Воспитание воли

I. Волевые процессы

Волевыми процессами называются ряды душевных состояний, обусловливающих действия и характеризуемых не только предвидением, но и хотением этих действий.

С этой точки зрения, волевые процессы противополагаются процессам и состояниям, которые, хотя и обусловливают известные движения, но не характеризуются хотением этих движений. Типичными примерами подобного рода (не волевых) психических процессов, влекущих за собою известные (часто совсем непредвиденные) движения, могут служить различные впечатления, связанные с рефлексами. Раздался сильный крик — и мы вздрогнули, в глаза блеснул внезапный свет — и мы закрыли веки. Во всех этих случаях психические состояния, связанные с определенными движениями, не заключают в себе элементов хотения. И мы называем движения, последовавшие за ними, невольными.

И так, характерным признаком волевых процессов является хотение. Но что же обозначается этим словом? Какие психические состояния переживает человек, когда он говорит «хочу»?

Всякое состояние хотения заключает в себе: 1) сознание наличности какого-нибудь стремления и 2) одобрение этого стремления. Если, например, я хочу уйти из неприятного для меня общества, то это значит, что 1) у меня возникает стремление уйти и 2) что это стремление находится в соответствии с теми представлениями и чувствами, которые в данный момент господствуют в моем сознании т.-е. одобряется мною.

Спрашивается: есть-ли в состоянии хотения что-нибудь такое, что не подходило бы под понятие представления и чувства? Или в этом состоянии, кроме представлений и чувств, обнаруживаются еще какие-нибудь особые «элементы воли»?

Нередко высказывается мнение, будто представления и чувства являются в состоянии хотения только, так сказать, сырым материалом, над которым оперирует «воля». «Воля» управляет этими представлениями и чувствами. Она то «хочет», то «отвергает» их.

Понимание воли, как чего то стоящего над всеми представлениями и чувствами, чего то управляющего ими и делающего между ними свободный выбор, с особенной силой было выдвинуто в психологии в начале первых веков христианства, под влиянием моральной философии. Христианские апологеты, в противоположность фатализму стоиков и нравственному безразличию эпикурейцев, указывали на присущее человеку начало самодеятельности. Затем целый ряд морализирующих психологов (начиная от Тертулиана и кончая хотя бы Гамильтоном) отстаивать принцип свободной воли человека.

Вопрос о свободе воли часто заставлял задумываться педагогов. К. Д. Ушинский посвятил ему не мало страниц в своем сочинении «Человек, как предмет воспитания». Почему же этот вопрос для практиков воспитания представляется таким важным? Какие педагогические думы и сомнения невольно с ним связываются? Какие практические соображения невольно заставляют многих педагогов склоняться к отстаиванию свободной воли и какие — говорят против этого?

Понятие «свободной воли» в сознании многих отожествляется с понятием «действующей личности». Отрицать свободу воли — значит, с этой точки зрения, отказаться от признания нравственной ответственности людей, от воспитания деятельной личности человека, утратить веру в силу нравственных идеалов. Эти соображения заставляют цепляться за понятие «свободной воли» и считать необходимым признать в душевной жизни какое-то особое «волевое» начало, изъятое из общей цепи закономерных, с неизбежной необходимостью происходящих явлений.

С другой стороны, и признание «свободной воли» представляется как будто несовместимым с самой идеей воспитания. Если у человека есть свободная воля, в смысле чего-то изъятого из общей закономерности психических явлений, то возможно ли верить в силу воспитания? Возможно-ли планомерно воздействовать на чужую «свободную» волю?

Все подобного рода педагогические соображения в пользу и против признания свободы воли держатся на явных недоразумениях, на смешении разных понятий. Причина этого — большая неопределенность термина «свобода воли». Для уяснения дела, громоздкий вопрос о свободе воли (насколько он может интересовать нас С педагогической точки зрения) удобнее всего разбить на ряд более частных, связанных с ним, вопросов. И так:

1) Допустима-ли свободная воля в смысле начала, нарушающего общую закономерность психических явлений?

На этот вопрос, конечно, мы должны дать отрицательный ответь. В природе нет ничего незакономерного, и самое существование психологии, как науки изучающей законы душевных явлений, предполагает это.

2) Допустима-ли свободная воля — в смысле психологической самодеятельности? Можно ли говорить о свободе воли, как силе нравственных идеалов?

Несомненно, что между человеческими действиями приходится различать, во-первых, такие, при которых люди находятся в полной зависимости от внешних впечатлений, и во-вторых, такие, которыми руководит прочное убеждение, развитое, выношенное чувство. Насколько существует разница между внутренним и внешним вниманием1, настолько-же мы вправе говорить, с одной стороны — о самодеятельности, с другой — о внушенных поступках. И если вспомнить, какое важное значение имеет внутреннее внимание во всех процессах психической жизни, то вместе с тем станет понятной та сила, которой обладают все чувства и представления, определяющие нравственные идеалы человека, координирующие содержание его душевного мира и таким образом создающие почву для внутреннего внимания. Сила нравственных идеалов — сила развитого внутреннего внимания.

3) Возможно-ли допустить свободу воли — в смысле признания ответственности за «свободно совершенные» поступки?

Этот вопрос прежде всего можно понять так: сознают-ли люди, что некоторые их поступки (а именно те, которые определяются работой их устойчивого внутреннего внимания) составляют выражение их собственной личности, принадлежал им, характеризуют их собственный душевный мир? Целый ряд повседневных наблюдений заставляет нас ответить на этот вопрос утвердительно. Обдумав, облюбовав известное решение и затем приведя его в исполнение, мы это решение считаем своим, находим его соответствующим своим интересам, чувствам, всему нашему миропониманию, — и в этом смысле признаем себя ответственными за них: мы соглашаемся с тем, что одобрение или неодобрение данного поступка, совершенного нами, является в то же время одобрением или неодобрением тех представлений и чувств, которые характеризуют нашу личность.

Подобным же образом можно поставить вопрос об ответственности и с объективной точки зрения, со стороны наблюдателя чужого поступка. Наблюдаемые нами действия других людей имеют в наших глазах тоже не одинаковую ценность. Одни поступки мы рассматриваем, как вызванные известными внешними влияниями, силою обстоятельств, принуждением, советами — вообще всякими внушениями; в других поступках мы видим прежде всего, обнаружение общих, наиболее устойчивых особенностей психического мира данного человека. В этом смысле можно сказать, что виною одних поступков человека мы признаем внешние обстоятельства, а виною других — его самого, его собственную личность. В одном случае, ставя вопрос о причине (вине) поступка, мы ищем ответа на этот вопрос вне тех душевных особенностей, которые характеризуют личность человека, в другом случае — в этих самых душевных особенностях. Другими словами, в одном случае ответственность падает на внешние обстоятельства, в другом — на самого человека.

Но как же можно, спросит кто-нибудь, возлагать на человека ответственность за его поступки, когда весь его душевный мир подлежит строгой закономерности, когда весь строй его личности является результатом действия неизбежных психофизических законов? Как можно награждать или карать человека за то, что в нем является отражением целого ряда более или менее отдаленных причин?

Здесь понятие ответственности смешивается с понятием наказуемости.

К вопросу о наказаниях, как известно, можно подходить с двух сторон. Во-первых, наказание можно рассматривать как известный акт мести виновнику преступления, как выражение личного или общественного негодования по отношению к причине данного нежелательного явления. Во-вторых, наказание может рассматриваться только как средство исправления личности, как способ удержания человека от известного образа действия.

Признавая строгую закономерность всей душевной жизни, мы прежде всего должны отказаться от допущения в педагогическое мировоззрение понятия наказания в смысле мести виновнику преступления. Каждое человеческое действие обусловлено целым рядом сложных причин, и доискаться до истинных, последних виновников, подлежащих мщенью, нам никогда не удастся; а если-бы и удалось, то они во всяком случае оказались-бы вне сферы педагогических кар.

Итак, нам остается только рассмотреть, с точки зрения педагогической психологии, понятие наказания — в смысле средства исправления личности.

Взятое в этом смысле, понятие наказания не противоречит ни признанию общей закономерности психической жизни, ни понятию личной ответственности. Мы признаем, что известный (не желательный нам) поступок обусловлен длинною цепью причин. В то же время мы признаем, что ближайшим звеном этой цепи являются те устойчивые представления и чувства, которые характеризуют личность человека, совершившего данный поступок. Желая предотвратить повторение подобных проступков и веря в закономерность психических явлений, мы начинаем подвергать эту личность тем или другим воздействиям, из которых некоторые известны под именем «наказаний».

Слово «наказание» в педагогике, как известно, обозначает очень различные меры воздействия на воспитанника — от легкого изменения в тоне голоса при разговоре с ним до побоев включительно. В инструкции профессора Рейна для учителей — участников университетского педагогического семинария в Иене2 признаются допустимыми в образцовой школе следующие наказания: 1) пристальный взгляд на ученика, 2) знак пальцем по направлению к виновному, 3) призыв, угроза, 5) постановка у стены в классе или у наружной двери класса, 6) строгий выговор и 7) телесное наказание.

Разумеется, между признанием всех этих наказаний целесообразными и огульным отказом от всяких мер воздействия на воспитанника, известным под именем наказаний, есть большая разница. Психология наказаний (понимаемых в данном случае не в смысле актов мести) очень сложна. И разобраться в ее основах будет удобнее всего, выяснив общий вопрос о внушении и убеждении, как элементах воспитания воли. Теперь-же мы должны возвратиться к разбору того вопроса, который был поставлен вначале: есть-ли в состоянии хотения что-нибудь такое, что не подходило-бы под понятие представления и чувства? или в этом состоянии, кроме представлений и чувств, обнаруживаются еще какие-нибудь особые «элементы воли»?

Мы видели, что стремление признавать в состояниях хотения, кроме представлений и чувств, особые «элементы воли» может находиться в связи с учением о свободной воле, как начале, возвышающемся над представлениями и чувствами.

Если устранить из понятия свободной воли метафизические предпосылки, то «свободная воля» будет обозначать личность, насколько она проявляется в действиях. Но разбирая отдельные действия человека, вдумываясь в особенности психических состояний, предшествующих и сопутствующих им, мы постоянно встречаемся лишь с своеобразными комбинациями тех душевных явлений которые называются представлениями и чувствами. Особых простых психических состояний, которые можно было бы, противополагая чувствам и представлениям, обозначить именем чистоволевых элементов, тщательный психологический анализ не обнаруживает.

Специальными элементами волевых процессов обыкновенно признаются «стремления» и «хотения». Выше было показано, что «хотение« представляет собою более сложный процесс, чем «стремление». В понятии хотения уже предполагается стремление. Хотеть чего-нибудь — значит не только стремиться к этому, но и оценивать это стремление, как соответствующее представлениям и чувствам, господствующим в сознании. Таким образом в состав каждого хотения, как психического процесса, входит оценка, т.-е. суждение, — и только наличностью этого суждения хотение отличается от простого стремления.

Но что же такое — стремление? Возьмем несколько примеров. Ребенок стремится влезть на высокий стул. Ему еще не удалось исполнить того, что он хочет. Он только начинает производить те движения, которые составляют цель его хотений.

Здесь стремление является, с объективной точки зрения, лишь недоконченным, неразвившимся движением. В других, случаях это отношение стремления к последующим, ясно определившимся движениям оказывается менее заметным. Владеющий собою человек получает оскорбление. У него при этом является невольное стремление ударить обидчика. Мускулы рук напрягаются, пальцы сжимаются в кулак. Но возникшее движение не развивается, задерживается в самом начале. И только очень внимательный посторонний наблюдатель может его подметить. Возьмем еще более тонкий случай. Мы слушаем чужую речь и при этом испытываем стремление вставить собственное замечание. Это стремление не осуществляется. Мы все время молчим. Движений наших органов речи совсем не заметно. Для объективного наблюдателя (даже очень внимательного) мы остаемся все время совершенно спокойными, неподвижными. Но в то время, когда мы испытываем «стремление говорить», движения наших органов речи все-таки происходят: мы их ощущаем, сознаем напряжения языка, голосовых связок, изменения в движении грудной клетки и проч.

Из всего этого следует, что физиологическим коррелятом стремления надо признавать начинающееся, неразвившееся движение. Движения сознаются нами в форме так называемых «двигательных» или «моторных», или — обще-мускульных ощущений. Таким образом всякое стремление, с психологической точки зрения, прежде всего должно быть охарактеризовано наличностью мускульных ощущений. Эти мускульные ощущения, подобно другим, сопровождаются определенными оттенками чувства («чувственным тоном»), из которых яснее всего сознается чувство напряжения. Вот почему чувство напряжения, усилия, считается обыкновенно существенным признаком волевых процессов.

Разбирая психофизиологические условия тех движений, которые лежат в основе стремлений, как элементов волевого процесса, мы прежде всего должны вспомнить ту тесную физиологическую связь, которая существует между так называемыми двигательными и чувственными центрами нервной системы. Возбуждения, возникающие в двигательных центрах, часто имеют своим источником возбуждения тех чувственных центров, которые служат органами сознания различных представлений и чувств. Отсюда становится понятной тесная ассоциация, постоянно обнаруживающаяся между мускульными чувствами, характеризующими наши «стремления», и всевозможными другими, более сложными, чувствами и представлениями. «Стремясь» к чему-нибудь, мы обыкновенно, более или менее ясно, представляем предмет своих стремлений и сознаем различные аффекты (гнев, радость, испуг и т. п.), захватившие нас и органически связанные с нашими «стремлениями».

Итак, в заключение мы должны прийти к тому же выводу, к которому приходит, между прочим, проф. Циэн в своем известном сочинении «Leitfaden der physiologischen Psychologie»3: анализ волевых процессов не дает никаких поводов к признанию особой способности воли, которая обнаруживалась бы в особых «волевых» элементах психической жизни, отличных от представлений и чувств.