличила масштаб.

Энтони тихо выдохнул — почти неслышно, но Ария уловила.

Обломки вокруг "Феникса" не просто плавали в вакууме. Висели в неестественных конфигурациях; некоторые развёрнуты так, будто законы инерции здесь — факультатив. А на срезе самой толстой балки каркаса визуализатор вывел спектрограмму: следы энергии, не зарегистрированной ни в одном известном флоте.

Ирма перевела взгляд с голограммы на Арию.

— "Гаунту-2" отдан приказ высшего приоритета. Подойти. Оценить угрозу. Установить физический контроль над обломками. Найти любые данные о том, что произошло. И — критически важно — выяснить, что или кто вытолкнул корабль обратно в нашу реальность. Сейчас он дрейфует в трёх световых годах от нашей позиции.

Тишина в кабинете стала плотной, вязкой. Её резал только едва слышный гул проектора.

Энтони поднял голову. Их взгляды встретились. У него не было ответов — только профессиональная тревога, которую не выгонишь ни приказом, ни дисциплиной.

И вот тогда, глядя на пульсирующую голограмму своего мёртвого дома, выкинутого в реальность непостижимой силой, Ария почувствовала главное. Не страх. Не тоску. Холодную, железную уверенность — как лезвие, которое проступает сквозь боль и усталость реабилитации.

Девушка медленно выпрямилась, перенося вес так, чтобы протез принял его беззвучно.

— Я пойду, — сказала Ария.

Голос в тишине прозвучал не вызовом. Констатацией. Холодной, железной. Как факт её существования.

Ирма не удивилась. Она ждала.

— Обоснуй.

— Потому что я единственный ключ, который подходит к замку, — Ария не отводила взгляда от мерцающего остова

— Биометрия командирской семьи. Моё ДНК — пароль к системам жизнеобеспечения, архивам, чёрным ящикам. К реактору, если потребуется его заглушить… или перевести в режим термоядерной детонации. Если придётся — похоронить тайну навсегда, когда что-то полезет из этой… двери. Я лучший вариант.

— Ты уверена, что готова? — спросил Энтони, глядя в показатели на планшете. Тревога у него в голосе была настоящая, живая, неслужебная.

Ария повернула голову — не к Ирме, не к Энтони.

К Домино.

Он смотрел не на голограмму. На неё.

И в этом взгляде не было ни одобрения, ни веры, ни утешений. Только решимость, тяжёлая и неотвратимая.

Тито кивнул. Почти незаметно.

Домино шагнул вперёд, на секунду заслонив собой мерцающий свет проекции.

— Я полечу с ней. Я знаю "Феникс" не по схемам. Я ходил по его палубам, когда они ещё не были склепом. Я знаю, где прячутся ловушки, о которых не пишут в руководствах. И если что-то пойдёт не так… — единственный глаз, изумрудный и беспощадный, задержался на Арии, — …если дверь начнёт закрываться или что-то начнёт выходить из неё, у меня будет один приоритет.

Ирма молча кивнула, принимая условия.