Восточная граница исчезает. Два столетия России и Финляндии

Избранный народ и земля обетованная

Идея о русском Варавве как освободившемся грешнике в Финляндии в 1917-1918 гг. сама по себе не нова, так же как и идея о русском искушении как причине мятежа 1918 г. Во всяком случае, они обе важны для понимания психологии тех лет. Совершенное финскими красными открытие двери для русских в 1917 г. было в воображении финской интеллигенции обманом простонародья, который националистически мыслящая и воспитанная на высоких идеалах образованная часть населения Финляндии простить не могла. «Odi profanum vulgus et arceo»[28]. Представление о свободе солдатни заключалось именно в том, что Александр Зиновьев описывает в своей книге «The Reality of Communism». Отвергнувший культуру человек ломился всюду, где ограда была невысока. Роман Майлы Талвио Kurjet («Журавли») и ее вдохновленное описание германо-российской границы, границы культуры и варварства, со своей стороны, свидетельствуют о том, как воспринималось различие анархистского русского и порядочного западного мира в кругах интеллигенции: дело заключалось в отличии творческой и динамичной культуры от вялой, похотливой и основанной на инстинктах варварской культуры. Так к этому относились вскоре после того, как еще не забыли о поклонении Толстому, отразившему, по оценке Ленина, русскую крестьянскую стихию. Основанная на огромном материале книга профессора Сейкко Эскола[29] дает представление о восприятии страшного для Финляндии 1917 г. и через образ молодого хулигана показывает, насколько необычайно важным в психологическом отношении периодом был для всей страны этот взрыв русскости. Без этого не понять событий 1918 г. и русофобии предвоенных лет.

До произошедших в 1917 г. оргий черни русская интеллигенция имела довольно хорошую репутацию в Финляндии. С русской интеллигенцией вполне можно было сотрудничать, однако, следовало соблюдать определенную дистанцию. Именно так поступали те либералы, которые группировались вокруг знаменитого Лео Мехелина и для русских националистов были особой соринкой в глазу и объектом клеветы. В дневнике Теклы Хултин[30] воспроизводится картина отношения к этому сотрудничеству. Российских либералов ценили, но не считали, что по этому пути сотрудничества следует идти далеко. Это был Uneasy Alliance, как это описывал Билл Копеланд. После революции российская интеллигенция была сметена, и осталась только та vulgus, которую можно было лишь ненавидеть. Из-за отсутствия общего языка с ней невозможно было даже разговаривать. Именно по этой причине отношение финнов к России изменилось радикально благодаря приобретению независимости и революции. Все же гражданская война была очень большим шоком, но значение изменения характера общественно-политической системы у соседа не следует преуменьшать. У финских буржуа по ту сторону границы уже не было равной социальной группы в России.

В 1927 г. была опубликована книга The Haunted Castle. Study of the Elements of English Romanticism, которая принадлежит перу представителя еще очень малочисленной в то время в нашей стране литературоведческой элиты. Она свидетельствует, что ее автором был глубокий знаток англосаксонской литературы, который со знанием дела анализировал тексты романов ужасов, от Горация Уолпола до Оскара Уайльда. Автором был Эйно Райло, который был и писателем, и издателем, и литературоведом, опубликовавшим в Финляндии прокладывающую новые пути шеститомную «Общую историю литературы». Для своего времени это был культурный труд, который мог быть создан только таким широко образованным гуманистом, каким был Райло. Являясь доцентом Хельсинкского университета, Райло принадлежал в то время к очень узкому кругу исследователей-гуманитариев, но его сфера деятельности не ограничивалась vita contemplativa[31]. Райло руководил собственным издательством, активно выступал в качестве критика и написал несколько толстых романов, в которых изображал собственное время и процессы современной истории. Райло и в политике был активным человеком, много печатался в оппозиционной партийной газете Uusi Päivä в качестве фельетониста под псевдонимом «Sissi» («Партизан»). И в политике Райло не удовлетворился пребыванием в группе тех, «кто омывал трупы», но действовал и там, где люди расставались с жизнью. Сборник фельетонов «Sissi» не напрасно был назван «Пером и ружьем». Как издатель Райло публиковал также творчество Алгота Унтола/Майю Лассила и написал в 1920-х гг. предисловие к его сочинению.

Тогда, в 1918 г. Райло плыл вместе с Унтола на пароходе в Сантахамина, где последнего ожидала казнь. По той или иной причине Унтола не добрался до Сантахамина, а оказался во время пути в воде, где и был застрелен. Последняя встреча писателя и его издателя весьма подходит для продолжения тех историй об ужасах, в которых очень многим финским писателям довелось участвовать. Илмари Кианто, Кюёсти Вилкуна, Юхани Сильо, В. А. Коскенниеми и многие другие, так или иначе, оказались в театре ужаса, в котором убийство человека было не вымыслом, а жестокой действительностью.

Война 1918 г., однако, была не только войной не за жизнь, а за смерть. По едва ли не единодушному мнению финской интеллигенции, речь шла о гораздо большем. Речь шла о культуре, обо всем том, что делает жизнь ценностью. Преградой были жестокость и животное состояние, грозившие уничтожить большее, чем человеческая жизнь. Если бы они — красные русские — одержали победу, созидательный цивилизационный тысячелетний труд исчез бы безвозвратно. Вопрос, впрочем, заключался даже не в разнице между ценностью или малой значимостью или развитостью и неразвитостью, речь шла о разнице между небом и пеклом. «Нравственность» — не пустое слово, неизменно повторявшееся в речах интеллигенции, постулировавшей себя в качестве именно нравственного слоя общества.

В 1944 г. Эйно Райло опубликовал обширный роман «Избранный народ и земля обетованная» с подзаголовком «Повествование о финнах». Автор и ранее в своих сочинениях обращался к современной проблематике. Как гуманиста его интересовало, в чем, в конце концов, смысл этой жизни. Войны и сражения можно выиграть и проиграть, люди могут накапливать богатства или впадать в нищету, но, в конце концов, это не столь уж и важно. Важно то, чем человек живет, как о том в свое время писал Толстой.

«Magnum opus»[32] Райло явно был честолюбивой попыткой написать великий финский роман об интеллигенции, который, по мнению многих, до сих пор еще не написан. Та группа, которая сама себя называла интеллигенцией, строго говоря, принадлежала прошлому, в которое нам уже нет доступа. Возможно, правда, что земля обетованная действительно есть. Соглашусь, что мысль эта вызывает озноб.

Главным героем этого гигантского повествования является 80-летний советник канцелярии, доктор классической филологии и знаток классической культуры. Под конец своей жизни старик оценивает ее и жизнь своей страны с дистанции 1939 г., к которому независимая Финляндия и финская культура удивительным образом успели расцвести, но при этом оказались затемненными угрозой с Востока, еще более худшей, чем прежняя.

Галерея героев книги обширна и включает, разумеется, и представителей рабочего класса. В ней есть даже коммунисты и приспешники русских. Памятный 1918 г. не замалчивается, напротив, те события выписаны очень четко. Идеи меняются с течением времени. Сын старого канцелярии советника — судья, который поддерживает демократию. Сын последнего — студент — представляет студенческий радикализм своего времени. Деятельность АКС в глазах более старого поколения — идея молодежи, в которой много незрелого, ограниченного и неумного. Но такими же были их собственные идеи в их время, например, егерское движение.

В течении 1939 г. возникла потребность заново создать историю Финляндии и ее места в Европе и в мире. Германская, английская и шведская культура и политика получают освещение тогда, когда Финляндия оказывается среди них или, скорее, сбоку, как их защитник. Над глубинными истоками размышляли как в Финском клубе интеллигентные господа, так и крепкие хозяева-крестьяне, основанная на инстинкте мудрость которых, так же, как и вера, была далека от наивности. Хотя автор, очевидно, не был верующим, набожность в романе представляет собой здоровый и неиспорченный образ жизни, чего никогда не было в Древнем Риме до его упадка. Рабочий класс испытал на себе падение в 1918 г., но теперь он стал лучше. Прежде считалась высшим принципом любовь к собственному классу, теперь говорили о стране. Тем самым, в основе своей признавалось повеление христианской любви к ближнему своему, как размышлял представитель среднего поколения судья Вуори.

Любовь к ближнему своему не распространялась, однако, на русских, и, таким образом, было понятно, что они представляют противодействующую силу, т. е. само зло, и сами по себе они даже не люди. Чего хотели русские от Финляндии? «Земли, земли», — считал дед-крестьянин. «Отнять у крестьян землю, а их самих сделать на общих работах рабами, которые не владеют даже своими могилами. Господ убивают, из церквей делают танцплощадки, где мочатся на святые дары. Леса губятся и продаются, поля истощаются от хищнической эксплуатации и начинают зарастать лесом. Божье слово нельзя ни провозглашать, ни читать, десять заповедей соблюдать не требуется, девушки все становятся блудницами. Не потребуется много лет такого дьявольского правления, чтобы Финляндское государство стало влачить жалкое существование, став гнездом нищеты и мерзости». Большевизм сам по себе учение ненависти, и поэтому его следует ненавидеть так, как благочестивый человек должен ненавидеть дьявола. Впрочем, ненависть — плохое чувство, которое «пожирает человека». Коммунизм также является проклятием молодых девушек, ведь в Советском Союзе так установлено, что каждая девушка, которой исполнилось шестнадцать лет, должна была забеременеть. Природа якобы требовала этого, и товарищи коммунисты охотно помогали в этом деле, т. к. не несли за это никакой ответственности.

Само по себе могло казаться непостижимым, как это порядочный финский рабочий впал в большевизм. Это могло быть объяснено только финской добродетелью, финской порядочностью, заставившей принять русские хитрые заверения целиком. Человек, во всяком случае, может быть уничтожен духовно. Это делала большевистская пропаганда, которая может отравить характер так, что тот будет не способен приносить ничего доброго. Тогда было совершено преступление против души и собственности, которое было неискупимо, преступление против Духа Святого, которое не может быть оплачено по принципу «глаз за глаз, зуб за зуб». Большевизм стремился уничтожить западную европейскую культуру, но это была единственная существующая культура. Если бы ее уничтожили, не осталось бы ничего, размышлял старый канцелярии советник.

«Еврейский» марксизм упоминается в книге как понятие, но в целом значение евреев в современной жизни остается очень неопределенным и на заднем плане. Германия и Советский Союз с перспективы 1939 г. представали парой негодяев, которые в сотрудничестве уничтожили Польшу. В окончательное зло, исходящее от Германии, однако, почти никто не верил, уровень ее цивилизации, бесспорно, превышал уровень цивилизации Советского Союза и большевизма. Надменное отношение Германии к Финляндии следует понимать исходя из того, как плохо Финляндия в 1930-е гг. относилась к национал-социализму. Германия далека от совершенства, но она все-таки страна цивилизованного народа. Во время войны с ней человек не должен опасаться того, что будет убит в собственной постели.

Русским было предначертано быть противниками всей доброты и высоких ценностей. Это касалось также самых обычных русских людей. Они были «не чисты». Русский хлеб начал вызывать рвоту у выздоравливающего от коммунизма рабочего. Он был кислым и вонял дегтем, он напоминал о грязных руках и черных ногтях «рюсся», которые до погружения их в тесто ковыряли бог знает что. Подобную пакость следовало выбрасывать и считать слишком плохой даже для крыс. Кто-то даже сказал, что в России живут не настоящие люди, а черти, которые квакают как лягушки и мечут икру. Это икрометание можно было видеть и в Хельсинки в 1917 г.

Война вспыхнула, как известно, и Финляндия оказала стойкое сопротивление нападению. Этот факт, бесспорно, был удивительным и в то время единственным в своем роде. Почему не сдались? «Непостижимый миропорядок требовал, чтобы молодежь Финляндии пожертвовала свою жизнь за свободу своей родины и своего народа. Если этого не сделать, умирали бы, однако, гораздо дольше и более ужасным образом...» Весь народ Финляндии мог быть уничтожен. Русские, определенно, намеревались переселить весь народ сразу после победы, «единственная защита была только в юношах, их вере и доблести». Дед-крестьянин подозревал, что начавшаяся война была исполнением приговора, который Всевышним был возложен на «рюсся». Народ Финляндии, несмотря на свою малочисленность, был инициатором. Он даже сформулировал выраженную в заголовке книги мысль, что финны «являются новым избранным народом, задача которого — опрокинуть повозку рюсся».

На фронт против финнов трусила бурая, грязная, обутая в валенки, рогатая, обезумевшая от страха орда. Каждый шел на смерть с рычанием животного. «Нет, это не настоящий народ, это не люди, это бесы», — размышлял фронтовик Антти, недавно еще бывший коммунистом.

Стомиллионные российские массы оказались в том же самом положении, что и до Петра Великого. Интеллигенция почти исчезла. Газеты приводили очевидные факты жестокости неприятеля. Большевизм, пожалуй, был настоящей болезнью, но почему она так сильно поразила народ России? Ответ на вопрос таился в природе народа. Известный «широкий характер» русских был признаком детской незрелости. «Сейчас русский был сама доброта, но тут же проявлял безграничные зло, коварство и жестокость». Это объяснялось тем, что нравственный костяк русского остался студенистым, не отвердевшим. В нем не было «той моральной силы, которой человек управляет собой, своими поступками и своей жизнью».

Но в России есть все-таки (или была) и культура. Старый канцелярии советник в свое время читал «Преступление и наказание» Достоевского и перечитывает его теперь заново. В сновидении Раскольникова из Азии распространяется на весь мир трихинеллез, который превращает людей во всем мире в помешанных, убивающих друг друга. Очевидно, именно большевизм представляет собой восходящий к персидско-еврейским корням хилиазм. В пророчестве Достоевского также задачей самых малых мира сего, «чистых» и «избранных» было задушить эту чуму. Речь явно шла о финнах. Разве «потрясающий пример» борьбы финнов не пробудит заблудших? Народ Финляндии сам по себе не был свободен от многих грехов, и среди его представителей даже во время войны находились неприятные типы. Несмотря на это, идея избранного народа явно воодушевляла и писателя, а не только старого хозяина, в уста которого она была вложена.

Известно, чем завершилась война. Она потребовала жертв — павшими и инвалидами, но что-то великое осталось жить. Будущее заключало в себе обещание великого. Исходя из перспектив 1939-1940 гг., это, без сомнения, представлялось неправдоподобным. Вероятно, это начало чувствоваться также из перспективы 1944 г., когда роман Райло поступил в продажу. В послевоенном мире такое было невозможно. Грубая ксенофобия была неуместна, политически демонизированный в книге победоносный большевизм не потерпел бы таких истолкований — в послевоенном мире они тоже во многом потеряли свою убедительность.

Едва ли, однако, основной акцент книги делался на исступленной русофобии. Скорее она была своего рода современным взглядом представителя финской интеллигенции на чистилище Зимней войны. Ее необычайно эмоциональный заряд объясняется собственным прошлым автора. Призраки замка ужасов оказывались настоящими и преследовали писателя. Возможное предательство фронта Зимней войны угрожало ему еще более реальным, совершенно конкретным уничтожением. В конце концов, восточная граница сохранилась. Финляндия претерпела ампутацию, но ее интеллигенция спаслась и, может быть, спасла свою душу. Это война в корне поменяла отношения между социальными классами. Рабочий класс освободился от стигмы пособника русских, которую он получил в 1917-1918 гг.

Русофобия и классовая ненависть: модные идеи одного времени

Ненависть и ее острая форма, гнев, пожалуй, относятся к генетически важнейшим человеческим чувствам наряду с половым влечением и любовью. Без сомнения, они — те побуждающие силы, которые направляют развитие вида и свойственны любому виду животных. Борьба предполагает агрессию, ненависть есть то эмоциональное состояние, которое предполагает борьбу, хотя, понятно, с точки зрения достижения главной цели она может довести до крайностей. Ослепленный гневом Арес ринулся в борьбу с хладнокровно-расчетливой Афиной Палладой. Именно Арес символизирует ненависть, Афина — изворотливость, стратегию, предполагающие первостепенную значимость рассудка. Аристотелевская умеренность в эмоциях, пожалуй, гарантирует успех. Но в мудрости, разработке стратегии не следует ли также оставаться умеренным? Если уловки утрачивают свою практическую значимость, они не осуществляются, т. к. им недостает необходимого веса. Победа в сражениях всегда представляла особый интерес для человека, как ради сохранения вида, так и ради собственного успеха.

Однако со временем ненависть стала интересовать мыслителей и исследователей. По мнению Аристотеля, дело заключалось в желании уничтожать, говоря современным языком, устранять угрозу. Ныне ненависть — фобия — кажется, вызывает скорее юридический интерес, однако, ее причины и формы достойны исследования, т. к., несмотря на противозаконность, ее значение отнюдь не уменьшилось.

Гнев, ненависть, кажется, скорее, подразумевают активную фазу фобии, которая вообще связана с травмой, извне нанесенным ударом. Проявленная в это время необузданная ненависть во всем считается непристойной, включая высокую культуру и так называемую молодежную культуру. Католическая церковь причисляет ее к одному из смертных грехов, а святой Августин считал ее непобежденным изначальным грехом, который можно найти и у малого дитяти.

Предполагается, что в цивилизованном обществе человек сдерживает как половое влечение, так и ненависть, по крайней мере, воздерживается от их явного проявления, хотя и первое, и вторую целиком подавить невозможно. В буддизме к этому стремятся, но уже на основании роста численности населения можно сделать вывод, что результаты нельзя считать существенными.

Буддийская идея об уничтожении изначальных инстинктов человека в качестве идеала, разумеется, очень радикальна, а у радикальных идей есть свойство превращаться в свою противоположность. Принадлежавший в Финляндии к поклонникам буддизма известный Юрьё Каллинен[33] охотно ссылался на индусскую идею, согласно которой вся природа суть единое, и ее практическое истолкование, согласно которому люди жестко разделены на касты, которым нельзя даже соприкасаться друг с другом. Это можно считать образцом того, как чрезмерность извращает хорошую идею, превращаясь в ее противоположность. Этому уже учил Аристотель. Вероятно, было бы неплохо, если бы пристроившиеся на фалдах «зеленого» движения адепты всяких «измов» — от сторонников строгого вегетарианства до феминисток — смогли бы сдержанно поразмышлять, где проходит та граница, которая отделяет умеренность от неумеренности, а величественное от смешного.

Криминализация фобии — примечательный и важный знак времени. Заслуживает большого внимания то, что фобия как мотив в современной западной культуре стала основанием для ужесточения наказания. Как право способно оценить эмоциональное состояние человека или даже его чувства? Сам акт разве не является тем единственным фактом, который устанавливается законом в отношениях между людьми? Входят ли представления из духовной жизни человека в сферу уголовного закона? Осуществляется ли пророчество Оруэлла? Проведение особых «дней любви» начинает считаться воплощением доброго принципа? Или предполагается, что чистый запрет приведет к переменам и в реальном мире?

Для понимания вопроса необходимо, пожалуй, напомнить, что еще совсем недавно подогреванию ненависти отводилась важная роль. В ее политическую значимость и пригодность использования верили основательно, и когда ее однажды сочли полезной, логичным стало и прославление ее. В настоящее время все хорошо испытанное преподносится высоко, и сомнительные утверждения принимаются за правду только потому, что считаются служащими благим целям.

Политические доктрины, которые доказывали, что антагонизм и борьба имеют огромное значение для достижения исторического прогресса, разумеется, делали ненависть средством. Особенно характерной эта идея была для марксистской диалектики, рассматривавшей весь процесс прогресса как результат борьбы противоположностей. Направленная на противника ненависть являлась, согласно этой идее, направленной на свою собственную сторону и отражающей ее принципы любовью. Ненависть была оборотной стороной любви и необходимой компенсацией. Эту основную мысль усвоили и вне марксизма. Логически ненависть можно было истолковать как любовь также на основе манихейства, без настоящей диалектики: ненависть к злу неизбежно являлась направленной на добро любовью, т. к. все мироздание резко разделено на зло и добро. Кто не помнит, как «пылающий куст» Академического Карельского общества Элиас Симойоки[34] эмоционально писал после восстания в Карелии: «Ненависть и любовь! Смерть рюсся, какого бы цвета они не были. Именем пролитой нашими праотцами крови, смерть разрушителям и губителям наших домов, наших близких и нашей родины... пусть сегодня призывный зов святой любви и ненависти пронесется на родине племени Куллерво, любимой родине». В мире человека, получившего духовное образование, земное и небесное воинство смешались, и на плечи земного противника, русских, была возложена роль врага неба, т. е. Сатаны. Явно нехристианским было делить людей на нации козлищ и овец, но церковь и ее слуги всегда умели действовать в духе времени.

Это действительно было духом времени и нормальной отправной точкой в политике начала 1900-х гг. У этого явления, разумеется, была религиозная предыстория, восходящая к раннему христианству, но примеры для сравнения можно найти и в более поздние времена. Духовные упражнения Игнатия Лойолы были направлены на создание требуемых эмоциональных состояний в размышлениях о борьбе с укоренившейся ересью. В кругах католической церкви греху и земным грешникам и их политическим системам ненависти временами отводилась большая роль, протестанты были не лучше. У протестантов, правда, верили в непостижимую умом мудрость Всевышнего, так что, в принципе не было невозможным то, что Он смилостивится над оказавшимися вне общины еретиками. Из великих религий ислам всегда был наиболее последовательным и четким в вопросе ненависти, часто повторяющиеся в нем слова о милости и милосердии в самом учении не получили своего покрова. В этом отношении он не очень далек от своего предшественника и основного источника — иудаизма.

Более точно, неинтеллектуально проповедь ненависти превратилась в требование относиться к человеку по тем категориям, которые они представляли. То, что человек как индивид был добр, не помогало: его следовало ненавидеть, если он принадлежал к ненавидимому народу. Элмо Э. Кайла, основной проповедник ненависти в АКС и брат русофила и «московского магистра» Тойво Т. Кайла, представлял дело следующим образом: «...пусть какой-то рюсся и достоин восхищения и любви — он все-таки рюсся, и рано или поздно зверь вылезет из-под глянцевой и гладкой шкуры. Так как благодаря крови своей и в силу этой крови никто не отделается от сущностных свойств своей расы!» Кайла также указывал на то, насколько финская интеллигенция заблуждалась в своем восторге от русской литературы: «И потом, русская литература, о которой так много говорили — Толстой, Достоевский и другие — ничего не создает, но все разрушающее, рвущее, ломающее разум — от истинно русских!» Основной проблемой «рюсся», по мнению Кайла и многих других финнов, после событий 1917-1918 гг., было «отсутствие чувства ответственности». Согласно радикальному истолкованию Кайла, без этого чувства «человек и не человек вовсе, а животное».

Следуя логике Кайла, следовало бы воскликнуть: «Святая ненависть — евангелие спасения и жизни!» Мысль сводилась к тому, что ненависть способна изменить мир, она придаст силу, когда возникнет угроза нападения с мерзкого Востока. В соответствии с этой логикой, свойственной и германским нацистам, всякие истории о восточном соседе хороши, если они усиливают ненависть. Если кому-то доводилось читать прагматические философские сочинения американцев или итальянцев, он мог бы добавить, что эти истории имели практическое применение, т. к. действенность была единственным возможным критерием истины.

Проповедь ненависти со стороны АКС была вовсе не их собственным изобретением, но товаром своего времени. Она четко показала родство с другой современной проповедью политической ненависти, т. е. с коммунизмом, и ее первоначальная форма может быть найдена в нем. Описанная историком Яри Эрнроотом «архаичная ненависть», которую сеяли и возбуждали в Финляндии старые социал-демократы, вела свое происхождение прямо от основателей «научного социализма». Уже у Маркса и Энгельса классовой ненависти придавалась огромная прогрессивная роль, и Ленин построил многое в своем учении именно на этом человеческом чувстве, которое каждый угнетенный и оскорбленный способен впитывать в себя. В центре ленинской проповеди освобождения было подавление прежних привилегированных классов. Только после того, как каждый бедняк сможет увидеть, что прежние богачи и господа оттеснены в низы общества и вынуждены жить в нужде, только тогда он действительно уверует в особую природу новой власти. Тем самым Ленин предложил большевикам везде соперничать за тех, кто способен придумывать наиболее эффективные и показательные способы действий, которыми можно было бы терроризировать и уничтожать прежние господствующие классы. В «Красной коннице» Исаака Бабеля некий человек придумал, как пытать своих противников долгое время, чтобы те не могли слишком легко отделаться. В демонстрации зверства и ненависти стороны в гражданской войне в России достигли небывалых высот, о чем читатель может получить представление при знакомстве с историей периода революции по тем документам, которые опубликованы в известной книге Орланда Фиджеса. Ненависть как элемент политического прогресса и как desideratum была канонизирована в Советском Союзе в 1930-е гг., между прочим, благодаря Максиму Горькому. Периодом ее расцвета были в советской культуре 1930–1940-е гг. Это вполне понятно на фоне чрезмерного кровопролития, пришедшегося на это время. Следует отметить, что помимо одобрения и придания ценности ненависти как эмоции особо указывалось на ее политическую целесообразность. Для пролетариата она стала странным подарком, который фея прогресса приготовила для него.

Однако ненависть — это естественное чувство для всех тех, кто испытывает угрозу или обиду. Ее лавина, обрушившаяся в «белой» Финляндии даже на «лучшую сторону» общества, определенно была вызвана теми угрозой и унижением, которые в 1917 г. и после привели к гражданской войне. Вооруженное восстание финского пролетариата против «лучшей части» своего народа по примеру русских и с их помощью вызвало психологический шок, который не следует банализировать ссылкой на относительно небольшое количество жертв в сравнении с масштабами репрессий. Также значение русских в событиях нельзя исчислять количеством солдат на фронте. Угроза и гнев — ключевые слова.

Ненависть и страх — близкие родственники. Вместо ворчания маленькая собака может реагировать заискиванием перед тем, кто создает очень большую угрозу, и бросается, когда тот поворачивается спиной. Стратегия, в целом, действенная. После 1918 г. такая реакция на восточного соседа в Финляндии была невозможна. Психологически Россия и все русское стали означать противоположность тому, что считалось поддерживающим организованное общество. Право, законность, правда, нравственность были для господствующих классов народа не относительными понятиями, о которых можно рассуждать, а абсолютными истинами. Народ продолжали раздирать противоречия, которые не признавались, как говорил Ральф Дарендорф. Поэтому, упорядочивание было почти невозможно. Единодушие периода Зимней войны на этом фоне было едва ли не чудом. Совершенно удивительным оно было потому, что со стороны восточного соседа из этой войны попытались сделать победоносный вариант 1918 г., о чем свидетельствовало заявление Финляндской компартии в самом начале войны. Разумеется, Маннергейм, со своей стороны также прямо отдал приказ, в котором обращался к той же самой теме. Былая ненависть теперь, однако, не вспыхнула, но родилась новая.

В Советском Союзе нашла свой приют нелегальная компартия Финляндии, которая не скрывала своего стремления создать советскую Финляндию. Она была основана в Москве в 1918 г. и в Финляндии действовала подпольно. Ее агенты выполняли в Финляндии разные задачи, вплоть до военного шпионажа и подготовки саботажа, которые без каких-либо затруднений можно было назвать предательскими. Это движение получало подпитку в ненависти и желании мести, имевших широкую и реальную основу в событиях 1918 г. Отто Вилле Куусинен, коварный аппаратчик, от которого «во время Большого террора» 1930-х гг. партийные товарищи не получили просимой помощи, теоретизировал в вульгарном духе времени о прогрессивном значении ненависти и приходил к ожидаемому результату, что ненависть была двух видов: прогрессивной и реакционной. Первая была классовой ненавистью пролетариата, способствовавшей прогрессу и порождавшей массовый героизм, вторая была соответствующим явлением с реакционной стороны, ее можно было лишь презирать. В духе Максима Горького Куусинен подчеркивал позитивную ценность ненависти. Это, между прочим, присутствовало в литературных текстах, так что их позиции могли считать правильными. Недостаточное количество ненависти могло сделать тексты политически некорректными. С марксистской точки зрения, вывод, разумеется, был вполне логичным. Духа Нагорной проповеди с ее гуманизмом, понятно, ожидать не следовало, т. к. все должно было быть взвешено в соответствии с тем, кому это было полезно, а ложно направленная любовь было на благо реакции. Прогресс рождался только в борьбе, и эту борьбу питала ненависть.

В опубликованной в 1961 г. книге «Наше великое столетие» Куусинен типично описывал дело: «Таким образом, глубокая человеческая любовь — это поле исторической борьбы, находящейся в неразрывной связи с классовой революционной ненавистью угнетенных. Совершенно неверно полагать, что всякая ненависть одного и того же качества. Это не так. Ненависть имеет два качества, низкое и возвышенное. Низкая ненависть коренится в эгоизме, алчности и желании угнетать. Это реакционная ненависть, принижающая ценность человека. Возвышенная ненависть основывается на традиции свободы и общего счастья угнетенных и эксплуатируемых классов. Она порождает массовый героизм. Она — могучая сила исторического прогресса. Эти мысли выкристаллизовались у меня тогда, летом 1919 года, в одном-единственном предложении: Святая ненависть — это святая любовь».

Зная о присущих народному характеру финнов негативности и злопамятности, о которых свидетельствуют столь многие классические описания и исследования, можно понять, что у ФКП было очень благодатное поле деятельности, чтобы вызвать у финнов ненависть к угнетателям.

Все-таки в 1939 г. политическая расстановка сил быстро сменилась после неожиданной «помолвки» Гитлера и Сталина, когда Финляндии конкретно угрожало нападение. Разумеется, угроза и порожденный ею гнев повлияли гораздо сильнее, чем давние ненависть и неприязнь, которые по разным причинам явно испытывали к себе разные слои населения. Предлагавшаяся АКС в качестве национального спасения «ненависть к рюсся», пожалуй, по своему значению, в конце концов, оказалась вторичной и скорее связанной с литературными играми тонкого слоя интеллигенции. Элмо Э. Кайла, который выступал в роли разъездного проповедника ненависти к «рюсся», в 1920-е гг. был довольно сильно разочарован тем приемом, который он получал на местах. Старое поколение относилось к этой идее АКС также скептически и не принимало ее, нередко ее морально осуждали. Другое дело, что представления о характере создаваемой большевизмом угрозы вызывали реальные опасения. Есть причина еще раз подчеркнуть, что Советский Союз в 1939 г. был единственным государством, которое, как было известно, прибегало к массовому террору. Известно было и то, что все финское там преследовалось, и бежавшие в эту страну финские рабочие оказались жертвами этого террора, хотя о его масштабах точными сведениями не располагали. Насколько известно по сводкам НКВД, осенью 1939 г., когда из городов было эвакуировано гражданское население, рабочие нередко считали страх буржуазии чрезмерным и испытывали ненужное раздражение. Когда бомбардировщики начали сбрасывать бомбы на детей и расстреливать из пулеметов беззащитных гражданских людей, был открыт путь к гневу и упорному нежеланию подчиниться. Заискивание перед этой бескомпромиссной угрозой было психологически невозможным. Заключенный Москвой с Куусиненом договор показывал, что речь идет о том, чтобы получить все или ничего.

На угрозу и вмешательство реагировали гневом, что было нормальным. Напротив, та ненависть, которую изображал в своем романе «Избранный народ и земля обетованная» Эйно Райло, сфальшивила. В ней было что-то излишне искусственное, наставительное и политически корректное. Она напоминала некоторые сочинения в жанре социалистического реализма.

Фронтовики обижались, если их войну описывали высокопарными, пошлыми или пустыми стереотипами. Рюсся у Эйно Райло, так же, как и его герои-рабочие, вели свое происхождение из его фантазии. Насколько можно представить значение ненависти в современных текстах, описывавших Зимнюю войну, она оставалась на самом заднем плане. Прежде всего, противник — это опасность, устрашающая реальность. Враги у Райло — отвратительные низшие люди, но в действительности он их едва ли даже видел.

На противника во многих сочинениях этого времени направлена бессильная ярость, видно раздражение от этого настолько бессмысленного и неоправданного нападения. В этих описаниях редко встречается мнение, что «ненавидимый» народ из-за враждебности каким-то образом коллективно считается неполноценным. Можно сказать, что принцип Райло, подчеркивающий лишь его известный художественный вкус, — «происходит так, как было написано».

Вызвали ли войны у народов обоюдную ненависть? Несомненно, войны воспринимались и воспринимаются всеми нациями как травма, вызывающая гнев. Попрание жизни, собственности, прав доставляет горечь, которая требует разрядки. Но когда угроза устранена, устраняется и основа для ненависти. Желание мести является явно возможным фактором угрозы также в отношениях наций и, со своей стороны, разжигает угрозу и обиду. Стабилизация международных отношений и устранение угрозы влечет, однако, исчезновение ненависти. Обиды можно простить или забыть. Ныне, когда со времени тех событий сменилось уже два поколения, также пришло время просить извинений. Парадоксально, но это наиболее часто делают люди, которые не несут никакой личной ответственности за сами дела.

Та ненависть к «рюсся», которая связана с историей первых десятилетий независимости и остатки которой сохранялись до 1960-х гг., уже явно стала далекой историей. Эта ненависть была порождением известного социального заказа и с разных сторон активно использовалась. Если после войны произошла смена поколений, а в нашей стране все еще иногда говорится о царящей ненависти к «рюсся», то речь идет об образном обороте речи или же говорящий не понимает используемого термина. Ненависть, в том смысле, какой вкладывался в это понятие в 1921-1922 гг. во время народного восстания в Карелии, в 1918 г. или во время войн 1939-1945 гг., была, несомненно, агрессивной, ею отвечали на угрозу. Из ненависти стремились создать основу для объединяющей финнов националистической веры. Как способ управления прошлым, она была в свое время модным образом мышления, у которого было за восточной границей почти точное, зеркальное соответствие. Ненависть была грубым поведением в грубое время. Она, разумеется, была естественной, но получила постыдные формы и стала мерзостью, как и все естественные проявления, которые стремятся туда, где в цивилизованном обществе им места нет. Возвышение ненависти до добродетели и ее беззастенчивое подогревание по обе стороны границы были составной частью разлагающего периода болезни. Это было время, когда стремились заискивать перед огромными массами людей, чтобы увлечь их примитивными нуждами и страстями.

Защитники российской западной границы, или Как поменялись роли

Как известно, Александр Солженицын, театрально возвратившись в Россию, рекомендовал удерживать культурные границы России на западном направлении, чтобы больная Россия получила время выздороветь. Он утверждал, что под забором с Запада просачивается жижа.

Александр Исаевич не был единственным, кто верил, что российскому народу посчастливилось в тяжелые времена социализма сохранить свою душу чистой. Кое-кто из славянофилов считал весь социализм удивительным предохранительным творением Создателя, спасшим русских от западного разложения. В этой вере в сохранение особых свойств русского в целом находят свое обоснование те многочисленные представления, в которых на плечи России набрасывается мантия спасительницы мира.

Все же реальному социализму удалось охранить русских от современного искусства и продажного секса. Дикость изображали, но, исходя из патриотизма и политической корректности, ею в целом не восторгались. Фрейдизм считался в основе своей ложным учением, его влияние отнюдь не наложило своей печати на государственную культуру и индустрию развлечений, как на Западе. Эта индустрия развлечений едва ли даже существовала.

Как заявила одна русская женщина во времена перестройки в одной из редких в то время международных телевизионных программ, в Советском Союзе не было «вашего капиталистического секса». Она попала в самую точку. Позже ее часто высмеивали и утверждали, будто она сказала, что в России секса не было вообще. Она не была настолько глупа. Действительно, в России отсутствовал рынок продажного секса, как в капиталистическом мире. Да, люди там, несмотря на это, в сексе понимали, что хорошо известно любому побывавшему в то время в стране.

Но, в конце концов, было ли это угрожающей с Запада опасностью, на пути которой Александр Исаевич хотел воздвигнуть стену? Речь явно шла не только о сексе, но об общей безнравственности, склонности цивилизации потребления измерять все деньгами, культивировании человеческих пороков и их показе, том безбожии, которое видит в человеке только животное. А именно, Солженицын говорил, что человеку не следует загрязнять свою бессмертную душу тем мусором, который производит западная индустрия развлечений. Человек, по его мнению, высшее существо и знание об этом нужно сохранять, так же, как и соответствующий ему образ жизни. Это, конечно, находилось в резком противоречии с культурой потребления, которая накатывалась на Россию и ставила новых славянофилов и критиков цивилизации в положение ответчиков. Их, по-видимому, было немало и их слово явно имело притягательную силу, но требовало большой веры, поскольку предполагало, что есть возможность возвращения к предшественнице культуры потребления, в которой мораль еще занимала центральное место.

Если мы сравним российскую ситуацию в момент падения коммунизма с ситуацией в Финляндии в 1917 г., мы сможем отметить параллели. В обоих случаях защитная стена рухнула, и в стране возобладал гедонистический, кощунствующий и карнавальный образ жизни, который подрывал основы культуры. Стремление к кратким наслаждениям, «животная» безответственность и карнавальное, демонстративное растаптывание высших ценностей в обоих случаях накладывало свою печать на новую культуру в стране. В обоих случаях опасность видели пришедшей извне, но обольстившей собственный народ. Таким образом, у каждого глубоко в душе имелась возможность стать соблазненным, своего рода впасть в смертный грех, от которого освобожденный Варавва обещал избавиться.

В Финляндии в известных кругах после 1918 г. паролем стало «против рюсся и черта». Острие контратаки было направлено против иностранных элементов, хотя хорошо знали, что здесь замешаны внутренние силы, даже в массовом масштабе. Грех был в сердце каждого финна, и отпор «черту» предназначался именно этим элементам. Если бы «рюсся» оставили в стороне, с чертом могли бы справиться.

Спустя семьдесят лет ситуация в России была во многом очень похожей. Народ, который воспитывался на героизме, жертвенности и добре, теперь оказался объектом нравственного нападения, сокрушившего многих. Козлом отпущения, разумеется, никакому народу быть не годится, и его греховные склонности суть соблазн извне. В этом случае этот соблазн пришел из Америки и ее еврейской идеологии. Мимоходом следует упомянуть, что хорошо известно, что еврейство в свое время даже считали стоящим за большевистской революцией. В Финляндии это же ассоциировалось с русскими, вовсе не с еврейством.

Охранники западной границы в России, пожалуй, никогда не были серьезно озабочены Финляндией. Она была второстепенным и маловероятным направлением нападения также и идеологически. Скорее, у нее имелись качества буферного государства до тех пор, пока, к обоюдному счастью, она оставалась вне тесной связи с империей. С точки зрения Финляндии, ее граница с Россией, напротив, всегда была судьбоносной проблемой. Настоящая взаимность, таким образом, не предполагалась, силы были слишком несоразмерны.

Во всяком случае, можно кратко сказать, что значение нашей общей «китайской стены» стало таковым: это была культурная граница, поддержание которой с обеих сторон временами считалось важным. Она также после революции в России рассматривалась скорее как граница морали и аморальности, чем как религиозная граница. Правда, в свое время она была именно границей веры и безбожия. Это подчеркивалось в годы войны. После крушения коммунизма граница между Востоком и Западом, с точки зрения России, создала схожую угрозу фарватера безнравственности, какую испытала на себе Финляндия после 1917 г. Только они поменялись местами. Коммунистический режим, вопреки финским предположениям, держал за нашей восточной границей грех в строгости. Еще в послевоенные десятилетия Россия была оторвана от западной потребительской культурной революции. Финский крестьянский пуританизм, со своей стороны, выветрился и уступил место американской массовой культуре. По мнению российских патриотов, с Запада России грозит та же самая опасность, которая в 1917 г. западной стороной воспринималась как восточная угроза.

Нотный кризис, добродетель и ватник

Известно, что к старости великий основоположник финского национализма Захрис Топелиус начал верить в избранность финского народа. Это представление позже в среде нашего религиозного народа редким не было. Кто-то выразил это так: «Бог так много заботился о финском народе, что не мог позволить уничтожить его». Мысль об избранности народа была очень широко распространена в военные годы. По инициативе Герды Рюти[35] летом 1944 г. на радио начали ежедневно читать изречения, в которых роль Бога как защитника слабых занимала центральное место.

У избранного народа был, однако, свой бич, и филистимлянами для финнов были русские. В России рабочие еще в 1960-е гг. обычно надевали при работах на воздухе ватники (toppatakit). Ватник носили также и в ГУЛАГе, довольно грубый, но вполне удобный, по крайней мере, соотношение цены и качества было полное. Если к нему добавить ушанку и валенки, то внешний образ рядового представителя несчастного русского народа был завершен. Русский ватник мог символизировать Советский Союз и более широко. В Савонлинне, как и во многих других местностях, рабочие резко делились на две части, в зависимости от того, как относились к Советскому Союзу. Так, народные демократы, т. е. поддерживающие коммунистов, построенный Народный дом называли обычно Toppala, и после краха Советского Союза это стало его официальным названием. Ватник был необычным предметом одежды. Когда группа освобожденных финских военнопленных в 1954 г. вернулась из Советского Союза, то в заголовок в Helsingin Sanomat были вынесены слова о «ватниковом отряде».

В начале 1960-х гг. ватник как символ восточного соседа вошел в мою жизнь в связи с другим. Мой учитель закона Божьего был довольно суровым и измученным грехом человеком, который в какой-то период своей жизни уступил дьяволу, оставил жену и женился на секретарше. До этого он, однако, определенно с успехом вел оборонительные бои и, пожалуй, достигал красивых побед. Во всяком случае, дело половой этики было необычайно близко его сердцу. Мы, школьники, получили опыт ее, когда в одном школьном конвенте случился скандал. Одни бесенок погасил в зале свет, что привело к так называемому лапанью, хотя в темноте никто, разумеется, ничего не видел. Дело дошло также и до ушей учителя закона Божьего, и он догадался, что там были и девочки, которые в то же время ходили в конфирмационную школу. Дело взволновало учителя до такой степени, что помимо возмущения слезы негодования полились из его глаз, и он приказал всему классу молиться за спасение душ этих девочек. Размеры греха он определил словами: «...если пришел бы брат русский и дал вам ватники». Платой за грех была смерть.

Логика была примерно такова, что Финляндия была свободна от власти дьявола благодаря своей праведности. Если бы грех одержал верх, Бог покинул бы избранный народ или, по крайней мере, наказал бы его при посредстве русских. Схожее провозглашал в те времена также так называемый Оулуский пророк. Нотный кризис 1961 г.[36] делал все эти заявления серьезными. Зловещая символика ватника в те времена только набирала силу. Лишь через несколько лет мы смогли свободно вздохнуть, когда ватник стал для нас модным предметом одежды. Но он, правда, был иным, чем те ватники, которые можно было видеть у московских дворников еще в 1969 г.

Время тоже было иным. Конец 1960-х гг. духовно принадлежал другому миру, чем первые годы этого десятилетия. Где-то в середине десятилетия прозвучал тот низкий и глубокий гул, который Мика Валтари относит к смене времен, как это было, например, при крушении Восточной Римской империи. Дух 1960-х гг. был духом культурной революции, и он обновил взгляд финнов на Россию.

Неверно прочитанная история Зимней войны, или Как Финляндия потеряла Восточную Карелию

Зимняя война — важнейший узловой пункт истории Финляндии. Она была тем святым опытом, который в течение десятилетий служил последним аргументом, использовавшимся для объяснения почти всего другого в финляндской истории. Зимняя война показала всем, что народ Финляндии ценит свою свободу и независимость. Она сделала пустыми все планы сломить нацию силой и продиктовать ей новую и лживую историю. Могли и могут утверждать, что Зимняя война на самом деле была продолжением 1918 г. и его вторым актом, как об этом говорил в самом начале войны Маннергейм. Это все-таки была освободительная война, и сделанное в самом начале Зимней войны ФКП заявление ясно указывало, что в обоих случаях речь шла о нападении большевистской России на Финляндию. В 1918 г. сил было недостаточно, в конце 1939 г. ФКП сочла, что их достаточно, но вопреки всем расчетам она ошиблась.

Зимняя война потребовала, можно сказать с уверенностью, меньше жертв, чем потребовало бы прекращение Финляндией борьбы и добровольное подчинение новой власти. «Комитеты народного фронта» уже использовались в «классовой борьбе» в Финляндии в тех местах, которые были оккупированы Красной армией, и где осталось население. В случае оккупации всей страны были бы уничтожены десятки тысяч. Представителей потенциальной и действительной оппозиции сгноили бы в Сибири вместе с семьями. И в этом случае речь шла бы не о наказании за что-либо, а о превентивной мере, как это делалось, например в Польше, в которой были уничтожены десятки тысяч. Тем же были бы обусловлены аресты тысяч людей и их казни. Концлагерь в Осташкове, в котором было уничтожено свыше 6000 польских военнопленных, был уже подготовлен для финнов. Как-никак, речь шла о контингенте в 25 000 человек. В этих красивых местах природы, на берегу озера Селигер, проводят сейчас ежегодно свой лагерь так называемые «Наши». Здесь и один финский доцент прочитал лекцию об «антифашистской» деятельности против современных финских буржуев.

Очевидно, что, например, шюцкоровские и активистские круги не приняли бы власти новых комитетов. В этом случае партизанская война и террор приобрели бы особенно большие масштабы. Использование заложников и групповые казни собрали бы богатый урожай. За редким исключением не попавшие в Осташков видные представители общества по инициативе новой власти были бы угнетены, как последыши, и жизнь их родственников была бы тяжела. Возможности роста в новом обществе были бы задавлены.

Но общество не осталось бы без вождей. Человеческий материал, который можно было бы обобщенно назвать бобриковцами, быстро бы нашелся. Крошечная ФКП была бы только его частью. Социал-демократы и всякого рода колеблющиеся леваки оказались бы во главе ликвидационных списков. В кругах интеллигенции, возможно, нашлись бы некоторые доценты и литераторы, леволиберальные литературные типы, которые были бы очарованы патетическими постановками и преувеличенной риторикой «Страны Советов». Так произошло в Прибалтике. Отношения между людьми были бы полностью отравлены благодаря системе доносительства и энтузиазму всякого рода «классовоборческой» деятельности. Личная неприязнь стала бы важным социальным фактором.

Как бы там ни было, Зимняя война была для Финляндии несчастьем, но оказаться в конце 1930-х гг. или в начале 1940-х гг. под властью сталинского руководства было бы подлинной национальной и человеческой катастрофой. Как показал позднейший пример прибалтийских стран, Финляндия спаслась от многого, став препятствием на пути прихода к власти коммунистов. Это, опять же, стало возможным потому, что Финляндия оказала решительное сопротивление вооруженной агрессии, объектом которой она оказалась. Борьба с самого начала была безнадежной, т. к. у противника явно были большие, чем у кого-либо в мире, включая Соединенные Штаты, вооруженные силы. Но этого в Финляндии не осознавали.

Чудом избежали поражения и оккупации, когда Советский Союз внезапно согласился на мир с буржуазным правительством Финляндии, т. е. в очередной раз признал его законным правительством Финляндии. Когда прежде часто подчеркивалось, что советская власть первой признала независимость Финляндского государства, не забывали добавить, что признания давались и позже. Так, только в 1918 г. это делалось дважды. Повторное было сделано после того, как был разбит признанный советским правительством финляндский Совет народных уполномоченных и когда при посредничестве немцев в августе 1918 г. приступили к переговорам о мирном договоре в Берлине. Весной 1940 г., когда советское правительство согласилось вести переговоры «с так называемым правительством Рюти-Таннера», речь уже шла о третьем признании законным правительства Финляндии.

Зимняя война (имеется в виду вооруженное сопротивление) была, таким образом, спасением для Финляндии — потому, что ее военный исход остался достигнутым только наполовину, и обе стороны согласились на мир. В Финляндии много злоупотребляли темой о том, почему Финляндия согласилась на мир, не приняв помощи союзников. Тогда оставался в тени главный вопрос, почему Сталин согласился на мир. Для него мир был действительно за высоким порогом. Советское руководство вложило в Зимнюю войну так много своего авторитета, что вся его убедительность была брошена на весы, т. к. пришлось бы отказываться от пропагандистской постановки пьесы о финляндской революции и оказании помощи правительству Куусинена. Но на это пошли. Мир был заключен с тем правительством Финляндии, которое еще недавно упоминалось только в кавычках и клеймилось как утратившая поддержку кучка авантюристов, подстрекающая бандитов против собственного народа и помогающей ему Красной армии.

Финны всегда считали условия «московского мира» тяжелыми. Для современников они были просто ужасными, и слова Молотова о том, что они якобы создали хорошую основу для будущих добрососедских отношений, для финских ушей звучали издевательством. Но с точки зрения Советского Союза, очевидно, было невозможно удовольствоваться меньшим. Молотов обосновывал громадность требований тем, что «не по вине Советского Союза» было пролито много крови. Это само по себе было грубой ложью. Финны прекрасно знали, кто был агрессором, поэтому и звучали в песне слова: «Нет, Молотов, нет, Молотов, врешь больше, даже чем Бобриков!»

Но Молотов был прав в том, что все произошло совершенно иначе, чем хотело и планировало советское руководство. Советские историки — которых еще и ныне можно найти в России — часто подчеркивали, что Зимней войны можно было избежать. Таким образом, та война не была необходимой. Молотов и Сталин явно были того же мнения, они не ожидали войны, по крайней мере, той войны, которая вырвала из списка живых почти 150 000 красноармейцев. Такое кровопускание не могло замять и тоталитарное правительство. Советскому народу следовало дать какую-то компенсацию, и таковой была наша нынешняя восточная граница, граница Петра Великого. Рассекреченные в российских архивах сводки о настроениях населения показывают, что непропорциональность приобретенного и затрат вызывала в Советском Союзе ошеломление. Но Кремль согласился на этот мир, и он был заключен, определенно, с горечью в душе.

Когда мы читаем историю Зимней войны, мы в целом отмечаем, что Финляндия утратила Карелию, но сохранила самостоятельность, заплатив за нее высокую цену. В целом считается, что Советский Союз хотел присоединить всю Финляндию, но получил только ее часть.

Определенно, Советский Союз решил взять под свой контроль вход в Финский залив, чтобы не сделать его театром военных действий. Решил ли он также присоединить к себе Финляндию, это другой вопрос. Вполне возможно, из Финляндии на первых порах сделали бы что-то вроде «народной демократии» рядом с Советским Союзом, вроде Внешней Монголии. Ведь прибалтийские страны не были первоначально присоединены к Советскому Союзу, они «присоединились» к нему в более поздний период; неясно, было ли это решено уже во время пакта Молотова-Риббентропа или решение было принято позже. Во всяком случае, когда Финляндия не согласилась предоставить базы, после короткого давления было решено добиться этого военным путем и совершенно особым способом.

Когда по договору между Молотовым и правительством Куусинена у Финляндии забрали на юге территории на Карельском перешейке вплоть до Койвисто, а также получили в аренду за хорошую компенсацию Ханко, за это дали в Восточной Карелии царский подарок. Речь уже шла не о двукратной компенсации территории Реполы и Пораярви, предлагавшейся еще на переговорах. Теперь заявлялось, что к Финляндии будут присоединены населенные преимущественно карелами территории Восточной Карелии, которые в силу кровного родства находились в единстве с Финляндией. Тем самым осуществлялась вековая мечта двух родственных народов — финского и карельского. Осуществление этой мечты провозглашалось не только справедливым — что, впрочем, с советской стороны было забыто во время войны-продолжения — но было закреплено государственным договором, который должен был быть по возможности скоро ратифицирован в Хельсинки. Речь, таким образом, шла о создании Великой Финляндии, и это было именно самостоятельное и независимое государство.

Дар был ранее неслыханным в хрониках, что также подчеркивал и Советский Союз. Ни одно капиталистическое государство такого не сделало бы, и поэтому якобы было абсурдно утверждать, что Советский Союз ведет войну против Финляндии. Согласно этой логике, народ Финляндии всегда радовался огромному дару соседа, и только оказавшиеся без поддержки белые бандиты обстреливали красноармейцев.

Но Великий Дар вызывал сомнения, если за него не требовалось большого ответного подарка. Для финнов это было лучшим аргументом за то, чтобы сражаться. Но вступив в борьбу, Финляндия утратила как Карелию, так и Восточную Карелию, которую она получила бы без борьбы. Правда, в этой Великой Финляндии у каждого человека не было бы права «прямо стоять или пасть». Там застрелили бы в затылок, и это знали.

За что сражались в Зимней войне?

То, что финны оказали сопротивление в ходе Зимней войны, разумеется, известный всем факт истории, этим никого не поразишь. Но теперь история такова и кто угодно знает или считает, что знает, дела лучше, чем современники. В России в кругах новых сталинистов Зимнюю войну называют в целом «ненужной войной». Москве нужна была только пара баз, она даже не требовала границы Петра Великого, на которую после войны и больших затрат согласились финны. Некоторые авторы просто умилительно описывают то, насколько трагичным было то, что недальновидная внешняя политика, руководимая, в частности, министром иностранных дел Эльясом Эркко, вызвала войну по совершенно незначительной причине.

Почему финны решились на вооруженное сопротивление мощной военной силе? Известно, что в финских кругах в межвоенный период имели место мысли о собственной исключительной особенности. Это поддерживали спортивные успехи, дававшие право говорить о Финляндии как о «великом спортивном государстве». С одной стороны, финны не принадлежали к арийской, а к «восточно-балтийской расе», с которыми наши собственные любители вообще связывали свой народ, и не могли гордиться таким всемирно-историческим значением, наличие которого у своей «расы» доказывали склонные к фантазиям расовые теоретики в Центральной Европе. С другой стороны, постановка себя выше русских была возможна в той области, в которой это позволяла обычная фабула. «Рюссяфобские» правые радикалы основывали свои представления о величии, например, на событиях 1918 г., значение которых как величайшей победы, достигнутой над русскими, неимоверно преувеличивалось. Художественная литература, прежде всего, всем известный фенрик Стооль, так же, как «Рассказы фельдшера» Топелиуса, подпирали образ исключительно отважного и талантливого в военном отношении народа, на стороне которого, кроме того, был сам Бог.

Соотношение сил в Зимней войне было таково, что только особо сильная вера в Божье покровительство, обостренная вера в особость финнов и негодность противника могли оправдывать веру в окончательную победу. Как известно, таковая проявилась в определенный период, даже на самом высоком политическом уровне. Однако Зимняя война была с финской стороны прежде всего упорным нежеланием подчиниться, несокрушимым чувством справедливости, а также борьбой, окрашенной желанием отомстить. Мысль о смерти как жертве во имя справедливости и правды была во время войны очень сильна. Вероятно, напрасно говорить, что сражения Зимней войны уходили очень глубоко в ценности общества периода предмодерна. Очевидно, прямое влияние веры следует считать очень большим, хотя оно и не распространялось на всех.

Мика Валтари написал еще во время войны маленький роман «Антеро уже не вернется». Его действие заканчивается в феврале, когда исход войны еще не ясен. Писатель в то время служил в информационном центре Государственного совета, но, по мнению исследовавшего произведения Валтари вообще и, в частности, это произведение Пану Раяла, речь не идет о заказной работе. Валтари писал его для себя и вдохновленный своим народом.

Героиня книги, молодая супруга уже в названии книги приговоренного умереть Антеро и мать их общего ребенка вначале приходит в ужас от мысли, что нужно умирать за какое-то дело: «Нет никакого такого дела, за которое следовало бы умирать. Я хочу жить, я желаю жить ради тебя и ради моего ребенка. Но нет никакого такого дела, ради которого следовало бы умереть».

Когда Антеро погиб, Анникки горестно размышляет: «Мир протягивает нам только милости, чтобы успокоить свою совесть. Они не понимают, что мы сражались за будущее всего мира против величайшей лжи человечества».

Однако горечь ведет не к безнадежности, а к упрямству: «Пусть так, мы не станем беспокоить их совесть. Когда падут наши последние мужи, и пушки износятся, и снаряды закончатся, и Финляндия будет в безнадежном положении, тогда я охотнее подожгу свой дом и застрелю себя, чем пойду выпрашивать подачки у совести мира. Очень мало они увидят финских беженцев, если случится худшее. Мы не станем их беспокоить, мы живем и умрем в своей стране».

Анникки, однако, помнит, что она же мать. Она устыдилась своей слабости, снова поверила: «Финляндия никогда не будет угнетенной! Сам Бог на нашей стороне, и души героев восстанут из своих могил, чтобы сражаться на нашем фронте. Поэтому каждый из нас должен сделать что-то сверхчеловеческое». «Со сверкающими глазами, глазами, наполненными слезами горечи, она верила и знала: придет весна, наша весна, великая весна Финляндии». Это настроение в конце книги и датируется февралем, когда новости с фронта становились зловещими.

Как женщина Анникки была по призванию защитницей жизни, которой следует заботиться о ребенке. Что касается Антеро, то он не испытывает никаких сомнений в своей роли. «Каждый, вплоть до бедного земледельца и радикального рабочего, понимал, что подчинение требованиям Советского Союза означало бы уничтожение народа Финляндии как нации. Этот же восторженный жертвенный дух наполнял каждую душу, в огромном национальном потоке личность была уже только маленькой частичкой». На фронте Антеро знал, что он достоин той жизни, которая была ему дана именно сейчас.

Мать Антеро говорила в своем письме о Боге, но о нем не говорят в блиндаже. Но каждый, кто разобрался с войной, будет еще выяснять свое отношение ко многим делам, в том числе и к вере. Теперь дело было слишком трудным, но в вопросах веры не богохульствовали. «Они сражались против пятидесятикратно превосходящих сил, и согласно человеческому разуму и реально политическим расчетам их борьба была безнадежна. Но они сражались за свободу, и это было то, что выходило за пределы человеческого ума и всех расчетов. Они сражались за свободу против насилия, за западную цивилизацию, против варварства, невежества и лжи. В этой борьбе его дух и его жизнь были очень маленьким вкладом».

Как гласил заголовок, Антеро пришлось принести в жертву свою жизнь за свободу и правду. Можно считать, что это было не напрасно, хотя вклад и был маленьким и хотя мир не восстал против насилия и несправедливости. С точки зрения реальной политики, заранее обреченные жертвы борьбы были бы напрасными. В дискурсе Валтари такого не было и не могло быть. Мотивом борьбы также не было выраженное в «Фиванской песне» В.А. Коскенниеми стремление к воинской славе, к чести ради чести:

...Вперед, мужи, дорогами смерти завистливые столетия смотрят на вас.

Война была, скорее, жертвой, которую приносили ради подлинных, вечных ценностей, ради справедливости и правды. «Великая весна Финляндии» была в действительности весной вынужденного мира с Москвой. Жизней десятков тысяч убитых или искалеченных молодых людей оказалось недостаточно, чтобы спасти Карелию, сотни тысяч вынуждены были покинуть свои дома, утратить хозяйство и все имущество. Коллективное горе, плач всего народа встречал эвакуированных в «обрубок Финляндии», но их никогда не называли беженцами. Ведь их действительно эвакуировали, если не по собственной свободной воле, так все же из осознания того, что это необходимо сделать. Правительство Куусинена с охотой приняло бы к себе всех их в свой малочисленный круг подданных.

Атмосфера мирного договора отразилась на всем ранее невиданным взрывом горя. Очевидно, это было срывом: несправедливость победила, несмотря на жертвы. Была ли жертва напрасной? Мыслью о войне как жертве, как холокосте, которую вела за Финляндию ее лучшая молодежь, проникнуты многие другие сочинения о Зимней войне, не только маленький роман Валтари. Но справедливо ли оплачены жертвы? Почему должна платить за них собственная страна?

Ответ представляется в определенном смысле очевидным: жертвы были необходимы для сохранения свободы в борьбе против зла. Уже современники были способны понять, что капитуляция без борьбы не уберегла бы от жертв. Спустя какое-то время это мнение кажется вполне пригодным. Финляндия после Зимней войны была изуродована и обрезана, ей грозил голод, экономически она была слаба. Но в некотором существенном значении это была все та же Финляндия, что и до войны: «великая ложь человечества» не была способна распространить на нее свою власть.

Положение Финляндии как бастиона западной цивилизации снова получило свое подтверждение. В. А. Коскенниеми с гордостью констатировал:

Незаменимость жертв, нравственная величественность всего этого зимнего холокоста подняла Зимнюю войну до метафизических высот: те молодые люди отдали свои жизни, чтобы могли жить другие. Разумеется, жертвы были принесены ради великого дела, и это дело было нравственно чистым. Речь шла, таким образом, не только исключительно об акте насилия, в котором погибли невинные. Лживая власть несла, разумеется, все вину и была за нее в ответе. В жертве, однако, победило не зло, а прежде всего доблесть.

«Северные эллины», которые в классическом историческом образе противостояли малой силой варварскому и несправедливому Востоку, занимали уже естественное место в героической борьбе Запада, так что без сомнений можно подписаться под словами поэта:

Соперничество за лучшую книгу о Зимней войне в 1940 г., т. е. сразу же, выиграл небольшой роман Вильо Сарайя «Искупленная земля». То, какая работа объявляется авторитетным советом лучшей, всегда диктуется временем. Какая картина борьбы тогда была сочтена заслуживающей награды?

Уже название книги — пафосное по своему характеру. Однако этот пафос не агрессивный или хвастливый, а христианский по своему духу. Его можно было бы даже считать квазихристианским, т. к. он возвышает усопших финских героев до своего рода роли Христа. Книга заканчивается смертью одного из главных героев и словами: «Он искупил землю». Для читателя более позднего времени потребность в искуплении непонятна. Страна ведь была страной финнов. Она, бесспорно, была их собственностью, искупления не требовалось. Однако оказалось, что сосед желает несправедливо, силой забрать ее. Он хочет уничтожить свободу. Сохранение свободы, опять же, возможно только принесением в жертву молоху войны людей. Те, со своей стороны, странным образом готовы к этому. На фронт отправляются прямо-таки с радостью. Возможность гибели не считается важной, «если осененные крестом частицы нашего праха выкупят свободу этой страны». На фронте мужчин венчают «неувядаемые лавры мужества».

Ясная цель войны — свобода, ее выкуп. Мысли о напрасности борьбы не возникает, хотя знают о «пятидесятикратном» превосходстве сил противника. Сами сражения описываются довольно прямолинейно, как фабрика убийства, на которой, правда, искусство врага быстро совершенствуется, но на которой он не способен стать действительно превосходящей угрозой. Убийство ужасает, смерть одного врага может также уничтожить всю его семью. Но у обеих сторон есть задача, и вражеского солдата тоже нельзя винить за это.

Особенностью книги Сарайя можно, пожалуй, считать созданный в ней образ финна. А именно — финн очень самодоволен и приходит просто в восторг от восхваления своего народа. Любовь к свободе — наследие поколений. Это признак аристократичности, которым есть основание гордиться. «Матери воспитывали нас аристократичными, гордыми, немногословными, молчаливыми, думающими юношами. А суровое общество отца усовершенствовало нас. Поэтому мы как горы, из которых можно добыть то золото, которое они в себе таят. От батрака до президента мы гордые аристократы».

Очевидно, что довольно высокопарный слог книги бил по нерву времени. Она повествовала также о создании национального единства, примирении в отношении 1918 г. «Так как каждый миг приближал нас действительно к настоящей родине. Мы не так долго искали березу и звезду, теперь мы нашли их. Мы достигли родины. Не только родины, но самих себя. Золото очищено. Шлак отброшен. И мы знаем, что если мы могли бы, то построили бы для своих детей новую, настоящую родину».

Таким образом, книга давала понять, что очищение от фальши, искупление старых грехов произошло. Остается не высказанным, кто должен был это сделать. Возможно, возникла потребность признать, что виновны были обе стороны, как это становится очевидным даже из книги Эйно Райло «Избранный народ и земля обетованная». Виновность смывается чистой жертвой. Только мимоходом в завуалированных выражениях некоторые книги о Зимней войне дают прямо картину того, что возможность жертвовать собой особо приветствовалась и ценилась. Горечь от ненужных жертв едва ли можно где-то найти. Дискурс сталинской «ненужной войны» в этом смысле из совершенно иного мира, чем опыт современников Зимней войны.

Объяснение тому, почему в Зимнюю войну сражались, обнаруживается только в тот момент, когда борьба стала актуальной и была избрана как линия поведения. Историческим фактом является то, что в Финляндии проявили исключительно большую решимость. Ситуация во многих отношениях была исключительной, даже чувствительной. Иная политика со стороны Советского Союза могла бы привести к иным результатам. В этом смысле война не была нужной.

Художественная литература создавалась в основном уже после событий. Возможность мудрости задним числом уменьшает ее доказательную силу. Образ, который получает популярность, доказывает, однако, сам по себе то, какими дела хотели видеть и при этом сохранять тесную связь с опытом времени. Книга Валтари, пожалуй, является исключением, т. к. она явно вышла из-под пера писателя еще до завершения войны. Во всяком случае, весть литературы очевидна: борьба за свободу считалась честью уже сама по себе. Она должна была вестись ради себя. Возможные последствия поражения оставались едва обрисованными. Тексты того времени давали понять, что эти последствия считались хуже смерти. Честь была довольно неожиданным мотивом для крестьянского в основном народа. Она, однако, была на виду, и для понимания этого следует знать, насколько сильное влияние на весь народ Финляндии оказали исторические образы — классические у Рунеберга и романтические у Топелиуса. Вместе они создали тот автопортрет финна, который стал действительностью на спортивных полях, а теперь на полях сражений. Изображение в книге Сарайя финнов, молчаливых крестьянских парней как «аристократов» возвращает прямо к традиции наших великих национальных мужей и свидетельствует об огромном влиянии учителей народных школ на судьбы нации.

В относительно глубоко модернизированном обществе идеалистическое поведение было довольно неожиданным. Им финны вызвали удивление и восхищение в мире. Это, как кажется, в Финляндии было ожидаемым. «Быть маленьким народом великое дело», как афористично выразился Вейо Мери.

Однако все могло пойти иначе. Если бы Москва распорядилась своими талантами лучше и смогла разделить народ Финляндии надвое, свежие раны 1918 г., вероятно, снова бы открылись. Так как агрессор допустил, однако, все возможные ошибки, он утратил и ту малую веру в себя, которая в Финляндии еще была в относительно широких левых кругах. Никто не верил в басни о свободе и независимой Финляндии при Куусинене, хотя та и получила Восточную Карелию. Изображение Красной армии как пришедшей на помощь по приглашению этого правительства и бескорыстной помощницы финляндской революции полностью не соответствовало той действительности, которую все могли видеть вокруг себя. Большая московская басня для финнов ударила прямо в сердце публики. В конце концов, этот всеобщий гнев привел к решению, что альтернативы борьбе нет.

Контрудар империи

В 2010 г. в Петербурге вышла примечательная книга «Зимняя война в документах НКВД». Помимо кратких введения и заключения она содержит сотню страниц докладов об антисоветских кругах Финляндии и отношениях страны с Германией. Помимо этого в книге примерно 150 страниц чисто оперативных, местного характера документов периода войны и два десятка страниц пропагандистских материалов. Части книги никак не связаны между собой. Их объединяет только то, что они «отрыты» из архива «Большого дома», т. е. петербургского ФСБ.

Наиболее интересными представляются рапорты о Финляндии 1930-х гг. Помимо предисловия и заключения они на самом деле являются единственным заслуживающим интереса материалом, т. к. рапорты Ленинградского НКВД рассказывают только о местной рутинной работе и ограничиваются примыкающими к Терийокам территориями. В сравнении с опубликованными в 2009 г. в совместной финско-российской книге адресованными Сталину и Ворошилову рапортами они довольно незначительны и просто убийственно однообразны. Не будет ошибочным утверждение, что целью издания была именно публикация документов 1930-х гг., чтобы «дать перспективу» возникновению войны. Остальное — дополнение.

Подготовленный в 1934 г. обзор «антисоветских контрреволюционных «племенных» организаций» начинается прямо с рассказа о том, что ни у кого в данный момент не может быть сомнений, что Финляндия всесторонне готовится к войне против Советского Союза. Надежды, как утверждалось, особенно возлагались на конфликты Японии, а также Германии и Польши со «Страной Советов». Целью был отрыв от соседней страны Восточной Карелии и Ингрии, а максимально — перенесение границ вплоть до Урала... В обзоре перечислялись все подтверждающие эту точку зрения обстоятельства и упоминалось поименно большое количество лиц. Списки имен — центральный элемент обзора, и они, пожалуй, были предназначены для оперативной работы. Большего, чем распределение по спискам, разработчиками обзора сделано не было. Вероятно, те погубленные финские перебежчики и другие переселенцы, которые в 1930-е гг. были казнены в Советском Союзе, оказавшиеся под диктовку следователей объектами обвинения в шпионаже, были осуждены именно с помощью этого компрометирующего материала.

Опубликованный в книге полностью обзор осуществляющейся с территории Финляндии деятельности, направленной против Советского Союза, доводится до 1936 г. Так называемая «Большая ненависть», антифинская операция, проводившаяся в рамках Большого террора, началась в следующем году. «Германская деятельность в Финляндии» представлена в датированном 13 июля 1939 г. докладе, который появился фактически на заре пакта Молотова-Риббентропа.

Приготовление теорий тайных союзов было экспертной сферой центрального аппарата НКВД. Их в марте 1937 г. авторитетно развивал сам Сталин. По мнению генерального секретаря, когда видишь проблемы и катастрофы, то первым делом возникает вопрос: «Нет ли за этим вражеской руки?» На самом деле, опубликованные в этой книге рапорты даже не ставят никаких вопросов, они удовлетворяются перечислением возможно компрометирующих материалов, характер которых становится ясным уже из того, что они исчерпываются этими перечислениями. Об анализе говорить затруднительно, но едва ли они были для этого предназначены. Анализ, разумеется, был делом высшего руководства.

Из характера дела становится ясным, что рапорты предполагают, будто у финнов не было никаких оснований протестовать, например, против проводившейся в Ингрии и Восточной Карелии политики уничтожения народов. Ссылки на виновность Советского Союза в некоторой степени присутствуют в текстах, но всегда в кавычках, что, пожалуй, было довольно мудрым поступком их авторов с точки зрения собственной безопасности. Свобода прессы и вообще демократические институты, такие как независимая судебная власть, не получали у авторов рапортов никакого понимания. Если желаемые для соседа условия обмена не принимались, виновником было враждебное правительство. Подход авторов рапортов напоминает печально известную методику «исследования», поскольку события остаются без контекста, а собственное развитие Советского Союза не представляется дающим повод к чему-то иному, кроме укрепления доверительных добрососедских отношений. Следует помнить, что те органы, которые заботились о подготовке рапортов, уничтожили в то же время миллионы людей, в том числе и большую часть высших офицеров, которых обвинили в сотрудничестве с Германией. Головы чекистов в то время тоже сидели на плечах непрочно, и можно понять, почему они даже не пытались говорить правду высшему руководству.

Несмотря на это, вызывает удивление, что Финляндию считали сближающейся с Германией в 1939 г., тогда как у самого Гитлера было совершенно иное представление об этом. Поездки в Германию министров (Таннер, Саловаара, Кекконен, Ханнула) и, кроме того, поездки военных (вплоть до уровня лейтенантов) без колебаний считались доказательствами прогерманской ориентации. Естественно, на удивление красиво отозвавшийся о германской армии известный англофил министр иностранных дел Эркко клеймился как сочувствующий нацистам.

Искривленное зеркало внешней разведки, конечно же, нельзя считать подлинной картиной политики Советского Союза в отношении Финляндии. Так едва ли считало даже высшее руководство, у которого в распоряжении, правда, были и другие материалы.

Это публикаторы понимали, и в предисловии к книге попытались критически проанализировать публикуемые материалы. Результат во многих местах компетентный, но не лишен некоторых серьезных недостатков. Важнейшим из них является то, что они остаются пленниками односторонних источников, и контекст времени учитывается недостаточно. Поразмышляем о возможном визите Литвинова в Финляндию в 1938 г., или переговорах с Ярцевым об обмене территориями, или заключении Договора о помощи и дружбе в то время, как президент Кекконен размышлял о нем в свое время и который он представлял как альтернативу Зимней войны. Было бы ненормально, если каким-то образом они бы вызвали серьезные демонстрации или протесты, т. к. тысячи финнов в Советском Союзе еще совсем недавно были убиты, а почти двести тысяч говоривших по-фински людей разом лишились всех языковых и национальных прав. Эта сторона дела во вводной статье упоминается только когда речь идет о «карельской и ингерманландской проблемах», которые в то время были особенно болезненными. У не знакомого с темой читателя останется впечатление, что дело касалось их присоединения к Финляндии. «Сближение с Германией», о котором говорилось в рапорте 1939 г., по мнению авторов, не означало влияния нацистской идеологии в Финляндии, но, кажется, они верили, что на государственном уровне таковое происходило. Общественное мнение Финляндии именно в то время единодушно сравнивало уничтожившую Чехословакию и подавлявшую прессу Германию с Советским Союзом. Сама мысль о прогерманской ориентации красно-черного правительства (социал-демократы и Аграрный союз) — чистая фантастика. Ошибочно утверждение, что Финляндия не согласилась бы на изменение линии границы на Карельском перешейке. Ключевым вопросом ведь был вопрос об устье Финского залива.

В заключении рассматривается довольно компетентно и с пониманием позиция Финляндии после Зимней войны. Из-за своей агрессии Советский Союз теперь действительно получил потенциально опасного соседа, альтернатив у которого почти не было. Когда Германия осенью 1940 г. наконец-то согласилась стать защитницей Финляндии, проблемы выбора не было. Нужно только представить себе реакцию народа на возможную промосковскую ориентацию. Начало войны-продолжения, однако, представлено в этой работе несколько удивительно. В ней утверждается, что вечернее заседание эдускунты (парламента) 25 июня 1941 г. «имело большое значение для дальнейшего хода событий». Действительно, эдускунта констатировала, что страна находится в состоянии войны. Но в книге обходится стороной тот факт, что это заседание было созвано непосредственно после нанесения Советским Союзом массированного воздушного налета, который, конечно, имел решающее значение. На данный момент стоит обратить внимание, т. к. не знакомый с темой читатель не поймет его без контекста. Такой способ представлять дела может завести намного дальше в искажении истории, что ныне в России запрещено законом, поскольку наносит вред интересам страны.

Уместно спросить, представляют ли эти грубые методы упомянутые интересы.

Как бы там ни было, распространяемая тиражом в 2000 экземпляров книга предлагает много примеров такого некритичного истолкования истории, в котором Зимняя война понимается как рациональная, если не необходимая политика советского руководства. Это достойно сожаления, т. к. авторы явно способны на лучшее. Вводная и заключительная статьи свидетельствуют о начитанности, даже написание финских имен в целом правильное, правда, иное, чем в документах.

Как пикантную деталь стоит упомянуть, что в обзоре 1936 г. используется термин «освободительная война», когда речь идет о событиях 1918 г.

Информация и мнения в национальной памяти

Говорят, что историю можно понять только смотря в сторону минувшего, но, к сожалению, люди обречены это делать только смотря вперед. Такова жизнь человека, с течением времени дела оценивают исходя из новой перспективы, но при этом те утрачивают свой первоначальный характер. Когда события прошлого в свете новой информации постепенно наполняются иным значением, элементы прежней действительности уничтожаются и уступают место новым. Результатом может оказаться миф, который был бы совсем не ведом жившим в свое время людям. Новая конструкция может быть основана на значительно лучшем знании действительности того времени, о котором идет речь, чем то, которым тогда обладали люди, но если она не способна передать потребителю правильное представление именно о мире человека того времени, она становится вводящей в заблуждение. У современности всегда своя собственная очередность и собственные верования, и они всегда отличаются от тех, которые были в прошлом. Историк должен понимать это очень чутко, чтобы не впасть в заблуждения.

Хорошим примером созданной историей конструкции является холокост. Вторая мировая война сейчас почти всегда изучается исключительно с такой перспективы, в которой холокост занимает особо значимое место. Вопросы о победах и поражениях Гитлера рассматриваются во все большей степени через призму холокоста, и эта перспектива постоянно распространяется и на время до прихода Гитлера к власти.

В этом, разумеется, нет ничего неправильного. Холокост по своим меркам — такая серия исторических событий, которая заслуживает того, чтобы быть в центре изучения Второй мировой войны. Хотя он как история является «конструкцией», я не видел ни одного самого закоснелого постмодерниста, утверждающего, что холокост «только» чистая конструкция среди всех других возможных. Конечно же, он не был фантазией.

Однако проблема состоит в том, что от нас требуется забыть, что «холокост» как таковой, каким мы его знаем, не являлся действительностью Второй мировой войны. Масштабы и систематичность уничтожения евреев не были открытием, сделанным внезапно только союзниками. Это было неожиданным также для многих немцев, а в целом и для всего мира. В нынешнее время стало обычаем относиться с иронией к мысли, что немцы не знали о случившемся с евреями. Однако также было бы серьезным заблуждением утверждать, что они знали о холокосте. О холокосте, в гораздо большей степени, чем о сталинском терроре, в тот момент событий никто не знал в том виде, в каком мы сейчас знаем.

Что-то, разумеется, знали. Насилие, которое осуществляют террористические режимы, последние далеко не всегда даже стремятся скрывать, но действительные чудовищные свидетельства в Советском Союзе были, например, получены только когда немцы начали изучать массовые захоронения. В Германии также истина открылась тогда только, когда концентрационные лагеря и лагеря уничтожения оказались в руках союзников. До распространения этих последних и неоспоримых доказательств имелась масса истинных, но также и неверных сведений, и это все понимали. В условиях тотальной войны пропаганда велась беззастенчиво, у критически мыслящего обывателя не было никаких оснований верить распространяемой противниками информации как соответствующей действительности. Холокост, как позже выяснилось, превзошел все, что могли бы живописать пропагандисты союзников. Хотя о нем и знали и о нем рассказывали, разобраться в информации, поступавшей со стороны противника, было крайне сложной задачей. Во Франции размышляли над отношением Свободной Франции и движения сопротивления к холокосту. В газете Le Débat об этом писал Жан-Луи Кремье-Брийак, участвовавший в событиях на стороне Свободной Франции. Сообщенное им можно свести к тому, что о происходившем получали информацию, но «невероятному не верили». Свободная Франция поддерживала евреев и представила в Лондоне документы о преследованиях. Шум в мире постарались вызвать, но никаких результатов это не имело. Совершенно очевидно, что противники Германии сомневались. Только в завершающий период войны «невероятному» пришлось верить, хотя многие немцы, которых заставили посмотреть об этом документальные фильмы, все еще сомневаются.

Может оказаться с точки зрения нынешнего времени важным то, что когда-то знали? Полагаю, что да. Вопрос о «знании» и предположении во многих случаях, пожалуй, является существенно важным обстоятельством, определяющим то, как следует относиться к событиям прошлого.

Передачи военнопленных немцам, о которых в последнее время в Финляндии говорилось, являются подходящим примером событий, моральная оценка которых невозможна, если нельзя достоверно выяснить, чем они были обусловлены. Выяснение дел требует весьма обстоятельной и кропотливой работы в каждом отдельном случае и вовсе не обязательно, что проблема имеет свое решение. Никаких наблюдений общего плана в таких конкретных случаях недостаточно для вынесения оценки и морального приговора.

Но что тогда на общем уровне знали об отношении немцев — и финнов — к военнопленным? По крайней мере, в Финляндии разоблачение брутальности хвалящихся «цивилизованностью» корректных немцев было неожиданностью. Как явствует из дневников периода войны-продолжения Паасикиви, для старого государственного деятеля было шоком услышать, что нацисты в Норвегии пытали «заслуживающих уважения граждан, профессоров», подвергнув их порке кожаными ремнями. Так как информация представлялась достоверной, то Паасикиви был вынужден признать, что между большевиками и нацистами в действительности принципиальной разницы нет, хотя преступления последних, разумеется, по масштабам были менее значительны. Согласно исследованию настроений, производимому ставкой, только учиненное немцами в Лапландии заставило финских фронтовиков считать, что бывшие собратья по оружию не были «культурным народом», но были прямо сравнимы с большевиками. Это же пытались еще до войны сказать газеты, но, пожалуй, сказывалось кокетничанье с необычайной германской культурой.

В начале войны-продолжения, в 1941 г., немцы не были, однако, в публичной информации уличены в особо плохом, хотя во время кампании в Польше имели место жестокие злодеяния. Обвинения в воздушных бомбардировках не произвели, например, особого впечатления в Финляндии, в которой о них имелся свой опыт и даже у стороны, заявлявшей о своей принадлежности к так называемым демократическим силам. Связанные с политикой уничтожения народа преступления фактически, однако, уже набирали скорость. Операция «Барбаросса» была начата под знаком преступной войны-уничтожения, о чем свидетельствовал так называемый приказ о комиссарах. Жертвами массового уничтожения оказались также те миллионы русских военнопленных, которые в самом начале войны попали в руки к немцам и которых не могли содержать — явно и не пытались. Большевик, как сформулировал Гитлер в приказе о комиссарах, не был «товарищем» для немца и таковым бы не стал. Таким образом, борьба должна была вестись «с невиданной ранее непозволительной жестокостью».

В Финляндии обращением немцев с военнопленными в июле 1941 г. интересовался инспектор лагерей, который хотел услышать, как немцы обходятся с военнопленными, т. к. дело, как можно было предполагать, у них было поставлено как надо. Немецкий военный чиновник Рёссинг заверял, что дела в Германии в этой области действительно находятся в образцовом порядке. Так, например, питание пленных осуществлялось в соответствии с тем, откуда они были родом: поляки получали ржаной хлеб, а французы белый хлеб. Французам предлагалось также к еде вино, к которому они привыкли, и каждый пленный получал плату за сделанную работу, которая зависела от уровня дохода на родине. На пленных распространялись также общие законы о гарантиях от несчастного случая, и нормы пайка были приблизительно такими же, как у гражданских лиц.

Такой пример организации немцы, следовательно, предлагали в качестве образца финнам, «раз ведется общая война». О приказе о комиссарах, невиданной жестокости и ликвидации евреев не говорилось ни словечка. Можем ли мы предположить, что об этом, однако, знали и догадывались, хотя и не считали нужным особо говорить?

Полагаю, что исследователи, которые считают передачи военнопленных немцам этически неправильными или даже преступными, должны доказать, что было известно о том, что военнопленные окажутся объектами нарушения международного права. Согласно нашим современным знаниям, это иногда имело место, но вовсе не всегда. Вероятно также, что, по крайней мере, некоторые финны знали «что-то», например, о приказе о комиссарах и даже об отношении к евреям. Следовало бы только знать, что, в конце концов, знали — и что предполагали. Невероятно жестокие — и подчас неосуществимые — приказы отдавал как главнокомандующий также и Сталин, требуя, между прочим, уничтожить каждого немца на советской земле. Он категорически запретил также оставлять немцам хотя бы килограмм зерна или литр нефти. Дома должны были быть сожжены, скот — забит. По его мнению, не было военнопленных красноармейцев, были только изменники. Хотя практика и теория — два разных дела, западным союзникам следовало бы, например, знать, что означала выдача Сталину солдат так называемой армии Власова. С уверенностью можно сказать, что это не снимает с финских чиновников ответственность за собственные действия.

Когда исследователи выяснят, что происходило с переданными от одной страны другой группами военнопленных во время Второй мировой войны, — а их общая численность достигает миллионов — мы будем, во всяком случае, знать, что представляла себе соответствующая сторона, отправляя этих людей, и на каком основании она так поступала. Окончательная ответственность за нарушение права и акты насилия, разумеется, всегда лежит на той стороне, которая в этом виновата.

Следует с удовлетворением приветствовать тот факт, что государственная власть Финляндии поняла важность вопроса и профинансировала исследовательский проект о военнопленных. Остается только надеяться, что в России скоро придут к такой же открытости.