Глава 1 - Безумие в ипотеку

Он шел, не разбирая дороги. Ноги сами несли его к дому. Подол неба, едва подсвеченный розоватой охрой, улыбался обреченной ночной прохладе. Еще полчаса и романтика полутеней отступит, ее место займет прямой до грубости и однозначный до омерзения свет, яркий, самоуверенный. День лицемерен, неумолим и жесток. Наивен тот, кто верит в невинность света и порочность темноты. Мир не такой, каким кажется.

Карн глубоко затянулся и посмотрел вверх. Кусочек неба. Кусочек светлеющего неба, зажатый между каменными исполинами, отвратительными в своей роковой бездыханности. Они совсем не серые и монотонные, какими их описывают современные недопоэты. Но цветастая отделка и неоновая паутина не меняют сути. Манекен не улыбнется вам, даже если вы бережно оденете его в стильный костюм от «Гуччи». «Ролекс» на руке и «Кельвин Кляйн» в промежности может и придадут уверенности, но ума не прибавят. Дерьмо в любом случае остается дерьмом. В этом наш мир постоянен. Что ж, хотя бы в этом.

Он затянулся еще глубже. Докурил. Поискал глазами урну, метко послал в нее окурок. Достал новую сигарету, любимый «Честерфилд». Чтобы попасть домой, нужно было повернуть направо, но он повернул налево. Неспешно пересек проезжую часть, закономерно пустую в столь ранний час, вышел на широкую площадь, закованную в асфальт и мрамор. Когда-то здесь росли ивы, вспомнил он. Какой-то особый род ив, невысоких, до неприличия разлапистых, узловатых деревьев. Он лазал по ним в детстве, когда гулял здесь с родителями. Тогда они были счастливы, все вместе. Тогда они все вместе были живы. Кажется, на даче средь седого хлама на чердаке еще можно найти видеокассеты с записями этих прогулок. Видеокассеты? Он грустно улыбнулся. Это что-то из прошлой жизни, из той жизни, где на площади росли ивы. Какой-то особый род ив...

Он прошел вдоль холма, на котором возвышался многометровый бетонный памятник. Памятник с пафосной историей и печальным ее воплощением. Он видел эту каменную звезду тысячи раз, в том числе - в детстве. Тогда все казалось проще и ярче. А что изменилось? Мир то остался прежним. «Ты изменился, - прошелестел ветер. - Забыл, зачем пришел. Забыл, зачем все это». Охапка свернувшихся, высохших листьев брызнула ему под ноги. Карн остановился, прислушался к ощущениям. Его зашатало, волшебник в голубом вертолете приблизился на критическое расстояние. Слишком много алкоголя в крови, чтобы долго стоять с закрытыми глазами.

Аллея, ровная, словно выпущенная из лука стрела, вывела к старому парку развлечений. Когда-то этот парк казался ему поистине огромным. Когда? Двадцать лет назад? Но ведь с тех пор ничего не изменилось, даже механическое сердце колеса обозрения скрипит так же, как прежде. Прошло два десятилетия, а механизм так никто и не смазал. Но колесо работает, спокойное, уверенное и непоколебимое. Ему плевать.

Лавочка, утопленная в кустарнике, названия которого Карн не знал. Здесь по праздникам пьяные малолетки потягивают пивко, зорко озираясь, дабы вовремя заметить приближающуюся опасность в погонах. Он тоже был таким. Хотя, конечно, не таким, ведь дети редко похожи на отцов. В его время малолетки могли пить где угодно и когда угодно, никаких запретов на алкоголь в общественных местах не было. А может он о таковых даже не подозревал, что, по сути, одно и то же. Проще ли от этого жилось? Едва ли. Печень подтвердит.

Впереди аллея упиралась в редкую серо-зеленую стену лесного массива, разбегаясь в стороны идеально ровными перпендикулярами. Но Карн не повернул, ни вправо, ни влево. Дойдя до выбеленного бордюра, он просто перешагнул через эту смешную преграду и двинулся вниз по склону, по узкой, но хорошо различимой тропинке. Тропинка была здесь всегда, по ней ежедневно спускались к реке сотни ног, но петлистая лесная дорожка так и оставалась петлистой лесной дорожкой, по весне или после дождя обращавшейся глинистым месивом. Никто даже не подумал, что можно дорожку «облагородить». А вот засрать - пожалуйста, как говорится - от души. Презервативы под каждым кустом, стеклянные бутылки и пластиковые стаканчики, дерьмо. Все в лучших традициях. И ведь продолжают, продолжают засерать, и так уже находясь по уши в собственных отходах. Нет, подумал Карн, мы такими не были.

Тропинка извивалась, становилась шире, угол наклона увеличивался. Но спускаться всегда проще, особенно когда не думаешь о том, что рано или поздно придется поднимать. Хотя быть может не всем это надо - подниматься. Кому-то проще жить в грязи, в хлеву, в обнимку со своими демонами. Но проще не значит лучше. Встречный вопрос - а кто мы такие, чтобы судить других? Ответ прост: мы - люди, поэтому мы можем, должны, обязаны судить себе подобных, иначе социум обречен на анархию и деградацию.

Принято считать, что алкоголиков «по синьке» тянет на философию. Карн пил не так часто, чтобы уверенно отнести себя к этой категории. Он смутно подозревал, что этиловый спирт каким-то образом снимает некоторые природные, возможно - инстинктивные барьеры между осознанием и подсознанием. Какие-то снимает, а какие-то наоборот - возводит. Так действует любой наркотик, кроме разве что никотина. Восприятие расширяется, осознание меняет масштаб. У каждого по-своему - это да. И слишком индивидуально, чтобы можно было опираться на какие-то общие тенденции. Кроме очевидной - привыкания. А самое главное, что ученые-переученые об этом ничего не знают. Ровным счетом ничего. В этом была уверена госпожа Бехтерева. В этом был уверен Карн.

На сколько там процентов изучен человеческий мозг? А мировой океан? А космос? Зато да - смывающиеся втулки мы научились делать. Апофеоз, блять, научной мысли!

Он и не заметил, как вышел к реке. Тропинка в очередной раз срывалась под невероятным углом, потом резко упиралась в небольшой холмик и выводила к асфальтированному участку, обозначавшему въезд на мост. Хотя «въезд» это громко сказано, мост исконно был пешеходным. А называли его в народе «Голубым мостом». Можно было предположить, что столь оригинальное название связано с некоей романтической историей. Стоял бы этот мост где-нибудь в Европе, так его однозначно окутали бы таинственным нуаром про парочку говномесов. К счастью, в этой стране любовь все еще оставалась прерогативой разнополых существ. А «Голубой мост» называли голубым просто из-за цвета, в который он был выкрашен.

Кстати, есть в этом городе еще один «Голубой мост». Но уже не пешеходный, а железнодорожный, и его история куда более масштабна. Во время Великой Отечественной войны после оккупации города этот мост широко использовался немцами для переброски боеприпасов, техники и живой силы. Фактически этот участок железной дороги связывал немецкие тылы с передовой, являлся ключевой транспортной жилой. Поэтому весной 1943-о местными партизанами (а именно - штабом партизанской бригады имени Щорса) было принято решение взорвать мост. Это была самая крупная партизанская операция за всю Великую Отечественную. Мост, конечно, взорвали. Снабжение было прервано на 28 дней. Немцы лютовали.

Все это Карн помнил еще со школы. А что сейчас рассказывают в школах на уроках истории? Даже подумать страшно. Он не так давно беседовал с одним выпускником. Парниша поднял тему революции 1917 года. На вопрос «какая из?» выпускник выпучил глаза и тупил минут десять, пока ему не пояснили, что в 1917 году в Российской Империи произошло две революции - февральская и октябрьская. Ну, это на самом деле мелочи. Карн усмехнулсявспомнив про одногруппницу, которой эта дата, в смысле 1917 год, вообще ни о чем не говорила. Вопрос - как поступила, как закончила? Понятно как. Понятно и очень горько.

Карн поднялся на мост. Это была узкая, но массивная, выстроенная, как говорится, на века, конструкция, простоявшая без ремонта уйму лет, хотя, казалось, ей это совсем не повредило. Напротив, мост обрел своеобразный колорит - облупившаяся краска перил, ржавь на стальных болтах размером с кулак, вылинявшие, растрепанные стальные тросы. Но мост производил положительное впечатление, несмотря на признаки явного запустения, он выглядел уверенно и надежно. Вечерами здесь можно встретить влюбленные парочки, студенток с «зеркалками» и откровенно завышенным чувством собственной значимости, наркоманов и любителей потрахаться на свежем воздухе.

Он остановился ровно посредине моста. Достал сигарету и прилип к горизонту. Река неспешно несла свои воды, ровно - с востока на запад. Молодое солнце наполнило водную артерию расплавленным порфиром вперемешку с бликующим багрянцем, от берега до берега. Удивительное зрелище, завораживающее своей простотой. Карн любил это место, любил порой приходить сюда, желательно - в одиночестве. Хотя там, за мостом, где лесные плеши хаотично сменяются косогорами и пляжами, можно неплохо провести время в компании. Там, как минимум, еще не все засрали и презервативы встречаются не под каждым деревом. Через одно, да.

Карн любил этот мост. Здесь он отдыхал, душой и телом. Однажды, давным-давно его привели сюда родители (иголка воспоминаний кольнула сердце), но сам он бывал тут и раньше. Лет в десять-двенадцать он имел какую-то сверхъестественную тягу к одиночным пешим прогулкам, но отнюдь не по улицам родного города. В частности - он обожал бродить по этому огромному парку, который фактически представлял собой относительно нетронутый кусок дикой природы, по-бунтарски раскинувшийся в самом центре древнего полиса, между двумя его районами. И ведь не боялся ни бомжей, ни маньяков, ни собак, ни лис (да, тут и лис видели!). Бродил себе один по холмам и лесным массивам с мыслями о вечном наперевес. Юность конечно храбра, но чаще беззаботна. И безрассудна. За что и любима стариками.

И ведь много чего видел он во время своих прогулок. Например, однажды наткнулся на мужика, дремучего такого, толи седоватого, толи рыжеватого, уже и не вспомнить. Мужик сидел на пеньке, положив ногу на ногу, на плечи был накинут длинный плащ грязно-синего цвета. Да и не плащ вовсе, скорее лохмотья, отдаленно напоминающие плащ. Подле пенька лежала забавного вида остроконечная шляпа с широкими полями, тоже - грязная, древняя. Рядом в траве Карн заметил длинную палку.

- Гуляешь, сынок? - спросил мужик абсолютно невыразительным, будто бесцветным голосом. Но зеленые глаза так и блеснули, будто вмиг прошили насквозь. Особенно правый, странный такой глаз, с металлическим отливом.

- Гуляю, бать, - Карн остановился в трех шагах от мужика. Он что-то почувствовал, но, как и большинство детей, столкнувшись с возможностью прикоснуться к иному, истинному миру, он даже не понял этого.

- Не боишься? - мужик прищурил один (нормальный) глаз, отчего второй засиял вдвое ярче.

- А стоит? - тогда он был откровенно дерзок, даже суров. Да он и сейчас такой, но тогда и правда - ничего не боялся.

- Тебе решать, дружок, - хмыкнул мужик и отвернулся. А потом неожиданно вновь повернул к нему голову и сверкнул (ненормальным) глазом. - Постарайся не потеряться.

Карн хотел ответить, мол, бать, не ссы, я - струя, но его отвлекла хрустнувшая ветка. Когда он вновь повернулся к пеньку, тот пустовал. Карна это расстроило, но не удивило. Многие этого не понимают, но на самом деле дети удивляются гораздо реже взрослых. Потому что видят гораздо больше...

Карн курил и упивался рассветом. Мысли текли, словно речная вода - медленно ибесстрастно. В таких местах время будто замирает, почти останавливается, срывается в какую-то томную бездну, где можно подумать обо всем. Честно, без капли лицемерия. Карн думал, вспоминал. Прохладный ветерок, который уже готов был смениться теплым, а впоследствии невыносимо жарким маревом, все еще нес в себе частицу ночи, прозрачной и отрезвляющей. Алкоголь выветривался, голова светлела. Он взглянул на часы - пять пятнадцать.

А потом по воде прошла рябь. Легкая, едва уловимая, как от несильного ветра. Что-то в этой ряби заставило Карна насторожиться. Он зажал зубами тлеющую сигарету, оперся на перила животом и аккуратно перевесился через них, щуря глаза и вглядываясь в воду. Рябь постепенно усиливалась, но не это пугало. Мелкими волнами подернулось не только полотно реки, но и песчаные берега, а в следующее мгновение - прибрежные деревья. Рябь перекинулась на небо, и вскоре все вокруг пришло в какое-то зловещее, инфернальное движение, вызывавшее панику и почти инстинктивное отвращение. Карн отошел от перил и замер в нерешительности. Затем посмотрел под ноги - асфальт на мосту тоже был покрыт мелкой рябью, но никаких признаков вибрации не ощущалось. Карн осмотрел себя - никаких изменений, с одеждой и телом все в полном порядке. Он опустился на колено и коснулся асфальта рукой. Ничего сверхъестественного, только где-то в груди начинает шевелиться липкий слизнячок страха.

А затем что-то хрустнуло и надломилось. Громко и будто сразу везде, со всех сторон. Деревья вывернулись наизнанку, обнажив черное, изъеденное бог знает какими тварями нутро. Листья в изумрудных кронах, местами тронутых золотистой корочкой, свернулись и моментально пожухли, уродливые стволы покрылись липкой смолянистой субстанцией. Вода в реке взбурлила, из мутно-зеленой стала бледно-багровой, плотной и омерзительно чавкающей кашей бросилась на выжженные, серые берега. Перила моста мгновенно обратились сплошной ржавью, асфальт исчез, его заменила плотная спрессованная труха бледно-белого цвета. Солнце исчезло, небо потемнело, его наполнили рваные багровые облака, несущиеся с головокружительной скоростью.

И еще что-то творилось с перспективой. На востоке горизонт круто изгибался вверх, а на западе будто завинчивался в спираль. Берега реки встали кривыми горбами, дорожка, ведущая к мосту, свернулась в гармошку. Карн опешил, но, не видя явных признаков опасности, постарался взять себя в руки. Потом почувствовал жар на губе и сплюнул уже почти дотлевшую сигарету. Окурок упал на бледно-белую труху под его ногами, разлетелся снопами искр и неожиданно вспыхнул призрачным синим пламенем.

Карн никогда не употреблял наркотиков (разве что «план» по младости лет, да и то - пару раз), но о подобных «приходах» ему даже слышать не доводилось. С другой стороны, спектр его интересов уходил далеко за пределы стандартного перечня занятий, свойственных мужчинам его возраста. На досуге он любил почитать эзотерику (что вроде Мэнли Холла, а не «как стать магом за десять дней»), изучал редкие труды по фольклористики и культурологии. Но к подобному, наверное, не мог быть готов никто - ни заядлый наркоман, ни «главный маг и волшебник юго-западного округа». Ни тем более городской парень среднего пошива с умеренным достатком и откровенно блядским взглядом на жизнь.

Он медленно пошел в сторону дорожки, рассудив, что в подобной ситуации мост - не самая устойчивая точка в окружающем пространстве. Он сделал шаг, другой, а потом понял, что за ним наблюдают. Впереди, чуть поодаль, где дорожка, уходившая за холм к парку, делала крутой поворот, из кустов на него смотрели два ярких, немигающих глаза. В целом это были вполне человеческие глаза, со стандартным разрезом и круглым зрачком. Но величина каждого глаза навскидку не уступала кочану капусты. И еще радужка - она была неестественного, георгиново-желтого цвета, по ней то и дело пробегали мелкие пурпурные молнии. Карн даже удивился, как ему удалось все это разглядеть с такого расстояния, ведь зрение его никогда не отличалось особой остротой.

Тем временем неведомая тварь вышла из кустов. Согбенное чудище не меньше трех метров в высоту обладало непропорционально длинными руками и мощными ногами, когтистыми и трехпалыми. Тонкие жесткие губы то и дело размыкались, обнажая два ряда ровных треугольных зубов цвета эбенового дерева. Тело существа покрывала густая свалявшаяся шерсть грязно-серого тона. Мышцы бугрились и вздувались при каждом движении. Промежность твари была скрыта особенно плотным шерстяным покровом, так что определить ее пол не представлялось возможным. Но в действительности замершего с отвисшей челюстью Карна удивили две вещи. Во-первых, взгляд. Это был абсолютно человеческий, осмысленный взгляд. Взгляд человека, который шел убивать. Во-вторых, тварь была вооружена. Представить это непросто, но в каждой руке (или все-таки лапе?) существо держало по арбалету, причем, как не трудно догадаться, оружие было пропорционально своему обладателю. То есть вдвое больше обычного, человеческого.

Существо сделало несколько шагов вперед и остановилось у самого моста. Доля секунды понадобилась чудовищу, чтобы вскинуть взведенные арбалеты и выстрелить. Два болта, полыхающие призрачным пурпурным огнем, вспороли воздух, нацеленные в грудь Карна. Несколько метров, которые отделяли парня от монстра, болты пролетели за неуловимое мгновение, и казалось, что от них нет спасения, фактически тварь стреляла в упор. Но непослушное, одеревеневшее тело внезапно ожило, дернулось, повинуясь какому-то древнему рефлексу. Карн откинулся назад, да так, что хрустнули позвонки.

Один из болтов легонько чиркнул по щеке, второй прошел в нескольких сантиметрах над головой. Тварь икнула, кажется - от удивления, арбалеты щелкнули (надо думать, самостоятельно перезарядившись). Нужно было быть конченым идиотом, чтобы и дальше тупить в тщетной попытке осознать происходящее. Раздумья насчет внезапно оживших инстинктов Карн решил приберечь до лучших времен, он просто бросился вперед, стремясь достичь того места, где можно было относительно безопасно перемахнуть через перила моста, рухнув не в воду, а в мясистые прибрежные кусты, которые в данный момент ни своим внешним видом, ни подозрительными конвульсивными движениями не внушали доверия. Но они все же казались безопаснее, чем смертоносные арбалетные болты неведомого охотника.

Он не успел. Тварь неожиданно прыгнула, а секундой позже, оказавшись у Карна за спиной, наотмашь ударила его лапой. Карн перевернулся в воздухе и плюхнулся на спину, подняв облачко сухой, бледной пыли. На зубах заскрипело, он поднял взгляд и вновь увидел эти глаза, холодные и расчетливые, в них читалась одна простая мысль - убить, убить любой ценой. Карн инстинктивно попытался отползти, несмотря на арбалет, направленный ему в грудь и уже не оставлявший шансов - с расстояния в метр-полтора от выстрела не увернуться. Будь ты хоть Брюс Ли, Рой Джонс Младший или еще какой-нибудь легендарный парень с реакцией пантеры.

- Не смотри ему в глаза! - раздалось откуда-то из-за спины. А потом воздух на наполнился едва различимым шелестом и три короткие серебристые молнии впились в грудь чудовища. Тварь сделала несколько шагов назад и присела, попутно разрядив один из арбалетов. Болт выбил сноп щебня в паре сантиметров от бедра Карна. Бледная пыль, рассыпанная по земле, вспорхнула плотным облачком. Карн чихнул, зажмурился и тут кто-то схватил его за плечо и рывком поставил на ноги. Он открыл глаза и увидел мужчину лет тридцати трех в стильном коричневом плаще и потертых джинсах. Мужчина неразличимым движением метнул в существо еще несколько кинжалов, заставив его отступить, потом внимательно посмотрел на Карна.

- Беги, - сказал он. Сказал так, будто речь шла об утренней пробежке, хотя в данном случае лучше всего подходил истинно форест-гамповский надрыв.

- А ты? - Карн сам удивился, почему он все еще здесь, в этом странном месте, с этими странными ребятами. Почему он еще не сверкает пятками по тропинке, ведущей к парку аттракционов, а задает этот наитупейший вопрос?

- Со мной все будет в порядке, - мужчина легонько кивнул. В его серых, выцветших глазах читалась холодная уверенность. - Сейчас важнее, чтобы ты остался жив. Я справлюсь с Охотником. Уходи, не спорь.

Карн хотел поспорить. Очень хотел. Однако он чувствовал, неосознанно ощущал какое-то странное тепло, непередаваемую и непознаваемую силу, исходившую от этого человека. Мужчина в коричневом плаще тоже был лишним в этом жутком мире, но, похоже, неплохо разбирался в его реалиях. Посему Карн пришел к выводу, что продолжать дискуссию крайне нерационально. Он коснулся плеча своего неожиданного спасителя, их взгляды на мгновение пересеклись, а потом он побежал вверх по тропинке.

Он слышал шипение арбалетных болтов, слышал злобный рык и лязг металла, вгрызающегося в металл. Потом что-то упало, с чудовищным грохотом повалилось, подняв жуткий шум. Земля дрогнула. Карн обернулся, но мост потерялся в клубах белесого тумана. При этом у парня не было никакой уверенности в том, что мост вообще цел, но проверять он не стал. Да и как-то не очень хотелось.

Карн рвался вверх по плотно утоптанной дорожке, задыхаясь и ловя боковым зрением жуткие картины. В черных и смрадных кустах по обеим сторонам тропы кипела жизнь, чуждая и отвратительная. Какие-то мелкие твари, напоминавшие толи пауков, толи скорпионов бегали взад-вперед небольшими стайками и, злобно шипя, нападали на других существ, полупрозрачных, аморфных, издающих протяжные воющие звуки. Потом он увидел огромных львов с мощными орлиными крыльями. Львы пролетели над ним, не удостоив испуганного парнишку своим вниманием.

Почти на самой вершине склона, где лесная дорожка обрывалась и начиналась асфальтированная аллея, Карн внезапно налетел на двух жутких созданий. Твари напоминали людей, но нижние части их тел представляли собой мощные хвосты, будто закованные в темную чешую из серебристой стали. Существа зашипели, увидев пришельца, высунули раздвоенные змеиные языки. Их алые вертикальные зрачки сузились, тела напружинились.

Карн ускорился, намереваясь проскочить мимо чудовищ, но из ближайших кустов вывернулись еще два не менее омерзительных гибрида. Парень резко сбавил темп и, не справившись с инерцией, кубарем рухнул к хвостам жутких созданий. Он приподнялся на локте, попытался отползти назад, в то время как ближайшая тварь уже занесла над ним ржавый изогнутый клинок, с которого капала тягучая маслянистая жидкость с глянцевым охряным оттенком.

Вот так, подумал он, если мой неведомый спаситель вновь не окажется где-то рядом, что маловероятно, теперь мне точно конец. Но спаситель прибыл, правда не тот, о котором подумал Карн.

Волна ледяного ветра с громоподобным хлопком окатила пространство вокруг, заставив змееподобную тварь застыть с клинком, занесенным для удара. Полузмей вскинул голову к небу и прежде, чем его раздвоенный язык выплеснулся из пасти, чтобы шипением предупредить братьев об опасности, голова чудища отделилась от тела. Только золотые когти, каждый - размером с добрый кинжал, мелькнули в воздухе, оставляя за собой шлейф черной крови.

На землю перед Карном мягко приземлился крылатый лев, возможно - один из тех, что пролетели над ним несколькими минутами раньше. Существо было исполнено таинственной мощи, от него волнами расходилась теплая незримая энергия. Оно взглянуло на Карна и его глаза (человеческие глаза!) на мгновение пронзили душу парня насквозь. Что-то связало их в то мгновение, что-то тонкое, неуловимое и вместе с тем - нерушимое.

Огромное тело развернулось со стремительностью молнии, могучее крыло отбросило одного змея, а золотые когти разорвали грудную клетку второго. Зверь издал утробное урчание, удовлетворенное и угрожающее одновременно. Он сделал шаг в сторону третьего змея, сжимавшего по зазубренному кинжалу в каждой из четырех рук.

Движения неведомого создания были безупречны, под водопадами поблескивающей матовым золотом шерсти угадывались абрисы могучих мускулов, перекатывающихся при каждом движении. Крылатый лев двигался абсолютно бесшумно, но со скоростью, никак не вязавшейся с громадой его величественного тела (со взрослую лошадь, прикинул Карн).

- Сзади! - крикнул парень, подумав, что зверь, занятый одним противником, не успеет среагировать на атаку второго. Но он ошибался. Крылатый лев ринулся на шипящую тварь с кинжалами, в мгновение ока лишил ее всех рук и головы безупречными росчерками золотых когтей, а затем развернулся, встречая атаку огромного двуручного клинка.

Лев шагнул в сторону и меч вспорол воздух в паре миллиметров от его безупречной шерсти. И когда голова змея, двигавшегося по инерции за клинком, оказалась на уровне головы льва, он раскрыл пасть (медленно и величаво, хотя на деле это заняло меньше секунды) и попросту откусил голову своему врагу, тут же сплюнув ее в высокую извивающуюся траву.

Но праздновать победу было рано. Вскочивший на ноги Карн увидел, как их окружают десятки новых тварей. Все они сжимали в руках разнообразное клинковое оружие, пространство вокруг наполнилось сводящим с ума шипением. Лев повернулся к Карну и парень в буквальном смысле прочел мысли существа, поймав его глубокий пронзительный взгляд. Или ему лишь показалось? Существо не боялось чудовищ, оно могло бы сразить не оду сотню таких монстров, но оно опасалось, что в этом бою пострадает он, Карн.

Прежде, чем парень успел озадачиться вопросом, с какого перепуга этот волшебный зверь вообще забоится о его судьбе, крылатый лев подскочил к нему, мягко, но уверенно схватил зубами за край куртки, а потом, развернувшись, швырнул Карна вверх и вперед. Парень пролетел не меньше тридцати метров по баллистической траектории и рухнул в заросли кустарника, что ровными рядами росли по обеим сторонам от асфальтированной дорожки. Кусты с треском приняли на себя удар, раздирая в кровь ладони и шею.

Интересно, подумал Карн, крылатый лев рассчитал этот бросок или просто импровизировал? Ведь приземлись он метром левее или правее, даже если не на асфальт, а на землю, переломов было не избежать. А так - всего пара ссадин.

Он выбрался из кустов, ощущая, как поврежденные ладони наполняются мерзкой пульсирующей болью. Карн вдруг понял, что у него жутко саднит спина и правый бок. Но сейчас все это было не важно. Он просто брел мимо лавочек, где обычно «синячили» малолетки, мимо ржавого колеса обозрения, которое верой и правдой служило этому городу ни один десяток лет.

А потом к нему пришла неожиданная мысль - что стало с крылатым львом? Он ведь спас Карна, но выжил ли сам? Там были десятки, возможно - сотни змееподобных тварей, они могли набросить на него сеть или лассо, не дать взлететь и тогда...Парень обернулся и уже хотел вернуться, не вполне отдавая отчет своим действиям, но окружающий мир подернулся уже знакомой рябью.

Сначала дрогнула белая пыль под ногами, потом рябь перекинулась на трясущиеся, словно в конвульсиях, кусты и деревья, потом настал черед кошмарного неба, утопленного в багровом полумраке. Карн замер, когда увидел розблески солнечного света, пробивавшегося сквозь ставшие полупрозрачными алые облака. А еще через несколько мгновений мир обрел привычный облик.

Карн осмотрелся - никаких жутких тварей, ничего, выходящего за рамки рационалистических приличий. Вокруг разлилось обыкновенное летнее утро. Теплое и приветливое. Где-то вдалеке послышался автомобильный гул и Карн был искренне рад этому звуку, который обычно только раздражал его. Он остановился и присел на бордюр. Неподалеку седой дед в старом, но аккуратно выглаженном рабочем халате темно-серого цвета остервенело подметал аллею. Подметал и косился на Карна. Косился недвусмысленно.

Карн достал сигарету, закурил. Потом коснулся щеки тыльной стороной ладони. Кровь. И жуткая боль, как от осиного укуса. Значит, это не сон и не бред. Впрочем, было глупо надеяться, слишком уж все это... как? Слишком безумно, даже для бреда или сна? Он выкурил сразу две или три сигареты, затем встал и нетвердой походкой двинулся в сторону дома. Седой дед, подметавший аллею, проводил его угрюмым взглядом и буркнул вслед что-то среднее между «доброе утро» и «чертовы наркоманы». Карн слышал его, но даже не улыбнулся.

***

Пожалуй, после такой жести не протрезвел бы разве что Веня Ерофеев, и то лишь потому, что все произошедшее он с легкостью объяснил бы квинтэссенцией своего нетрадиционного внутреннего мира в проекции на жестокую реальность бытия в условиях алкогольного катарсиса, то есть, по сути, - обычной «белкой». Карн не был классиком отечественного постмодернизма, более того - об этой самой классике он имел весьма смутное представление. А потому, покинув парк, напоминал стекло, исключительно метафорически, и лишь по части восприятия.

Все произошло слишком быстро, слишком непонятно. Он курил, не переставая, на автомате зашел в круглосуточный ларек на остановке, купил еще сигарет. Его трясло, в висках пастушьими бичами щелкала кровь, смачно сдобренная адреналином. Или норадреналином, хрен разберешь. Карн пытался думать, но у него ничего не получалось. Он пробовал проанализировать произошедшее, но паззл как-то не складывался. Взглянув на часы, он прикинул, что с момента, когда мир начал стремительно меняться на Голубом мосту, до той секунды, когда ему вновь удалось увидеть родное светило, прошло не больше пяти минут. Карн невесело подумал о том, что даже время надругалось над ним.

Он не помнил, как подошел к дому, как поднялся по лестнице на четвертый этаж (он всегда поднимался по лестнице, инстинктивно ненавидя лифты), как вошел в свою аскетично обставленную двушку. Не помнил, как сделал себе кофе, выпил его одним глотком, вышел на балкон, закурил. Вроде пришел в себя и лишь потом действительно ошалел от произошедшего, хотя понял в лучшем случае десятую часть. Безумные метаморфозы с окружающей действительностью, стремная тварь с арбалетами, мужик в модном плаще Aquascutum, многообразная шипяще-шелестящая мразь в кустах, дед с метлой... Нет, дед не отсюда. То есть наоборот, дед как раз отсюда, из реального мира. А все остальное откуда? Из романов Кэррола? Или скорее Кинга?

Карн обхватил голову руками, сильно, до боли сдавил виски. Чуть-чуть помогло. Он был далеко не глупым человеком, много читал, кое-что видел, а потому не сомневался в том, что все произошедшее случилось на самом деле. Он знал это, но пресловутая инерция мышления, наслоение стереотипов не позволяло ему поверить. Потом позволило, медленно, как через капельницу. Гибкость молодого ума взяла верх, пробудилась глубинная тяга к неизведанному, «ген исследователя» включился в работу.

Карн бросил бычок мимо пепельницы, вернулся в комнату и буквально прилип к книжному шкафу, где за последние тринадцать лет ему удалось собрать хоть и небольшую, но весьма емкую и внушающую уважение библиотеку. Холл, Антерс, Леви, Эктор, Джумлс, Парацельс... Он последовательно восстанавливал в памяти все, что видел на мосту и позже, пока бежал вверх по холму. Вспоминал и искал подтверждение увиденному. Боялся двух вещей - найти это самое подтверждение или не найти. Первое пугало, потому что недвусмысленно указывало на абсолютную ирреальность известного ему миру. Второе пугало еще сильнее, потому что намекало на подступающее безумие.

Итак, что он видел? Шелест страниц... Кажется, в кустах были детеныши матикор, мерзкие стайные твари, а нападали они на энергалей, это не успевшие обрести четкую форму эфирные образования... Затем над ним пролетели сфинксы, величавые и непостижимые, а у дороги он повстречал темных нагов, могучих, но не шибко умных представителей некогда великой расы. Соответственно, от нагов его спас именно сфинкс. С этим ясно, но что стало причиной «прихода»? Вроде неоткуда взяться флешбэкам, да еще таким!

Карн смутно помнил, что где-то встречал описания, отдаленно напоминавшие тот жуткий мир, почти идентичный нашему, похожий, но иной, кошмарно иной. Быть может, Блаватская? Вряд ли, теософия далека от подобных финтов. Каббалист Леви тот еще мракобес, но хождение меж мирами не по его части. Тот Гермес? Опять мимо, отец магии писал об этом мире, исключительно об этом, пусть глупцы порой пытаются утверждать обратное. Так, может Холл? Ну да, если ты в тупике - спроси совета у Холла, старина Менли не откажет себе в удовольствии подробно пояснить, в какой момент ты облажался.

Он открыл увесистый том «Энциклопедического изложения» (первое, оригинальное издание, вышедшее на русском всего в тридцати трех экземплярах и обошедшееся ему в стоимость подержанной иномарки), стал лихорадочно перелистывать книгу, припоминая ее содержание. А потом на сто сорок четвертой странице он внезапно обнаружил листок. Свернутый вдвое листок серой шершавой бумаги. Не закладка, Карн не пользовался закладками. Он развернул листок и тут же холодный, мерзкий ручеек пробежал вдоль позвоночника. Руки мгновенно вспотели.

На листке безупречным каллиграфическим подчерком было выведено: «19:30, бар «Посейдон». Карн поставил книгу на место, закрыл шкаф и сел на диван, аккуратно, почти благоговейно держа листок перед собой. Перечитал надпись раз пятьдесят, покрутил листок в руках, посмотрел на свет. Вроде бы все предельно просто. И еще - жутко до колик в животе. Потому что вопросов стало еще больше.

Он рухнул навзничь и в очередной раз посмотрел на листок, вытянув руки перед собой. Святые угодники, да ведь это не бумага! В смысле, не обычная целлюлоза, это пергамент! Карн однажды видел пергаментные свитки в музее Каира, так что не сомневался в своей догадке. Но энтузиазм его угас так же быстро, как и вспыхнул. Ну пергамент, и что? Чем это ему поможет?

Он отбросил бумажку и уставился в потолок. Мысли роились как пчелы в улье, но все без толку. В Интернет даже лезть не хотелось. Во-первых, потому что книгам Карн всегда доверял больше. Во-вторых, потому что неоспоримым для него навсегда останется один простой факт: 99,99% информации, которую можно найти в Сети, это либо либо порнуха, либо чье-то желание что-то вам впарить (зачастую продиктованное даже не коммерческими амбициями). Карн почти восемь лет работал копирайтером, поэтому в «качестве контента» не сомневался.

Так он и лежал, буравя белый натяжной потолок парой неподвижных зрачков. Слишком много странностей для одного утра. Выходит, кто-то был у него в квартире? Выходит, кто-то знал, что он будет рыскать по книжным полкам и обязательно откроет Холла в поисках ответа на, быть может, самый безумный вопрос в своей жизни? И этот кто-то пишет на пергаменте.

Чушь какая-то... но ведь завораживает, не правда ли? Отчасти потому, что ты всегда знал, где-то в самых потаенных глубинах твоей черненькой душонки жила уверенность в том, что однажды настанет миг, когда знакомая с детства реальность рухнет, обнажив остов другой реальности, гораздо более РЕАЛЬНОЙ... А потом незаметно для себя он уснул, сказалось сильное перенапряжение. Когда проснулся, было шесть тридцать. И почему-то у него в голове даже мысли не возникло о том, что, наверное, не стоит никуда идти.

***

Выспался он плохо. Голова не болела, но в ней прочно поселилась мутная дурнота с тонким намеком на «птичью болезнь». А еще тошнило, не помогал даже родненький «Липецкий Бювет» (о, там не только минералка лучшая!). В остальном физическая кондиция была на уровне, так что Карн даже подумал, что до бара вполне можно добраться пешком. Но потом понял, что времени на все не хватит. Он по-быстрому (как выражается особый контингент - по-рыхлому) принял душ, переоделся и прыгнул в «маршрутку».

Пока шел от остановки до бара вспомнил, что когда-то работал неподалеку. Воспоминания ударили в голову фонтаном контрастных образов, затошнило сильнее. Карн даже на некоторое время забыл, куда и зачем направляется. Ну да, общественная приемная председателя партии - это вам не демоны с арбалетами. Место колоритное, можно даже сказать незабываемое, а потому по сей день именуемое Карном не иначе как «логово тьмы».

Он попал туда еще на пятом курсе университета, за две недели до выпускного. Его взяли, не оформив, но клятвенно пообещав сделать это в ближайшее время. Вскоре Карн понял, что формулировка «ближайшее время» у ребят, так или иначе связанных с политикой, за годы профессиональной деятельности на благо народа приобретала особое значение. После первого же пресс-релиза его попросили в кабинет руководителя и вежливо пояснили, что если депутат, общаясь с людьми по наболевшей теме, говорит что-то вроде «поправим к 23-у сентября», это вовсе не значит, что в официальном отчете нужно писать «поправят к 23-у сентября». Оказалось, что в пресс-релизах, посвященных деяниям сильных мира сего, не пишут вообще никаких конкретных дат. Достаточно формулировки «в ближайшее время». А то ведь некрасиво получится, если депутат к 23-у сентября не справиться, а справится, например, к 24-у сентября. Следующего года.

В общем, Карн проработал в приемной без оформления почти два года. При этом участвовал во всех надлежащих мероприятиях как официальное лицо, даже в стольном граде его представляли соответственно. Но зарплату получал в конверте. Зарплату баснословную, ровно такую же, как получали продавцы в «Макдоналдсе». Но сначала его это не особо волновало, потому что все было ново, интересно. Статус, престиж!

Понимание пришло позже, когда первичная эйфория от знакомства с доселе невиданным миром лжи и фарисейства отхлынула. Тогда Карн понял, что административный аппарат на деле существует сам для себя, а система региональных приемных - это чья-то неуместная шутка. На тот момент относительно эффективности работы системы существовало три статистики. Официальная (та самая, которая имела место на страницах пресс-релизов) гласила, что приемные выполняют свою функцию на 100 процентов, то есть из 10 человек, пришедших на прием, ровно 10 уходят с решенными проблемами. Вторая статистика, неофициальная, которая «вбивалась» во внутриведомственные и межведомственные отчеты, говорила о куда более скромных показателях - всего 30 процентов, но этими показателями принято было гордиться.

Однако была еще и третья статистика, реальная, то есть статистика самого Карна, человека, который лично присутствовал на всех приемах, все фиксировал, все помечал (даже то, что, как потом оказалось, не следовало). Эта статистика говорила о том, что из 10 человек, пришедших на прием (не важно, к какому конкретно депутату и не важно, какого уровня), с реально решенным вопросом уходит лишь один. И речь в этом случае неизменно идет о действительно фундаментальном вопросе.

К примеру, бабушке возле дома нужно срубить дерево. А ведь мало кто представляет, как это на самом деле непросто - срубить мешающее дерево в черте города! Месяц-другой мы ждем специальную комиссию, которая должна оценить, реально ли это дерево кому-то мешает. Затем комиссия составляет отчет (это еще месяц), а потом на основании отчета вызывается бригада «специалистов», которые искомое дерево пилят. В итоге весь процесс занимает до полугода. А ведь самому нельзя спилить - это штраф. Смешно? С деревом - очень.

Карн сначала тоже откровенно забавлялся, а потом призадумался: о какой эффективности можно говорить, если все жрет бюрократия? Даже если бы чиновники не были откровенными козлами, которых кроме толщины собственных кошельков и брюх ничего не волнует, даже если бы в головах этих чиновников, до отказа забитых алчностью и похотью, неожиданно возникло искреннее желание помогать своим согражданам (что они по идее и должны делать, но кто в этой стране помнит хоть о каких-то идеях?), даже в этом случае эффективность их работы была бы минимальной. Потому что пресловутый бюрократический аппарат - это не просто стереотип, это действительно темный лес. Чтобы дедушке, ветерану ВОВ, получить недоплаченные пенсионные 300 рублей, ему нужно 10 заявлений написать, 20 «кабинетов» обойти, просидеть возле каждого по полдня и потом черт знает сколько времени ждать официальный ответ. По закону такой ответ дается в течение 30 календарных дней. Если заявление переадресовывается, срок получения ответа увеличивается. А ведь оно обязательно переадресовывается. И не раз...

Короче, если у Теккерея была ярмарка тщеславия, то в данном случае справедливо говорить о ярмарке лицемерия. Потому что все всем улыбаются, все всем кивают, но никто ничего не делает. И самое главное - никто за это безделье и откровенное пренебрежение своими должностными обязанностями ничего не получает. Кроме взяток, откатов и распилов. И люто за глаза друг друга ненавидят. Потому что здесь все - конкуренты, и у каждого в мозгу лишь одна мысль, которую произносить нужно с характерным придыханием, как это делает «андедовский работяга» из «варика». Нужно больше золота!

Карн тогда застал реализацию удивительного партийного проекта, в рамках которого в области строились особо навороченные спорткомплексы. Сейчас сложно вспомнить, сколько их было построено (и совсем не хочется вспоминать, сколько в процессе было украдено денег), вроде бы строили во всех более-менее крупных административных центрах. В итоге по всему городу висели плакаты с лозунгами типа «партия пообещала - партия сделала». При этом треть комплексов так и не была открыта, другая треть не имела вообще никакой «начинки» (не то что спортинвентаря, столов со стульями не было!), а оставшаяся треть, таки снабженная всем необходимым, функционировала в полсилы, потому что в первую же неделю большую часть оборудования попросту стянули. Да и специалистов не было. А ну как, многие ли специалисты поедут работать «на село», где в сравнении с городом ЗП в три-четыре раза ниже?

С другой стороны, работая в приемной, Карн понял еще кое-что. В частности, он в полной мере осознал, насколько прав был Солженицын, написав эти строки: «При людском благородстве - допустим любой добропорядочный строй, при людском озлоблении и шкурничесвте - невыносима и самая разливистая демократия. Если в самих людях нет справедливости и честности - то это проявится при любом строе». Карн пять дней в неделю сидел на депутатских приемах, он пять дней в неделю слушал людей, которые приходили сюда, чтобы решить какую-то насущную проблему. И он понял тогда, что люди - стадо. Они тупые, как овцы, даже хуже. 90% населения этой страны вообще не понимает, зачем оно живет.

Карн никогда не забудет, как однажды на прием пришла беременная девушка с двумя детьми. Просила материальную помощь. Естественно не работала, как позже оказалось - никогда и нигде. На вопрос «а где отец детей?» последовал ответ «не знаю, он вообще зек, периодически сидит, периодически пропадает». Всего детей было четверо. Все - от зека (походу, ни от одного). Судя по возрасту детей, папаша (ши) появлялся (лись) с периодичностью в один-два года, а потом опять пропадал (ли). От мамаши смачно несло перегаром, на вид было лет сорок, по паспарту - двадцать пять.

Приходили детины, откровенные «шкафы», «четыре на четыре», абсолютно здоровые и трудоспособные. Без «вышек», без нормального владения родной речью. Просили устроить их в «престижную контору». Иногда просить за таких приходили их матери. Когда у одной из них депутат спросил, почему сын сам не пришел, она ответила, что у сына сегодня важный турнир по «какой-то компьютерной стрелялке».

И это не единичные случаи, таких - большинство. Иногда Карн подменял девушку, которая сидела на ресепшне (тьфу, блять, своих русских слов что ли нет?!), и регистрировала пришедших на прием граждан. В такие минуты он искренне жалел эту девушку. Его проклинали, его поносили, говорили что он «падла такая» зарабатывает здесь по 300 тысяч в месяц и ничего при этом не хочет делать, только «лупает бесстыжими глазами»! В особой степени страсти накалялись, когда депутат, который должен был вести прием, задерживался. А задерживались депутаты часто, почти всегда (хрен ли им, большие люди, как известно, не опаздывают).

В общем, и дедушка Карамзин попал в точку, в самое ядрышко. Всякий народ имеет ту власть, которую заслуживает. Хотя Карн, делая отсылку к нынешним реалиям, всерьез сомневался - а действительно ли народ имеет власть, или все-таки наоборот...

И не то, чтобы он идеализировал госструктуры до того, как попал в приемную. Но одно дело - слышать эти закостенелые стереотипы, и совсем другое - видеть их наглядное воплощение собственными глазами. Например, раньше Карн никогда бы не поверил, что на президентских выборах можно спокойно войти на избирательный участок, протянуть паспорт «кому надо» и с каменным лицом проголосовать за другого человека. За того, кто переехал в другой город или... в другой мир. Раньше не поверил бы, а теперь... Как говорил старина Зохан: «Я это видел, я это делал, тебе это не нужно».

К счастью, ад продлился недолго. Всего два года. Сначала Карн терпел, потом пробовал «возникать», а потом взял и уволился. И ушел на фриланс, где стал зарабатывать втрое больше. Сидя в уютном кресле, ни перед кем не отчитываясь, делая то, что ему действительно нравится. И главное - подальше от политической мрази... то есть грязи. Сейчас все вспоминалось как страшный, но весьма поучительный сон.

Карн чуть не споткнулся о пивную бутылку, услужливо выставленную посреди тротуара безымянным поборником модернистских тенденций в уличном дизайне. Милые сердцу воспоминания улетучились, как дым под ураганным ветром. Оказалось, что он уже возле бара.

Карн докурил, метким щелчком отправил окурок в урну и вошел в бар «Посейдон». Вошел, полный надежд, страхов и желания блевануть.

***

Вообще это было не самое обдуманное решение и, вероятно, не самое безопасное. Идти в некий бар, следуя указаниям неизвестного, при условии, что эти указания были найдены у тебя дома, на листке пергамента (!), вложенном в эзотерико-философскую энциклопедию. Сложно представить что-то безумнее. Даже для Донцовой перебор! Но после того, что случилось утром, Карну такой поворот событий показался вполне закономерным. Как минимум «гуглить» было бы в разы глупее, хоть и безопаснее.

А ведь хотелось получить ответы, хотя бы намеки. Можно было позвонить друзьям, благо нашлись бы те, кто мог его выслушать и не посчитать сумасшедшим. Но зачем? Вряд ли это приблизит его к разгадке. А тут ему предлагали если не готовый ответ, то, как минимум, зацепку, вектор, конкретное направление. Он думал так, пока ехал к бару, но, очутившись здесь, вдруг потерял всякую уверенность в целесообразности своего решения.

Тонкие сизые струйки от дымящихся сигарет плавно утекали к потолку, где безжалостная вытяжка всасывала их и выплевывала в жестокий мир городского смога. Из скрытых динамиков лилась тихая, приятная музыка. Бар оказался заполнен разномастным людом примерно на треть. Добропорядочные и не очень граждане сидели за небольшими прямоугольными столиками, тихо переговариваясь, смеясь, ругаясь. Ничего необычного. Никого необычного.

Карн подошел к стойке, возле которой мгновенно материализовался бармен, молодой улыбчивый парень, лысый, с сережкой в левом ухе. Про таких отец Карна говорил: «Тут, уважаемый, три варианта. Ты либо пират, либо казак, либо пидарас. Только вот корабля за окном я не вижу, да и шашки у тебя вроде нет».

- Вечер добрый, - бармен обнажил белоснежные зубы. - Что будем?

- Минералки, газированной, - отрезал Карн, и тон его не подразумевал желания продолжить беседу. Бармен с понимающей миной запустил руки под стойку, не задав ни единого вопроса. Это воодушевляло, потому что разговаривать с ним Карну действительно не хотелось. Таксисты, бармены, проводники в поездах - это особая категория людей. Зачастую они бывают интересными собеседниками, по долгу службы многое слышат и видят, запоминают. И обычно легко делятся информацией. Но Карну информация бармена сейчас нужна была в последнюю очередь.

Он отпил немного газированной воды, сел поудобнее, так, чтобы охватить взглядом большую часть бара, посмотрел на часы - ровно семь тридцать. Закурил и стал изучать присутствующих. По большей части - серость и обыденность, улыбки либо натянутые, либо пьяные, взгляды либо похотливые, либо безразличные. Женщины «наштукатуренные», мужчины «надушенные», все стараются выглядеть лучше, чем они есть на самом деле. Все стараются произвести впечатление. Но не на других, на других им плевать. Они производят впечатление на самих себя.

Крашенная блондинка с глубоким декольте и четвертым размером прыснула в кулак над очередной шуткой своего визави. Она смеется ужасно неестественно, но ему все равно, он пьян и чувствует себя королем. Он старше ее лет на пятнадцать, одет стильно, дорого. Она красивая, но неброская, по возрасту - студентка. Ему интересно, ей приятно.

А рядом два парня потягивают пиво и ненавязчиво стреляют глазами в сторону молоденьких девчонок, сидящих за соседним столиком. Думают, что их взгляды никто не замечает. У них красивые рубашки и эффектные пиджаки, ценовой диапазон одежды - средний. На туфлях грязь - они пришли сюда пешком, заказали по бокалу пива и одну тарелку сухариков на двоих. Уже не студенты, скорее клерки, это видно по неуверенному, бегающему взгляду. У них нет шансов, девчонки за соседним столиком надели дорогие вечерние платья с умопомрачительными вырезами, накрасились ярко, вызывающе. Сегодня они надеются пойти в ночной клуб. Не за свой счет.

А чуть дальше молодая пара, парень и девушка примерно одного возраста. Скорее всего, только-только закончили институт. Он в брюках и сером свитере, в очках, жадно поедает «пасту лесника» и между делом что-то «втираяет» той, которую уже мнит матерью своих детей. Она мило улыбается, но во взгляде - тоска. Тем не менее, она с ним, и раз он небогат (а это очевидно), она верит в него. Жаль, что разочаруется.

Карн улыбнулся своим мыслям. Эдакий, мать его, Фрейд, щелкает людские души, как орешки. Все видит, все замечает, Холмс хренов. А в действительности уже кирпичами готов срать, потому что жуть как страшно. Потому что все ведет к сумасшествию, натуральному безумию. Он видит монстров из сказок, он идет туда, куда ему говорит идти листок пергамента... а может, это все сон? Бред, чертова кроличья нора, по которой почти сто пятьдесят лет назад спустилась Кэрролловсая Алиса? Может, Саня вчера что-то подмешал ему в старого доброго «Старейшину»?..

А потом Карн столкнулся взглядом с ним. Точнее - с Ним. Примечательный тип в черном классическом костюме и алой рубашке. Ворот расстегнут, галстука нет и в помине. Мужчина не пьет, он, судя по всему, откровенно бухает. Даже при его комплекции (примерно под метр девяносто, телосложение крепкое, в районе 95-100 «кэгэ») три бутылки «в рыло» это уровень. Кажется, речь идет о виски, но о каком именно - с такого расстояния не разобрать. Сидит один и Карн никогда бы не подумал, что перед ним именно тот, кто ему нужен. Но взгляд - мало того, что у него радужка отливает смачным рубином, так он еще и смотрит, не отрываясь, будто в самую душу (звучит банально, но иначе не сказать). Глаза, что твои рапиры, колют без промаха и насквозь. Карн сразу подумал: у людей таких глаз не бывает.

Он рассеянно бросил бармену полтинник, вышел из-за стойки и двинулся к странному человеку, который вроде как человеком и не был. Сидел он в дальнем углу зала, в полумраке, как Арагорн в «Гарцующем Пони». Карн подошел и уверенно сел за стол, не дожидаясь приглашения и одновременно ошалев от собственной наглости. Человек внимательно на него посмотрел, глубоко затягиваясь сигаретой.

- Вряд ли то, что ты увидел, соответствует твоим ожиданиям, - вместо приветствия хмыкнул незнакомец, ловко разливая виски (это все-таки был виски, «Джек Дэниэлс») по шотам. Шотов было три, Карн этого даже не заметил. - На выпивку не смотри, это не тебе. Ты должен сохранять хотя бы относительную трезвость ума. Ибо то, что тебе предстоит услышать, в еще меньшей степени соответствует твоим представлениям, чем мой нынешний облик.

- Начнем с простых вопросов, - Карн вдруг понял, как-то внутренне осознал, что это не какая не проверка. Его собеседник ведет себя вызывающе, потому что такова его суть, и он, похоже, абсолютно искренен. Карн мог бы поклясться, что знает это. Просто знает. - Кто ты такой?

- Конкретно и уверенно, хвалю, - кивнул незнакомец, затем сменил позу, уронил голову на согнутую в запястье руку и впился в Карна бездонными глазами, в которых мерно блуждали карминовые отсветы. Парень выдержал взгляд, ни один мускул не дрогнул на его лице. Это даже не напоминало игру, все было до безобразия просто.

- Меня зовут Эрра, - сказал мужчина. Сказал так, будто произнесенное им слово не было именем шумеро-аккадского бога войны и разрушения. - Согласен, в контексте ситуации звучит по-идиотски. Но это правда. И ты это знаешь.

- Откуда я это знаю? - Карну действительно было интересно, откуда он это знает. Потому что он знал. Точно знал. Гипнозу он не подвержен, это давно известно, так что внешнее влияние можно исключить. Восприятие, осознание - ничего не изменилось, просто ниоткуда появилась уверенность в том, что этот... гхм, этот уже-точно-не-человек говорит правду.

- Это называется генно-ментальная проекционная инверсия. А если попроще - отклик, - изрек Эрра, с каменным лицом давя окурок в пепельнице. - Вообще названий у этого явления много, но не в терминах дело. Главное, что тебе уже известно это ощущение. Чаще всего ты сталкивался с ним, когда читал книги по, как сейчас принято говорить, эзотерике. Это слепая, но абсолютно осознанная уверенность в истинности знаний, которые ты получаешь. В СМИ, в Интернете, в обычной литературе такого не встретишь, там лишь информация, голая, тупая, ни на что не годная информация. Ни к чему не обязывающие, ничего не несущие данные. Но когда ты открываешь книгу, которую писал тот, кто действительно что-то знал, или скорее о чем-то догадывался, ты порой ощущаешь этот самый отклик. Ты инстинктивно понимаешь, что тебе вручают осколок древнего, почти забытого, а точнее - целенаправленно сокрытого знания. Знания, которое вымарали из истории этой планеты, но не из истории Вселенной. А ведь ты - ее часть, Вселенной я имею ввиду. То, что знает она, знаешь и ты.

Карн посмотрел на себя со стороны. Сидит такой дельный, задает древнему богу «вумные» вопросы и получает абсолютно сумасшедшие ответы. Но все это ничего не значит в сравнении с тем фактом, что ответы его устраивают. В полной мере. Он будто приоткрыл Ящик Пандоры и вместо пресловутой «тысячи бедствий» по крупицам выуживает оттуда подтверждения забытых снов, ощущений, воспоминаний. Странное чувство. Приятное, но пугающее. А пугает реальная возможность в этот самый миг отказаться от всего, что тебе вбивали в голову всю твою пусть и не особо длинную жизнь.

Эрра видел, что внутри парня полыхают нешуточные страсти. Парень боролся, сражался насмерть за право знать. Он был молод, силен, умен, а потому скорлупа, которой его облепляли с детства заботливые деспоты в черных рясах и серых пиджаках, трещала и рассыпалась на глазах.

- Отклик... - задумчиво протянул Карн. Достал сигарету, подкурил от услужливо подставленной бензиновой зажигалки. - Но для этого ведь совсем не обязательно читать книги по эзотерике? - скорее сказал, чем спросил. Он действительно понимал, о чем говорит Эрра. Скорлупа беззвучно лопнула. Он сделал шаг в бездну, как тогда, двадцать восемь лет назад, покидая материнское лоно и окунаясь в мир лжи и обмана. Только в этот раз все было наоборот.

- Не обязательно, - кивнул бог войны, наливая себе еще виски. - Кинг, Лавкрафт, Гейман, даже Стругацкие... их много, тех, кто так или иначе касался истины. Тех, кто порой видел мир таким, каков он есть на самом деле. Но никто из них не обладал полноценным знанием, все они видели одну-две картинки из книги объемом в тысячи тысяч страниц. И каждый понял это по-своему, попытался по-своему донести до окружающих. Ведь им никто не объяснял, что и почему они увидели. Это, кстати, касается не только писателей. Скульпторы, художники, композиторы, «люди искусства», - последние слова он произнес с плохо скрываемой ноткой пренебрежения, намекая, как понял Карн, не на саму категорию, а на ее нынешних представителей, нещадно измельчавших.

- Ну, этим ты меня действительно не удивил, - искренне признался пернь, глубоко затягиваясь. Беседа была удивительной, шокирующей, но в действительности он сам неоднократно приходил к подобным выводам, поэтому был возбужден, но не удивлен. - Ничего, что я обращаюсь к тебе «на ты»?

- Ко мне «на вы» не обращались больше полутора тысячелетий, - спокойно ответил Эрра, опустошая очередной шот. - Кроме того, это не имеет вообще никакого значения. Обращение я имею ввиду.

- Но ведь слова... - Карн не смог сходу подобрать достойную формулировку. Эрра ждал, не перебивая. Карн даже не представлял, насколько эта беседа любопытна для его визави. - Я хотел сказать, что слово - это ведь овеществленная мысль. Образ, перешедший из... мира идей в реальный мир, мир вещей, если пользоваться терминологией Платона. Кроме того, это вибрация, звуковая вибрация, которая вполне очевидно обладает созидательным, либо разрушительным потенциалом. Это уже кто и в отношении кого вибрирует.

- Как думаешь, - Эрра вдруг стал серьезен. Он будто пропустил мимо ушей все, что Карн только что пролепетал. - Много ли на земле людей, которые задаются подобными вопросами?

- Никогда не задумывался, - честно ответил Карн. - Подозреваю, что немного.

- Правильно подозреваешь, - кивнул бог. Он положил обе руки на стол и сплел из пальцев замысловатую фигуру. - Потому что это несвойственно для современного, смешно сказать, цивилизованного человека. А еще потому, что это опасно. Точнее все как раз наоборот. На определенном этапе развития вашей расы такие вопросы стали опасны, в первую очередь для тех, кто тем или иным способом получил власть и стал опасаться за стабильность своего положения. Но нельзя просто так сказать человеку «не думай о желтой обезьяне» и надеяться, что он действительно не будет о ней думать. Это ваша суть, ее краеугольный камень. А если тех, кто наперекор всему продолжает думать об этой самой обезьяне, не десять и даже не тысяча? Если их миллион? Тогда их даже не поубиваешь всех. Хотя и такие методы имели место.

- Средневековая инквизиция? - мгновенно уловил Карн.

- Не только средневековая и не только инквизиция, - покивал Эрра, не отрывая взгляда от крышки стола. Кажется, мыслями он сейчас был где-то очень далеко. - Крестовые походы, завоевания, экспансии... любой массовый геноцид. Когда кому-то взбредает в голову стереть с лица земли целый народ, глупо думать, что этот «кто-то» безумен. Примеров немало, да что там, вся ваша история - один сплошной пример! Взять хотя бы так называемый исход евреев из Египта. Хозарсис тогда начудил, конечно, но у него хотя бы идея была, неглупая, я бы сказал - вполне перспективная. Для него, разумеется, ведь он - верил.

- Кто такой Хозарсис? - до сего момента Карн улавливал ход мыслей собеседника, но этого имени он никогда не слышал. - Евреев вывел из Египта Моисей.

- Это вам сказали, что его звали Моисей, - невесело хмыкнул Эрра и вновь посмотрел Карну в глаза. - Ваш Мойша был чистокровным египтянином, и звали его Хор-Осирис или Хозарсис, что означает Сын Осириса. Парень из благородных побуждений совершил жестокую ошибку. Он верил, что в бездушном можно взрастить душу. Начал банально, но уверенно - с кардинальных, почти революционных реформ. Например, запретил проституцию. Поверь, для евреев это была настоящая революция! Вероятно, именно за это на Хозарсиса трижды покушались, третий раз - успешно. Вообще, это уже совсем другая повесть. Ты ведь пришел сюда не за этим? Не за уроком истории?

Карн прослушал вопрос. Он глядел через плечо собеседника, куда-то вглубь зала, но ничего не видел перед собой. Звон сталкивающихся бокалов, искристый смех, музыка, ласковая и совсем не громкая, на самом уровне слышимости... Все проплывало мимо. Карн оперся на спинку стула, выставив локоть в сторону. Кто-то прошел мимо и задел его. «Прошу прощения, - прозвучало где-то над ухом. - Я не хотела вам помешать, молодой человек». «Да ничего», - машинально ответил он. Машинально... Какое хорошее слово. Очень к месту. Именно к этому месту, которое называется планетой Земля. Ведь здесь уже давно все происходит именно так. Машинально.

- Я думал, что знаю, как устроен мир, - упавшим голосом сказал Карн. Он вдруг в полной мере осознал, насколько все изменилось для него за одно утро. - Я думал все просто: есть люди плохие, а есть хорошие. Есть мир явный, в котором мы живем, а есть тайный, который существует в наших мыслях, на страницах книг, в общем - где угодно, но не здесь, не рядом с нами, и он не такой... естественный. Не такой пугающий. А сегодня на меня напала тварь, которую даже представить сложно. И я был в месте... в очень странном месте!

- Это Лимб, - сказал Эрра. - Место, в котором ты оказался сегодня утром, называется Лимб.

- Данте? - Карн поднял бровь. - Серьезно? Мир праведных язычников?

- Разумеется, нет, - на лице древнего бога появилось что-то вроде раздражения. - Эта чертова христианская эклектика! Безупречный метод - смешать бочку лжи с щепоткой истины и подать с гарниром из эффектных метафор! Но ты был прав насчет слов, насчет создаваемых ими вибраций. Для этого мира слова важны. Важно соответствие образа его звучанию, сиречь воплощению. Подробнее об этом мы поговорим позже, главное, что месту, в котором ты оказался сегодня утром, в большей степени соответствует название Лимб. И можешь быть уверен, христианский канон к этому слову имеет такое же отношение, как я к движению за мир во всем мире.

- Тогда что это? Я знаю только христианское определение Лимба, - Карн был чуточку разочарован в себе, в своих знаниях. Он, конечно, с большой натяжкой мог назвать себя специалистом по теологии, но ему казалось, что он прочитал достаточно, чтобы не удивляться незнакомым определениям. Тем не менее, он чувствовал истину в словах Эрры, чувствовал «отклик». А потому - слушал в три уха.

- Это не просто объяснить человеческими категориями. Я мог бы оперировать понятиями, которые соответствуют моему миру, но тогда ты хрен бы что понял. Поэтому попробуем на пальцах. Не обижайся, это просто фигура речи, а не божественные понты. Такие вещи действительно сложно разъяснять, даже тем, кто хоть как-то улавливает, что к чему. Короче, Архитектор создавал эту Вселенную не сходу, он, как и положено настоящему мастеру, сначала составил чертеж, схему, на которую «нанизал» шаблоны, макеты будущих элементов системы. Этот чертеж стал основой, на которой позже была возведена более-менее знакомая тебе трехмерная реальность. Ты упомянул мир вещей Платона, можно и так сказать. Но скорее это похоже на корни дерева, мы называем этот мир Ра. Только вот дерево стало расти, представь себе. Люди стали выдумывать нас, богов. Так возникла крона дерева - это, по знакомой тебе терминологии, мир идей. Мы называем его Дуат. Все просто, правда? Мировое Древо, гениальная в своей простоте схема, объясняющая устройство Вселенной.

Но вернемся к «чертежу», ведь он никуда не делся, даже когда дерево было высажено в трехмерный мир и взращено до состояния саженца. Это было нечто большее, не просто изнанка реальности. Это как зайти в операционную систему на правах администратора, а не гостя. С течением времени, когда реальность обрела свою окончательную форму, наш дорогой Создатель на нее забил, оставив на попечение сынков (те еще идиоты, доложу я тебе). Забыл он и про «чертеж», который так органично переплелся с трехмерным миром, что когда косяк обнаружили, было уже поздно что-то менять. Этот чертеж, именно его мы называем Лимб, стал полноценным миром, отражением мира трехмерного, но отражением истинным. То есть представь, ты стоишь перед зеркалом в куртке из бутика, на которой гордо красуется «Джорджио Армани», а в отражении видишь надпись «китайская херня».

- Кривое зеркало наоборот? - Карн честно пытался понять. Аналогия с Мировым Древом его не удивила, да и образ очевидный. Но этот чертов Лимб, он пытался осмыслить сказанное древним богом, но никак не мог. Инстинктивно Карн достал из кармана ручку (он всегда носил с собой ручку, это вроде как «профессиональное») и стал заштриховывать салфетку.

- Не совсем так, - Эрра вздохнул. Так вздыхает взрослый, когда ребенок заявляет ему, мол, пусть деревья перестанут качаться, тогда и ветра не будет. В его глазах читалось нетерпение, однако он даже не пытался давить на Карна. В голове последнего тем временем созрел самый главный вопрос - зачем все это нужно древнему позабытому богу? Зачем ему цацкаться с ним, Карном? Но эту задачку надлежало оставить напоследок. Эрра продолжил. - Лимб - это то, во что люди верят, но не хотят верить. Это то, о чем они знают, но что хотят забыть и порой удивительным образом будто действительно заставляют себя потерять память.

Вот тебе простой пример. В XII веке Альберт Великий сотворил мантикору. Выдающийся генетик и селекционер, но сейчас речь не о нем. Альберт ужаснулся, когда взглянул на дело рук своих. Он утопил бедную тварь в азотной кислоте, не хотел верить в то, что ему удалось создать идеальную машину смерти. А потом, налакавшись в хламину монастырского кагора, Альберт пустил в пляс свой язык и поведал братьям о чудище, которое породил. И уже было не важно, сколько человек поверило его словам. Как говорится, пошло-поехало! Теперь мантикоры живут в Лимбе, успешно размножаются, у них даже есть подобие общества, весьма примитивного конечно, но тем не менее.

- Так же было с Астерием? - Карн уловил ниточку и пытался двигаться вдоль нее, чтобы добраться до клубка. Салфетка тем временем стремительно темнела, наливаясь чернилами, но в переплетении на первый взгляд абсолютно хаотичных линий начал просматриваться какой-то смысл, еще не рисунок, но на явный намек на него.

- Да, - кивнул Эрра, откинулся на спинку стула и налил себе еще виски.

- А призраки?

- Эти застряли. Банальный вопрос, на который благодаря Касперу ответ знает даже ребенок.

- Все так просто? - Карн достал еще одну сигарету, вновь подкурив от зажигалки Эрры. Он уже позабыл о том, насколько безумной может выглядеть их беседа со стороны.

- Не все, - впервые за их разговор Эрра позволил себе подобие улыбки. - Скажем так, кто во что горазд.

- Не понял?

- Некоторые из тех существ, что населяют Лимб, такие же «чертежи», каким был их мир. Но в отличие от Лимба они не развивались, не стали частью реальности. То есть в Лимбе они есть, а в Ра их нет и никогда не было. Такие почти всегда безопасны, они там с переменным успехом даже пробуют строить свои цивилизации. Но большая часть обитателей Лимба - это детища рода людского. Злоба, ненависть, похоть - вся эта грязь эонами копилась в «зазеркалье», а потом начала обретать форму. Сама по себе. Если тебе так будет проще, это зримые воплощения людских пороков, а точнее - страстей, негативных эмоций. Эти мрази от своих создателей унаследовали все самое лучшее. Они злобные, беспощадные и порой - смертельно опасные. Взять хотя бы гарпий.

Карн чувствовал отклик. В каждом слове древнего бога, в каждом его движении. И действительно, многие моменты, которые упоминались в этой странной беседе, не были для него откровением. Что-то он читал, что-то видел во снах, которые были подобны грезам, и в грезах, которые больше напоминали сны. Он знал это, но не был в этом уверен. Теперь картина обрела целостность. Как же я ждал этого момента, вдруг понял Карн. Момента, когда придет «добрый волшебник» (пусть на деле он оказался богом разрушения) и скажет: да, парень, все так и есть, ты не сумасшедший, а мир на самом деле куда сложнее, чем кажется!

- А сфинксы? - он почему-то подумал, что это важно. Если откровенно мерзких, вызывающих отвращение гарпий он вполне мог представить порождениями человеческой злобы, то сфинксы казались ему созданиями иного порядка.

- Правильный вопрос, парень, - Эрра вроде бы вздохнул. Задумался на секунду и налил себе еще виски. - Есть в Лимбе и те, кому там быть не следует. Некоторые, в частности - сфинксы, это своеобразные миротворцы. Это ребята из Дуата, которые ввиду своей исключительной и непостижимой (как минимум для меня) природы чувствуют непреодолимую тягу к тому, чтобы даже самую распоследнюю блядь делать лучше, чем она есть. Это идеалисты высших сфер. Когда-то они трудились здесь, в твоем мире, потом перекочевали в Лимб. И они, сфинксы, не единственные. Хотя мне их честно жаль, потому что они, по сути, воюют за мир. А воевать за мир, это, уж прости, как трахаться за девственность.

- Но есть ведь кто-то еще, - Карн смутно ощущал, что это не вся правда. Он будто силился что-то вспомнить, но никак не мог. Взглянул на заштрихованную салфетку. На ней было изображено дерево с мощными корнями и раскидистой кроной. Только корни были белые, а крона - черная. Эрра тоже посмотрел на рисунок и одобрительно (так показалось Карну) кивнул. - В Лимбе есть и другие существа, не рожденные там и не пришедшие туда самостоятельно?

- Ты пробуждаешься быстрее, чем я думал, - произнес Эрра почти с гордостью. - Этого следовало ожидать. Знание не приходит и не уходит. Оно просто есть. Нужно лишь найти к нему дорогу. И ты находишь. Это похоже на цепную реакцию - тебе подсказали одно, до другого ты уже додумался сам. Если б не блоки... впрочем, сейчас не об этом. Ты прав, есть в Лимбе и те, кто не был там рожден, кто оказался в этом жестоком мире не по своей воле и уже не может покинуть это место. Для таких Лимб - тюрьма, вернее - бессрочная ссылка.

- Тот, кто напал на меня утром - из таких? - Карн уже знал ответ, но ему нужно было подтверждение. Мир в его сознании начал свое возрождение, восставая из осколков былого, подобно легендарному Фениксу. Кажется, он всю свою жизнь ждал этого разговора.

- Да, - Эрра и бровью не повел, хотя откровенно удивлялся, как быстро парень все понял. - Это Охотник. Кем он был раньше, я не смогу сказать. Не удивляйся, боги тоже знают далеко не все об этой Вселенной. Подозреваю и Архитектор не в полной мере понимал, что сотворил. Важно то, что эта тварь не сама по себе. Насколько я понял, она выполняет задания по ликвидации людей, которые мешают. Кому? Вопрос на миллион. Какая выгода самому Охотнику? Скорее всего, у него контракт. Он поклялся кому-то в верности в обмен на силу. О его мотивах лучше спросить у него самого.

- Но почему так сложно? - Карн задал этот вопрос не своему собеседнику, а скорее самому себе. Хотел подумать, разобраться. - Если кому-то мешает простой смертный, почему бы не нанять смертного же убийцу. Обычного, хах, трехмерного киллера. Такого же человека!

- Здесь много нюансов, - Эрра внимательно посмотрел на своего собеседника. Вид у него был такой, будто весь предыдущий диалог ничего не стоил, и лишь теперь он будет говорить что-то действительно важное. - Во-первых, несмотря на то, что Лимб и Ра тесно связаны, осуществить взаимодействие между ними не так просто. Например, большинство людей вообще на это не способны. Более того, не каждый бог может это делать. Во-вторых, если сущность погибает в Лимбе, от нее здесь не остается никаких следов. То есть вообще никаких, ее невозможно отследить, даже на тонких планах. В-третьих, сущность, погибшая в Лимбе, остается там. Она не перерождается, не уходит сначала в Дуат, а потом, возможно, обратно в Ра, короче - уже никому ничего не может рассказать. И, наконец, в-четвертых, - Эрра сощурил веки, превратив их в тонкие бездонные щели, и в глубине этих щелей тут же заплясали кровавые огоньки. Карн не сумел уловить смысла этой метаморфозы. - Некоторых очень сложно убить в трехмерном мире. Некоторые здесь почти неуязвимы. А в Лимбе все равны, там не действуют никакие обереги, врожденные или приобретенные. Как раз наоборот - могут даже накладываться ограничения. Но это уже очень сильное колдовство.

- Твой тон подразумевает, что со мной связан именно четвертый пункт, - сердце у Карна готово было пробить грудную клетку и вывалиться на стол смачной закуской к вискарю. Древний бог оценил бы метафору, нет сомнений. - Но что это значит?

- А то, что ты, мать твою, особенный! Дивергент, епт! - на соседний стул с грохотом упало тело. Карн аж подскочил от неожиданности. Его новый собеседник был одет в потасканные джинсы и белую майку с каким-то невразумительным рисунком. Иссиня-черные с проседью волосы были завязаны в короткий хвост на затылке, в левом ухе красовались две огромные серьги и еще одна - в правом. На вид ему было лет тридцать, не больше. Развитая грудная клетка, бугры бицепсов и жгуты вен, перетянувших предплечья, говорили о том, что мужик знаком с тренажерным залом не понаслышке. При этом что-то делало его неуловимо похожим на Эрру. Карн не сразу, но понял, что именно. Глаза. Тот же глубокий, пронизывающий взгляд, но отблеск радужки не карминовый, а лазурный.

- Рокеронтис, я же просил! - Эрра бросил на мужчину взгляд, полный жестокого упрека, его желваки напряглись, а глаза полыхнули праведным гневом. - Ты ведь понимаешь, такие знания нужно давать постепенно. Или ты хочешь, чтобы у него крыша поехала?!

- Не кипятись, папаша! Ты только что вывалил на него целый мешок такой дичи, за одну лишь щепотку которой здесь обычно определяют в дурку! - весело парировал тот, кого назвали странным именем Рокеронтис. С этими словами он опрокинул себе в горло шот, икнул, потом, не изменившись в лице, опрокинул еще один. - Если он не двинулся до сих пор, значит сдюжит. Крепкий парень. Собственно, оно и понятно...

- Ты рот свой можешь закрыть хоть на минуту? - процедил Эрра. Однако эти слова не возымели ровно никакого эффекта. А ведь этот древний бог во время оно был славен не самыми добрыми деяниями. - Теперь еще придется объяснять, кто ты такой! А времени у нас все меньше. Твою мать!

- А чего объяснять? - хмыкнул Рокеронтис. - Я покажу!

И быстрее, чем Эрра успел среагировать, Рокеронтис приложил правую руку к виску ничего не понимающего Карна. Его движение было молниеносным, словно бросок гремучей змеи. Парень хотел воспротивиться, отстраниться от незнакомца, но в следующую секунду его поглотила темнота.

Темнота разлилась вокруг, сомкнулась над головой, поглотила звуки и краски. Она была везде. В ней было хорошо и спокойно, как в теплой ванне. Но покой продлился недолго. Очень скоро темнота начала заполняться радужными вспышками, настолько внезапными и яркими, что они буквально били по глазам. Карн хотел заслониться, но не смог. Он не ощущал своего тела, он не ощущал вообще ничего. Он мог только видеть. Внимать.

Вспышки стали замедляться. Вскоре Карн понял, что это не хаотичные розблески яркого света, а картины, живые картины, эпизоды какой-то истории. Картины мелькали слишком быстро, Карн не мог задержаться ни на одной из них дольше неуловимого мгновения. Вместе с визуальными образами приходили обрывки звуков, и даже запахов. Карн видел людей в одеждах из звериных шкур, видел ритуальные бубны, украшенные перьями хищных птиц, видел деревянные луки с костяными накладками. Слышал отзвуки голосов, подобных громовым раскатам. Затем промелькнули картины, изображающие спящих людей. Потом все слилось в единый поток: кровь, песок, предсмертные крики, люди в одежде разных эпох, люди, засыпающие и просыпающиеся с гримасами ужаса на лице, люди, заснувшие и уже никогда не открывшие глаз...

И тут он увидел то, что ему вовсе не собирались показывать. Он увидел самое начало этой древней никому не известной легенды, причем так, будто был ее главным участником, будто сам пережил все это. Он увидел, как Рокеронтис пришел в этот мир, и нужно сказать, что это была не самая добрая и жизнеутверждающая история.

***

Ха-вень-ни-ю, предвечный правитель Великого острова, что от начал времен плывет над облаками, одарил юного охотника своей благосклонностью - Кизекочук выследил благородного карибу и меткой стрелой с кремниевым наконечником поразил его в самое сердце. Худощавый поджарый охотник росомахой метнулся к своей добыче и узрел, что, несмотря на удачный выстрел, зверь еще жив.

Кизекочук склонился над животным, медленно коснулся его левой рукой, в то время как его правая рука гадюкой скользнула вдоль тела к широкому кожаному поясу, на котором рядом с томагавком висел короткий прямой нож (родовая реликвия, оружие из кровавого камня!). От прикосновения карибу едва заметно дернулся и повел мордой в сторону охотника.

- Прости меня, - едва слышно прошептал Кизекочук. - Твой маниту свободен, небесный охотник Со-сон-до-ва готов принять тебя на равнинах Великого острова.

Кизекочук нанес удар, которого карибу даже не заметил. Зверь дернулся в последний раз, его взгляд подернулся дымкой посмертия и остекленел. Молодой охотник вздохнул и плавно извлек красое лезвие из теплой податливой плоти. Взрослый карибу - большая удача, на это стороне озера Антинэнко таких не видели уже три или даже четыре зимы.

Охотник спрятал нож из кровавого камня и достал обычный костяной. Он споро освежевал и разделал тушу, затем побродил по молодому сосеннику и собрал сносную волокушу из павших веток. Он сложил сочащееся сукровицей мясо и выпотрошенную шкуру на волокушу и закрепил кожаными ремнями. Уложил рядом несколько крупных костей карибу и, конечно, большие красивые рога, из которых выйдет немало нужных и практичных вещей.

Особенно ему приглянулись два небольших рожка, которые причудливо переплелись между собой, образуя подобие человеческих тел, соединенных в пламенном танце двух влюбленных сердец. Он уже решил отнести эти рожки трехпалому Нэхайосси, который создает из кости такие вещи, что ни одна дева не в силах отвести от них взор! Конечно, это будет подарок для его возлюбленной Витэшны.

Знай другие его мысли, кто-то непременно сказал бы, что Кизекочук излишне тонок душой для сына сахема племени, которое среди ходинонхсони уже которую зиму признавалось эталоном воинского искусства. Но его это мало волновало, ибо никто из племени не умел сравниться с ним в бою на копьях, метании томагавков или стрельбе из лука. Лучший воин, лучший охотник, такому можно простить нарочитую романтичность, особенно если учесть, что Кизекочук уже давно влюблен в Витэшну. Влюблен взаимно и каждый в их племени (даже поцелованная духами безумия старуха Миджиси) понимал это и не смел скрыть искренней улыбки, видя их вместе.

Кизекочук совершил два перехода прежде, чем почувствовал, что ему требуется отдых. Без волокуши он одолел бы шесть или даже семь переходов за вдвое меньший срок, но ценная добыча замедляла его. Он выбрал место в тени исполинской секвойи, почуяв в восточном ветре запах проточной воды. В двух сулету от секвойи по дну небольшой ложбинки бежал кристальный ручей.

Молодой охотник, чей путь по Великой земле Ата-ан-сик недавно миновал двадцать первую зиму, зачерпнул воду руками и бросил себе в лицо. Он напился ключевой воды, затем наполнил кожаную флягу, вернулся к секвойе и стал жевать кукурузную лепешку (хвала О-на-тах, кукуруза в это лето принесла невиданный урожай!).

Он вздохнул, привалившись спиной к прохладной коре, изборожденной вдоль ствола вековыми морщинами, и улыбнулся незримым лесным духам Джо-га-ох, мечтая, как за месяцем Разнотравья (который вот-вот завершится) придет месяц Восточного Ветра, а потом наступит месяц Гроз (месяц сурового, но справедливого Хе-но, что живет у озера Эри).

Месяц Гроз - месяц рождения светлоликой Витэшны, которой исполняется восемнадцать зим. А это значит, что по закону предков она станет женщиной и сможет выбрать себе мужчину. Витэшна - дочь свирепого Окэмэна, что был наставником Кизекочука в его бытность отроком. Род Окэмэна не самый богатый в племени, но это сильный уважаемый воин, под чьи крылом выросло ни одно поколение непобедимых бойцов и умелых охотников. Союз с его дочерью достоин сына сахема.

Кизекочук вновь поймал себя на неприятной мысли - а что, если бы Витэшна была из самой бедной семьи, позволил бы ему отец взять ее в жены? Перечить отцу нельзя, так гласит закон предков, и тем более нельзя перечить отцу племени, сахему. Молодой воин тряхнул головой, не желая думать о подобных глупостях. К чему грезить о том, чего нет и быть не может? Они с Витэшной любят друг друга, их отцы явно не против их союза, так зачем омрачать чертоги разума темными думами?

Точно, такие думы насылает Ха-кве-дет-ган, сын Великой матери Ата-ан-сик, жестокий и злой брат-близнец светлоокого победителя демонов Ха-кве-ди-ю, что не знает себя равных в обоих мирах - земном и небесном. Кизекочук свершил древний охранительный знак - махнул рукой перед собой, прочертив в воздухе молнию. Что ж, пора двигаться дальше!

Еще через два перехода он уловил запах дыма, на окраине родной уоки жгли кукурузную ботву. Кизекочук двинулся вперед с удвоенным усердием. До дома совсем немного, совсем немного до милой сердцу Витэшны!

Первым, кого он встретил, подходя к главной уоки своего племени, раскинувшейся на правом берегу полноводной Мух-хе-кан-не-так, оказался его лучший друг, беспокойный Демонтин. Он стоял в тени раскидистой пихты, прячась от палящего солнца, и с интересом разглядывал девушек, что стирали белье в реке. Демонтина любили не все, слишком остр на язык оказался юный сын племенного шамана Макхэква. Он не унаследовал от отца провидческого дара, зато его дипломатическое искусство не знало себе равных. Поговаривают, что однажды в лунную ночь он уговорил большеглазую фею из племени лесных духов Джо-га-ох возлечь с ним.

Источником мифа был сам Демонтин, так что в эту историю мало кто верил, зато на переговорах с представителями других племен Демонтин стоял по левую руку от Гехэджа, сахема племени ганьенгэха, их племени. По правую, разумеется, стоял Кизекочук. А еще Демонтина совсем не зря прозвали Лэнса, что значит «копье», ибо в бою на этом оружии он уступал лишь Кизекочуку.

- Подбирать падаль нехорошо, друг мой! - прокричал Демонтин, увидав Кизекочука с волокушей и безошибочно определив ее содержимое по характерному силуэту и едва уловимому запаху свежего мяса. - Говорят, за такое грозный Хе-но спускается с озера Эри, чтобы сокрушить череп преступившего обычаи своим грозовым молотом!

- Не сомневаюсь, что за подобные обвинения пресветлый Хе-но сокрушит твой грязный язык, сын лесного пса! - прокричал Кизекочук в ответ, стараясь не сбивать дыхание. Он уже порядком вымотался, но не хотел давать Демонтину еще один повод для шуток.

- А ты точно сын Гехэджа? - Демонтин состроил гримасу, в его представлении обозначавшую крайнюю степень изумления. - Давно я не слыхал речей, что могли бы сравниться с моими! Может статься, что прекрасная в своих годах Тэйпа могла разок-другой завернуть в хижину Макхэквы...

- Сын падальщика, как смел ты оскорбить мой род! Готовься нести ответ за свои неразумные слова! - Кизекочук бросил волокушу и метнулся к Демонтину, намереваясь свалить его на землю. Демонтин оказался быстр, но недостаточно для того, чтобы увернуться от броска лучшего воина племени.

Друзья сцепились, как обезумевшие волки, и рухнули на землю. На стороне Кизекочука сила и мастерство, на стороне Демонтина - тот факт, что его друг донельзя утомлен охотой и длительным путешествием. Тем не менее, схватка продлилась недолго, Кизекочук сумел выйти другу за спину и взял его голову в захват, заставив того несколько раз хлопнуть его ладонью по руке, признав свое поражение. Кизекочук чуть ослабил хватку, но не выпустил Демонтина.

- Даже если ты прав, пес, - прошипел он на ухо другу. - Ха-вень-ни-ю свидетель, я не опущусь до того, чтобы назвать тебя своим братом!

Затем он отпустил Демонтина, тот яростно вырвался и сел на четвереньки перед другом. Оба застыли, тяжело дыша, а потом звонко рассмеялись, как могут смеяться только лучшие друзья.

Демонтин помог другу с волокушей, но когда они пересекали площадь, где располагался овачира Окэмэна, Кизекочук не заметил возле нее своей возлюбленной Витэшны, которая в это время всегда сидела у входа в дом за починкой одежды или шитьем. Демонтин проследил взгляд друга и улыбка мгновенно покинула его лицо.

- Что-то не так, - тихо проговорил он. - Днем твой отец встречался с Окэмэном, я не знаю, о чем они говорили, никто не знает. Но им обоим этот разговор явно не понравился, а когда Окэмэн остался наедине с дочерью, я слышал плачь, доносившийся из их овачиры.

- Где она? - мгновенно насторожился Кизекочук. Темное предчувствие холодной змеей свернулось вдоль позвоночника. Неожиданно пред воином предстали грубые и жестокие картины, и либо это проделки коварного Ха-кве-дет-гана, либо Демонтин не так далек от истины, предполагая его родство с племенным шаманом...

- Никто не знает, - покачал головой Демонтин, вновь берясь за волокушу, которую Кизекочук непроизвольно выпустил из рук. - Я понимаю, тебе не терпится все узнать, но давай сначала все же дотащим твою добычу до вашей овачиры, где Тэйпа и ее хехьюути займутся мясом и шкурами. Кстати, крупный карибу, Ха-вень-ни-ю к тебе благосклонен...

- Не говори мне о благосклонности богов, - резко перебил его Кизекочук, вновь хватаясь за волокушу. Мгновение он размышлял, затем его лицо смягчилось. - Прости, друг, я был груб. Но я чую неладное. Что-то темное и злое.

- Пусть Ха-кве-дет-ган идет своей дорогой, - пробормотал Демонтин, осеняя себя защитным знаком. - Но не поддавайся тучным думам попусту, ты еще ничего не знаешь.

- Не знаю, - согласился Кизекочук, изо всех сил делая вид, что все в порядке. «Но боюсь, что просто не хочу знать», - добавил он уже про себя.

Тэйпа встретила сына с распростертыми объятиями, расцеловав в обе щеки. Она каждый раз боялась за него, когда он отправлялся на охоту. Мать всегда остается матерью, и даже если сын - лучший воин Пяти племен, для нее он до конца дней будет тем, кто нуждается в защите и обереге.

Она не показывала этого, но Кизекочук понял, что она что-то знает. Где-то в глубине ее глаз он узрел проблеск печали. Он не стал спрашивать ее напрямую, ибо законы предков запрещали лгать родичам, а он не был уверен, что она захочет говорить ему правду. Лучше все узнать у того, кто никогда не отступает и кому Кизекочук верит едва ли не больше, чем самому себе.

Седовласого Гехэджа он нашел у племенного шамана Макхэква. Верно, все в поднебесном мире связано между собой, и боги часто подшучивают над людьми, посылая им знаки, которые те не в состоянии понять. До определенного момента.

- Я уже слышал, что сегодня тебе досталась отменная добыча! - провозгласил Гехэдж, увидев сына. Они встретились у входа в овачиру шамана. Отец улыбнулся сыну, но и в его глазах Кизекочук увидел то, что ранее встретил в глаза матери, тщательно скрываемую печаль. Или даже злость? - Рад за тебя, сын, ты действительно не только великий воин, но и великий охотник!

- Благодарю, отец, - Кизекочук пожал предплечье своего сахема и коснулся своей шеи двумя пальцами правой руки в знак уважения. - Но о моих победах мы поговорим позже. И о твоем уникальном умении узнавать все едва ли не раньше, чем это случается, мы тоже обязательно поговорим.

- Когда станешь сахемом, сам научишься этому, - произнес Гехэдж, и не было ясно - шутит ли он или говорит серьезно.

- Что происходит, отец? - Кизекочук решил, что ритуальных любезностей достаточно. Он был мягок и осторожен лишь с женщинами, с мужчинами - всегда прям, словно копье. За что его и уважали, даже враги из племен анишшинапе. - О чем ты говорил с Окэмэном? Где Витэшна?

Надо отдать Гехэджу должное, на его лице не дрогнул ни один мускул, и ответил он быстро, не раздумывая. Ответил, отлично понимая, что может последовать за его словами, которые так важны для его сына, будущего сахема могучего племени ганьенгэха. Будущего сахема, которому ныне миновала всего двадцать одна зима и у которого пламя разума, как и положено его возрасту, слишком часто отступает под натиском чувственных волн.

- Витэшна выйдет за Меджедэджика, сына сахема онундагэга, - ровным тоном проговорил Гехэдж. - Нет смысла лгать или скрывать это. Я знаю о ваших чувствах, мы все знаем. Но решение принято.

- И кто же принял это решение? - Кизекочук неожиданно понял, что юность кончилась. Прямо здесь и сейчас его жизнь переломилась надвое. Позади - тепло нежных воспоминаний и воздушные острова беспечных надежд, впереди - мрак неизвестности, подсвеченный вспышками разочарования и неуемной злобы, которая еще только-только разгоралась в его молодом сердце.

Он уже знал, что ответит отец, это было очевидно. Также очевидно, как и то, что его жизнь уже не будет прежней. Коварный Ха-кве-дет-ган все же сыграл с ним свою жестокую шутку!

- Я, Макхекв, Окэмэн, Молимо и Тэхи, совет племени высказался единогласно, - Кизекочук видел, как в отце желание подойти и обнять сына борется с понимаем необходимости поддерживать свой статус. Их сейчас видели многие жители уоки.

- Племя онундагэга единственное по эту сторону Великих озер, способное сравниться с нашим по числу воинов, - продолжил Гехэдж. Кизекочук стоял без движения, глядя в глаза отцу. Во взгляде молодого воина нельзя было прочесть ровным счетом ничего. - Грядущей зимой племена анишшинапе вновь придут на наши земли, а их много больше, и хотя наше мастерство войны выше, племена ходинонхсони не хотят повторения ошибок прошлого. Пять племен должны объединиться...

- ...и семейный союз между представителями сильнейших племен станет гарантией союза, - закончил за него Кизекочук, в точности скопировав отстраненный тон отца. - Я понимаю, сахем. Это рассчитанное решение. Я не спорю, ибо это лишено смысла и запрещено законом предков. Совет принял решение. Но скажи мне одно - как давно? Как давно вы спланировали этот шаг? Как давно ты...

- Кизекочук, - оборвал его отец. Да, теперь он позволил себе стать отцом, забыв о роли сахема. Он сделал шаг навстречу сыну и положил правую руку ему на плечо. Кизекочук не сбросил ее, ибо отлично знал своего отца и понимал - едва ли он был инициатором ситуации, и едва ли решение далось ему легко. Ведь он знал, все они знали, о, пресветлая Ата-ан-сик, как Витэшна и Кизекочук любили друг друга!

- Сын, - тон Гехэджа изменился, стал мягче. - Я знаю, ты все понимаешь. Но также знаю, что тебе не просто принять это. Прости. Прости нас всех, но от этого шага зависит само существования Пяти племен.

Кизекочук понимал, что не имеет права злиться на отца, но все равно злился. Злоба захлестывала его многометровой волной и тащила внизу, в омут тьмы и безликой ярости. Он злился на всех, на все. Он злился оттого, что был бессилен. Впервые в жизни он встретил врага, с которым не мог справиться. И этим врагом были обстоятельства, сам окружающий мир, сама жизнь. Таких врагов нельзя победить.

Он взглянул на отца еще раз. Не для того, чтобы что-то прочесть в его глазах. Не для того, чтобы попрощаться. Это был взгляд, предписанный обычаем, он не имел права покинуть общество сахема, не взглянув на него. Затем Кизекочук побрел прочь, вдоль берега реки, на юг. Отец не остановил его, не окликнул, и молодой воин был благодарен ему за это.

Все произошло слишком быстро. Он еще не успел понять, не успел осознать, что на самом деле случилось с ним и Витэшной. И тем более он не представлял, что делать дальше. Да и можно ли вообще что-то сделать?..

Кизекочук пересек земляной вал с частоколом, пройдя через южные ворота, и воины с длинными копьями, оберегающие вход в уоки, не рискнули даже взглянуть на него. Он двинулся дальше, туда, где вал переходил в пологий склон, уходящий к речным низовьям и лесистой равнине. Он прошел еще несколько сулету прежде, чем скрылся под кронами пихт, секвойи и тсуг. Теперь, он знал это, дозорные, таящиеся в укрывищах на ветвях приграничных деревьев, больше не видят его. Хотя наверняка чуют. Ну и пусть.

Он сорвался на бег, рыча, словно росомаха, вернувшаяся с охоты и обнаружившая свою нору разоренной волками. Жгуты упругих мышц обвили молодое тело с охряно-бронзовой кожей, они перекатывались по груди, шеи и плечам, словно где-то под покровом человеческой плоти зарождалось нечто могучее, жаждущее свободы. И это что-то вырвалось из горла молодого война длинным протяжным воем, не похожим ни на одного хищника, не похожим ни на одного человека. Наверняка его слышали в уоки, как минимум - дозорные. Ну и пусть.

Его черные прямые волосы, собранные в пучок на затылке и перехваченные неширокой кожаной лентой с выжженными на ней охранительными молниями, растрепались. Тело покрылось бисеринками пота, что собирались в блестящие ручейки в ключицах и меж грудных мышц. Но эти ручейки не успевали сбегать вниз, их высушивал поток воздуха, что обвивал тело воина, несущегося сквозь лес.

Орлиное лицо, искаженное гневом, напоминало маску Ха-кве-дет-гана. Маску, которую Кизекочук однажды видел в святилище темного бога-близнеца. Это святилище стояло в главной оуки племени онундагэга. Меджедэджик и его отец, сахем племени Кватоко, поклонялись Ха-кве-дет-гану, все знали это. Законы предков не запрещали этого, напротив - предки заповедовали, что как все смертные равны пред богами, так и все боги равны пред каждым из смертных. Но темный брат-близнец пресветлого Ха-кве-ди-ю всегда был неким табу, необходимым злом, с которым мерились, но которого предпочитали обходить стороной.

Только не онундагэга. Только не Меджедэджик, который теперь по праву заберет у него Витэшну, даже если не любит ее! Кизекочук вновь издал горловой рев, заставивший стайку остроносых птиц в испуге сорваться с ближайшей секвойи и взмыть в синеву темнеющих небес. Быстро, все произошло слишком быстро... Хотя едва ли к такому можно подготовиться.

Кизекочук сбавил темп, затем пошел пешком. Он сильно вспотел, хотя пробежал не больше перехода и совсем не сбил дыхание, но вечерняя прохлада еще не успела вступить в свои права здесь, в лесной чаще, где кроны вековечных стволов надежно сберегли дневную жару.

Он свернул с тропы к реке, туда, где старое русло быстроводной Мух-хе-кан-не-так изгибалось и вода на излучине почти замирала. По камням здесь можно перейти на небольшой островок с молодой рощей, ИХ рощей. Кизекочук знал, что если Витэшны нет в уоки, то она здесь. Они всегда приходили сюда, в радости и в горе.

Молодой воин нашел свою возлюбленную на стволе упавшей сикоморы. Она сидела на дереве, подобрав под себя ноги и роняя в стоячую воду хрусталь своих неземных слез. Ее чистое светлое лицо с иссиня-черными переливчатыми глазами и прекрасными угольными волосами, заплетенными в тугую косу за спиной, было омрачено печалью. Уголки маленьких пухлых губок подергивались в такт всхлипам и Кизекочук почувствовал, как половина его сердца мгновенно обратилась в пепел от этого зрелища.

Она не сразу поняла, что рядом кто-то есть, а когда увидела его, бросилась к нему на шею, обняла и зарыдала в полную силу. Он тоже хотел дать волю слезам, но не смел, ибо не пристало воину показывать слабость в присутствии женщины. Тем более - НЕ своей женщины. Уже никогда...

Затем они впились в губы друг друга и страсть на мгновение поглотила их разумы, слив маниту двух тел в единое целое. Она отступила на шаг, не выпуская его из объятий, уперлась спиной в ствол упавшей секвойи. Он обхватил ее руками и в одно быстрое, но плавное движение уложил на теплый ствол давно мертвого дерева. Его руки скользнули по ее стану, она лишь сильнее обняла его и изогнулась, терзаемая неутолимой жаждой быть лишь его, сейчас и навсегда.

Они могли сделать это. Поддаться желанию, нарушить закон предков. Могли сделать то, о чем мечтали столько зим! И плевать, что это закроет им путь в родное племя. Плевать, что их объявят изгоями, которым придется покинуть территории Пяти племен. Плевать, что скорее всего они погибнут, в своих скитаниях наткнувшись на боевой отряд анишшинапе. Главное, что они подарят себя друг другу...

Но потом Кизекочук подумал об отце, подумал о судьбе своего племени, о судьбе всех Пяти племен. Ведь старый сахем говорил правду, каждое его слово - точно удар томагавком или кинжалом из кровавого камня.

- Нет, - прошептал он.

- Нет, - эхом отозвалась она.

Их маниту все еще были сплетены воедино и мысли одного тут же становились мыслями другого. Они не могли этого сделать, не могли нарушить закон предков. Решение принято. Жаль только, что его приняли за них.

Они в полчании просидели на стволе упавшей секвойи до середины ночи, пока Витэшна не начала мерзнуть. Влюбленные не проронили ни слова на всем пути до родной уоки, вошли в нее обнявшись. Да, их могли видеть и могли многое думать, учитывая, что уже все племя в курсе решения совета. Ну и пусть.

Кизекочук довел возлюбленную, которая больше не могла принадлежать ему, до овачиры Окэмэна. Через приоткрытый полог молодой воин увидел в полумраке неяркий очаг и старого могучего воина с выбеленной годами головой. Окэмэн был задумчив и Кизекочук мог бы поклясться, что точно знает, о чем думает глава древнего рода - сумела ли его дочь сохранить честь? Не преступила ли закон предков? Назло ему, назло его решению и всему миру?

«Ты можешь не опасаться, старый Окэмэен», - подумал Кизекочук. Он в последний раз коснулся щеки Витэшны, его пальцы скользнули по ее плечу, спустились по руке к запястью и сильно сжали его. Девушка всхлипнула, не отрывая от него глаз. В такие минуты слова излишни, ибо, как говорят шаманы, маниту двух тел переплетаются в единую ветвь Великого древа дважды - в миг неземного наслаждения и в час беспросветной печали. Но это больше не повторится, их тела теперь не принадлежат друг другу. Их маниту больше никогда не сольются воедино.

Она скрылась за пологом овачиры, изо всех сил удерживая у горла густой студенистый ком, сотканный из слез, крика, печали и злобы. Он не стал провожать ее взглядом, ни к чему.

Гехэдж встретил сына с немым вздохом облегчения. Он, как и Окэмэн, не сомкнул глаз в эту ночь, опасаясь самого страшного. Но они оба понимали - посылать за молодыми глупо, глупо отстранять их друг от друга. Ведь юная поросль всегда пробивает дорогу к солнцу, даже камень не может устоять перед ней. И если два разбитых сердца захотели бы приступить закон предков, то никто не смог бы им помешать.

Гехэдж прожил немало зим, чтобы по взгляду сына понять - они устояли перед соблазном. Теперь старый сахем не сомневался - когда-нибудь его сын займет место отца, и займет его праву, ибо уже теперь знает - благо одного ничто перед благом многих. Так гласит закон предков.

А потом наступил новый день. Кизекочук отправился с группой молодых воинов в долину Кикэла, чтобы поупражняться в метании томагавков и стрельбе из лука. Старый Окэмэн не присоединился к ним, что ничуть не расстроило молодого воина, ведь в отсутствии наставника руководить занятиями предстояло ему.

Он славно погонял своих боевых братьев и особенно Демонтина. Затем они перекусили и отправились на охоту. Вернулись лишь на следующее утро, злые, голодные, но довольные собой - они забрались далеко не север, к скалистым утесам Кэйтахекэсса, где подстрелили двух писцов и с пяток куропаток.

Жизнь двинулась дальше. Кизекочук улыбался, смеялся, подтрунивал над Демонтином и терпел его ответные насмешки. Он упражнялся в воинском искусстве, охотился - иногда один, а иногда с группой других охотников, и казалось, что все идет своим чередом. И только Демонтин, Гехэдж и хранительница очагов уоки, мать Кизекочука, Тэйпа, видели, что в его маниту поселилась безмерная скорбь.

И каждую ночь Кизекочук засыпал, до боли сжимая в руке поделку, изображавшую две фигуры - мужскую и женскую - сплетенные в танце. Зачем он отнес рожки карибу трехпалому Нэхайосси? Зачем попросил создать эту фигурку? Он и сам точно не знал. Фигурка приносила боль, но Кизекочук чувствовал, что если избавится от нее - будет только хуже.

Наступил месяц Восточного Ветра и каждую из сорока одной ночи месяца Кизекочук ходил в рощу на островке у старого русла реки. В рощу, которая когда-то принадлежала только им. Отчего-то он был уверен, что не встретит ее здесь. И действительно, Витэшна тут не появлялась.

А он все думал, глядя на острия звезд, проскальзывающие на черном небосводе средь ветвей пихт и тсуг, какого из богов он вправе молить о помощи? Кто вправе изменить законы предков, небесные законы, некогда переданные Пяти племенам лучезарной Ата-ан-сик, которая получила их от своего небесного отца, Ха-вень-ни-ю, владетеля Великого острова, что от начал времен плывет над облаками?

Никто не может помочь ему, даже боги, ибо законы нерушимы, и ни один бог или дух не даст свое покровительство человеку, замыслившему преступить их. Никто, кроме... Чудовищная мысль обожгла разум Кизекочука своей невозможностью! Он отогнал ее, испугавшись, что она застрянет в нем, пустит корни, разрастется. А на следующую ночь, сам того не заметив, он вернулся к той же мысли и отогнал ее уже не так рьяно. В итоге, к закату месяца Восточного Ветра Кизекочук принял решение. Решение, которое изменило все.

А когда наступил второй день месяца Гроз в их уоки прибыли люди племени онундагэга. Дюжина сильных крепких воинов сопровождали самого Меджедэджика, сына грозного сахема Кватоко. С ним пришли несколько женщин, среди них была его юная сестра Меджедэджика по имени Адсила. Говорили, что красота ее сравнима лишь с ее шаманским искусством, ей уже минула двадцать первая зима, но она все еще была свободной девой.

К ним вышел сахем Гэхедж, его жена Тэйпа, старый воин Окэмэн и племенной шаман Макхэква. Кизекочук встал по правую руку от своего отца, Демонтин занял место по левую руку.

- Я, Гехэдж, законный сахем племени ганьенгэха, со мной мои родичи и мои воины. Мы приветствуем тебя, прославленный Меджедэджик из племени онундагэга, - провозгласил Гехэдж глубоким раскатистым голосом. Они остановились на дороге за частоколом, не дойдя одного шага до порубежных камней уоки. Люди племени онундагэга почтительно застыли в шаге от тех же камней, но - по другую сторону. - Пусть дни твои будут долгими, а ночи - приятными! Ха-вень-ни-ю хранит наш народ!

- Ха-вень-ни-ю хранит наш народ! - хором сказали все присутствующие ганьенгэха.

- Я, Меджедэджик, законный сын сахема племени онундагэга, со мной мои родичи и мои воины. Мы приветствуем тебя, почтенный Гехэдж, сахем племени ганьенгэха, - пророкотал Меджедэджик. Этот высокий и красивый воин с глубокими темно-синими глазами обладал поистине громовым голосом, достойным самого духа грома Хе-но. Кизекочук никогда не встречался с ним в бою, но слышал, что Меджедэджик великий воин, хотя, как говорят, в силе и доблести он все же уступал Кизекочуку.- Пусть дни твои будут долгими, а ночи - приятными! Ха-вень-ни-ю хранит наш народ!

- Ха-вень-ни-ю хранит наш народ! - отозвался хор прибывших онундагэга.

- Знаю, зачем прибыл ты, Меджедэджик, - продолжил Гехэдж ритуальный разговор. - Договор меж племенами заключен и скреплен нерушимой клятвой на законах предков?

- Договор меж племенами заключен и скреплен нерушимой клятвой на законах предков, - кивнул Меджедэджик. Он сделал шаг, встав точно на линию порубежных камней, затем опустился на одно колено и склонил голову перед Гехэджем. - Отдай мне Витэшну из рода Окэмэна, чтоб была она мне доброй женой, а я был ей добрым мужем. Нет за мной тайн, слова мои искренни!

- Коль нет тайн, так скажи, почему на Витэшну пал твой выбор? - ровным тоном ответил Гехэдж. - Коль слова твои искренни, то сам клянись клятвой на законах предков!

- Люблю ее, - просто ответил Меджедэджик. - А союз наш скрепит союз двух сильнейших племен ходинонхсони, чтоб сумели мы противостоять ярости коварных анишшинапе! Клянусь в том небом и землей, кровью рода своего и маниту племени своего!

Кизекочук не шелохнулся, но не мог не подумать о том, насколько в действительности искренен Меджедэджик. Истинная причина, по которой он решил взять в жены Витэшну, известна всем, но что насчет его слов о любви к ней? Закон предков запрещает лгать и при всей предвзятости ситуации Кизекочук не мог отрицать, что Меджедэджик производит впечатление честного и открытого воина. Да только едва ли он когда-нибудь вообще видел Витэшну.

- Тогда ты получил мое согласие, сын рода Кватоко, мое, моих родичей и моих воинов, - этими словами Гехэдж завершил ритуальный разговор. Меджедэджик поднялся и пересек линию порубежных камней, за ним последовали его люди.

Все воины по очереди пожали друг другу предплечья и выказали уважение прикосновением пальцев к шее. С женщинами они здоровались иначе - взаимно касались правой рукой левого плеча. От взгляда Кизекочука не скрылась игривая нотка в глазах сестры Меджедэджика, таинственной Адсилы, когда она приветствовала его. Разумеется, Демонтин тоже это заметил и едва сдержал мальчишескую улыбку.

Гехэдж пригласил Меджедэджика и его людей в свою овачиру. Ритуальная часть была завершена и все заметно расслабились, начали улыбаться и дружелюбно беседовать друг с другом. Кизекочук тоже улыбался и, кажется, даже с кем-то говорил.

Когда в овачиру вошла Витэшна, они обменялись мимолетными взглядами, и он все понял. Она смирилась и уже не смела смотреть на него, как на возлюбленного. Едва ли он мог винить ее в этом, но отстраненный взгляд возлюбленной резанул по сердцу больнее удара вражеского томагавка.

Витэшна села подле Меджедэджика и мило улыбнулась ему, и незримый волк боли вновь вонзил клыки в грудь Кизекочука, хотя тот всеми силами гнал его прочь.

А потом женщины принесли провизию, к группе ганьенгэха, встретившей Меджедэджика и его людей, присоединились еще десять дюжин мужчин и женщин. И все они отправились вместе с онундагэга в их главную уоки, что располагалась в шести переходах на запад, на самой границе Великих топей, вдоль берега овеянного мифами озера Пово. По договору обряд восемнадцатой зимы Витэшны и заключение союза меж ней и Меджедэджиком было решено провести в один день, на земле, священной для племени онундагэга.

Они двигались медленно, так как с ними были женщины и даже несколько детей. Среди людей царил покой и умиротворение, даже природа, казалось, благоволит им - наступил месяц Гроз, а небо чистое и светлое, как очи Ата-ан-сик.

Кизекочук, поглощенный смутными мыслями и очередной перепалкой с улыбчивым Демонтином, не заметил, как рядом с ним оказался Меджедэджик. Воин племени ганьенгэха превосходил Кизекочука на полголовы и был чуть шире в плечах, ему тоже недавно миновала двадцать первая зима. Он даже был чем-то похож на Кизекочука, неуловимо.

Воин онундагэга внимательно посмотрел в глаза Кизекочука и тот понял, что он хочет поговорить наедине. Они чуть отстали от основной группы, позволили пройти вперед замыкающим воинам.

- Я слышал о тебе, Кизекочук, - по его сбивчивому тону стало ясно, что Меджедэджик все же скорее воин, чем оратор. И фразы, если это не отточенные фразы ритуального характера, даются ему нелегко. - Для меня честь познакомиться с человеком, чья слава идет далеко впереди него.

- Я тоже рад познакомиться с тобой, - отсраненно бросил Кизекочук. - И тоже слышал о тебе, но давай пропустим эту суету. Ты ведь о другом хотел поговорить, не так ли?

- Так, - выдохнул Меджедэджик, казалось - он был рад, что Кизекочук все отлично понял и сразу перешел к делу. - Мне известно о том, что ты и Витэшна... любили друг друга. И я не хочу, чтобы между нами на этот счет были какие-то разногласия. Я совершенно искренен в своих словах и можешь не сомневаться, что я буду ей достойным мужем.

- Зачем ты мне это говоришь? - не выдержал Кизекочук. Он не хотел злиться на Меджедэджика, не имел на это право. И все же злился. А этот жест, надо признать - благородный жест, еще больше раззадорил ярость, что уже который месяц клокотала в груди Кизекочука. Он ни за что не признался бы себе в этом, но впервые усомнился в верности решения, что принял тогда, безлунной ночью в безымянной роще.

- Я... - запнулся Меджедэджик. Потом взял себя в руки и продолжил уже тверже. - Я не знаю, почему, но я должен был сказать это. Происходящее несправедливо по отношению к вам, но решение принято старейшинами наших племен. Солгу, если скажу, что ему сопротивлялся, ибо действительно поражен в самое сердце красотой и кротостью Витэшны. Но я не хочу, чтобы это стало причиной разлада между нами. Наши племена - твое и мое - племена воинов, грядут непростые лета и нам понадобится все мужество нашего союза...

- Доверие, - перебил его Кизекочук, чуть резче, чем хотел.

- Что? - не понял Меджедэджик.

- Ты просто хочешь быть уверен, что можешь мне доверять, - пояснил Кизекочук, посмотрев прямо в глаза своему визави. - И я ценю это, правда. Судя по всему, ты достойный человек, и это я тоже ценю. Понимаю, твоей вины тут нет. Но не думай, что я сумею так быстро забыть все это.

Глаза Меджедэджика на мгновение сощурились, прямой разговор, без хитростей и уловок, был мил его сердцу, как и сердцу любого из Пяти племен ходинонхсони, уж такими их создала Великая мать Ата-ан-сик. Он кивнул и протянул Кизекочуку правую руку. Они пожали друг другу предплечья.

- Меж нами боле нет недомолвок? - спросил Меджедэджик. Неуверенность как рукой сняло, воин испытывал облегчение от того, что они поняли друг друга. Надо признать - Кизекочук был рад этому разговору, хотя сам и не подумал бы подойти к онундагэга. Теперь в его маниту боролись странные чувства - тот, кто отнял у него возлюбленную Витэшну, тот, кого он должен был яро ненавидеть, невзирая на все законы и условности... этот человек заставил себя уважать. А это ужаснее всего - когда начинаешь уважать того, кого должен ненавидеть.

- Меж нами боле нет недомолвок, - ответил Кизекочук ритуальной фразой. Они еще раз обменялись непреклонными взглядами и поспешили догнать основную группу.

Празднование восемнадцатой зимы Витэшны проходило на равнине к востоку от главной уоки ганьенгэха. Шаманы двух племен произносили ритуальные речи, сахемы благословляли красавицу из достойнейшего рода. Горели высокие костры, на широких шкурах разложили яства, водяные барабаны и ритм-палки понуждали к танцам. Девы заискивающе глядели на молодых воинов, а молодые воины пили ритуальное вино и ждали удобного случая, чтобы ненавязчиво приблизиться к девам.

Сестра Меджедэджика, Адсила, пару раз делала попытки увлечь Кизекочука разговором и во второй раз он даже некоторое время пообщался с ней о духах и силах природы. Адсила улыбнулась и сказала, что у Кизекочука есть провидческий дар, он умеет отделять свое маниту от тела и путешествовать меж миром земли и миром неба. А еще она сказала, что в его душе недавно поселилась тьма, которую он должен побороть, иначе она его сгубит. После этих слов разговор сам собой затих и Адсила, поняв, что затронула не ту тему, поспешила удалиться.

Как только солнце скатилось за горизонт, подернув подол неба ослепительной охрой, наступило время для обряда свершения семейного союза. Все переместились в главное капище, что располагалось на высоком холме в окружении дремучих пихт в северной части уоки. Кизекочук за двадцать одну зиму видел с дюжину таких обрядов, поэтому все пропустил мимо ушей. Лишь изредка вонзал свой голос в общий хор, когда этого требовал обычай.

Он старался не смотреть на Витэшну и Меджедэджика. А еще он не хотел встречаться взглядом с Адсилой, что оказалось проще простого, так как она проводила обряд вместе с племенным шаманом, имени которого Кизекочук не знал.

Гораздо больше его заинтересовало капище, ведь оно было посвящено Ха-кве-дет-гану, темному сыну пресветлой Ата-ан-сик, и второго такого не сыскать ни по этому, ни по другую сторону от Великих озер. Однажды он уже был здесь, с тех пор многое изменилось.

Сто сорок четыре шеста были установлены по периметру капища на равном расстоянии друг от друга, отражая солнечные циклы на звездной карте неба. Они соединялись между собой более короткими шестами, образуя на первый взгляд хаотичные узоры, которые на самом деле складывались в рубленые символы древнего языка, что Ха-вень-ни-ю передал своим земным потомкам в незапамятные времена и теперь на нем могли читать лишь самые древние шаманы. К чести племени ганьенгэха, Макхэква знал тайный небесный язык.

В верхней части капища палки соединялись между собой концентрическими элементами, которые сужались к вершине. Вся конструкция была обтянута огромными пластами выделанной шкуры, хотя для строительства жилья люди Пяти племен традиционно использовали кору вяза. Но то были шкуры, причем невероятных размеров, и, судя по текстуре - волчьи. «Таких волков просто не бывает», - подумал Кизекочук, но тут же отступил от этой головоломки, продолжив изучать капище, что так отличалось от любой овачиры ходинонхсони.

Пол был устелен шкурами, уже вполне обычными шкурами карибу. Сейчас на них стояли и сидели представители двух племен. В центре капища располагался огромный камень с выгравированными на нем тайными письменами. В камне было пробито отверстие, в которое вставили широкую и высокий столб. Столб был унизан жуткими масками, каждая из которых воплощала Ха-кве-дет-гана.

Кизекочук вспомнил, что когда был здесь почти тринадцать зим назад, на палке в центре висела всего одна маска. Сейчас этих масок было на двенадцать больше. Все верно, в то лето племя онундагэга расширило свои границы на запад и впервые посетило эти земли, вплотную приблизившись к границам племени ганьенгэха. Тогда сахемы встретились именно здесь и заключили союз. В память о том дне Кватоко, сахем онундагэга, основал здесь уоки.

Тот факт, что онундагэга первым среди богов почитали темного Ха-кве-дет-гана, настораживал другие племена с самого начала. Однако онундагэга были известны как верные союзники, справедливые торговцы, отменные охотники и сильные воины. Они не предавали, всегда решали споры справедливо и не претендовали на территории других племен. Их уважали.

И все же капище Ха-кве-дет-гана производило неоднозначное впечатление. Тем более, что племя Кизекочука первым среди богов почитало Со-сон-до-ва, Великого охотника, чьи капища исконно ставились под открытым небом, в них было светло и ясно. Тут же было таинственно и сумрачно, пахло лесными травами и ритуальным вином. Внешние звуки будто напрочь отсекались тонкими шкурами, а голоса внутри сами собой приглушались до шепота. По спине Кизекочука пробежал холодок и он улыбнулся, потому что это ощущение соответствовало его плану.

Когда ритуал закончился и шаман племени повязал руки Витэшны и Меджедэджика кожаной лентой, все радостно заголосили и покинули капище. Кизекочук последовал за толпой лишь для того, чтобы спустя некоторое время под покровом ночного сумрака вновь вернуться в опустевшее капище.

Он подошел к камню со столбом и уставился на устрашающие маски. Он был решителен, да и ритуальное вино в ту ночь пил без меры. Молодой воин встал на одно колено пред камнем и обратился к Ха-кве-дет-гану. Иными словами - сделал то, чего не делал ни один человек из его племени.

Не существовало ритуальных фраз, позволявших обратиться к этому богу. Быть может, шаман онундагэга знал такие слова, но Кизекочук сильно в этом сомневался. А еще Макхэква учил его, что к богам можно обращаться по-всякому, главное - от сердца. И сейчас сердце Кизекочука, полное гнева и печали, само готово было обратиться к любому богу, пробив грудную клетку и затрепетав под светом немногочисленных лучин.

- О, темный сын Ата-ан-сик! О, темный брат Ха-кве-ди-ю! О, враг Джо-га-ох! К тебе обращаюсь я, сын племени ганьенгэха, Кизекочук! - он говорил негромко и сбивчиво. Репетируя эти слова заранее, он и не предполагал, что в этот решающий миг его (наверное, впервые в жизни!) обуяет почти животный страх. Он сам не понимал, чего боится, но слова будто застревали в горле, как захлебывается неосторожный путник, угодивший в трясину Великих топей. - Я обращаюсь к тебе потому, что мне больше не к кому обратиться! Мое сердце несправедливо вырвали из моей груди и я жажду мщения! Я не ищу помощи ни у людей, ни у богов, ибо знаю, что они здесь бессильны. Но я ищу помощи у тебя, ибо ты суть - коварство, знаток Меняющихся путей и Дальних рубежей, тот, кому ведомо недоступное!

Маски молча взирали на него. Лучины спокойно догорали, снаружи доносились едва уловимые голоса, бой водяных барабанов и далекий смех. Ха-кве-дет-ган не ответил, но Кизекочук не собирался отступать.

- Я вновь обращаюсь к тебе, о, темный сын... - неожиданно Кизекочук осознал, насколько нелепо звучат его мольбы. Насколько нелеп он сам, распростертый пред этим жутким алтарем. Насколько нелепо все происходящее. Насколько нереален мир вокруг него.

Он рывком встал. Ритуальное вино ударило в голову не хуже увесистой оплеухи Окэмэна. Он увидел на алтаре чашу с вином, стало быть - подношение. Кизекочук улыбнулся одними губами, схватил чащу и одним глотком осушил ее, отбросив никчемный сосуд прочь.

- В бездну все! - рявкнул он, осознавая, что в сущности ему плевать - ответит Ха-кве-дет-ган или нет. Для него не существует пути назад, для него вообще нет больше никакого пути. Ибо с уходом Витэшны все потеряло смысл.

- Я отрекаюсь от богов! - закричал он. - Я отрекаюсь от людей! Ибо и те и другие отреклись от меня, сделав так, что моя Витэшна, моя прекрасная Витэшна, досталась другому! Это ли не величайшее предательство? Скажи мне, темный близнец Ха-кве-дет-ган?

Его уши уловили неразличимый шорох, а где-то на периферии зрения мелькнула тень, неотличимая от сумрачных тенет капища.

- Я чту закон предков, но если закон не дарует справедливости, стоит ли он почитания?! - вновь закричал Кизекочук, брызжа слюной на каменный алтарь. Он не заметил этого, но капли его слюны, коснувшись камня, тихонько зашипели и испарились. - Я устоял пред порывами плоти! Но я не устою пред порывами своего маниту, которая жаждет справедливости. И ради этого... ради этого я готов на все!

По капищу пробежал ощутимый ветерок, всколыхнувший края шкур и погасивший несколько лучин. Страх исчез. Исчезло все.

- Теперь верно, так нужно обращаться К НЕМУ, - тихо проговорила Адсила. Она вышла из-за алтаря и взглянула на Кизекочука своими таинственными глазами цвета меда. А потом ее плавный и нежный голос изменился до неузнаваемости, в него вторглись стальные нотки глубинного рокота. - Так нужно обращаться КО МНЕ.

Кизекочук вновь не испугался. Он даже не повернул головы, продолжая впиваться невидящим взором в ритуальный столб с масками. Его охватила странная безмятежность, всепоглощающее умиротворение, которое на эти короткие секунды заслонило собой даже его ярость и жажду мести.

- Эти глупцы онундагэга приходили ко мне тысячи раз, взывали ко мне, - продолжала Адсила. Было очевидно, что она уже не владеет своим телом, через нее говорит сам темный близнец Ха-кве-дет-ган. Девушка обошла Кизекочука по кругу и продолжила. - Они верили, что я помогу им. Но, знаешь что? Я не помогал. Никогда! Они получали отличный урожай, им удавалась охота, они одерживали победы над племенами анишшинапе, и славили меня за это! Представляешь? Славили за то, что делали сами!

Ха-кве-дет-ган в теле Адсилы расхохотался. Девушка содрогалась всем телом, глубоко запрокинув голову и обнажив ровные ряды сильных желтоватых зубов.

- Но едва это может быть овинением, - смех, напоминавший сход селевого потока, прекратился также внезапно, как и начался. - Многие боги так делают. Даже ваш разлюбезный Ха-вень-ни-ю, который и на землю то смотрит лишь для того, чтоб, помочившись, ненароком не утопить кого-то из своих смертных сыновей!

И вновь раскаты каменного грома прокатились по капищу, погасив последние лучины.

- Но хватит прелюдий! - внезапно рявкнул Ха-кве-дет-ган, и все лучины разом вспыхнули ослепительным пламенем, так что Кизекочук непроизвольно зажмурился. - Я не отвечал не из гордости. Не из безразличия, как другие. И не потому, что не питал к племени онундагэга теплых чувств. Нет, серьезно, они всегда мне нравились! Но дело в другом. Они не были искренними, понимаешь? Не были искренними в своей ярости и злобе, а ведь это самые чистые чувства! У них даже не хватало сил на истинную ненависть к кому-то одному! Но ты... знаешь, чем ты привлек мое внимание?

- Тем, что я ненавижу все, - сплюнул Кизекочук, взглянув, наконец, в глаза девушке, чье тело сейчас не принадлежало ей. И в этих глазах он узрел великое безумие. - В том числе себя и тебя!

- Клянусь Великим островом, парень, ты прав! - тело Адсилы аж притопнуло ногой от восторга. - Твоя ненависть действительно ВСЕПОГЛОЩАЮЩАЯ! И это многого стоит, поверь мне. Это прорва силы, которую попросту нельзя не использовать. Потому я и решил...

- ...снизойти? - хохотнул Кизекочук, жалея, что на алтаре было лишь одно подношение с вином.

- Не зарывайся, дружок, - рот Адсилы оскалился в не самой дружелюбной усмешке. - И никогда не смей меня перебивать. Но ты прав, я решил снизойти. И даровать тебе то, чего ты хочешь. Месть. Без нарушения закона предков.

- А это возможно? - Кизекочук мог бы поклясться, что мгновение назад перед ним на алтаре ничего не было, но теперь там стоял кувшин, доверху наполненный ритуальным вином.

- Ты ведь сам сказал, что мне ведомо недоступное, - прошипел Ха-кве-дет-ган. Он перестал наворачивать круги и остановился между алтарем и Кизекочуком. - А теперь ответить мне предельно ясно - ты действительно готов на все? Готов пожертвовать всем? Готов стать тем, кем тебе было предначертано стать?

- Готов, - тихо, но уверенно произнес Кизекочук. И в следующее мгновение хрупкая рука Адсилы метнулась к его поясу, выхватила родовой нож из кровавого камня и вскрыла Кизекочуку горло. Все это слилось в единое движение, занявшее меньше удара сердца, воин даже не успел отшатнуться.

Он инстинктивно прижал руки к горлу, ощутив, как меж пальцев вырывается липкий горячий поток. Он не почувствовал боли, шок и непонимание затмили все. Кизекочук попытался вдохнуть, и не смог. Ноги подломились, он понял, что заваливается набок. А потом на смену удушливому сумраку, словно избавление, пришла безбрежная тьма.

Он падал в бездну. Недолго. Скоро все изменилось и бездна начала падать в него. Воспоминания вспыхивали и гасли одно за другим, словно круги на воде они расходились в стороны, порождая новые всполохи памяти. Кизекочук вспомнил свое имя, свое детство, свое племя и своих родичей. Потом вспомнил Витэшну и свою любовь к ней. Вспомнил, как был предан, и как его убила Адсила, в теле которой находился Ха-кве-дет-ган. Он хотел было подумать о том, что умер, но внезапно его пронзила настолько чудовищная боль, что он закричал, а вместе с ним закричала его маниту.

Вся ярость, вся злоба и ненависть, которую он копил многие дни с того самого момента, как получил страшную весть о решении совета племени, все это в один миг обернулось против его обнаженной сути и впилось в нее. Стрелами и томагавками, когтями и клыками. И его беззвучный крик длился миллионы лет, спрессованные в мгновение, которое требуется капле, оторвавшейся от потолка пещеры, чтобы достичь ее пола.

Он открыл глаза и понял, что вновь находится в капище. Он стоит на самой границе света и тени справа от алтаря, перед которым - ничего не понимающая Адсила. Она смотрит на свои окровавленные руки, на зажатый в них кинжал и на огромное кровавое пятно перед собой. Но тела нет. Потому что его тело в другом месте.

Он повел плечами, разминая мускулы, которые, казалось, находились без движения тысячи лет. Он стал крепче, сильнее, хотя внешне почти не изменился. Он теперь видел и слышал все на многие сулету вокруг, он даже мог слышать, как муравей взбирается на опустевший кувшин с ритуальным вином, выпавший из руки уснувшего воина онундагэга на другом конце уоки. Он мог увидеть этого муравья, ощутить его до самой сути. Появились новые чувства, новые ощущения, новые возможности. Но желания остались прежними. Осталось лишь одно желание.

Месть. Для нее он был перерожден великим Ха-кве-дет-ганом! Адсила тем временем лишилась чувств, не в силах осознать происходящее. Кизекочук подошел к ней и коснулся рукой ее виска, мгновенно узнав о девушке все. Ее жизнь, от материнской утробы до этого кошмарного мига, все надежды и разочарования юной Адсилы пронеслись перед его взором. Но имело значение лишь одно - она преступила закон предков.

Однажды, стремясь заполучить расположение своего бога, она принесла ему жертву - молодого жеребенка. Закон предков запрещал кровавые подати, позже Адсила годами казнила себя за свершенное преступление и ни на миг не забывала об этом. Но ее раскаяние не имело значения. Не имели значения ее добрые поступки, не имела значения ее симпатия к нему, Кизекочуку. Она преступила закон, а значит - заслужила мести.

Он вошел в ее разум, инстинктивно поняв, что в сознании человека, находящегося во сне или ином забытьи, он теперь полноправный владыка. Он узрел ее маниту, что беспокойно бродила по обширной равнине, подернутой студенистым туманом. Она собирала полевые цветы и тихо напевала себе под нос древнюю колыбельную песню, что перед сном пела ей мать.

Мир вокруг Адсилы стал сгущаться, начал давить на нее, образуя вокруг стены и потолок из непроглядного сумрака. Она оказалась в узком и низком коридоре, где не хватало ни света, ни воздуха. Девушка закричала и побежала наугад, оказавшись в жутком лабиринте. Иногда за очередным поворотом ее встречала многоликая вопящая тьма и она, задыхаясь от страха, бежала в другом направлении, пытаясь скрыться от ужаса, который был сутью этого мира.

Никто не скажет, сколько Адсила плутала по лабиринту. День, месяц, столетье? Вскоре стены бесконечных коридоров обратились колючими кустами, которые протягивали к девушке свои крючковатые лапы, чтобы ужалить ее, хлестнуть по нежной охряной коже. Она перестала кричать, выбившись из сил.

Но неожиданно лабиринт закончился и она оказалась на капище, которое хорошо знала с малых лет. Адсила облегченно вздохнула и, роняя капли крови с израненной плоти, подошла к каменному алтарю. Она упала на колени и начала исступленно молиться.

Тем временем кровавые бисеринки за ее спиной начали стекаться вместе, пока не образовали небольшую лужицу маслянистой багряной жидкости, из которой медленно поднялась лишенная облика человеческая фигура.

Адсила почувствовала чье-то присутствие и обернулась. Не в силах кричать от сковавшего ее ужаса она застыла со вставшими дыбом волосами, ощутив, как ноги в буквальном смысле приросли к земле. Нет, серьезно, ее ноги обвили жгуты черной, сочащейся желтоватой слизью лозы, которая с каждым движением девушки лишь еще сильнее стягивала свои захваты.

Фигура, родившаяся из кровавого пятна, начала обретать конкретные черты и вскоре Адсила узнала в ней свою мать, Тэлуту. Фигура полностью сформировалась и сделала шаг к девушке, которая, дрожа всем телом, протянула руки навстречу матери. Слезы ручьями бежали по ее щекам, смешиваясь с соплями и слюной на подбородке.

- Мама, - едва слышно прошептала Адсила. - Помоги мне, мама!

Тэлута с большими и добрыми глазами раскрыла объятия навстречу дочери. А потом ее рот открылся и она промолвила всего одно слово.

- Нет, - прошипел Кизекочук губами Тэлуты. Из воздуха он выудил кинжал из кровавого камня и вонзил его в сердце Адсилы. Затем, повторяя ритуальное убийство жеребенка, он ударил ее в живот, разодрав его до самой промежности, и завершил кровавую жатву, перерезав девушке горло. Адсила умерла, захлебнувшись кровью и непередаваемым ужасом.

В реальном мире ее тело задергалось на шкурах капища, изо рта пошла кровь. Затем на ее теле появились кровавые раны - в области сердца, в нижней части живота и, наконец, на горле. Ее маниту стрелой вылетела из охваченного посмертным страхом тела, но была перехвачена Кизекочуком. Он схватил ее обеими руками и разорвал пополам. Маниту порвалась с глухим треском и тут же угасла.

- Твоя первая жертва, о дух мщения, - прошелестел бесплотный Ха-кве-дет-ган из сумрака за алтарем. - Как ощущения?

- Я... - протянул Кизекочук. Он будто впервые отведал ритуального вина и теперь пытался оценить послевкусие, медленно водя языком по губам, на которых еще остались капли благородного напитка. - Я счастлив!

- Ну, конечно! - Ха-кве-дет-ган расхохотался. - Ты отдал все, но обрел... нечто большее. То, что позволит тебе свершить твою месть! И не только твою! Ты еще не понял? Ты больше не смертный!

- Я... - вновь протянул Кизекочук, продолжая смаковать ощущения. Боль и страх погибшей маниту Адсилы наполнили его первозданной мощью. - Я бог!

- И будь я проклят, если это не так! - вновь захохотал Ха-кве-дет-ган. - И забудь это глупое имя, Кизекочук! «Утренняя звезда» - батя девку хотел что ль, что может быть глупее? Теперь ты Ро-ке-рон-тис! «Тот, кто убивает во снах»! Так будут тебя звать отныне.

- Ро-ке-рон-тис, - он попробовал на вкус свое новое имя и его звук наполнил его душу безумным весельем. Он взорвался бесконтрольным смехом, что сотряс капище и заставил ритуальные маски на столбе испуганно трепетать, словно под порывами могучего ветра.

Он мыслью вылетел из капища и пошел сквозь ночную уоки племени онундагэга. О, теперь он безошибочно определял маниту тех, кто преступил закон предков! И таких оказалось немало, причем многие принадлежали к его... к племени ганьенгэха. Все они получат свое, но позже...

Витэшна и Меджедэджик спали в родовой овачире Кватоко, в эту ночь во всем длинном доме были лишь они одни. Ро-ке-рон-тис понял, что они уже подарил свои тела друг другу, и ярость всклокотала в нем с новой силой. Он метнулся к спящему Меджедэджику со скоростью стрелы, не издав ни единого звука. На мгновение он застыл над сыном сахема онундагэга и уже хотел коснуться рукой его виска, но перевел взгляд на Витэшну.

О, как же она прекрасна! О, сколько раз он видел ее, спящую! Сколько раз проводил рукой по черному, словно бездна ночного неба, водопаду ее волос! Сколько раз он... они мечтали о том, как станут мужем и женой! На миг сердце Ро-ке-рон-тиса наполнилось воспоминанием великой любви, которая, если дать ей время, смогла бы разрушить чары Ха-кве-дет-ган и освободить маниту Кизекочука! Ведь он не знал, что еще не стал богом мщения, но станет им, если свершит задуманное!

Где-то за пределами овачиры каркнул ворон. Ро-ке-рон-тис стряхнул оцепенение, черты красивого лица вновь ожесточились. Он взглянул на того, кто отнял у него Витэшну. Нет, такие преступления не прощают!

Меджедэджик сидел на широкой шкуре песца у родовой овачиры и точил стрелы. Он гордился ими, ведь их наконечники были изготовлены не из кремня или кости, а из кровавого камня. На каждую стрелу племенной шаман нанес тайный знак и теперь сам Великий охотник, Со-сон-до-ва, направлял эти стрелы.

Полог овачины качнулся, из нее вышла Витэшна. Легкая кожаная накидка безупречной выделки, казалось, была призвана подчеркнуть безупречность ее фигуры. Молодой воин мгновенно забыл о своих стрелах, глядя на возлюбленную.

Витэшна держала в руках широкую деревянную миску, в которую была сложена деревянная и глиняная посуда. Она несла ее к реке на помывку. По пути девушка на миг замерла подле Меджедэджика, изящно нагнулась, чтобы подарить ему короткий поцелуй и продолжила свой путь, соблазнительно покачивая бедрами.

Меджедэджик проводил ее взглядом и неожиданно понял - насколько же ему повезло. Он - Великий сахем ходинонхсони, Объединитель Пяти племен, Победитель анишшинапе, тот, чье имя навеки вписано в шаманические саги его народа! А еще он муж самой прекрасной женщины на свете, под сердцем которой зарождается еще одна жизнь. Может ли человек желать большего на земле?..

Он поднялся и натянул тетиву из жил карибу на лук. Взглянул на дальнее бревно частокола, у самого края земляной насыпи. До бревна около двенадцати сулету, прикинул молодой воин. Далековато. Затем он вскинул лук с наложенной на тетиву стрелой, на миг остановил свое сердце, развел плечи (как учил отец), большой палец правой руки поднырнул под стрелу и растянул тетиву так, что оперение оказалось на уровне правого глаза. Еще миг и с неуловимым свистом стрела сорвалась в смертоносный полет. С глухим стуком наконечник глубоко вошел в бревно. То самое, у самого края земляной насыпи, до которого было не менее двенадцати сулету.

Меджедэджик хмыкнул, но внезапный крик тут же стер улыбку с его лица. Это был крик Витэшны, ее голос он никогда не спутал бы с другим. Молодой воин подхватил пару стрел и метнулся к двум пихтам, меж которых проходила тропинка, убегавшая к реке. Он юркнул под сень деревьев, в два прыжка преодолел спуск, выбежал на берег и не поверил своим глазам. На каменистом берегу в четырех сулету от него лежала Витэшна. Лежала без движения.

Он подбежал к ней, озираясь - нет ли где врагов. Но каменистый берег и лес за ним молчали, даже птиц не было слышно. Меджедэджик бросил лук на камни и упал рядом со своей возлюбленной. На ней не было ни единой царапины, но она не дышала, а из глаз, носа и ушей девушки сочилась кровь.

- Нет! - прокричал Меджедэджик, не в силах понять, что происходит. - Витэшна! Нет!

Небеса обратились бездной. Только что он думал о том, насколько велик и счастлив, и вот, всего один крик возлюбленной навсегда поделил его жизнь пополам. Она была мертва или умирала, а он ничем не мог ей помочь!

- Шаман, - выпалил воин. - К шаману!

Он попытался подхватить Витэшну на руки, но не смог оторвать ее от прибрежных камней. Будто что-то держало девушку и не хотело отпускать. Он приложил все силы, бугры мышц на руках и спине вздулись, вены напряглись и набухли. Он зарычал, но не смог сдвинуть девушку с места.

Он вновь огляделся. Никого. Ничего.

- Кто-нибудь! - исступленно закричал Меджедэджик. Отец учил его, что не стыдно просить помощи, когда сам ты бессилен. - Кто-нибудь! Помогите мне! Это ваш сахем!

Но никто не ответил. Мир вокруг будто замер, будто он остался один в бесконечной безлюдной пустоши. Он и его мертвая возлюбленная.

Слезы градом покатились по его лицу. Впервые за свои двадцать семь зим Меджедэджик заплакал. Двадцать семь зим! В его возрасте никто никогда не становился сахемом, но Ха-вень-ни-ю, предвечный правитель Великого острова, что от начал времен плывет над облаками, был благосклонен к нему, наделив силой и умом. Был благосклонен... до сего дня.

- Витэшна, - прошептал воин, склонившись над возлюбленной. Кровь, что сочилась из трупа девушки, начала обращаться в мелкий белый песок. Это не удивило воина, он уже понял, что здесь замешано злое колдовство. Но кто? Кто посмел наложить на него эти чары? Ведь у него больше нет врагов, он победил всех!

- Витэшна, - вновь прошептал Меджедэджик, нежно коснувшись ее щеки, смахнув с высокого лба непоседливые черные пряди. - Не оставляй меня, возлюбленная моя! Вернись!

Внезапно глаза девушки открылись. Воин отпрянул, увидев в них лишь бездонную черноту, из которой струился мелкий белый песок. Лицо мертвой Витэшны исказила гримаса, полные губы раскрылись, обнажив желтоватые зубы и алый язык. И с этих губ, который он так любил целовать, сорвалось лишь одно слово.

- Нет, - прошипел Рокеронтис, принявший облик Витэшны. Он схватил ошалевшего Меджедэджика за плечи и метнул его в реку. Тот ухнул в ледяную воду, попытался выбраться на поверхность, но не смог. Поверхности не было. Он оказался в бездонной тьме, до краев наполненной холодной водой.

Он барахтался до тех пор, пока в легких не закончился воздух. А потом водяной пузырь раскрылся и выплюнул его на черные холодные камни. Меджедэджик оказался в пещере, едва подсвеченной немногочисленными огнями, что плавали прямо в воздухе. С влажных стен на него смотрели маски. Маски Ха-кве-дет-гана, темного близнеца. Маски, что он сам помогал вырезать и что вешал на ритуальный столб посреди капища уоки.

Но теперь маски пугали его. Они были живыми. Они корчили страшные рожи, ругались и хохотали, не отрывая безумных глаз от Меджедэджика. Их были сотни, тысячи этих страшных масок! И он побежал, впервые обуянный животным страхом, который невозможно контролировать. Он бежал, и слышал сзади шелест темных крыльев. Лишь раз воин обернулся, чтобы узреть, как за ним по пятам гонится его мертвая возлюбленная.

За ее спиной развивались черные вороньи крылья, а глаза, полные мрака, манили и завораживали. Витэшна была обнажена, из каждой поры на ее теле сыпался песок, мелкий белый песок. Воин не мог вынести столь чудовищного зрелища и отвернулся, побежав еще быстрее.

Сколько он бежал по каменным туннелям? Час, лето, тысячу лет? Он задыхался, он истекал потом и кровью от многочисленных порезов, что наносили острые камни, сквозь которые ему приходилось протискиваться. Но каждый раз он находил в себе силы, чтобы продолжать чудовищную гонку.

Но, как говорил племенной шаман, ничто не вечно в мире земном. Меджедэджик замедлил бег, а потом и вовсе перешел на шаг. Каждый мускул тела кричал в агонии, жажда скрутила горло, безумие свернуло разум. Он ничего не понимал, знал только, что нужно уходить, как можно дальше.

Но за очередным поворотом его встретил влажный монолит стены. Он развернулся и уперся в другую каменную стену. С ужасом воин понял, что оказался заперт в глубоком каменном колодце. Он задрал голову вверх, но холодные безмолвные стены уходили в непроглядную тьму, не давая недежды.

Он закричал, но не услышал своего голоса. Он ударил кулаком о стену и с удивлением уставился на разбитую в кровь руку, не почувствовав боли. И это сломало его. Меджедэджик привалился спиной к каменной стене и медленно сполз по ней вниз, закрыв глаза. Он приготовился умереть. В одиночестве и безумии. В этом кошмаре, что был рожден чьим-то черным колдовством.

- Нет, - прошептал мерзкий голос в самое ухо воина. А мерзким он был потому, что это был голос его возлюбленной Вишэтны (он бы никогда не спутал его ни с одним другим!), но безжизненный, мертвый.

- Нет, - повторил голос в другое ухо. - Ты умрешь так, как захочу я. И перед смертью будешь видеть то, что я захочу тебе показать! Будешь слышать то, что я прикажу тебе слушать!

Воин зажмурился что было сил, но внезапно что-то схватило его за веки и дернуло их. Эту боль он почувствовал! И услышал свой крик, беснующийся в спертом воздухе черного каменного колодца.

Перед ним стояла Вишэтна. С бездонными черными глазами и вороньими крыльями за спиной. Она опустилась перед ним на колени и с жутким хрустом ломающихся позвонков склонила голову набок, как иногда делают волки, прислушиваясь.

Затем она протянула к нему руку. Он хотел отстраниться от нее, но не смог. Воин скосил глаза без век, залитые кровью и слезами, и понял, что мешало ему двигаться - он врос в камень стены! А Витэшна тем временем коснулась его обнаженной груди мертвенно-ледяным пальцем. Черный ноготь с вплавленными в него трупными червями описал круг в районе левой груди мужчины, а потом резким движением Витэшна проломила грудную клетку Меджедэджика, почти нежно обхватила его сердце и рывком вытащила на сумрачный свет зачарованной пещеры.

Из груди и рта Меджедэджика хлынула кровь, взгляд затуманился. Последнее, что он увидел перед окончательной смертью - Витэшну, которая медленно, будто смакуя, поедала еще горячее сердце. Его сердце. А из ее живота, в котором больше не было жизни, обильными алыми потоками сочилась кровь, у самой земли обращавшаяся мелким белым песком.

Ро-ке-рон-тис тщательно разжевывал каждый кусочек и с наслаждением проглатывал его. Он быстро осваивал новые силы и понял, что если в мире снов вырвать у человека сердце или глаза и съесть их, то вместе с ними он поглотит его маниту.

Это жестоко, очень жестоко. Обычно со смертью тела маниту освобождается и отправляется к духам предков на Великий остров, что от начал времен плывет над облаками. Конечно - если соблюден погребальный обряд и тело уложено на деревянный помост, установленный на шестах над землей. Но уничтожить маниту - значит стереть саму суть человека из ткани реальности. И восстановить ее уже невозможно!

Неожиданно Ро-ке-рон-тис поперхнулся, ощутив болезненный укол в центре груди. Потом он стал стремительно терять силы и, не понимая, что происходит, поспешил сбросить оболочку Витэшны. Он замер посреди каменного колодца, созданного в подсознании Меджедэджика его темной волей, волей повелителя кошмаров. Стены подернулись сетью трещин, свет замерцал. Мир разрушался, потому что его носитесь, Меджедэджик, перестал существовать.

Ро-ке-рон-тис поспешил вырваться из угасающей реальности, осознав произошедшее (в очередной раз с тех пор, как он принял обличие бога, знание пришло к нему само собой, без каких-либо усилий). Он стоял над бездыханным телом Меджедэджика в его родовой овачире. А рядом с молодым воином на ложе из шкур лежала Витэшна, тоже бездыханная.

В эту ночь они подарили себя друг другу, и для обоих это была ночь открытий. Они свершили древнейший ритуал на земле и до рассвета их маниту слились воедино. Поэтому, убив Меджедэджика, Ро-ке-рон-тис убил и Витэшну. Но, прибывая в облике Витэшны во сне молодого воина, он чуть не попал в ловушку, потому что, став ею в сновидческом мире, он стал ею в мире реальном (ибо облик плоти и маниту - два отражения одного вздоха предвечного Ха-вень-ни-ю). Поэтому, поглощая объединенную маниту, он тем самым чуть не убил себя.

Где-то на задворках реальности он услышал тихий смех.

- Дитя мрака, - процедил Ро-ке-рон-тис. - Подгорный тлен, зло из бездны! В этом заключался твой план! Ты не собирался оставлять мне дарованную силу, не собирался делать меня богом. Ты хотел, чтобы я свершил свою месть и убил себя сам!

- А разве это не справедливо? - парировал шепот, доносившийся из каждой полутени вокруг. - Адсилу ты убил по праву, ибо она нарушила закон предков. Но эти двое... Ты убил их из личной мести.

- Но ты сказал, что я могу свершить задуманное, не нарушая закона! - возопил Ро-ке-рон-тис, пытаясь определить истинное местонахождение Ха-кве-дет-гана. С его новыми силами это было вполне реально, но темный сын Ата-ан-сик хорошо прятался. - Ты солгал!

- О, нет, мой наивный друг, - покачала головой тень в одном из углов овачиры, растворившись в тот же миг, как только взгляд Ро-ке-рон-тиса остановился на ней. - Теперь ты выше законов земного мира. Но, даже будучи богом, ты останешься смертным, ибо когда то был им. Ты свободен от людских законов, но не свободен от людских пороков - морали, эмоций, зла!

И он захохотал, его раскатистый рваный смех заполнил все пространство вокруг. А Ро-ке-рон-тис упал на колени перед двумя мертвецами, которых он забрал не по праву. Частица Кизекочука размером с тлеющий уголек все еще жила в нем, и она кричала в безумном ужасе от содеянного. Эта частица останется с ним навсегда. Чувство вины останется с ним навсегда...

На следующее утро племя онундагэга не нашло среди живых Адсилы и Меджедэджика с его молодой женой. В своих постелях умерли племенной шаман Апониви, который много лет назад обманом отобрал кукурузное поле у родного брата, юная охотница Аламеда, которая в прошлом году совсем не случайно столкнула с утеса Кэю, с которой они соперничали из-за мужчины, племянник сахэма Истэка, который, напившись ритуального вина, несколько раз избивал свою жену Кэтери. И еще несколько человек не проснулись в ту ночь.

А следующим утром племя ганьенгэха обнаружило восьмерых мертвецов, которые так и не смогли проснуться. Затем настал черед племени гойогохоно, а на следующее утро - племени онондовага. Напоследок Ро-ке-рон-тис заглянул в уоки племени сгарурэ, чтобы забрать в ночной кошмар двенадцать маниту. Люди Пяти племен быстро поняли, что неведомый бог ночных кошмаров карает лишь тех, кто преступил закон предков. И на многие годы ходинонхсони стали самым боязливым и смиренным народом на земле.

За несколько последующих десятилетий Ро-ке-рон-тис забрал не больше сотни маниту. Он поклялся никогда не касаться невинных, но понимал, что едва ли это сотрет клеймо вины с него самого. Он не считал Ха-кве-дет-гана своим другом, но тот помогал ему. То ли ощущая некоторую ответственность за судьбу Ро-ке-рон-тиса, который вроде как был его детищем. То ли по другим, никому не известным причинам.

Ро-ке-рон-тис скоро понял, что не имеет права злиться на Ха-кве-дет-гана, ведь он сам сделал то, что сделал, темный бог лишь предоставил ему возможность. А еще он понял, что Ха-кве-дет-ган вовсе не плохой, просто когда-то вопреки воле остальных богов он решил помогать людям, давая им то, чего они хотели. Люди захотели есть - он научил их растить кукурузу и тыкву. Люди захотели мяса - он дал им лук и стрелы. Один человек захотел обладать тем, что было у более другого, сильного, - Ха-кве-дет-ган дал ему томагавк.

Но потом люди стали безалаберны и посевы кукурузы погибли. Люди бесконтрольно истребляли животных в округе и животные ушли, оставив людей ни с чем. Люди завидовали друг другу и разразилась война. За это они прокляли Ха-кве-дет-гана, нарекли его темным, хотя из двух сыновей пресвтелой Ата-ан-сик лишь он спускался в земной мир и жил заботами смертных.

- Это закон, - сказал ему как-то Ха-кве-дет-ган. - Что бы ты ни делал, тебя будут помнить за дурные поступки. А если ты не совершал дурных поступков, они придумают их для тебя.

- И чтобы ты ни делал, они все равно будут осуждать тебя, - задумчиво проговорил Ро-ке-рон-тис. Они сидели на берегу полноводной Мух-хе-кан-не-так и глядели на восток. Их нечеловеческие глаза позволяли им видеть, как из-за великого океана к берегу идут большие деревянные лодки под белыми парусами. А на тех лодках сидели люди с омерзительно-бледным цветом кожи.

- Верно, - согласился Ха-кве-дет-ган. Внешне он чем-то напоминал самого Ро-ке-рон-тиса - та же худощавая невысокая фигура, те же рельефные сильные мышцы, черные прямые волосы, собранные в хвост на затылке, суровый взгляд темно-синих, почти черных глаз под тонкими бровями. Они будто были отражениями друг друга. Искаженными отражениями.

- Скажи мне вот что, - неожиданно Ро-ке-рон-тис сменил тему разговора, пристально наблюдая за тем, как большие деревянные лодки вздыбливают песок, врезаясь в береговую кромку нового для них континента. - Я был на Великом острове, я видел Ха-кве-ди-ю. Вы не близнецы.

Ха-кве-дет-ган тихонько рассмеялся. Это был смех бога, но - по-человечески грустный.

- Ты прав, мы вовсе не близнецы, - темный бог покачал головой. - Людям свойственно выдумывать то, чего нет, ты еще не понял? Особенно когда им позарез нужно кого-то очернить. Пусть даже это их собственный бог.

- Но как так вышло? - не унимался Ро-ке-рон-тис.

- Мы не единственные, ты ведь это уже понял, - он посмотрел на бога мщения с лукавым прищуром. - Мы не раз контактировали с другими. Однажды они даже надрали нам задницу, ха! Пленили Абабинили, представляешь, младшего сына Хе-но!

- Но это ведь не та история, - не спросил, констатировал Ро-ке-рон-тис.

- Ты слишком проницателен для столь юного бога! - Ха-кве-дет-ган хлопнул его по плечу, и оба раскатисто засмеялись, встрепенув речную гладь. - Верно, то другая история. Что же касается моего происхождения, то однажды ты узнаешь об ифритах. Это не боги, духи, едва ли не самые сильные в этой реальности, духи стихии огня. Один из них был здесь, Ашмедай. Представь себе, им не нужны тела смертных, чтобы воплощаться! Так вот Ашмедай покорил мою мать Ата-ан-сик, уж не знаю чем, но покорил. Она тогда пребывала в теле смертной из племени, названия которого не помнят даже самые древние шаманы Пяти племен. К тому моменту у нее уже был один сын - «пресветлый Ха-кве-ди-ю», - он продекламировал это столь напыщенно, что Ро-ке-рон-тис не сдержал улыбку.

- То был сын самого «великого и могучего», стало быть - нашего локального демиурга Ха-вень-ни-ю. Но богам, увы, не чужды качества смертных, даже самые нелицеприятные. Так что папаша с мамашей повздорили, и она... толи в отместку «всевеличайшему», толи из-за любви к восточной экзотике, отдалась Ашмедаю. И от этого союза появился я, - заключил Ха-кве-дет-ган, задумчиво почесывая шею. - Знаешь, помнится мне, батя мой плохо кончит. А еще эти полудурки в рясах обзовут его демоном. Смешно до колик! Такая вот Санта-Барбара.

- Такая вот что? - переспросил Ро-ке-рон-тис. - Иногда я тебя просто не понимаю...

- Подрастешь - поймешь! - отмахнулся Ха-кве-дет-ган. - И это не фигура речи. Однажды ты осознаешь, что такое время, и если будешь прилежным - даже научишься сплавляться по его потокам в обе стороны.

- А ты не научишь? - просто спросил Ро-ке-рон-тис.

- Нет, - твердо ответил темный бог. - Из-за них.

Он кивнул в ту сторону, где в сотнях переходов от них бледнокожие люди уже стаскивали со своих больших лодок какие-то ящики.

- А что с ними? - удивленно поднял бровь Ро-ке-рон-тис.

- Они изменят наш мир, друг мой, - вздохнул Ха-кве-дет-ган. - К лучшему или к худшему, но - изменят. И таким, как мы, здесь не останется места. Кто-то приспособится, а кто-то будет вынужден уйти. Ты вот точно приспособишься. Но все равно уйдешь.

- У меня такое чувство, будто мы говорим в последний раз, - сказал Ро-ке-рон-тис, вновь поймав себя на том, что получил некое априорное знание без каких-либо усилий. О, сколько еще лет пройдет, пока он научится в полной мере манипулировать доступными ему силами?

- Вряд ли ты будешь скучать, - хохотнул темный бог, поднимаясь с камня и отряхивая коричневые кожаные штаны тонкой выделки. - Но я не могу уйти, не узнав. Почему песок?

- Не понял? - Ро-ке-рон-тис уставился на своего создателя.

- Мелкий белый песок, - с расстановкой проговорил Ха-кве-дет-ган. - Впервые ты использовал его в уоки онундагэга, когда... - он запнулся и скорчил гримасу. - Ну, сам знаешь когда. Сначала я думал - мало ли, у каждого свои тараканы, но потом ты стал использовать этот прием постоянно. Каждый раз, когда ты приходил к преступившему закон предков, в его последнем кошмаре так или иначе присутствовал мелкий белый песок. Откуда этот образ?

- Там... - Ро-ке-рон-тис непроизвольно сглотнул, в нем вновь подняла голову частица Кизекочука. - Там, где мы познакомились с Витэшной. На опушке у лесистых подножий гор Ломэхонгва. Та опушка была усеяна мелким белым песком. Вокруг - земля и камни, а там - песок. Странное место, запомнилось.

- Ясно, - многозначительно протянул темный бог. - Станет твоей визитной карточкой... ну да ладно. В любом случае, не грусти, парниша, у тебя еще вся жизнь впереди! И бьюсь об заклад - она будет насыщенной!

Он весело подмигнул Ро-ке-рон-тису и исчез, как делал всегда в конце любой беседы. Ро-ке-рон-тис мог бы последовать за ним, но не стал.

Иногда богу нужно побыть в одиночестве.

***

И вновь все смешалось в потоке беспорядочных образов. Карна замутило от обилия красок, звуков, эмоций. Однажды с ним уже случалось что-то подобное, в ночном клубе, когда после двух бутылок текилы ему приперло потусить прямо возле динамика. Тогда адский рокот басов и разноцветные кинжалы стробоскопа нехорошо сказались на его координации, а спустя мгновение - на функциональности желудка. Было стыдно, но он пережил.

Карна тошнило, он не владел собой, но виной тому было вовсе не безумное окружение. Будто кто-то через воронку вливал в его мозг информацию, причем - напрямую, минуя органы чувств. Если бы это делалось медленнее, быть может, Карн не потерял бы ориентацию в пространстве и времени, но все происходило слишком быстро, мозг попросту не успевал обрабатывать и десятую долю поступающих в него данных. Наконец, Карна вырвало. В нос ударил резкий запах блевотины. Он открыл глаза и тут же зажмурился от яркого люминесцентного света.

- Никогда, - это был голос Эрры. Теперь в этом голосе отчетливо слышался скрежет древних скал, что тысячи лет терлись друг о друга в своем завораживающем танце, то осыпаясь, то вновь возносясь к небесам над распростертыми равнинами. - Слышишь, твою мать, никогда не делай этого с людьми! Это неподготовленный, нетренированный мозг, его синапсы не могут справиться с такой нагрузкой! Твое счастье, Рокеронтис, что он приходит в себя, и неизвестно, насколько нормально он теперь функционирует...

- Да нормально я... функционирую, - Карна снова вырвало. Оказывается, он стоял в мужском туалете бара возле умывальника. Стоял только потому, что Эрра поддерживал его под руки. Поддерживал крепко, но мягко. Прикосновение бога было ужасающим, но вовсе не отвратительным. Карн чувствовал пульсацию, биение жизни этой древней сущности даже сквозь одежду, сквозь плоть, что служила лишь вместилищем, надо думать - временным.

- Я знают, кто ты, - он мутным взглядом уперся в... как же его зовут? В голове все еще шумело, он был уверен, что знает имя этого существа, и не только имя. Он видел многое, но сейчас все это быстро забывалось, как сон улетучивается после пробуждения, когда перестаешь о нем думать. - И кажется, я видел больше, чем ты хотел показать.

- Сам стоять можешь? - Эрра отвлекся от обвинений в адрес своего товарища и озабоченно посмотрел на Карна. Он показал парню растопыренную пятерню. - Пальцев сколько?.. Какого цвета майка на этом полудурке?.. Так, вроде с восприятием все нормально. Тошнит?

- Уже нет, - Карн действительно быстро приходил в себя, на удивление быстро. Его еще мутило и голова раскалывалась, но пронзительная боль, минуту назад рвавшая тело на куски, отступала. Парень умылся, прополоскал рот, смачно высморкался и почувствовал себя много лучше. Он взглянул на «качка». - Я увидел, кто он. Он показал. Я будто пережил все это. А потом было столько образов... Мне нужно время, чтобы восстановить в голове полную картинку.

- А может и не нужна тебе эта картинка, - Эрра зло посмотрел на угрюмо скалящегося мужика. - Потому что этот идиот за почти тысячу лет своего блядского существования в этом мире так и не понял, где пролегает граница человеческих возможностей. А зовут его Рокеронтис. Ты вряд ли слышал это имя, скорее что-то вроде «Песочный человек».

- Демон сновидений? - Карн внимательно посмотрел на нового знакомца. Внезапно входная дверь распахнулась и в туалет ввалился посетитель бара «Посейдон», судя по внешнему виду - залетный. Он икнул и мутным взглядом обвел присутствующих.

- Здарова, зема! - Рокеронтис улыбнулся незнакомцу во все тридцать два. - Как сам?

- Нормально, ик, все нормально, - мужик невнятной походкой подошел к Рокеронтису и уставился на него впритык. - А у тя че, проблемы, а?

- А ты смерти боишься? - внезапно спросил Рокеронтис. Его вопрос явно поставил мужика в семантический тупик. Он только лупал глазами и беззвучно открывал рот. Наконец, смачно рыгнув, мужик пришел в себя и Карну показалось, что на секунду в его глазах мелькнуло что-то осмысленное. Мужик тихо шмыгнул носом. - Боюсь, конечно, а кто ж ее не боится?

- Дурак ты, - беззлобно констатировал Рокеронтис. - Бояться надо не смерти, а жизни, которая настолько пуста, что напоминает смерть.

А потом он осторожно, почти ласково коснулся виска мужчина. Тот отступил на шаг, привалился к стене и медленно пополз вниз. Его глаза закатились, по лицу расплылась наиглупейшая улыбка. Рокеронтис тоже закатил глаза, как понял Карн - от наслаждения. Он расправил плечи, демонстративно хрустнул шейными позвонками.

- Он не демон, а бог, - запоздало ответил Эрра на вопрос Карна. - Может быть Зубной феей, а может - Фредди Крюгером. Зависит от того, как хорошо ты себя вел в этом году.

Карн не понял, шутка ли это.

- В жопу лекции по сравнительной культурологии, - хмыкнул Песочный человек. - Ты в норме? - это уже лично Карну. Тот кивнул. - Окей, тогда может выйдем, наконец, из мужского сортира? А то стоим тут как три педика, точнее как два педика и один извращенец, который за ними наблюдает! Перестань уже его обнимать, Эрра, он вроде сам в состоянии, прямоходячий как-никак.

- Попридержи язык, - грозно ответил бог разрушения, но Карна отпустил. Они покинули гостеприимный и даже совсем не вонючий туалет, и сразу направились к выходу из бара. Эрра задержался у стойки, но Карн не заметил, чтобы бог доставал бумажник. Он просто перекинулся с барменом парой слов и повернулся к нему спиной. Бармен как ни в чем не бывало переключился на другого клиента.

Их даже не проводили взглядами, никто не обратил внимания на «трех педиков», которые почти двадцать минут провели в мужском туалете. Ничего удивительного: алкогольная эйфория, кураж страсти и все в этом духе. Все, что откровенно тупит человека, ограничивает его восприятие до коньячной рюмки или бюста, восседающего в кресле напротив.

На улице похолодало, но Карну бодрящий ветерок помог быстрее придти в себя. Они прошли вдоль по аллее к закованному в гранит бульвару. «А ведь когда-то здесь росли каштаны, - устало подумал Карн, плюхнувшись на ближайшую лавку. - Огромные раскидистые исполины, сквозь которые даже неба не было видно. И лавки тут стояли совсем другие. Дебелые конструкции из дубового бруса, еще с советских времен». Бульвар упирался в футбольный стадион, а чуть правее раскинулся парк, под пологом которого догнивали фашисты, в буквальном смысле. Парк этот, как и половина города, был возведен на месте кладбища, в данном случае - немецкого, времен Великой Отечественной. Но какая там была энергетика! Покой, умиротворение...

А еще по всему парку были разбросаны деревянные резные фигуры. Баба Яга, Мазай со своими шкурами, Лада, - такого сейчас нигде не увидишь. В центре парка стоял фонтан, который некогда был украшен необычной деревянной композицией - два огромных черта работают на мельнице. И надо сказать, что ни у кого эти черти не вызывали и тени страха, напротив - дети обожали этот фонтан! Карн вспомнил себя в детстве, он часто приходил сюда с родителями. Сколько было восторга при одном только взгляде на этих забавных чертей, которым минувшие десятилетия лишь придавали оригинальности и колорита!

А потом чертей убрали и продали куда-то в Европу за миллион деревянных. Почему? Епархия возмутилась. Ну, блядство оно и есть блядство, подумал Карн. Христанутые и логика - вещи несовместимые, эти ребята сегодня все реже вспоминают о заповедях моисеевых, и все чаще - об антураже. Черти им, сука, помешали! А ну как на похоронах один «святой человек» без зазрения совести требовал (именно что требовал!) не только «услуги» ему оплатить, но и «на чай» дать, и еще на такси!

А сколько нынче стоит «Кайен» освятить, а? А во сколько обошелся тот собор, что недавно в центре построили? Вокруг (причем буквально в радиусе километра) - десять храмов (некоторым - по восемь веков!), но не, не комильфо, всегда ведь хочется больше, коли есть возможность. Да и бюджет надо попиливать, ибо кто, если не мы? Кстати, у «Линии» еще церковь строят, и менеджмент у них, блять, на высоте! Карн лично видел, как у входа в гипермаркет продавали «флаеры», мол, купи листочек, распечатанный на принтере, за 200 рублей и воздастся тебе, ибо на нужды народные те деньги пойдут - на строительство - двадцатой, тридцатой, сороковой? - церкви в этом засранном городе, где и полмиллиона жителей нет. Ну че, по-христиански. Не по заповедям, но по-христиански. Зато по воскресеньям на евхаристии занимаемся некромантией, плоть и кровь вкушаем, и не абы кого, а «Господа нашего»!

Карн в сердцах сплюнул. Как это обычно бывало - воспоминания завели его не в ту степь. Или как раз в ту?..

- Ты как вообще? - Эрра вновь стал воплощением серьезности. Карну даже показалось, что он смог уловить на лице древнего бога волнение.

- Лучше, - рассеянно ответил парень. Он бросил бычок в урну, встал, осторожно размял шею, потом резко тряхнул головой. Ни вертолетов, ни явных болевых ощущений.

Где-то на западе за домами горизонт медленно смаковал последние на сегодня багряные отблески. Ветер осторожно разгонял по бульвару пыль, опавшие листья и бумажный мусор. На соседней лавке кто-то звонко рассмеялся. Карн обернулся на смех. Группа подростков, не старше восемнадцати лет. Веселые, беззаботные и, о чудо, даже не пьяные. Неведенье блаженно, подумал он и улыбнулся тому, насколько иронично это прозвучало, учитывая его нынешнее положение.

- Это факт, - хмуро уронил Рокеронтис.

- Ты о чем? - сознание Карна все еще находилось во власти печальных грез. А может, сказывался «эксперимент» Песочного человека. - Что «факт»?

- То, что ты сказал, - бог кошмаров удивленно вскинул бровь. На его лице появилась откровенно глуповатая улыбка. Или она была там всегда? - Видимо, мне действительно не стоило лезть тебе в голову.

- Ты не заметил, что сказал это вслух? - Эрра прищурился. - Не лучший признак, но с этим мы позже разберемся. Послушай, Карн, у тебя много вопросов, мы понимаем. Точнее, лишь представляем, потому что тех, кто был в твоем положении, можно пересчитать по пальцам одной руки. Ни я, ни этот полусумасшедший индейский божок не в состоянии тебя понять. Но очевидно, что тебе не просто. Мы поможем, мы все объясним. Я постараюсь сделать это максимально сжато, потому что...

Мир дрогнул. Не здесь, но где-то там, за пределами привычных ощущений. Карн посмотрел на своих странных спутников - толи сбежавших пациентов Кащенки, толи настоящих древних богов. Эрра смотрел поверх головы Карна, и парень мог поклясться, что сейчас взор бога разрушения был направлен вовсе не на какой-то конкретный объект. Он будто смотрел сквозь реальность. Примерно так астроном смотрит в телескоп через безбрежную толщу пространства, пытаясь найти еще не открытую звезду.

- Блять! - он буквально выплюнул бранное слово, одновременно взгляд бога войны обрел осмысленность. - Слишком быстро! Карн, вот теперь нам действительно пора. Заставить тебя пойти с нами мы не можем. Ты должен решить сам, это твоя судьба, твой выбор.

- Твою мать, парень! Ты еще думаешь?! Мы тебе не враги, разве не ясно! - пижонская ухмылка не исчезла с лица Рокеронтиса, но чувствовалось, что внутренне он собран и сосредоточен. Бог ночных кошмаров медленно обводил взглядом бульвар, будто искал что-то.

- Решай, - в голосе Эрры звякнула сталь. Будто ксифос бухнул о вовремя подставленный гоплон. - Времени нет.

Карн уже принял решение. Он почти не сомневался, чем изрядно себя удивил. В конце концов, если бы эти ребята хотели его ухандокать, то к чему весь этот цирк? Более того, Карн и сам почувствовал неладное.

- Ведите, но было бы неплохо получить разъяснения, что за дерьмо вообще происходит, - и эта не особо изящная фраза определила его дальнейшую судьбу. Потому что этим вопросом он соглашался. Соглашался с тем, что все иначе. Соглашался с тем, что древние боги еще живы и у них есть шанс.

- Ты чувствуешь? - удивился Эрра. Он свел руки перед собой и прижал ладони друг к другу. Затем быстро потер ладонью о ладонь. - Похоже, мы не ошиблись в тебе, парень, ты действительно Адхва-Га. Что же касается твоего вопроса... Нас затягивает в Лимб, так что держись.

***

- Твою мать, мужик! Как говорится, снимаю шляпу! - Рокеронтис, похоже, вообще никогда не терял присутствие духа. Он вновь улыбался и откровенно куражился, хотя выражение лица Эрры не предвещало ничего хорошего. Они быстро шли по бульвару, пытаясь ускользнуть от неизбежного.

- Что ты мелешь, дитя шакала? - процедил сквозь зубы Эрра. Он перестал растирать ладони и теперь шел, разведя руки в стороны и немного выставив их вперед. Карн скорее ощущал, чем видел, улавливал каким-то «шестым чувством», как от рук древнего бога в окружающее пространство истекают волны тонкой, неуловимой энергии. Порой волны будто натыкались на невидимую преграду и, вспыхивая багровыми искрами, терялись в пустоте. Реже они распространялись свободно, и Эрра выбирал то направление, где движение волн не встречало сопротивления.

- Я о нашем новом друге, - Рокеронтис тоже был чем-то занят. И хотя он не делал никаких пассов руками, испарина, выступившая на лбу, говорила о серьезном напряжении. Хотя, быть может, это был всего лишь алкоголь, Карн еще недостаточно хорошо разбирался в метаболизме богов. - Карн, мой новый боевой товарищ, ты даже близко не представляешь себе, что происходит! Нас затягивает в Лимб. Нас! Богов! Ты понимаешь, что это значит?.. Не напрягай извилины, вопрос был риторическим. Это значит, что кто-то действительно хочет тебя достать. Так сильно хочет, что, будучи не в состоянии преодолеть защиту, которой мы тебя прикрыли, не придумал ничего лучше, чем вытащить в Лимб нас всех. А это, доложу я тебе, задача непростая даже для бога. Даже для такого, как этот, что впереди топает.

- Не обращай внимания, Карн, он так уважение проявляет, - пояснил Эрра, в очередной раз резко меняя направление движения. Они уже покинули бульвар и теперь шли по аллее вдоль стадиона. Небо окончательно захлебнулось чернилами, зажглись фонари.

- Я это к чему, - не унимался Рокеронтис. - Ты в полной заднице, парень! Но не ссы, хрен мы тебя кому отдадим, - он подмигнул Карну так, что у того мурашки по спине побежали.

Мир начал меняться. Краски, формы - все покрыла неестественная, отвратительная рябь. Смутное чувство опасности сменилось барабанным грохотом в висках. Фигуры одиноких прохожих потеряли четкость. Они балансировали на самой границе Лимба, который уже готов был втянуть их в себя.

- А поспешить нам действительно нужно, - констатировал Рокеронтис. Эрра скрипнул зубами и укорил шаг. Желваки на его лице застыли гранитными монументами, на лбу выступили бисеринки пота.

И тут Карн заметил одну любопытную закономерность. Они шли мимо салона красоты, вывеска которого - в реальности эффектно расцвеченная неонами - на данный момент представляла собой мешанину кровавых всполохов ржавчины и грязных метелок перегоревших проводов. Здесь Лимб уже взял свое, тем не менее, название салона читалось без проблем. Однако Карна заинтересовало вовсе не название. В реальном мире в нижней части вывески красовался слоган: «Быть красивым значит быть успешным. Приходите к нам, и мы сделаем из вас успешного человека!» Но в Лимбе слова были другими и парень не смог сдержать улыбку, когда прочел следующие строки: «Страшная - это приговор. Но за двадцать баксов мы навешаем тебе на уши любой лапши!»

Карн, когда работал в «логове тьмы», часто ходил по этой аллее до ближайшей кафешки и почти наизусть выучил все эти баннеры, сочащиеся откровенно провинциальным пафосом. Дальше, за салоном красоты, располагался офис банка «ЭнергоСтрой». В реальности фасад здания заманивал клиентов броскими обещаниями типа «Даем кредит под минимальные проценты!» и «Ипотека - это реально!». Теперь банк «провалился» в Лимб, и обещания стали другими: «Мало долгов? Добавим еще!», «Кабала - твой выбор!». Карн чуть не захохотал в голос.

- В чем дело? - Эрра на мгновение замедлил шаг и покосился на Карна. Тут же все понял и вновь ускорился.

- Смешно, согласен, - покивал Рокеронтис. - Лимб все показывает, как есть, этой реальности ложь чужда. Но ты еще не видел офисы действительно крупных компаний, мировых брендов. Вот где настоящая потеха...

- Осторожно! - Карн даже не понял, почему крикнул. Он действовал бездумно, рефлексивно, повинуясь вспыхнувшему в мозгу импульсу. Он схватил своих попутчиков за руки и что было сил дернул их в сторону. Оба поддались, поверили. А в следующую секунду прямо перед ними из вздыбленной в гармошку земли вверх брызнул кроваво-огненный фонтан.

- А ведь я даже не почувствовал, - в голосе Эрры смешались гнев и непонимание.

- И я, - подтвердил Рокеронтис, на неуловимое мгновение сумасшедшая улыбка покинула его лицо. - С другой стороны, мы ведь давно догадывались, что алкоголь в особо больших количествах все-таки глушит наши ощущения в Лимбе.

- Или это была ловушка, специально для нас. Тогда мы не смогли бы ее почуять даже в нормальном состоянии, - мрачно проговорил Эрра. Он вновь начал тереть ладони друг о друга.

- А такое возможно? - спросил Рокеронтис, но не успел получить ответ. Карна коснулось ощущение неправильности и омерзительности, как тогда, у Голубого моста. А через сотую долю мгновения мир изменился окончательно. Небо посветлело, и вместо бездонной черноты на нем проявились багровые облака, сменявшие друг друга со скоростью гоночных болидов. Фонари не погасли, но с жутким треском изогнулись, переломались в нескольких местах, их покрыл плотный слой ржавчины. Рябь, поглотившая все вокруг, усилилась, изменяя твердь, выворачивая ее наизнанку. Несколько лужиц, что мерцали отблесками фонарей возле мусорной урны, покрылись бледно-алым налетом, будто льдом. Под ногами противно захрустела белая мучнистая труха.

- Лимб, - выдохнул Карн. Выдохнул с нескрываемым ужасом.

- Не успели, Шибальба! - взревел Рокеронтис. - А ведь были близки! Близки!

- Чтобы затянуть кого-то в Лимб, - терпеливо пояснил Эрра, видя непонимание в глазах Карна. - Нужно создать разрыв, это не целевое воздействие, а локальное, поэтому если двигаться достаточно быстро, опасную зону можно покинуть до того, как разрыв сформируется. Проблема в том, что разрыв неоднороден и динамичен, потому и сбежать от него непросто.

- И что теперь? - спросил Карн. Спросил, с надеждой глядя на Эрру. Бог разрушения производил впечатление существа, у которого всегда все под контролем. И всегда есть «план Б».

- А теперь гости, - спокойно ответил Рокеронтис. - И твой знакомый тоже здесь. Только не беги здороваться. Сначала я.

- Нет, - тихо произнес Эрра, но Карн был уверен, это короткое слово расслышал каждый атом в Лимбе. Мощи, переполнявший этот голос, хватило бы для запуска атомного реактора. - С Охотником разберусь я, на тебе остальные. Карн, отойди назад, мы прикроем. Двигайся за мной, когда я дам знак.

Карн сначала вообще не понял, о каких гостях идет речь. Но минуло несколько ударов сердца и впереди, там, где аллея круто забирала вправо, из темноты выпрыгнула уже знакомая трехметровая громадина со злобным взглядом багряно-лиловых и притом вполне человеческих глаз. Тварь что-то прорычала и вскинула арбалеты.

Одновременно слева, со стороны ближайшего переулка Карн услышал жуткий стрекот. А потом в неверном свете изломанных фонарей он увидел существ, наполовину львов, наполовину пауков с мощными скорпионьими хвостами. По древним гравюрам он знал, что эти создания называются мантикорами. Он видел их утром у Голубого моста, но тогда они были размером с пекинеса, а теперь каждая тварь в холке достигала не меньше полутора метров. Карн невольно сделал шаг назад. Но не испугался, напротив, в нем взбурлило какое-то доселе незнакомое чувство. Пьянящее, но не сказать, чтобы особенно приятное.

- Спокойно, парень, - Песочный человек в долю секунды оказался рядом с ним и уже загораживал Карна от чудовищ. - Я разрешу это досадное недоразумение, а ты перекури пока.

С этими словами бог ночных кошмаров одним рывком порвал на себе майку. На кой черт - не ясно, но вышло ну очень пафосно! Он не был перекачанным громилой из серии «арбузы дома забыл», скорее напоминал древнегреческого атлета - гармоничное сложение, развитые рельефные мышцы. И еще у него были татуировки. Много татуировок, они покрывали бока, центральную часть спины, шли вдоль позвоночного столба, взбирались на плечи, а затем разбегались по груди, спускаясь до середины живота. Рокеронтис деловито размял шею, уверенными, отшлифованными движениями. Было ясно, что он красуется. Но перед кем? Если бы Эрра видел это, он был знал, что ответить. Рокеронтис красовался перед самим собой, как и для любого Нарцисса, для него существовал лишь один критерий совершенства - собственный взгляд.

Затем в руках Рокеронтиса внезапно появились два коротких индийских катара. Карн даже не понял, где он их взял. Треугольные вытянутые клинки покрывала искусная роспись, которая сливалась в узоры, на первый взгляд абсолютно хаотичные и непонятные, но на мгновение Карн будто увидел в них что-то очень-очень знакомое. А потом узоры начали светиться матово-синим огнем, ярким, насыщенным, исполненным безупречной, первозданной силы. Аналогичным образом изменились татуировки на теле Рокеронтиса, они тоже налились синим светом. Сначала едва заметно, потом все ярче и ярче.

Рокеронтис обернулся - его глаза горели лазурным пламенем, а губы расплывались уже не в дурацкой улыбке, а в жестоком оскале. Он подмигнул Карну. И опять от этого жеста парня прошиб пот.

- Не ссы, мужик! - крикнул Песочный человек сквозь нарастающий стрекот, который издавали приближающиеся мантикоры. - И не удивляйся! - добавил он, проследив за взглядом Карна, который не мог отвести глаз от светящихся неоном татуировок. - Я с джинами в родстве, отсюда - столь эффектная иллюминация!

- В родстве? - переспросил Карн, потому что не совсем понимал, как трехмерное тело древнего бога может быть «в родстве» с духами стихий. Но ответ ему не суждено было получить.

Одна из мантикор подобралась к Рокеронтису. Тварь застрекотала громче, изогнулась всем телом, и только теперь Карн увидел, что кроме скорпионьего хвоста эти создания снабжены еще одним оружием - огромными рачьими клешнями. Мантикора выбросила вперед правую клешню и одновременно ударила хвостом, не оставляя противнику шансов увернуться от атаки с двух направлений. Но Рокеронтис неуловимым для взгляда движением ушел в сторону, пропуская клешню твари в дюйме от своего правого бока, перехватил хвост мантикоры, резко дернул его на себя и перерубил мощным ударом катара. Тварь взвыла и уже хотела ретироваться, но древний бог поднырнул под инстинктивно выброшенную вперед левую клешню и ударил апперкотом в нижнюю часть «лица» мантикоры. Стрекот быстро перешел в бульканье. Теряющий силы монстр еще несколько раз шлепнул Рокеронтиса обрубком хвоста по спине и безжизненным кулем сполз к его ногам.

Но праздновать победу было рано, да никто и не собирался, Рокеронтис - так тот, похоже, вошел в боевой раж, если такое понятие применимо к богу. Сразу три мантикоры бросились на него с нескольких сторон, две - слева и справа, одна - сверху. Тут Карну открылась еще одна отличительная черта этих уродливых созданий. Оказывается, у них имелись крылья, небольшие, полупрозрачные, как у стрекоз. Карн вспомнил, что в некоторых книгах мантикорам действительно приписывали крылья. А Рокеронтис, судя по всему, был отлично осведомлен об анатомических подробностях своих навязчивых оппонентов.

Древний бог закрутился волчком, уходя от резких и мощных ударов смертоносных скорпионьих хвостов. Он отскочил вправо и по инерции буквально влетел в одну из мантикор, но перед этим он успел выставить перед собой один из катаров. Клинок, смачно хлюпнув, погрузился меж хитиновых пластин, прикрывавших нижнюю часть тела твари. Мелькнули клешни, но там, куда они целились, уже никого не было. Рокеронтис ушел влево, одновременно уклоняясь и от клешней раненой твари и от хвоста очередного врага, ударил, не глядя правым хуком, вклинился меж двух омерзительных тел, нанес серию быстрых ударов и, завершив комбинацию джебом, сделал перекат, меняя позицию.

Когда Песочный человек вскочил на ноги, за его спиной из трех мантикор лишь одна осталась на ногах (верно - чудом, бог ночных кошмаров посчитал ее трупом и даже не обернулся). Перед ним из темноты появилась еще одна группа тварей, не меньше пяти штук. Он вынужден был отвлечься на них, тогда как выжившая мерзость из передового отряда, смекнув, что к чему, бросилась на более легкую цель - Карна. Что произошло дальше, он помнил урывками.

Страх вовсе не парализовал его, он даже стал присматриваться к окружающему ландшафту - чтобы использовать в роли оружия? Но преимущество было не на его стороне. Мантикора, не теряя времени, взмыла в тлетворный воздух. Небольшие крылья не могли обеспечить столь грузному телу полноценный полет, но позволяли высоко подпрыгивать, чтобы затем быстро пикировать к зазевавшейся жертву. Мантикора приземлилась, и Карн чудом увернулся от ее пугающих лап. Щелкнула клешня, потом вторая, Карн уворачивался, отступая, и понимал, что пришедшая из ниоткуда нечеловеческая ловкость в любую секунду может его подвести. Потом клешня мантикоры легонько чиркнула по правому плечу, боль жаркой волной прокатилась вниз по руке. Карн отпрыгнул от разящего хвоста, развернулся на месте, глупо подставляя противнику спину, и выдернул из земли кол. Обычный деревянный кол, каким подвязывают молодые деревца.

Он сделал неуклюжий перекат, задним числом понимая, что отвернуться от не поверженного врага было верхом идиотизма. Но оказалось, что мантикора не рассчитала силу удара и глубоко вонзила хвост в землю. Ей потребовалась серия энергичных рывков, чтобы освободить жало. Затем тварь вновь бросилась в атаку, разъяренная тем, что жертва никак не хотела погибать. Карн ударил мантикору своим оружием, сжав его обеими руками, в тот самый момент, когда ее клешни уже готовы были разорвать его пополам. Удар он рассчитал верно, древко вошло ровно под львиную бороду мантикоры, в то место, где шея не была прикрыта хитином. Клешни клацнули в паре сантиметров от лица Карна, от хвоста он увернулся, но ему помогла вовсе не реакция, просто от встречного удара тварь качнулась и жало изменило траекторию.

Карн отступил, выпустив кол из рук. Монстр оглушительно застрекотал, хаотично клацая клешнями, наконец, тварь переломила палку, и вновь приготовилась к атаке. Теперь она не спешила. Мутно-зеленая тошнотворная кровь плотной струей стекала по обломку кола, что так и остался торчать из мантикоры. В ее боках зияло не меньше четырех рваных ран, нанесенных катарами Рокеронтиса. Тварь истекла кровью и непременно издохла бы, но предварительно намеревалась забрать с собой Карна.

Тварь поняла, что ее противник не так уж прост. Но у Карна больше не было оружия, он уже приготовился отпрыгнуть в сторону, опережая бросок мантикоры, и осознавая всю тщетность этой попытки, когда существо прерывисто свистнуло и осело на здание лапы. А потом изо лба мантикоры показался конус блестящего металла. Рокеронтис, оседлавший поглощенную охотой мерзость, выдернул руку из ее черепа и плотоядно улыбнулся, а затем вновь ринулся в бой, круша подступающих мантикор.

У Карна появилось несколько секунд, чтобы отдышаться. Он взглянул туда, где в этот момент Эрра должен был танцевать смертельное танго с Охотником. О да, могучий вавилонский бог действительно танцевал! И Охотник вторил ему не лишенными определенной грации, безупречно смертоносными движениями. В руках у Эрры искристым багрянцем пламенел прямой полутораручный меч. На клинок, как и на оружие Рокеронтиса, были нанесены какие-то письмена, именно они, а не сама сталь, как вначале показалось Карну, горели кармином (точь-в-точь как глаза бога разрушения).

Эрра, в отличие от своего эпатажного товарища, ничего на себе не рвал. Он бился культурно и эстетично - в костюме, даже пиджака не снял. И хотя факт наличия пиджака должен был в значительной степени ограничивать действия бога, ему это, похоже, совсем не мешало. Спустя мгновение Карн увидел - почему. Обе подмышки рванулись по шву, на спине пиджак тоже разошелся.

Теперь вместо арбалетов чудовище держало в руках два коротких клинка, которые по форме напоминали древнеримские гладиусы. Создание наносило мощные рубящие удары, периодически отклоняясь от молниеносных выпадов Эрры с ловкостью, которой никак не ожидаешь от твари такой комплекции. Похоже, у этого существа хрящи располагались в неестественных местах, так невероятно оно выгибалось и скручивалось!

Эрра крутился в вольтах и пируэтах, ловко нырял под выброшенные вперед клинки, рубил во всех направлениях, держа полуторник обеими руками. Потом он отскочил, обернулся, за долю секунды оценил обстановку, понял, что Карн в безопасности, и вновь набросился на Охотника. Он уступал своему противнику в росте, и даже не старался атаковать верхнюю часть тела врага, экономя силы. Он бил в область паха, в ноги. Декстер, полупируэт, чтобы уйти от первого клинка, свод второго, еще один декстер, как результат - немилосердный вой металла, мгновенно перешедший в звонкий, бьющий по нервам скрежет стали о сталь.

Эрра закрутился в пируэте, уходя от серии быстрых рубящих ударов. Затем Охотник размашисто ударил правым клинком, и когда меч был отбит, без замаха нанес прямой колющий в лицо. Эрра этого не ожидал, но инстинкты не подвели могучего воина. Он отклонился всего на миллиметр и это хватило, чтобы клинок Охотника пронзил пустоту, а сама тварь по инерции сделала шаг вперед, непроизвольно открываясь. Эрра рубанул снизу вверх, из идеальной позиции, но лишь чиркнул по колену врага, потому что тот, жутко изогнув левую руку, успел защититься вторым мечом.

Теперь рисунок боя складывался уже не в пользу Эрры. Его длинный клинок неуютно чувствовал себя в ближнем бою, где короткие и юркие мечи Охотника могли работать, не снижая темпа. Охотник мгновенно оценил ситуацию и, позабыв о защите, ринулся на своего врага. Град ударов обрушился на Эрру, он пригнулся, завертел над головой «мельницу», пропустил один удар (меч коснулся щеки), потом второй (кончик клинка рванул рукав и обагрился кровью), пригнулся еще ниже и неожиданно бросился между ног Охотника. Он нанес удар в перекате, и плакало бы охотниково достоинство, если бы тварь не среагировала, с чудовищным хрустом проворачиваясь в суставах своих непропорционально длинных рук, и делая перекат в противоположную сторону. Тем не менее, когда Охотник принял стойку, по его левой ноге заструилась белесая змейка. Какая мерзость, подумал Карн, это его кровь? Или мудак кончил в горячке боя?

Ситуация сложилась патовая. Эрра и Охотник сходились, осыпали друг друга веером ударов и вновь расходились. Только вот Эрра заметно уставал, а по его оппоненту вообще ничего нельзя было понять. У Рокеронтиса дела шли не лучше. Он крушил мантикор пачками, мелькал меж ними, словно синяя молния, и был весь в крови, судя по цвету - пополам в своей и мантикоровой. Но он явно сбавил темп, а количество противников лишь нарастало.

Карн осмотрелся, увидел еще один кол, наподобие того, каким минутой раньше ударил мантикору, и двинулся к нему. Он уже вырвал кол из земли, уже преисполнился желания погибнуть, но хоть как-то помочь тем, кто готов был отдать за него свою жизнь, как вдруг услышал знакомый шелест. Одна из мантикор захлебнулась стрекотом. Шелест повторился вновь и еще несколько тварей забулькали в предсмертных конвульсиях. Рокеронтис даже не обернулся, он лишь зарычал и с удвоенной силой ринулся на ошалевших мантикор, которые были вовсе не в восторге от того, что их косит какое-то незримое оружие.

- Брось это, - мягко сказал мужчина в коричневом плаще с черным пластиковым тубусом за спиной. Это был тот самый человек, которого Карн видел утром у Голубого моста. Мужчина осторожно, но уверенно отвел в сторону деревянный кол Карна лезвием метательного кинжала. - Это опасно, даже для тебя.

Карн послушно бросил палку. Безымянный мужчина улыбнулся уголками губ и метнул сразу три кинжала в Охотника, который немилосердно наседал на Эрру. Кинжалы не причинили созданию вреда, оно успело вовремя выставить блок, одним размашистым движением парируя сразу три смертоносных лезвия. Эрра воспользовался ситуацией и нанес мощный рубящий удар. Существо рыкнуло, мол, нечестно, его же отвлекли, и отпрыгнуло в сторону, ловко отбивая следующий удар. Затем Охотник совершил еще один прыжок назад, низко присел, напружинился и буквально взлетел вверх, запрыгивая на стену стадиона.

- Идем, я нашел, - сказал мужчина в коричневом плаще, глядя на Эрру. Тот быстро кивнул.

- Рокеронтис, за Виком! - крикнул Эрра, подбегая к Карну и косясь на Охотника, который что-то злобно бурчал, сидя на стене стадиона. Его арбалеты валялись в конце аллеи, и, судя по взглядам, которые тварь бросала в ту сторону, она намеревалась вернуться за дистанционным оружием.

- Рокеронтис! - в голосе Эрры было столько ярости, что Карн инстинктивно прикрыл уши. И все-таки мощь этого бога была исключительной. Но выходит, что Охотник тоже крайне силен, раз бился с Эррой на равных.

- Ща! - Рокеронтис нанес серию ударов и молниеносным джебом уложил очередную мантикору. Он с ожесточением вырвал клинок катара из ее тела, рубанул наотмашь еще одну тварь, потом подсек третью. - Веселуха ж только началась, Эр!

- Я сказал, хватит, Рок! - с этими словами Эрра в два прыжка оказался возле Рокеронтиса и грубо отдернул его от сбившихся в кучу и злобно стрекочущих мантикор. - Вик нашел путь. Вперед!

- Агрх, - синее пламя угасало на глазах, пелена боевого азарта покинула взор Песочного человека. Раж битвы отступил под отрезвляющим взглядом старшего товарища. - Да, конечно... идем!

Они двинулись в сторону темного переулка, убегающего в сумрак Лимба параллельно тому, из которого появились мантикоры. Несколько тварей рискнули броситься на них, одну к земле пригвоздил метательный кинжал человека, которого назвали Виком, вторую встретил катар Рокеронтиса. Больше мантикоры не рисковали, осознав, что этот враг им не по зубам. Тем временем Охотник уже подобрал свои арбалеты и даже успел выстрелить. Эрра на лету перерубил два коротких болта.

- До конца улицы, потом направо и на ближайшем перекресте налево, в арку, - быстро проговорил Вик, для профилактики посылая в мантикор несколько кинжалов. Карн мог только подивиться, откуда он их берет, ведь за последнюю минуту Вик расстался, как минимум, с дюжиной ножей, но его запасы, похоже, не оскудели. Эрра отбил еще пару арбалетных болтов. Они ускорили шаг, почти сразу переходя на бег.

Когда завернули за угол, Карн огляделся и понял, что отлично помнит это место. Чуть поодаль, впереди виднелось невысокое, красивое здание явно офисного назначения. Карн знал, что это Фонд социального страхования, потому что здесь когда-то работал его отец. Отец... Воспоминания раскаленным сверлом ввинтились в мозг, заглушая все мысли. Непроглядная ночь, неистовый ливень и лужи на асфальте, стремительно мутнеющие от багровых потеков. Дымящийся остов искореженного автомобиля, резкий запах гари. Запах рваного металла. Запах смерти.

Из небытия прошлого Карна вырвал окрик Эрры. Древний бог неистово жестикулировал, подгоняя товарищей. Карн вновь посмотрел на здание Фонда. В Лимбе название организации оказалось иным. Точнее не было никакого названия, слова «Фонд социального страхования» небрежно (или неумело) заштриховали бледно-коричневой краской. Поверх хаотичных неоднородных мазков ярко красным, глянцевым блеском красовалась надпись «Добро пожаловать в бюрократический ад!». В этот раз смеяться как-то не хотелось. Не потому что надпись была чересчур справедливой. Потому что не хватало пары приписок.

К примеру, Карн отлично помнил те времена, когда клубы игровых автоматов были почти легальным развлечением. Тогда достаточно было вывески «Интернет-кафе» и добрые «пэпсы» посреди ночи заходили к тебе только кофе попить. Разумеется, все об этом знали, все критиковали сложившееся положение дел, но ничего не менялось. А зачем? Ушлые барыги обдирают недалеких любителей халявы, ментовская братия имеет с этого свой процент, никто внакладе не остается.

Причем здесь Фонд социального страхования? А притом, что Карн по долгу службы неплохо знал управляющего этим фондом. Знал он и то, что этот управляющий значился владельцем половины ночных «Интернет-кафе» в городе. И этот же управляющий на заседаниях самых разных общественных организаций (например, была в свое время такая политическая шутка, называлась ОНФ) с пеной у рта провозглашал, что давно пора все эти игровые автоматы позакрывать. Это деструктивное, говорил управляющий, социально опасное явление, с которым я буду бороться всеми доступными средствами, вместе с нашим доблестными органами! И действительно, он все делал вместе с доблестными органами, в частности - делил прибыль со своих «Интернет-кафе».

Потом, правда, шарашку все-таки прикрыли. МВД реорганизовали, были приняты соответствующие законопроекты и с игровым бизнесом неожиданно стало тугова-то. Карн вдруг подумал: а что в Лимбе написано на зданиях МВД? Цензурного варианта он так и не смог подобрать.

Внезапно все замерли, вжавшись в стену ближайшего дома. Где-то в стороне, совсем близко, стрекотали мантикоры, стрекотали, но подойти боялись. Эрра внимательно осматривал крыши ближайших зданий на предмет наличия в непосредственной близости Охотника. Карн взглянул на Вика и неожиданно у него родился вопрос.

- У Вика особый дар, - выдохнул Рокиронтис, заметив взгляд Карна. - Он видит Пути. Это... как бы тебе сказать. Может, слышал про Лесные Коридоры, лей-линии, сетку Хартмана? Это разные явления, но суть одна, они показывают энергетические токи, которые опутывают планету, солнечную систему, галактику, всю Вселенную! Короче, Вик их видит, не глазами, конечно, но видит.

- И в Лимбе? - удивился Карн. - Здесь энергия течет также, как и на Земле? Подчиняется тем же законам?

- Это же типовая схема, забыл? - хмыкнул Рокеронтис, на его лице вновь появилась придурковатая улыбка. - Это каркас твоего мира, по крайней мере когда им был.

- Не путай парня, - отрезал Эрра. - Не время. Вик, арка?

- Так точно, - ответил мужчина в плаще Aquascutum. Эрра махнул рукой, приказывая всем двигаться к арке вдоль деревьев, а сам выскочил на середину улицы. Два арбалетных болта тут же вспороли застоявшийся воздух Лимба. Эрра крутанул свой полуторник и натужный звон стали взметнулся к багровым небесам. Обломки стрел упали ему под ноги, на соседней крыше Охотник недовольно заурчал.

Они вбежали под массивные своды бетонной арки, Эрра обернулся и быстро прошептал несколько слов, которые Карн не разобрал. Арка за их спинами затянулась полупрозрачным «пузырем», слегка фосфоресцирующим багряными бликами. На «пузырь» тут же напоролись несколько мантикор, которые все это время преследовали группу. Твари будто ударились о резиновую стену: их отбросило на несколько метров назад, а по «пузырю» пробежали тонкие ветвистые молнии разрывов, тут же вновь затянувшихся в сплошную колышущуюся преграду. Мантикоры злобно застрекотали и вновь бросились на «пузырь». С тем же результатом.

- Их сдержит, - констатировал Эрра. - Но не Охотника. Вик, скорее.

- Мы на месте, - коротко ответил Вик. Он подошел к подвальной двери, расположенной в торце арки и вышиб ее ударом ноги. Карн инстинктивно понял, что в реальном, трехмерном мире (как они сказали, Ра?) он вряд ли смог бы так сделать, но в Лимбе почти вся сталь (не говоря уже о дереве) была поражена коррозией, она становилась непрочной, податливой, поэтому на любые металлические конструкции с легкостью действовали такие вот фокусы.

Они быстро сбежали по крутой лестнице, причем Карн едва не раскроил голову о прогнившие стропила, плотно усеянные торчащими во все стороны гвоздями. Эрра задержался на несколько мгновений, чтобы возвести еще одну энергетическую преграду. Вик достал из кармана бензиновую зажигалку и двинулся вперед, в гостеприимные объятья бездонного мрака, пахнущего сыростью и злобой.

***

Глухие удары капель о каменный пол, запах плесени, шелест невидимых крыльев и перестук десятков маленьких лапок. Что-то чавкало в темноте, что-то подвывало и временами порыкивало. Карна от всей этой в высшей степени колоритной атмосферы тянуло с диким криком броситься прочь, забиться в какой-нибудь угол и сидеть там, закрыв лицо руками и скуля от страха. Но он держался. Во-первых, потому что так было нужно. А во-вторых, что бы после этого про него подумали боги? Несмотря на весь каламбур тезиса, Карна это действительно заботило.

Неожиданно из черного как ночь угла на них прыгнула несуразная тварь, похожая на паука-переростка. Вик молниеносно отправил ей навстречу глухо свистнувший лепесток стали. Тварь в полете напоролась на губительный металл, забавно хрюкнула и рухнула на влажный, напоминавший белесую губку пол, лоснящийся от тлетворных испарений. Карн зажал нос. Не хотелось говорить, не хотелось вдыхать этот мерзостный, спертый воздух, но любопытство пересилило.

- Виноват, - он осторожно тронул Вика за плечо. Тот мгновенно застыл, медленно обернулся. - Может, вопрос не к месту, но ты не пояснишь, откуда у тебя берутся все эти ножи? Ты метнул уже больше двух дюжин, и не напрягаешься по-поводу недостатка в оружии.

- Как ты мог заметить, Лимб не во всем подобен Ра, - Вик легко улыбнулся и двинулся дальше по каменному лабиринту, сплюснутому низким обветшалым потолком. Он продолжил говорить тихим, красивым баритоном. - Есть тут и свои собственные правила. Если знать, как их использовать, можно получить некие... преимущества. У разных сущностей разные особенности в Лимбе, их потенциал раскрывается по-своему. У тех, для кого Лимб - родной мир, таких особенностей вообще нет, это нас уравнивает, потому что они в принципе сильнее, во всех отношениях.

Откуда-то сзади донесся чудовищный грохот, эхо невидимым шквалом пронеслось по коридорам и лабиринтам подвала, больше напоминавшего какой-то лавкрафтовский склеп. Карн инстинктивно сглотнул. Рокеронтис положил руку ему на плечо, в темноте блеснули синие глаза. Вероятно, это было ободряющее действие.

- Это Охотник? - неуверенно предположил Вик. Он обернулся и прикрыл рукой пламя зажигалки, чтобы свет не бил в лицо.

- Нет, - быстро ответил Эрра и выставил ладони в сторону грохота, который повторился снова. - Он не пойдет сюда, в замкнутом пространстве он слишком уязвим и знает это. Кажется, ему помогают гули, или что-то подобное.

- Мертвецы? - вырвалось у Карна. Он читал о гулях, судя по многочисленным упоминаниям в средневековом фольклоре, эти создания представляли собой что-то вроде кладбищенских упырей - сильные, злобные и абсолютно, категорически мертвые.

- В целом - да, - кивнул Рокеронтис. Он вновь обнажил катары, хотя Карн даже не заметил, когда и куда он их прятал. - Бездушные оболочки, каркасы без души. Их либо подняли из могил, либо... короче, некоторые из нас умеют, то есть раньше умели из живого существа вытягивать душу. Поверь мне, это действительно страшно.

- Они мало похожи на тех, кем были при жизни, - Эрра поспешил сменить тему, которой коснулся Рокеронтис. Он кивнул Вику и группа двинулась дальше. - Их оболочка разрушается, хоть и медленно. Мозга у них нет, нервной системы тоже, их поддерживает чистая энергия, влитая в опустевшие тела. Поистине огромные объемы энергии, которые заставляют ткани частично регенерировать. Не все, разумеется, мозг, например, нельзя восстановить, хрящевую ткань тоже, поэтому старые гули жутко скрипят при ходьбе. «Свежие» движутся почти бесшумно, ими руководят примитивные инстинкты.

- Или чья-то злая воля, - вставил Рокеронтис. - Прошу прощения, господа, а может, нам все-таки заткнуться? Эти твари могут нас услышать.

Карн уже не в первый раз отметил, что Рокеронтис больше всех шумит и как ни в чем не бывало упрекает в этом других.

- Я выставил барьеры, они нескоро будут здесь, - ответил Эрра. - Тем не менее, лучше поспешить. Вик?

- Вот-вот, - ответил коричневый плащ.

- Так что насчет оружия? - напомнил Карн.

- Есть такой прием, - Рокеронтис поравнялся с Карном и вытянул вперед правую руку, в которой уже не было катара. - Ты знаешь, почему древние давали оружию имена? Все просто. Если у тебя есть, к примеру, именной меч, выкованный по индивидуальному заказу или подаренный тебе за особые заслуги... короче, если с ним у тебя связано сильное эмоциональное переживание или если ты просто носишь его с собой много лет, между вами образуется связь. Энергетическая связь, очень мощная. Такую связь почти нельзя разрушить и в Лимбе она становится твоим преимуществом. Этот трюк особенно хорошо дается смертным.

- А боги так могут? - Карн сощурил глаза, осознавая всю важность вопроса.

- Могут, - кивнул Рокеронтис и его глаза блеснули в полумраке. - Но для этого оружие должны поднести богу в качестве жертвы. В общем, благодаря энергетической связи с оружием, чтобы использовать его в Лимбе тебе оно не нужно в своем, как бы это сказать, физическом эквиваленте. Тебе нужна лишь его проекция, образ. Грубо говоря, ты думаешь об оружии, концентрируешься на этой мысли, и оно появляется у тебя в руке. И есть тут один баг, ошибка системы, или же просто мы не знаем, как это работает. Лимб всегда автоматически восстанавливает проекцию оружия до изначального состояния. То есть клинки не тупятся, не ломаются...

- А метательные ножи, покинувшие перевязь, появляются вновь! - закончил Карн. - Так и у Охотника со стрелами?

- Мы не знаем, кто он, - мрачно отозвался Эрра откуда-то из-за спины. - Возможно...

Его прервал грохот, раздавшийся значительно ближе, чем в прошлый раз. Стены задрожали, прямо перед Карном от потолка отвалилось несколько каменных пластов, с хлюпающим звуком рухнувших в мерзкую жижу, застилавшую пол. Грохот повторился вновь, где-то в стороне обвалились перекрытия.

- Мы пришли, - констатировал Вик. - Подержи, - он передал Карну зажигалку, а сам отточенным движением снял со спины черный пластиковый тубус.

Рокеронтис и Эрра встали плечом к плечу возле ближайшего прохода, к счастью - единственного, который отделял эту комнату от приближающегося грохота. Боги вновь были при оружии, один сжимал в руках злобно поблескивающий багровым пламенем полуторник с руническими письменами, другой обнажил два коротких катара, по которым то и дело проскакивали синеватые молнии.

Вик тем временем снял крышку с тубуса и достал оттуда целый ворох свернутых трубкой ватманов. Он быстро пробежал пальцами по пожелтевшим листам, нашел нужный и ловко извлек его, отправив остальные обратно в жерло тубуса. Он развернул лист, который оказался трафаретом, изображавшим равностороннюю пентаграмму, заключенную в круг. В центре красовался Анкх и еще несколько символов, которых Карн не узнал. По углам пентаграммы располагались какие-то астрологические или алхимические знаки, здесь его скудные познания тоже ничего не дали.

Вик уложил трафарет на относительно сухой участок пола.

- Прижми ногами углы, - мягко скомандовал Вик. Карн послушно расставил ноги, прижимая бумагу. Он только сейчас понял, что зажигалка горит уже минут двадцать, но совсем не нагрелась. Очередной «баг» Лимба?

Вик придавил оставшиеся углы трафарета, один - стопой, другой - коленом. Затем отложил тубус и достал из складок плаща небольшой баллончик. Обычный баллончик для распыления краски, металлического цвета, без каких-либо опознавательных знаков. Вик откинул крышку баллончика, встряхнул его (послышалось характерное стаккато пластикового шарика, заключенного в алюминиевую тюрьму) и стал быстро распылять аэрозольную краску по трафарету.

Сзади раздался глухой рык, который был прерван коротким свистом рассекающей воздух стали. Эрра грязно выругался. Рокеронтис прыснул. Рык повторился, сталь засвистела вновь, и больше этот звук не прерывался. Карн обернулся, но почти ничего не увидел, только мельтешение багровых и синих бликов в непроглядном мраке подвала. Кажется, богам темнота не мешала.

- Готово! - Вик закончил распылять краску, спрятал баллончик и стал сноровисто укладывать трафарет в тубус. Пентаграмма, нанесенная на щербатый, неоднородный пол ярко-красной краской, начала светиться. Сначала бледно, едва заметно, потом цвет стал более контрастным и насыщенным. Вик вытянул руки над пентаграммой ладонями вниз, прикрыл глаза и стал шептать слова. С каждым произнесенным слогом, с каждым звуком древнего, но не забытого языка по изображению пентаграммы пробегала рябь, линии и знаки наливались невидимой силой, становясь все ярче.

- Есть проход, - Вик обернулся к Эрре и Рокеронтису. Карн поднес зажигалку к сражающимся. Они стояли по колено в крови, вокруг валялись отрубленные конечности с кожей грязно-серого цвета. На них волнами накатывали лысые человекоподобные создания с глазами, горящими угольно-черным огнем. Меч Эрры выписывал в воздухе невероятные финты, катары Рокеронтиса били, не переставая, нанося удары из самых непостижимых позиций под нереальными углами.

- Идите, мы сразу за вами! - крикнул Эрра, стараясь пересилить нарастающий рев гулей.

- Хорошо, - Вик забрал зажигалку у Карна. - Но проход нестабилен, времени мало.

- Тогда реще, бога-душу-мать! - выкрикнул Песочный человек и внезапно когтистая лапа, выброшенная из едва различимой, постоянно копошащейся горы плоти, застрявшей в проходе, чиркнула его по груди. Бог ночных кошмаров взревел, его татуировки наполнились уже знакомым Карну синим огнем.

- Встань на пентаграмму, - Вик свободной рукой настойчиво подтолкнул Карна к сияющему на полу изображению. - Прямо на нее, вот так. Ничего говорить не надо. Закрой глаза и представь Ра, хорошо знакомый тебе мир. А теперь вспомни что-то яркое, что-то такое, что вызывает сильные эмоции. Нужен мощный образ, который в прямом смысле заставляет сердце биться быстрее. Ты понимаешь?.. И не открывай глаза...

Карн сконцентрировался. Он боялся, что у него не получится, руки вспотели, подмышки разве что не хлюпали при движении. «Только не затупи, только не затупи!..» Но потом голос Вика стал глуше, будто Карн отгородился от него фанерной стеной. Звуки битвы отдалились, и почти сразу все растворилось в непроницаемой тишине. Карн сфокусировался на воспоминании, быть может, не самом ярком, но это было первое, что пришло ему в голову. Он вспомнил запах ее духов...

***

Он вспомнил запах ее духов. Нежный, едва уловимый аромат цветущей сирени и... нет, не крыжовника, просто сирени. Ему редко нравились женские духи, но этот запах приводил его в неописуемый восторг. Кто знает, может, все дело в составе, может, были там какие-то феромоны или еще что-то. И каждый раз он хотел спросить у нее, что это за духи, но каждый раз забывал.

Потом из небытия воспоминаний он выкрал ее взгляд, взгляд бесконечно спокойных, льдисто-голубых глаз. Взгляд, исполненный удивительной для ее возраста мудростью и каким-то вселенским пониманием (а может - обреченностью). Таких глаз он больше никогда не встречал, ни до, ни после. Вспомнил ресницы, длинные, но не слишком пышные. Вспомнил легкий румянец на белоснежных щеках, тонкие, почти незаметные бороздки ранних морщинок, расходящихся колосками от уголков ее губ. Губы... абсолютно обычные, светло-алые губы. Но их прикосновение... от таких прикосновений бросает в дрожь, и Карн мог бы поклясться, что даже гранит вековечных скал изошел бы трещинами и осыпался в пыль, если бы его невзначай коснулись эти губы.

Карн вспомнил удивительно теплую ночь и череду фонарей вдоль тротуара. Она прижималась к нему и ее волосы цвета карамельного солода ложились ему на грудь, касались шеи. Он чувствовал тепло ее тела даже сквозь одежду. Они шли по дороге, вперед, бесцельно. Им было хорошо и мир, казалось, замер, остановился, как заводной механизм в часах, которые забыли подвести. Даже игривый ветер, извечный странник, которому до всего есть дело, куда-то исчез. Было удивительно, волшебно. Он хотел произнести это вслух, посмотрел в ее глаза и понял, что слов не нужно. Они думали об одном. Они думали, как один.

Она запрокинула голову, слегка прикусила губку и улыбнулась. Они прошли мимо фонаря и он погас. Они прошли мимо следующего и за их спинами тротуар погрузился во мрак. Они засмеялись, потом он обхватил ее за талию и два силуэта закружились в танце под мелодию, которая была слышна только им. Под мелодию, что совершеннее любой музыки, что рождается в сердцах молодых, горячих и страстных. В сердцах, умеющих любить жарко и безотчетно, умеющих любить и отдавать себя этой любви без остатка, не боясь, что в итоге их ждет лишь пепелище, угли которого уже не раздуть никаким ветром.

Он еще крепче обнял ее и поднял над собой. Ее волосы ласковым водопадом обрушились на его лицо. Он упивался ее волосами, упивался ее дыханием, ее теплом. Потом нежно опустил девушку на землю и поцеловал. Поцеловал легко, будто боясь чего-то. Она ответила осторожно, но страстно. Они целовались и улыбались одновременно, и в этот момент их души в каком-то колдовском тандеме рвались к черным небесам, чтобы у самых облаков взорваться фонтаном радужных искр, навеки слившись со Вселенной. Это были чувства, о которых хотелось рассказать миру, настолько сильные чувства, что два человека просто не в состоянии запереть их в своих сердцах.

- А я, дура, тебя боялась, представляешь? Но никак не пойму - отчего, - сказала она тихим, мелодичным голосом, который ласкал нежнее бархата. Они вновь шли по тротуару, без цели, без раздумий, а фонари гасли за их спинами, один за другим.

- Может, потому что стоило? Бояться? - предположил он и отвернулся, чтобы она не увидела его улыбку.

- Ну-ну... Хотя, знаешь, при первой встрече я так и подумала, - она вдруг стала серьезной, погрузившись в воспоминания. - Мы общались секунд десять, а ты взял и послал меня!

- Вовсе не послал! - захохотал он. - Просто попросил говорить чуть помедленнее. Ты не представляешь, как у меня в то утро болела голова. Вечер был какой-то сумасшедший, я, наверное, галлон вискаря приговорил. И поспал всего пару часов.

- Ага, но со стороны это выглядело именно так - взял и послал! Слышь, - она попытался сымитировать его голос и мимику. Получилось презабавно. - Будь добра, трещи поменьше. И к сути давай, к сути.

- Ну, я же говорю, голова раскалывалась - жуть! - он привлек ее к себе, она ответила взаимностью и вжалась в его грудь так, что хрустнули позвонки. Только не понятно, у кого. - Прости, если тебе это показалось грубым. Я думал, что флиртовал.

- Флиртовал он! - она игриво хихикнула, смыкая руки вокруг его талии. - Выглядел при этом, как сам черт. Видимо, тебе действительно было плохо. Но я то откуда знала, я думала ты такой в принципе! Адепт культа смерти, ей богу. Классический такой фэнтезийный лич, кости в носу не хватало и посоха из позвонков невинно убиенных.

Он покачал головой, искренне рассмеялся в небо. Звезды ответили ему нестройным перемигиванием. За их спинами погас еще один фонарь. Он вновь резко остановился, притянул ее к себе и обнял, сильно, страстно, но легко и благоговейно, как обнимают новорожденных. Она замурлыкала, когда он зарылся в ее локоны лицом.

- Значит, испугалась, - проговорил он тихо. - А теперь? Теперь боишься?

- Неа, - она подняла на него свои искристые голубые глаза и в них на мгновение показался какой-то сумасшедший огонек. - И никогда не буду. Потому что ты добрый. По-настоящему.

Он поцеловал ее в лоб. Потом в нос. Когда дошел до губ, она поднялась на цыпочки, чтобы ему было удобнее. Он улыбнулся и легким усилием заставил ее встать нормально. Нагнулся сам и поцеловал ее.

Они развернулись и пошли в обратном направлении. Удивительно, но теперь погасшие фонари загорались вновь, как только они подходили к ним. Это поражало, но воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Ведь это была волшебная ночь. Такая ночь, в которую возможно все. Например, настоящие чувства, для которых нет преград. Настоящие чувства, столь сильные, что у них даже могут быть побочные эффекты. Какие? Хм... пусть даже внезапно гаснущие и вновь загорающиеся фонари!

Но мир не такой, каким кажется. И за минуты искреннего счастья всегда приходится платить. Неделями, месяцами, а порой даже годами боли и отчаянья.

- Ты когда уезжаешь? - он не хотел даже думать об этом, но должен был спросить. Это была их ночь, но Карн понимал, что все слишком хорошо, чтобы продолжаться дольше... положенного.

- Через... - она взглянула на экран мобильника. - О, уже через семь часов! Знаешь, я так ждала этой поездки, готовилась долго, а теперь не хочу уезжать. Но нужно, и это так грустно. Целых две недели, ты представляешь? Почему ты раньше ко мне не подошел, подлец? У нас было бы больше семи часов!

- А сама почему не подошла? - мягко парировал он. Они отлично знали, почему их страсть разгорелась лишь минувшим вечером. Потому что если бы они сделали это раньше, все было бы иначе. Не то место, не то время. И, быть может, чувства тоже были бы другими. «Предназначение?» - подумал он. «Рок?» - мысленно спросила она. И оба потерялись в догадках.

- Но это ведь всего две недели, да? - голос, напоенный надеждой, но Карн все равно уловил в нем нотки обреченности, тяжелые, как капельки ртути, что неминуемо падают на дно реторты. Она скрывала свои предчувствия. Он знал, почему. Потому что даже самый сильный медиум не желает знать свою судьбу. И все равно узнает. И это проклятье, на самом деле - проклятье, а вовсе не дар.

- Всего две недели, - кивнул он и улыбнулся так, как, наверное, никогда никому не улыбался. Легко, искренне, вложив в эту улыбку всего себя. С ней он мог быть собой. Только с ней. - И мы опять будем вместе. Разве нам что-то может помешать?

Она едва заметно скривилась. И дело не в банальности или пафосе, дело в том, что хотя он был искренен, они оба знали, что так не будет. И оба тут же забыли об этом, потому что стояла волшебная ночь. А волшебство нельзя разрушить. Даже самым искренним лицемерием, которое, как это часто бывает, творится во благо.

- Тогда поцелуй меня, - робко попросила она. Они остановились под очередным фонарем, который и раньше не подавал никаких признаков жизни. Мимо пронеслась машина, в ветвях ближайшего дерева зашелестела летучая мышь. Потом все стихло. И он поцеловал ее. Нужно ли говорить, что «мертвый» фонарь над их головами тут же наполнился ослепительным сиянием?

Наутро она уехала. Она не хотела, но так было нужно. Он все понимал, и даже не смел просить. А потом, в одну из теплых августовских ночей его скрутило так, что, казалось, вынимают душу. Его грудь вскрыли раскаленным клинком, влезли в нее ржавыми щипцами и стали рвать то, что связывало его с ней. Карн бился в истерике, слезы текли по его щекам, он не понимал, что происходит, но где-то на задворках сознания пульсировала догадка. Даже не мысль, а намек на нее, намек, которого он боялся и не мог принять. А потом мысль стала явью, и он все понял. И принял. Принял то, что они будут ходить по этой земле еще много лет, но уже никогда - вместе.

Неожиданно яркая вспышка разорвала саван воспоминаний, его затрясло. Он стал слышать сторонние голоса, непонятные звуки, искаженные толи расстоянием, толи какой-то преградой. Он будто находился под водой, мир вокруг постоянно менялся, трепетал, выскальзывал из цепких объятий восприятия. Образы прошлого померкли, растворяясь в темной воде реальности. Его придавило, приплюснуло ко дну. Он попытался рвануться вверх, чтобы ухватить ртом воздух, и не смог. Превозмогая себя, с пятого (или пятидесятого?) раза ему все же удалось высвободиться из плена пучины. Он открыл глаза.

- Твою мать, - выдохнул Песочный человек. - Твою мать! Никогда так больше не делай! Стоило так рвать жопу в Лимбе, чтобы твоя тушка издохла при переходе!

- Успокойся, Рокеронтис, - это был голос Вика. Спокойный и размеренный голос Вика, он действительно успокаивал, вселял надежду, придавал сил. Вик осторожно придвинул зажигалку к лицу Карна, внимательно посмотрел ему в глаза. - Так бывает в первый раз. У всех было. Я же говорил, заклинание работает с образами из воспоминаний, с глубокими переживаниями, поэтому для неподготовленного человека такой переход может быть опасен.

- Ну, извини, друг, у нас как-то не было времени провести нашему новому товарищу оккультный ликбез, - съязвил Рокеронтис, доставая сигарету и нервно закуривая. Карн невольно улыбнулся, - и этот придурковатый тип в модных джинсах с «кентом» в зубах - древний бог ночных кошмаров! Куда катится мир?

- Ты как? - это уже Эрра, уверенный и властный. - Встать можешь?

- Да в норме я, - Карн осторожно поднялся. Он уже полностью пришел в себя, воспоминания, минуту назад такие яркие и живые, улетучились, как предрассветная дымка. - Мы на Земле? В реальном мире? В... Ра?

- Ага, - кивнул Эрра, осматриваясь. - Вик вытащил нас. А ты... воспоминания захлестнули тебя, ты пережил их снова, только сильнее, ярче. Так действует это заклинание. В сочетании с пентаграммой оно активирует определенные области головного мозга в нужном порядке и с нужной интенсивностью, запускает процессы, которые необходимы для ускорения энергонного метаболизма. Но для таких финтов мозгу нужно много топлива, лучше всего - всплеск эндорфинов и норадреналина. И здесь в дело вступают переживания, крупицы прошлого, что навсегда изменили тебя.

- Что-то вроде экстренного всплытия, - вставил словцо Рокеронтис. В полумраке он выглядел ужасающе. Вздутые бугры мышц, безумная ухмылка-оскал. - И как следствие - кессонная болезнь. В прошлый раз ты просто покинул зону контакта, сейчас тебя вырвало из Лимба заклинанием Вика. Но это не проблема, второй раз будет проще, а потом вообще перестанешь замечать.

- Ладно, хватит лекций, - Эрра неожиданно проявил нетерпение. - Мы потеряли слишком много времени, а наш враг может быть достаточно силен, чтобы повторить нападение. Здесь мы уязвимы, нужно двигаться. Вик и Карн, идите вперед.

Вик на минуту потушил зажигалку, потер ее о ладонь, подул на пальцы. «Законы физики реального мира, - мысленного улыбнулся Карн, - а я только начал от всего этого отвыкать!»

Вик вновь зажег огонь и они двинулись по низкому лабиринту уже вполне обычного подвала. Пару раз где-то в стороне пищали крысы. А потом они наткнулись на бомжа. Точнее он наткнулся на них. Мужик деловито обходил свои владения, попутно опрокидывая в глотку что-то вроде разведенного «Боярышника» (судя по запаху), когда перед ним внезапно возникли четыре фигуры. Он икнул, перевел взгляд с Вика на Карна, несколько мгновений изучал Рокеронтиса, потом удивленно посмотрел на Эрру, который до сих пор был в костюме. Протянул вперед бутылек с пойлом, медленно вылил его на пол себе под ноги и грохнулся в обморок. Это несколько разрядило обстановку.

Как и предполагал Карн, в реальности дверь, ведущая в подвал, оказалось целехонькой. И даже была снабжена замком. Вик с минуту поколдовал над ним, раздался щелчок и дверь распахнулась. Они вышли на улицу и Карн с искренним восторгом полной грудью вдохнул запах родного города.

- Черт возьми, - восторженно сказал он, хлопая себя по карманам в поисках сигарет. - Как же, оказывается, я люблю этот мир!

Эрра и Рокеронтис молча улыбнулись. Вик позволил себе осторожный смешок. Сколько же их не было? Час, два? Карн забыл часы, а мобильник разрядился. Как он узнал позже, почти все электронные приборы в Лимбе мгновенно теряют электрический заряд, либо просто выходят из строя. Так что, по сути, его телефону еще повезло.

- А время синхронизировано? - неожиданно спросил он. - Я имею в виду между Лимбом и Землей.

- Нет, - Эрра вновь включил менторский тон. - Разумеется, поле событий едино для всех миров, оно простирается в одном направлении - от прошлого к будущему. Но дело в том, что понятие времени, как ты, наверное, знаешь, относительно. И это слабо сказано. Время - это такая же единица измерения, как, например, глубина или длина. И у разных объектов она разная. Тебе это пока трудно понять, я скажу проще. В разных мирах время течет по-разному, но оно всегда есть, как таковое. На него даже можно влиять, в определенной степени. Единственное ограничение - время нельзя повернуть вспять. Но что касается Лимба, его законы даже нам ясны не до конца. Знаешь, сколько прошло времени с того момента, как нас затянуло в Лимб на бульваре? Секунда, может меньше. Редко, очень редко бывает наоборот - находишься там всего пару часов, а здесь проходят десятилетия или даже века.

- Ваш покорный слуга однажды таким вот образом потерял почти сто двадцать лет! - всплеснул руками Рокеронтис. - Отправился в Лимб... ну, по делам, а когда вернулся, поселение, с которого я на тот момент кормился, уже многие годы как удобряло землю пеплом и прахом!

- Он возомнил себя героем, - пояснил Эрра, с укоризной глядя на Песочного человека. - Решил спасти обреченную душу. Естественно - женщину. Естественно - рыжую с четвертым размером. Естественно (как это всегда бывает в случае с Рокеронтисом) - ту еще проститутку.

- Вот давай не будем, а! - Рокеронтис встал в позу. Похоже, слова древнего бога задели его, буквально «за живое». - Жанна была чистой душой. Доброй и открытой!

- Ну, насчет открытой я спорить не смею, - протянул Эрра, явно глумясь над своим другом.

- Пошел ты, - Рокеронтис сплюнул на тротуар. - Я ее почти полюбил. Если б только не ее маниакальная идея...

- Ложиться под все, что движется! - Эрра аж отшагнул, когда Рокеронтис взглянул на него. Глаза бога ночных кошмаров налились матовой голубизной с мелкими вкраплениями черных бисеринок. Песочный человек был в гневе, но, похоже, Эрра в своих резких высказываниях оказался не так уж далек от истины, потому что ярость древнего быстро рассеялась. А спустя мгновение на его лице вновь появилась сумасшедше-придурковатая улыбка.

- Ты просто завидуешь мне, дорогой друг! - констатировал, наконец, Рокеронтис. - Я знаю, ты тогда был в Орлеане и видел нас, видел, что она вытворяла своим языком. Клянусь Великим Койотом, суккубам такая изворотливость и не снилась!

- Виноват, - Карн больше не пытался сдержать улыбку. - Не о той ли Жанне я думаю? Маловероятно, конечно, но это единственный исторический персонаж с таким именем, которого я знаю.

- Ты не ошибаешься, парень, - кивнул Эрра. - Это Жанна д’Арк. Ваши учебники истории бессовестно лгут на ее счет. Все там было иначе, совсем иначе Но сильна была девка, ничего не скажешь. Только с придурью. И с блядским характером.

- Но это, как говорится, совсем другая история, - поспешил закончить Рокеронтис. Похоже, в этой повести его что-то сильно смущало. Карна так и подмывало продолжить беседу, однако он тут же осадил себя. Были вопросы понасущнее.

Они шли по тротуару вдоль проезжей части. Ночь обступила их молчаливым конвоем теней и приглушенных звуков. Вдалеке завыла собака, два лихих стритрейсера (несомненно, эти недоумки на тюнингованных иномарках с кричащей аэрографией считали себя именно такими - лихими стритрейсерами) вспороли ночной воздух раскаленным металлом, взвизгнули тормозами на перекрестке и умчались во мрак. Карн хмыкнул, он отлично представлял себе этот контингент. Как говорится, ни ума, ни фантазии, только папкина «капуста» и желание хоть что-то из себя представлять. Желание грубое и весьма приземленное, потому что исконно измерялось в двух диапазонах: крутость бренда на майке и количество лошадей под капотом. Случались, конечно, исключения, и Карн даже знал пару таковых, но, как известно, исключения лишь подтверждают правило.

Он вновь улыбнулся своим мыслям и вспомнил один из многочисленных эпизодов, связанных с такими вот «лихими стритрейсерами», золотой молодежью, «илитой», мать ее. Они стояли на площади возле гипермаркета, ждали друга. Курили, смеялись, потягивали ледяную «колу» из алюминиевых банок. Точнее, «кола» была ледяной только у Витька, потому что Карн с детства не переносил холодные напитки. То есть он с радостью угомонил бы в желудке пинту холодного пивка в жаркий летний день, но после этого неизменно слег бы с воспаленными гландами. Хронический тонзиллит, будь он неладен. Но Карн быстро привык. Привык просить официанта в пивном ресторане подогреть ему бокал в микроволновке. Привык просить бармена в ночном клубе положить банку энергетика на батарею. Привык к взглядам, в которых мешалось удивление и недоверие.

Так вот, в тот памятный день перед гипермаркетом они не отказали себе в удовольствии смачно поржать над одним из местных мажоров. Витек сказал бы: классовая ненависть. Карн думал иначе: патологическое непринятие откровенной тупости и показухи. Может не проще, но честнее.

Красная «Феррари» припарковалась недалеко от них. Бедная машина сотрясалась от громоподобных басов, которые благодаря отменной шумоизоляции (итальянцы знают толк в тачках, что ни говори) почти не покидали салона. Дверь приоткрылась, площадь, и без того утопающую в разношерстной городской канонаде, наполнили раскатистые звуки. Естественно при таких децибелах невозможно было разобрать ни музыки, ни слов. Мажор посидел немного, потом вышел. Захлопнул дверь, через минуту спохватился - так ведь ничего не слышно, а значит, никто не заценит акустику! Вновь открыл дверь, закурил. Потом стал звонить по телефону, и ему почему-то казалось, что проще пытаться перекричать динамики собственной машины, чем сделать звук потише. Как в той рекламе, имидж - ничто. Хотя тут как раз наоборот.

Внезапно Карн осознал, что понятия не имеет, куда они идут. Эрра шел первым и уверенно вел группу к оврагу, или к УВД - направление было одно и то же. Рокеронтис, самый на данный момент колоритный персонаж их компании, поймал на себе пару недвусмысленных взглядов бравых полицмейстеров, дежуривших на перекрестке. Кажется, бог ночных кошмаров даже немного смутился. Полицмейстеры, судя по всему, тоже смутились, потому что подойти не рискнули. Разумеется, подумал Карн, потому как два молодых курсантика. Помнил он случай, когда два таких вот козла (относительно той ситуации это самое нейтральное определение) курили в сторонке, наблюдая, как толпа из тридцати человек с переменным успехом мудохает одного пацаненка. Страшно было? Разумеется, да только если ты - реальное ссыкло, то имеешь ли ты право носить форму? И на кой она тебе вообще? Чтобы малолеток гонять по дворам, да подсасывать из общей кормушки?..

- А мы, собственно, куда направляемся? - решился, наконец, Карн. - Эта дорога ведет...

- К УВД, верно, - закончил за него Эрра. Древний бог был настороже, ожидая следующего нападения неведомых врагов. Он периодически тер ладонью о ладонь, шарил цепким взглядом по сторонам. - Митреум рядом.

- Митреум? - удивился Карн. - Ладно, давайте о главном. Нас тогда прервали, и я не успел спросить - что вообще за сыр-бор? С кем вы воюете и почему им так важно порешить меня?

- Ты нам доверился, так? - Эрра остановился как вкопанный и взглянул Карну прямо в глаза. Стало жутковато, но парень выдержал его взгляд, тем более, что в нем не было агрессии. Скорее даже наоборот. - Мы не подведем, мы поможем. Ты все узнаешь, но сейчас не время, потерпи немного.

Карн просто кивнул. А что еще ему оставалось? Топать ножкой и кричать что-то вроде «не пойду никуда, пока не объясните»? Учитывая, что ему «посчастливилось» пережить за последние сутки, такое поведение казалось еще более безумным и несуразным, чем все происходящее.

А потом он вдруг понял, куда они идут. Он помнил, что за зданием УВД напротив стелы (он не раз проходил мимо нее, но так и не удосужился прочитать надпись на бетонной плите) есть неприметная тропинка, ведущая в овраг. Спускаясь, тропинка пробегала через одно весьма любопытное место. Там было что-то вроде небольшого бетонного бункера, целиком скрытого склоном. На поверхности оставалась лишь низкая арка входа, исписанная ублюдочными любителями тупорылых граффити, которые в этом городе были чем угодно, но точно не «уличным искусством».

Карн в детстве излазил тут все овраги, просто из интереса. Поэтому бункер открыл для себя давно. Хотя трудно было назвать это место бункером, там было всего одно помещение, ровный квадрат со стороной метра три, с обвалившимся полом и голыми бетонными стенами. Внутри валялись многочисленные бычки, мусор и, конечно же, было насрано. Жутко насрано. Карн также помнил, что в двух углах «бункера», в полу, располагались круглые лазы, которые по идее должны были уводить куда-то вглубь, но на деле оказались завалены породой и всяким хламом.

- Я знаю это место, - сказал Карн. Он почему-то не сомневался, что Эрра ведет его именно туда. - Там бетонный бункер, странный, я бы даже сказал - таинственный, но, как мне помнится, ничего сверхъестественного. Тем более центр города. И как я помню, там всего одно помещение. Не похоже на... Штаб Сопротивления.

Ему эта шутка показалась уместной. Вот только никто даже не улыбнулся. Быть может, потому что бывают такие шутки, в которых оказывается слишком много правды. Горькой правды.

- Память не подводит тебя, Карн, - сказал Эрра. - Тебя подводит другое. Твое восприятие. Ты верно почувствовал, с этим местом связана какая-то тайна. Ты осмотрел его и твои органы чувств доказали тебе, что там не может быть ничего необычного - лишь небольшая комната с голыми стенами и обвалившимся полом. Но ты ведь помнишь круглые отверстия в полу?

- Помню, - кивнул Карн, он мучительно пытался вспомнить другие детали. Ему хотелось самостоятельно разгадать эту задачку, а Эрра, похоже, уже собирался дать ему готовый ответ. - Но они были завалены, или обрушены. В любом случае прохода там не было.

- На то и расчет, - кивнул древний бог. Они уже свернули на улицу, ведущую к стелле, напротив которой располагалась тропинка, сбегавшая в овраг. - На самом деле лазы не закрыты, это иллюзия. Настолько качественная, что ее не каждый бог отличит. Этому, как ты сказал, «бункеру» больше тысячи лет. Мы начали строить их давно, очень давно, когда война перешла в завершающую фазу и мы поняли, что нашему миру предстоит затяжное противостояние. Эти укрытия мы называли митреумы, потому что «митра» с авестийского переводится как «согласие». Орден Митры - так мы именовали наш тайный союз. Орден Согласия. - Эрра невесело улыбнулся своим воспоминаниям. Интересно, подумал, Карн, а как мыслят боги? Как их сознание функционирует здесь, в трехмерном мире?

- На самом деле весьма символично, - продолжил бог. - Ведь впервые за тысячи лет могучие и непреклонные земные боги объединились, впервые мы протянули друг другу не клинки, а раскрытые ладони, потому что нам противостоял враг небывалой силы. Тогда мы еще верили, что можем одолеть этого врага. Но прошли столетья и надежда покинула нас. Ушла из наших душ и сердец, и больше не появлялась. До сего дня.

Карн поймал на себе внимательный взгляд Рокеронтиса. Впервые за их короткое знакомство бог ночных кошмаров был действительно, абсолютно серьезен. Он, видимо, сам этого не понимал, но на его задумчивом лице Карн видел именно это - надежду, а может даже веру. Но во что? Во что могут верить боги?

- Мы пришли, - сказал Эрра, останавливаясь перед распахнутым зевом «бункера», из которого воняло еще хуже, чем это помнилось Карну. - Вы знаете, что делать. Карн, не отставай.

Парень огляделся, ночь плотно смыкала свои тиски вокруг узкой тропинки, по обеим сторонам от которой густо росла бледно-зеленая трава. В траве тут и там виднелось то, что, вероятно, сопровождает человека уже не одну тысячу лет, меняя обличия, но не суть. Это были пустые пластиковые бутылки, сигаретные окурки, обертки от конфет, использованные презервативы, засохшее дерьмо. Карн скривил губы.

Эрра жестом попросил у Вика зажигалку, скорее для Карна, чем для себя, и шагнул в темноту. Карн, не раздумывая, последовал за ним, хотя это место не вызывало у него никаких положительных эмоций. Он смутно припоминал свои ощущения, оставшиеся от прошлых посещений этого... митреума. С одной стороны место казалось ему каким-то холодным, отталкивающим, в нем чувствовалось что-то мерзостное, не свойственное человеческому миру. И в тоже время неодолимое любопытство вздымалось в мятежной душе Карна, его будто тянуло туда. Тянуло и одновременно отталкивало. Кажется, так иногда бывает и с людьми.

- Вик, ты первый, - скомандовал Эрра, когда все четверо вошли в помещение. Для четырех человек комнатка оказалась откровенно тесноватой. Еще большее неудобство создавал обвалившийся пол, который фактически представлял собой сетку из бетонных перекрытий, под которой зияли черные ямы, переполненные отбросами и нечистотами.

Каково же было удивление Карна, когда Вик непринужденно подошел к круглому лазу, располагавшемуся в дальнем правом углу помещения, обернулся, кивнул ему в неверном свете бензиновой зажигалки, подобрал полы плаща и просто прыгнул вниз.

Карн тихонько ахнул. Он осторожно подошел к отверстию в полу, Эрра следовал за ним, держа зажигалку высоко над головой. Карн заглянул в круглый провал диаметром не больше метра и увидел только глину, песок и немного мусора. Ход, если он там вообще был, казался заваленным. Он обернулся.

- Давай уже, - нетерпеливо поторопил его Рокеронтис. - Тебе ж сказали, это всего лишь иллюзия. Мера предосторожности. Самая, как оказалось, эффективная. Церберы, понимаешь ли, привлекают слишком много внимания своим лаем!

Карн улыбнулся и одернул себя, действительно, чего тупить то? Он уже и так поставил все на этих ребят, не довериться им сейчас, после всего случившегося, было бы действительно глупо. Мысль показалось здравой. Поэтому Карн выдохнул и прыгнул в лаз. Он еще успел удивиться, как же Эрра со своими габаритами вообще пролезает в это отверстие? А потом его захлестнуло чувство свободного падения, и темнота сомкнулась вокруг.

***

Он падал не дольше двух-трех ударов сердца. Когда ноги коснулись пола, Карн чуть пошатнулся, удерживая равновесие, открыл глаза и обнаружил, что темнота сменилась фосфоресцирующим зеленоватым свечением. Он будто прошел сквозь пелену непроглядно-черного тумана, на секунду поглотившего все органы чувств. Теперь мир снова обрел краски, звуки, запахи.

Он стоял посреди небольшой квадратной комнаты, стены которой были сложены из грубо обработанного камня. Пол и потолок не отличались от стен ни материалом, ни структурой, - все тот же серый, выщербленный от времени и влаги камень.

- Это известняк, - Вик, стоявший в двух шагах от Карна, проследил за его взглядом. - Хороший проводник. Весь митреум изнутри обложен известняком, а с внешней стороны - гранит. Между плитами известняка и гранитной кладкой - полметра кварцевого песка с высоким содержанием свинца.

- Чтобы экранировать помещения, - кивнул Карн. - Я понимаю, о чем ты. По тому же принципу построена Великая пирамида в Гизе.

- Верно, - согласился Вик. Он в отличие от Эрры и Рокеронтиса совсем не удивлялся познаниям Карна. Или делал вид, что не удивляется. - Только сейчас тебе лучше сделать шаг в сторону.

- Чего? - Карн шагнул вперед быстрее, чем понял, что от него требуется. За его спиной из круглого отверстия в потолке вынырнул Эрра. Мягко приземлился на носки, чуть присев, и отошел, уступая место Рокеронтису.

- Я же говорил, - улыбнулся бог разрушения. - Отменная иллюзия! Сам бы поверил, если б не знал. Трудно представить, но каких-то семь-десять веков назад у нас еще хватало сил на такие фокусы.

Он вдруг сделался очень грустным. Карну даже стало жаль его. Ну не смешно ли - смертный жалеет бога?

- Пойдем, - Эрра отбросил в сторону вуаль печали и направился к единственной двери. - День был долгим. Тебе нужно отдохнуть. Всем нам это нужно.

Карн двинулся за ним, по пути осматривая потолок комнаты, в который были вмонтированы полусферы примерно по десять-пятнадцать сантиметров в диаметре. Он не смог понять, из какого материала изготовлены эти необычные осветительные приборы, они напоминали морские жемчужины, матовые, с глубоким, величественным блеском. Именно они излучали зеленоватый фосфоресцирующий свет, заполнивший окружающее пространство.

Они вышли из комнаты, и Карн непроизвольно открыл рот от изумления. Он стоял на широкой галерее, которая окаймляла по периметру огромный зал с высоким потолком. Изящные каменные колонны поддерживали сводчатый потолок, зал под галерей был выложен все теми же серыми известняковыми плитами, а посредине зала располагался разлапистый фонтан из какого-то полудрагоценного камня с матово-зеленым отливом и оранжевыми прожилками. Кристально чистая вода с тонким журчаньем выбегала из разинутых пастей пяти фантастических животных, которых оседлали некие персонажи могучего сложения. С высоты галереи Карн не мог рассмотреть деталей, но было ясно, что фонтан создан выдающимся мастером, который учел каждую мелочь, каждую деталь. Вокруг фонтана, на некотором удалении от него, в два ряда стояли широкие деревянные лавки, украшенные тонкой резьбой.

Под потолком Карн увидел пять равновеликих полусфер, точно таких же, как и в комнате с порталом (именно так он окрестил помещение, в котором оказался вначале, ну не входным же шлюзом его называть). Диаметр этих полусфер достигал, наверное, полуметра, они излучали все тот же зеленоватый, таинственный свет, который вроде бы и не казался особенно ярким, однако не создавал никаких проблем для зрения, напротив - Карну даже почудилось, что он видит лучше, чем при обычном дневном освещении.

По периметру зала располагались массивные деревянные двери, окованные железом, по две с каждой стороны. Такие же двери Карн видел вдоль внешней стены галереи, и такая же дверь только что захлопнулась за его спиной с глухим, протяжным стоном.

Он подошел к краю галереи. Стены зала под ним были украшены изумительной красоты барельефами. Было видно, что барельефы очень старые, но их величие и красоту не смогло побороть даже время. Карн пробежал по ним взглядом - картины битв перемежались достаточно странными сюжетами, в которых он не смог разобраться. Барельефы были инкрустированы зеленым камнем, точно таким же, из которого неведомый архитектор сотворил фонтан в центре зала. Кажется, это был оникс. Карн сумел различить вкрапления коричневого алебастра и голубоватого адуляра. Он не был знатоком геологии, но столь колоритные породы нетрудно было узнать.

- Впечатляет, да? - хмыкнул Рокеронтис, материализовавшись рядом. - Это еще маленький митреум, есть больше, гораздо больше. Когда-то все они были набиты до отказа, а сегодня их осталось едва ли с десяток по всему свету. Этот митреум теперь главный, но даже в нем почти все жилые помещения пустуют.

- А когда точно он был построен? - Карн все еще не мог придти в себя, его переполнял настоящий фейерверк эмоций. Все здесь буквально дышало какой-то непостижимой мощью, и еще - седой древностью.

- В 472 году, - констатировал Эрра.

- То есть, когда города еще не было? - Карн удивленно вскинул бровь. - Взяли и посреди лесистых оврагов построили митреум? Как партизаны?

- Во-первых, этот край всегда изобиловал местами силы, - Карн обернулся на голос. Со стороны лестницы, которая соединяла галерею и нижний этаж митреума, неспешно двигался высокий, худощавый мужчина лет шестидесяти. Его пронзительные серые глаза отливали серебристым металлом. Он держался прямо, гордо, шел мягко, уверенно. - Поэтому построить здесь митреум было логичным шагом. А во-вторых, мой юный друг, город к тому времени здесь уже был. Меня зовут Тот. Рад видеть тебя, Адхва-Га.

- И я рад... - Карн не знал, что и сказать. Неужели перед ним действительно стоял древнеегипетский бог мудрости? - Прошу прошения, но вы...

- Да, Карн, я Тот-Джихути, также известный как Гермес или Гермес Трисмегист, - Тот слегка наклонил голову. Карн подумал, что если от Эрры исходили волны могучей, угрюмой, даже агрессивной мощи, а от Рокеронтиса - яркой, текучей и пластичной энергии, Тот в свою очередь излучал спокойствие и умиротворение. Как скала. Или, может, спящий до поры до времени вулкан?.. Карну показалось, что в присутствии этого создания сама ткань мироздания успокаивается, начинает вибрировать медленнее, почти замирает. - Мне понятно твое удивление относительно даты постройки митреума, ведь всю твою жизнь тебе говорили, что до десятого века здесь не было ровным счетом ничего, кроме лесов, лугов и рек. Но это не так. Твой город построен почти пять тысяч лет назад, а вовсе не в 985 году, как считают ваши историки. Они основывают свои предположения, в частности, на упоминании названия города в Ипатьевской, а позже - в Воскресенской и Лаврентьевской летописях. Но ведь, к примеру, самый древний список той же Ипатьевской летописи датируется всего то XV веком. А обнаружен он был еще позже, в XVII веке. Это даже не первоисточник самой летописи, это копия, причем сделанная неизвестно кем и неизвестно когда. Можно ли ей доверять?

- А как же археология? - Карн не то, чтобы не верил Тоту (можно ли вообще не верить богу мудрости?), но ему было непросто вот так взять и переосмыслить все, что он знал о родном городе.

- Тремолюминисцентный метод, равно как и любой другой ныне используемый вид радиоизотопной датировки, не дает абсолютного результата, - спокойно парировал Тот, складывая руки за спиной. - Даже ваши ученые признают, что имеет место существенная погрешность. Но ключевым здесь становится антропогенный фактор, а вовсе не отсталость технологий. Дело в том, что, как известно, историю пишут победители. И мы еще вернемся к этой увлекательной беседе, Карн. Но - позже. Полагаю, ты устал и нуждаешься в отдыхе.

- Вот-вот, - Рокеронтис исподлобья взглянул на Тота. Похоже, бог ночных кошмаров немного побаивался бога мудрости. Или безмерно уважал?

- Тот, твои лекции всегда познавательны и интересны, но на данный момент Карну действительно нужно отдохнуть, как и всем нам, - Эрра обвел взглядом свою команду. - Вик, отведи Карна в уборную, а потом идите к фонтану. Поедим там.

Вик кивнул и жестом пригласил Карна следовать за ним. Парень рассеянно улыбнулся Тоту, бог мудрости чуть заметно дернул уголками губ и вновь слегка наклонил голову.

Они спустились по каменной лестнице и прошли к южной стене митреума. Вик толкнул одну из дверей и пропустил Карна вперед. Через мгновение темнота сменилась фосфоресцирующим блеском таинственных полусфер. Вдоль правой стены прямоугольного помещения располагался ряд «кабинок», отгороженных друг от друга тонкими известняковыми стенками. Слева Карн увидел что-то вроде массивных каменных умывальников, а над ними - широкое зеркало во всю стену. Впереди, в дальнем конце помещения, он рассмотрел еще одну «кабинку», которая казалась больше остальных. Душ, подумал Карн. Аскетично, но стильно.

- Как ты понял, это уборная, - констатировал Вик. - Туалеты, умывальники, душ. Здесь нет железных труб, вместо них используется система ониксовых акведуков. Это позволяет снизить энергопотери питьевой воды, а железо еще и меняет ее структуру. Смотри, чтобы пустить воду, нужно сдвинуть камень, вот так. - Он подошел к одному из умывальников и легко коснулся приметного серого камня, выдвинутого из стены. Камень поддался, наполовину скрылся в стене, а потом принял исходное положение. Из желоба под камнем тут же побежала вода. Вик еще раз коснулся камня, и поток живительной влаги иссяк. - Правый камень - горячая вода, левый - холодная, нажимая на оба одновременно с разной интенсивностью, ты смешиваешь потоки. Здесь нет системы нагрева воды, кипяток поступает из горячих источников.

Карн подошел к умывальнику, «включил» воду, набрал в ладони пригоршню ледяной субстанции и с удовольствием бросил себе в лицо. Рядом с «выключателями» он увидел углубление, в котором поблескивал кусочек мыла, самого обыкновенного мыла. И ничего удивительного, подумал Карн, намыливая руки. Это, наверное, древнейшее чистящее средство, универсальное и очень простое в плане изготовления, чего ж тут выдумывать.

- А ты давно здесь? - Карн яростно умывался, фыркал и звучно сплевывал воду, явно наслаждаясь процессом.

- Восемь лет, - Вик тоже умылся, скупо смочив лоб и щеки. - Мне было двадцать пять, когда я встретил Эрру. Не поверишь - в Лимбе. А в Лимб я попал сам, в результате дурацкого и, как оказалось, очень опасного эксперимента. Долгая история, как-нибудь расскажу.

- Обязательно послушаю, - Карн «выключил» воду, увидел рядом на стене лоскут белоснежной ткани. Он взглядом указал на ткань, Вик кивнул. Карн вытер руки и лицо, передал полотенце Вику. Фух, подумал он, прям жить стало легче! Еще б помыться, но это потом, сил нет. Пожрать, да урониться поспать часов на сто!

- А что насчет меня? - спросил он Вика, когда они вышли из уборной. - Что со мной не так? Ты ведь знаешь?

- Догадываюсь, - пожал плечами Вик. - Но лучше, если тебе скажет кто-то из них. Лучше сам Тот.

- А что значит... Адхва-Га? Он так обратился ко мне. Это имя какое-то или что вообще?

- Это санскрит, - ответил Вик без всякого энтузиазма. Кажется, он сильно устал, но старался не подавать виду. - Санскрит - упрощенный вариант языка богов, на котором говорят в Дуате. Адхва-Га означает «странник».

Карн вскинул брови, и хотел было потребовать объяснений, но решил не глумить Вику голову. Действительно - всему свое время, эту мудрость он хорошо знал и почитал ее непререкаемой. Они покинули уборную и направились к фонтану в центре главного зала.

На передних лавках, прямо перед фонтаном, стояло несколько блюд, наполненных не особенно разнообразной и достаточно необычной снедью. Карн, глядя на зеленоватые то ли водоросли, то ли травы, на грязно-коричневые «картофелины», подернутые паутиной ярко-желтых прожилок, на фиолетовые «горошины» идеально сферической формы, неожиданно поймал себя на мысли, что не так уж сильно он хочет есть. Зато обыкновенный стейк, который он быстрее учуял, чем увидел, заставил желудок конвульсивно дернуться.

- Не бойся, - хохотнул у него за спиной Рокеронтис. - Это не только съедобно, но еще и очень вкусно! А главное - полезно. Одобрено самим всемудрейшим!

Расположившийся рядом Эрра только покачал головой. Он кивнул Вику и жестом пригласил их с Карном садиться и приступать к трапезе.

- А Тота не будет? - спросил Карн, усаживаясь и подозрительно оглядывая тарелку, которую ему протянул Вик.

- Нет, - сухо ответил Эрра. - Он вообще редко с нами ест. Хотя готовит именно он. В своей лаборатории. Это долгая история, Карн, изначально митреумы не были предназначены для постоянного проживания. Но со временем многое изменилось, мы начали синтезировать пищу, которая не разрушала наши оболочки и помогала нашим адептам из числа людей поддерживать необходимую физическую форму. Когда-то мы могли есть то, что едят обычные люди, но потом наши враги подчинили себе всю пищевую промышленность планеты. Уж прости, но ваша современная еда - сплошной яд, хоть и выглядит порой привлекательно. Вы, к сожалению, не знаете и сотой доли правды.

- Но многие догадываются, - Карн, следуя примеру остальных, осторожно взял с тарелки длинный стебель бледно-зеленоватой дряни. Ему выдали двузубую вилку, кажется, серебряную, но «водоросли» все брали руками. Он осторожно откусил кусочек стебля. Пожевал. Потом буквально накинулся на него! Рокеронтис хохотнул, Эрра сдержано улыбнулся.

По вкусу «водоросли» напоминали... Карн не мог однозначно идентифицировать этот вкус. Вкусов было много. Капуста, редис, морковь, кажется даже банан. Удивительно, как хорошо все это сочеталось! Но Рокеронтис не обманул, было вкусно. «Картофелина» на поверку оказалась чем-то вроде мясного рулета, а фиолетовые «горошины» хрустели на зубах и почему-то напомнили Карну отруби. Стейк был на вкус... как стейк! Отлично прожаренный кусок свежего мяса. Он быстро наедался и буквально ощущал, как его тело наполняется энергией.

А потом он вспомнил «девяностые». Почему? Потому что ассоциации - это в высшей степени удивительная штука, никогда не знаешь, куда они приведут. В голове Карна появился образ, обрывочное воспоминание, настолько яркое, будто все случилось вчера. Кажется, ему тогда было не больше семи, но он как сейчас видел перед собой узкий обеденный стол, тарелку и макароны. Макароны с песком, с сахарным песком. Он помнил, что это считалось деликатесом. О существовании мяса или хотя бы колбас он на тот момент не знал, потому что никогда не видел ничего подобного. Он не видел вообще ничего, кроме макарон. И сахарного песка. Иногда.

Вслед за этим пришел другой образ, еще более яркий, по-настоящему пугающий. Он помнил, как люди добывали (именно так - добывали!) молоко. Пять утра, бескомпромиссное сражение за место в очереди, уходящей за пределы двора. И если удача улыбнулась тебе, часам к семи можно было вернуться домой с литровой бутылкой.

Однажды мать Карна принесла такую бутылку и случайно разбила ее. Молоко растеклось по линолеуму. Мать заплакала, потому что другой еды в доме не было, а детям нужно было что-то есть. Она собрала молоко с пола при помощи тряпки (осторожно макала ее в пролившееся молоко и выжимала в тарелку). Затем через три марли процедила его и прокипятила. Получилось немного, но этого хватило на завтрак. Хотя бы детям. Тогда Карн даже не понимал, что происходит.

Интересно, почему об этом не пишут в школьных учебниках истории, подумал он, разглядывая очередную «картофелину». Кажется, об этом вообще нигде не пишут, хотя едва ли тогда жилось лучше, чем в осадном Ленинграде. Сравнение, конечно, весьма утрированное, но факт остается фактом - и там, и там люди выживали, не жили. Работали на трех работах в четыре смены, и каким-то чудом успевали несколько раз в день забегать домой, чтобы проверить детей. Детские сады ведь не работали, а оставить у родственников... у родственников были свои ситуации. Тем не менее, как-то растили, как-то воспитывали.

Карн вынырнул из пучины воспоминаний. Время изменилось, мир изменился. А люди? Люди остались прежними: жестокими, недалекими, самовлюбленными. Они моют автомобили в Байкале, они учат детей тому, что однополая любовь - это норма, они создают из церкви эффективный институт по отмыванию денег, потому что она (церковь) не облагается налогами. Всегда ли было так? Не всегда. Карн в это верил, не мог не верить, потому что иначе все теряло смысл.

- Люди догадываются, - повторил он, возвращаясь к разговору о «вкусной и здоровой пище».

- Догадываются, - согласился Эрра, он уже прикончил свой ужин. - Но это ничего не меняет. Нас все меньше. Сил все меньше... Давно в твоем родном городке открыли «Макдоналдс»? Год, два? А в прошлом месяце построили еще один. И это рентабельный бизнес, друг мой. Людям нравится жрать дерьмо, когда оно завернуто в красивую упаковку и готовится всего пять минут. Экономит время, знаешь ли. Когда-то это было проблемой мегаполисов. А сегодня сельские дети, случайно побывав в областном центре и зайдя с родителями в тот самый «Макдоналдс», позже будут рассказывать об этом сверстникам, как о настоящем приключении. И те будут завидовать, искренне и жестоко. И это касается не только пищевой индустрии.

Древний бог бессильно опустил руки на колени. В его глазах Карн видел боль. Безбрежную, тупую, непреодолимую боль. Эрра будто прочел его мысли. Он поднял глаза и внимательно посмотрел на Карна. И боль, кажется, начала уступать место надежде. Опять этот странный взгляд.

Карн отставил пустую тарелку. У него почему-то начали болеть ладони. Он потер их, размял, но боль не исчезла.

- Ну что, пришло время для ответов? - Карн попытался улыбнуться. - Может вы, наконец, расскажите мне, что за херня происходит вокруг, кто вы на самом деле такие и что за веселые ребята желают мне смерти? Я понимаю, что покой в неведении, но это явно не тот случай.

- Не тот, - вздохнул Эрра. - Но давай-ка ты сначала поспишь, тебе это необходимо. И нам, кстати, тоже. Любому телу требуется отдых, особенно физическому. Нас это, конечно, ограничивает, но мы привыкли.

- У тебя туча вопросов, парень, - сказал Рокеронтис и его голос прозвучал как-то слишком уж серьезно. Карну даже стало не по себе. - Но этот день и так был чересчур долгим.

- Не поспоришь, - кивнул Карн. В действительности он чувствовал себя безбожно уставшим. Теперь, когда желудок успокоился, нужно было успокоить все остальное. Карн вновь почесал ладонью о ладонь, неприятное жжение только усилилось.

- Ты держался молодцом, Карн, - Рокеронтис встал и легонько хлопнул его по плечу. Даже улыбнулся, на этот рез - вполне дружески. - Я ставил на то, что ты просто отрубишься. Но мозги у тебя оказались крепче моих предположений.

- А теперь отдохни, - мягко сказал Эрра. - Вик отведет тебя в любую из жилых комнат, они на верхнем этаже. Когда ты проснешься, мы будем здесь. И ты получишь свои ответы. Даю слово.

Он протянул Карну руку. Парень пожал ее и ощутил удушливый жар песков, запертых между иссушенным небом и раскаленной твердью. А потом Эрра изменился в лице. Он схватил Карна за правую руку, развернул ее ладонью вверх и жадно всмотрелся в изрезанную хаотичными бороздками плоть.

- Твою мать! Почему ты не сказал? - взревел древний бог. Карн хотел отшатнуться, вырвать руку, но не смог. Пальцы Эрры, будто отлитые из стали, насмерть впились в него.

- В чем дело? - Песочный человек сгреб пустые тарелки и уже направлялся в сторону одной из многочисленных дверей, когда ему в спину точно копье врезалось рычание Эрры. Он молниеносно обернулся, чуть не выронив из рук свою керамическую ношу.

- У него астральные ожоги! - пояснил бог войны. - На обеих ладонях!

- Совсем забыл! - вмешался Вик. Даже сейчас его голос, буквально пронизанный волнением, звучал тихо и низко. Он подошел к Карну и внимательно осмотрел его ладони. - «Мазь херубов» должна помочь, прошло не так много времени. Сейчас обработаем - и к утру все будет в порядке.

- Верно, но если бы мы не заметили их... - гнев Эрры вспыхнул с новой силой. - Матерь всего сущего, я уже отвык заботиться о смертных! Что ты трогал в Лимбе, Карн? Чего ты касался?

- Да ничего, - Карн не понимал, что происходит, но инстинктивно напряг память. Кажется, все-таки что-то было. - Пару деревянных кольев из земли выдернул, одним из них даже мантикору ранил.

- Прости, - вдруг сказал Вик. - Я видел это, но в горячке битвы совсем забыл. Карн, никогда ничего не трогай в Лимбе! Не бери в руки, и тем более - не ешь. К стенам и земле еще можно прикасаться, но отдельные объекты, не являющиеся составными элементами фундаментальных конструкций, они опасны, иногда - смертельно опасны.

- Это называется астральный ожог, - процедил Эрра, все еще внимательно рассматривая ладони Карна. - Жжет? Ну конечно, жжет! Если быстро поправить -не так уж и страшно, но примерно через восемь-двенадцать часов такой ожог может полностью разрушить связи между физическим телом и сущностью. Сначала будет адски болеть, а потом пораженная область просто отключится, потеряет чувствительность и следом потянет за собой весь организм. Как гангрена, только энергетическая. И также как в случае с гангреной, здесь нужно быстро удалить пораженную материю. Сука, если б не увидели... а могли же не увидеть! Ладно, Виктор, веди его к Тоту.

Карн только теперь понял, что Вик - это сокращение от Виктор. Раньше ему это просто не приходило в голову.

Они вошли в одну из комнат, расположенную на нижнем этаже митреума. На востоке, прикинул Карн. Он почти сразу понял, что митреум располагается точно по сторонам света. Случайность? Маловероятно. Комната с порталом находилась на юге. Под ней, этажом ниже, уборная. Слева и справа, соответственно на востоке и на западе, похоже располагались «жилые» помещения. Осталось узнать, что находится за северными дверьми. Где-то должна быть кухня, где-то - лаборатория, вероятно, есть еще библиотека или какой-нибудь информаторий.

Как оказалось, роль библиотеки играла именно та комната, порог которой Карн только что переступил. Здесь помимо вездесущих фосфоресцирующих полусфер были и обычные восковые свечи. А может, парафиновые? Нет, судя по запаху, - именно восковые. Сейчас такие можно найти только в церквях, да и то не везде.

Комната была заставлена высокими шкафами, что своими вершинами упирались в потолок. Широкие полки переполняли бесчисленные тома самых разных размеров и форм. От древних фолиантов из тончайшего пергамента, отделанных серебром и золотом, до вполне современных изданий в красочных суперах. Были здесь и свитки, и металлические пластины с выгравированными на них письменами (сантии - вспомнил Карн), и просто стопки пожелтевших листов. А посреди комнаты за низким колченогим столом из мореного дуба сидел Тот, древнеегипетский бог мудрости, согбенный худощавый мужик в летах с орлиным носом и глубокими, проницательными глазами цвета стали.

На столе в несколько рядов стояли книги. А прямо перед Тотом лежала пластина, судя по всему, невероятно древняя, исписанная разновеликими пиктограммами, каковых Карн никогда не видел. Рядом с пластиной стояла толстая свеча в серебряном подсвечнике, украшенном рунической вязью. Карн неплохо знал скандинавский утхарк и даже смог различить некоторые слова и отдельные фразы. Различил и тут же похолодел от ужаса, а по спине вдоль позвоночника сбежала тонкая змейка пота.

- Тот, - Вик обратился к богу почти с порога. Джихути поднял на них глаза и близоруко щурясь вгляделся в Карна. - У нас тут...

- Я знаю, - мягко прервал его Тот. - Я увидел ожоги сразу, но мне было любопытно, сможете ли вы их распознать или, прости Атум, убьете нашу единственную надежду своей вопиющей невнимательностью. Эрра надолго запомнит эту оплошность, я гарантирую.

- Прости, о мудрейший, - Вик, кажется, даже покраснел. Как школьник «на ковре» у директора. - Это я виноват. Я видел, как он прикасался к деревянным кольям в Лимбе, используя их как оружие. Но забыл об этом, упустил, мы сражались, потом бежали...

- Об этом позже, - Тот встал из-за стола и степенно направился к выходу. - Пойдем в лабораторию. Я не храню реагенты в библиотеке, это небезопасно. Не вини себя, Виктор. Виноват Эрра, и только он. Вроде уже не мальчик, а совершает поистине детские ошибки.

Тот еще что-то проговорил себе под нос, Карн не смог разобрать слов. Кажется, он говорил не на русском. Кстати, об этом.

- Виноват, эээ... господин Тот!

- Просто Тот, Карн. И обращайся ко мне «на ты». Так удобнее.

- Хорошо, я постараюсь, - кивнул парень. И подумал: а сколько ему лет, Тоту? Пять, десять тысяч? И он просит обращаться к нему «на ты»? Как-то даже неловко. - А откуда вы все знаете русский? Не думаю, что боги говорят именно на этом языке.

- Боги, как и все, кто рожден в Дуате, общаются образами, это универсальный язык Вселенной. Когда-то мы создали письмо, способное передавать образы, но вы утеряли ключи. То, что осталось, вы зовете рунической письменностью. Есть и другой язык, своего рода - эксперимент. Он тоже - образный, это санскрит. Древнеегипетский был языком наших первых жрецов, а латынь - это язык наших врагов, правда, значительно упрощенный, приспособленный для людей, - продекламировал бог мудрости. - Что же касается русского языка, точнее - буквицы, то меня всегда поражало это явление. Дело в том, что это сугубо земной язык, появившийся здесь, в Ра, но его изначальная форма близка к языку Дуата, что удивительно. Ни один другой язык, созданный людьми, не имеет подобных свойств.

А что до твоего вопроса, то я не говорю на русском. Я его, конечно, знаю, но сейчас говорю на древнеегипетском. Каждый из нас говорит на своем языке, но мы без труда понимаем друг друга. Потому что воспринимаем информацию не на уровне звуковых колебаний. Это заложено в каждой частице Вселенной, в каждой ее корпускуле, в каждой толике энергии, что пронизывает все слои и реальности. Современные эзотерики называют это «синдром святого духа» или как-то так. В действительности это всего лишь базовая механика, но на уровне энергии, а не физического тела.

Все сущности во Вселенной настроены друг на друга, все могут улавливать и воспринимать эманации, исходящие от других. Однако наши враги, о которых ты скоро узнаешь, в один прекрасный момент решили, что это слишком, и смертным незачем понимать высших. И они блокировали эту способность у всех, кто был рожден в Ра. Это аморально, но кроме того - непостижимо. Всегда непросто признавать превосходство врага, но мы, знаешь ли, с самого начала удивлялись их знаниям и возможностям в области энерго-генетики. В свое время одно только создание троглодитов повергло меня в шок, ведь это был шедевр, пусть и уродливый!

Однако я отвлекаюсь, тебя ведь интересовали языки, методы общения. Изначально все понимали друг друга, даже если эволюционировали в разных условиях и в разных мирах. Но теперь смертные лишены такой возможности, у них попросту заблокированы соответствующие отделы головного мозга. Но вам, конечно, все объяснили иначе, как сейчас говорят - популярно.

- Легенда о вавилонской башне, - хмыкнул Карн. Ладони тем временем начало жечь сильнее. - Ее каждый знает с детства.

- Оцени иронию, - впервые в монотонном, но приятном голосе Тота Карн уловил что-то напоминающее эмоции. - Вы все знаете об этом, но в действительности вы ничего не знаете. Ложка правды, растворенная в целом океане лжи.

Он толкнул дубовую дверь и они оказались в лаборатории. В принципе, Карн представлял ее именно так. Небольшое помещение, уставленное столами и стеллажами. Здесь в отличие от библиотеки древние фолианты и металлические пластины соседствовали не только друг с другом, но и с колбами, ретортами, перегонными кубами самых удивительных цветов и конфигураций. Стеклянные и металлические трубки, змеевики, банки и миски - все это выглядело завораживающе и одновременно пугало. Карн и представить себе не мог, какие эксперименты здесь проводили древние боги! Вероятно, убиение черного петуха-девственника в ночь на субботу при полнолунии, когда Меркурий в ретрограде, а Сатурн в Тельце, - это самое безобидное из творимых здесь «волшебств». О времена!..

- Садись, - Тот кивком указал Карну на высокий деревянный стул. - Это не займет много времени, просто мне нужно найти мазь.

Лаборатория оказалась больше, чем Карну показалось вначале. Помещение было снабжено множеством прилегающих комнат. Между комнатами не было дверей и в одной из них Карн разглядел что-то вроде миниатюрного дендрария - небольшие деревца, кустики, лианы. Вот где Тот готовит «пищу богов», подумал Карн, и освещение там какое-то особое!

- На самом деле, это поразительно, - уронил Вик, стоявший позади Карна. Он оперся спиной о каменную стену и уставился перед собой невидящим взглядом, пребывая в глубокой задумчивости. Надо думать, продолжал казнить себя за то, что допустил оплошность, которая могла стоить Карну жизни. - Обычно после таких «фокусов» смертные буквально распадаются на атомы.

- Прости? - не понял Карн. - Но ведь Эрра сказал, что связь между... эээ... оболочкой и сущностью начинает распадаться спустя, как минимум, восемь часов.

- Это касается тел, занятых богами, - медленно проговорил Вик, не моргая. Потом его взгляд прояснился, он пришел в себя. В глазах промелькнуло замешательство.

- О, как! - присвистнул Карн. - Тогда как же я...

- Мы называем ее «мазью херубов», - Тот внезапно материализовался прямо перед Карном. В одной руке он держал что-то вроде марлевых бинтов, в другой - прозрачную баночку с розоватой жидкостью. - Подержи, будь добр, - он передал бинты Вику, который принял их чрезвычайно осторожно, почти благоговейно.

Тот открыл баночку и стал плавными массирующими движениями наносить маслянистую субстанцию на ладони Карна. Легкое покалывание, которое Карн ранее списывал на раздражение периферической нервной системы (как от бета-аланина), почти сразу исчезло, сменившись бархатной теплотой. Приятное ощущение будто впиталось в вены и стало быстро разноситься по телу приятной истомой.

- Мазь херубов? - Карн протяжно зевнул, хотелось просто расслабиться и не произносить никаких слов, но его заинтересовало название.

- Об этом ты узнаешь в свое время, не спеши, - бог мудрости говорил мягко, но настойчиво. - Тот факт, что ты пребываешь в своем уме после всего увиденного и услышанного, поражает и говорит об уникальных возможностях, но рисковать не стоит. Все же ты в смертной оболочке, а здесь любой мозг вынужден подчиняться локальным законам Ра.

Бинты оказались влажными и пахли малиной. Карн принюхался. Точно, малина. «Похоже, так будет продолжаться еще очень и очень долго, - подумал он, глядя на Тота, - каждый новый ответ будет приносить с собой еще больше вопросов».

Он ощутил сонную тяжесть во всем теле, организм бунтовал против столь долгого и чрезмерно активного бодрствования. Интуиция подсказывала телу, что оно в безопасности, отчего тело стремилось во чтобы то ни стало занять горизонтальное положение.

- Вот и все, - Тот аккуратно и быстро перебинтовал ладони Карна. - Как ты понимаешь, эти бинты не для плоти, они обработаны специальным составом... - он посмотрел на парня и безошибочно угадал его состояние. - Что ж, кажется, на сегодня действительно хватит.

- Благодарю, - Карн встал и почтительно наклонил голову, глядя в глаза древнему богу.

- Благодарю, - Вик тоже слегка поклонился. Карн уже понял, что бог мудрости, хоть и был прост и непринужден в общении, пользовался здесь исключительным уважением. Оно и понятно - кормит, лечит... короче - и швец, и жнец!

Они покинули лабораторию и поднялись на второй этаж митреума, где располагались жилые помещения. По пути Карн заметил два коридора, что расходились в стороны от зала с фонтаном. На вопрос Карна Вик ответил, что там располагаются помещения, ранее приспособленные для жилья и складирования амуниции. Теперь они все пусты и заброшены, уже давно.

Они прошли вдоль восточной стены и Виктор толкнул первую попавшуюся дверь.

- Возле дальней кровати справа есть шкаф, - сказал Вик, пропуская Карна в комнату. - Там чистая одежда. Думаю, найдется и твой размер. Можешь использовать ее в роли пижамы, если нужно. Там же постельное белье и всякие мелочи, вроде свечек.

- А давно здесь никого не было? - Карн с любопытством осматривал длинную узкую комнату, напоминавшую казарму. Вдоль стен тянулись ряды невысоких двухъярусных кроватей, возле каждой кровати стояла небольшая тумбочка.

- Давно, но можешь не волноваться, - Вик позволил себе легкую, усталую улыбку. Он понял, к чему клонит Карн. - Здесь ты не найдешь ни пыли, ни мерзопакостной фауны. Комната может простоять без присутствия человека хоть тысячу лет, в ней ничего не изменится. Ровным счетом ничего. Это из-за конструкции митреума. Сакральная геометрия и все такое. Тебе об этом расскажет Тот, если захочешь.

- О, еще как захочу! - улыбнулся Карн. Он действительно этого хотел. Ну еще бы! Сбылась мечта идиота! Сегодня он будет спать буквально бок о бок с богом мудрости, с существом, которое может дать ему ответы на любые вопросы. Если, конечно, все это не бредовый, пугающе реалистичный сон. - Но не сегодня. Уже буквально валюсь с ног... - Он на мгновение задумался. - Твою мать, это ж надо! Я нахожусь в древнем мистическом убежище, разговариваю с богами, с настоящими древними богами, о которых читал в школьных учебниках! Умываюсь из акведуков, ем растения, которых попросту не существует! Мир сошел с ума, раз - и сорвался с рельс, слетел в кювет с наезженной колеи. Но я при этом вроде бы еще соображаю. Как ты не свихнулся, Вик? С чисто практической точки зрения интересуюсь!

- Знаешь, меня сначала те же вопросы мучили, - серьезно кивнул Виктор. - Но, видимо, мы подсознательно были к этому готовы. Всегда. Тот сказал, это память крови. Сказал и как-то объяснил все по-своему, по-научному, но я честно ничего не запомнил, - Он улыбнулся и пожал плечами. - Понял одно: чем эта самая память сильнее, тем легче человек ловит отклик, тем проще воспринимает истину, тем быстрее пробуждается... Ну да, только сейчас твой взгляд говорит о другом, тебе бы не пробуждаться, а наоборот - погрузиться в объятия Морфея.

- А его здесь нет часом? - решил пошутить Карн.

- Кого?

- Морфея!

- Оценил, - Виктор скривился и подмигнул Карну. - Нет, этого парня здесь нет. Не знаю, существует ли он вообще. Фобетор точно есть! Так древние греки прозвали Рокеронтиса, когда он у них обретался. Разумеется, был чем-то вроде бога кошмаров, - Он хотел продолжить, но передумал, увидев, что Карн бесконечным усилием воли старается одолеть собственные веки, неминуемо стремящиеся занять максимально сомкнутую позицию. Вик вновь улыбнулся, искренне, по-доброму. - До завтра, Карн.

- До завтра, Вик, - он осторожно протянул новому другу забинтованную руку. - Кстати, рад познакомиться.

«Неужели на сегодня - все», - подумал Карн, проходя меж рядов двухъярусных кроватей. За его спиной гулко ухнула дубовая дверь. Он остался один, в длинной «казарме» с низким потолком, на котором через равные промежутки поблескивали фосфоресцирующие полусферы. Карн уже привык к их романтично-мрачному свечению, которое на поверку не уступало электрическим лампам дневного света.

Он стянул с себя джемпер и майку. Открыл шкафчик возле крайней правой кровати, достал оттуда белье. Лен, машинально отметил он, застилая постель, мягкий домотканый лен. Через несколько мгновений он одним движеньем сбросил туфли и уронился на кровать, которая под его весом почти не прогнулась. Лишь удивленно скрипнула.

Он попытался растянуть губы в блаженной улыбке и не смог, потому что мозг, осознав, что его носитель не движется и более не намеревается менять статус кво, стал наспех отключать все рецепторы, чтобы заставить человека погрузиться в сон. В спасительный сон, где не было Дуата и Ра - мира людей и мира богов. Где не было древних могущественных созданий, которым люди поклонялись тысячи лет, и про которых теперь почти забыли. Где не было Лимба и тайных убежищ митреумов.

А еще там не было таинственного Адхва-Га, Странника, какого-то жутко крутого парня, который важен даже для богов. Был там только Карн. Смертельно уставший, слепо утопающий в монотонной темноте, слегка подсвеченной тусклыми отблесками увядающих мыслей.

Загрузка...