Воскресшие на Третьей мировой. Антология военной поэзии 2014–2022 гг.

Война в прайм-тайм, война онлайн —

в любое время дня и ночи.

Захочешь ты иль не захочешь,

но утверждён контентный план:

спецтехника в жилых кварталах,

стреляют где-то и в кого-то,

вот парень – не жилец – до рвоты

доходит у меня от ран его…

По соцсетям летают бесы

с кровавой пеной на губах

и жадно рассыпают прах —

по дальним городам и весям.

Иные посыпают пеплом

седые головы свои:

«Зачем мы взяли этот Крым?..

Ах, где же шарф и табакерка?..»

Но тихо едут z-мобили,

упрямо движутся колонной, —

и легче дышат, и свободней

все те, кого вчера бомбили.

Но впереди полно работы,

и нам не в тягость, а по силам:

Донецк вернули, следом – Киев,

а с ним – и полная свобода.

Освобождая Волноваху

и вывозя оттуда мирных,

погиб солдат, не знавший страха:

сработал снайпер ювелирно.

………………………………………………

Теперь солдатик в лазарете,

за ним ухаживает Бог:

– Есть много благости на свете,

одна из них – военный долг,

когда всю жизнь ты отдал миру

и получил сполна за всё,

я положу тебя в могилу,

чтоб после вынуть из неё

и вознести в мой дивный сад,

где ждут товарищи с роднёй,

где, знаю я, ты будешь рад

блаженный обрести покой.

И отвечал солдат ему

(иль казалось, будто отвечал):

– Верни меня, я не смогу

смотреть с Тобой спокойно на

обстрелы тихих деревень,

проходы в тыл наш ДРГ,

как день и ночь, как ночь и день

всё тянут братья на себе…

Но у бойца в груди дыра

и тело сковано землёй —

таким его вернуть нельзя,

а льзя – мятежною душой.

……………………………………………

И встал солдат обратно в строй,

небесный бросив лазарет,

несётся он к передовой,

зане для Бога мёртвых нет.

То перемога там, то зрада —

и не поймёшь ведь ни черта:

кто побеждает – их армада

иль наша страшная орда?

Мы – орки, вата, оккупанты,

мы – колорадские жуки,

по нашим танкам бьют куранты

на Спасской башне в дни войны.

Но стоит нам приплыть к Одессе,

зайти под Северодонецк,

как сразу же наружу лезет

российский вежливый боец.

К нему украинский мальчишка

бежит, чтоб выпросить шеврон,

он сам одаривает ближних

оставшимся сухим пайком,

из топора он варит кашу,

из АКМ – простые щи,

вина целительную чашу

он сможет сделать из воды.

И то измена, то засада

живут под полною луной,

ведь их эльфийская армада

вся перешла на волчий вой.

«Свобода приходит, Нагайна, —

шипел слизеринец змее, —

поедем с тобой на Украйну —

и примем участье в войне!

Я думал, что маглы – проблема

(пожечь их – всего-то делов!),

но есть за Украиной где-то

страна вековечных лесов:

там бродят чудовища жуткие,

что кормятся в топях болот,

схлестнуться с ним – не шутка и

не самый смешной анекдот.

Они так пахучи и гадки,

что чахнет под ними земля:

где были поля и лужайки,

теперь лишь гнилая трава…

Вот чудища вышли на Киев —

и нету спасенья от них!

В Херсоне дементоры гибнут

от взятия Счастия, и

драконы сховались за Днепром —

поди их попробуй достань, —

измазаны сажей и пеплом,

на крыльях набито “Рязань”…

Какое дикарство, Нагайна!

Не в силах я больше смотреть,

как вражии танки сминают

бойцов, пожирающих смерть.

Магический мир наш поломан,

свобода превыше всего —

наденем военную форму,

поедем на харьковский фронт!

Я чувствую мора поветрие —

как сладостно пахнет наш мир,

а с ним и душок незалежности,

и смрад человечьих могил».

………………………………………………

Под Харьковом взяли нацистов.

Один – со змеёй на спине —

шипел, будто он слизеринец…

На деле британец вообще.

Зовут его Джоном иль Стивом.

Дурашик какой-то, и всё.

Был снайпером. Скольких убил он,

узнаем. У нас – запоёт.

Скрывать что от нас бесполезно —

любой восстановим пробел.

А после – под суд, там железно:

наёмник – так, значит, расстрел.

Снова в моде хаки и оливковый,

кобура да смелые стихи —

Гумилёв идёт сквозь повилику и

топчет пустоцветы-сорняки.

Он свернёт направо – вспыхнут розы,

налево – колокольчики звенят;

а когда устанет, разобьётся оземь —

чтобы распустился райский сад.

Там он встретит донну Анну,

у которой на руках змея:

«Одуванчик, – скажет, – я всё знаю…

Знаю и не ведаю стыда».

Как много женщин на войне —

замужних, незамужних, вдовых —

в глухом тылу, на передке,

среди отпетых военкоров.

Я знаю двух иль трёх из них

(а может, кажется, что знаю):

они из гильз пьют чистый спирт,

глазами яростно стреляют

и верят, что печаль светла,

а смерть —

что снег на выходе из бани —

готова каждого принять

и вряд ли как-нибудь обманет.

От них такой исходит жар

(но не соблазна – а любви),

что каждый раненый солдат

уверен – могут исцелить…

И исцеляют парой фраз,

глотком воды из битой фляжки

и осознаньем, что душа

ещё способна трепыхаться…

Как много их – почти святых —

идёт безропотно за теми,

кто в снег бросается живым

и воскресает непременно…

Мы как берёзовые листья:

подует ветер – сразу рябь…

И август патиной налипнет

на белый окоём зрачка.

Что был, что не был – видно небу,

лишь небу, только и всего,

а девушка спевала требу

о жизни малой и большой,

и, значит, девушка была,

и, значит, будет вечно,

а мы сгорим с тобой дотла,

исполнив тем священнодейство.

И будет рябь, и ветер будет,

берёзовые листья опадут:

со смертью тут у нас не шутят,

со смертью до́ смерти живут.