III. Новая жизнь


Настал день, в который Франческа Альфердини явилась хозяйкой в дом Винчи. В своем белом подвенечном наряде, с ясным взглядом больших наивных глаз она казалась совсем ребенком. Ей едва минуло пятнадцать лет, и она была ниже ростом, чем ее тринадцатилетний пасынок.

Франческа застенчиво улыбнулась Леонардо, и эта улыбка напомнила ему кроткую улыбку мадонн на статуях и картинах флорентийских мастеров. И Леонардо весело, дружески улыбнулся этой девочке-мачехе, такой милой и кроткой, как овечка. Какая-то странная тяжесть точно сразу спала с его сердца. И у бабушки Лючии лицо прояснилось.

Франческа понравилась решительно всем и даже старому коту Пеппо, любимцу покойной Альбиеры. Франческа любила петь и резвиться, как девочка. Она годилась в товарищи своему пасынку.

Через два дня она чувствовала себя в доме Винчи точно в своем родном доме, и бабушка Лючия со снисходительной улыбкой смотрела, как она носилась по всем комнатам взапуски с Леонардо. Задыхаясь от беготни и обернув свое разгоряченное лицо к мальчику, она говорила:

– Слушай, мой Леонардо, давай-ка меряться, кто выше: ты или твоя новая мама?

– А вы не становитесь на цыпочки! – смеялся Леонардо. – Ведь правда же, бабушка?

И когда она, утомленная и беготней и спором, усаживалась на кресло около начатого рукоделья, личико ее продолжало трепетать от легкой шаловливой улыбки.

– А ведь нам с тобой чудесно живется, Леонардо, – говорила она, – мы точно брат и сестра. Но только ты, пожалуйста, не забывайся и непременно зови меня мамой. Смотри, не выкинь какой-нибудь штуки в присутствии чужих, а то меня никто не станет уважать во Флоренции, и даже кот Пеппо отвернется от меня, – прибавила она, со смехом щекоча пальцем шею серому коту.

А когда у Винчи собирались гости, бедная Франческа пряталась, как улитка, в свою скорлупу и из кожи вон лезла, чтобы казаться строгой и взыскательной мачехой Леонардо. Раз мальчик по рассеянности забыл в присутствии деревенских приятелей отца, что с Франческой надо держаться «по-особенному», – она горько расплакалась, как маленькая девочка.

– Ты не жалеешь меня, гадкий мальчик! – говорила она, всхлипывая. – Ведь после этого меня все станут презирать: скажут, зачем этот Пьеро женился на глупенькой Франческе! А я этого-то больше всего боюсь, чтобы твой отец не пожалел, что на мне женился. Ах ты, злой мальчик!

Леонардо стало жалко, что он ее обидел; он попросил прощенья; мир был заключен, и Франческа через минуту весело смеялась. Ее маленькая головка неспособна была долго помнить обиды.

Время шло… С некоторых пор синьор Винчи стал задумчив. Он вытащил свою большую расходную книгу и тщательно высчитывал в ней какой-то новый расход или приход. Наконец он что-то сообразил.

– Франческа, – сказал он жене, – дай мне мое новое платье.

Он не любил много говорить, и Франческа молча послушно принесла ему новый костюм.

Через нисколько часов Пьеро широко зашагал по площади Сан-Фирензе по направлению к дому своего друга, художника Андреа ди Микеле дель Чони, прозванного Верроккьо. Это был известный флорентийский художник.

Верроккьо, взобравшись на стол и вооружившись муштабелем[1], энергично объяснял что-то своим многочисленным ученикам, указывая на верхнюю часть большой неоконченной картины. Тут и там на мольбертах виднелись начатые и уже оконченные его произведения, копии с них, работы учеников. В мастерской царил ужасный беспорядок: всюду были нагромождены подставки, мольберты, лесенки, глиняные бюсты, деревянные модели, валялась кожа от печеных каштанов, которые любили уплетать между делом ученики. Они старательно выписывали на большой картине Верроккьо второстепенные предметы: участие в картине учителя было в то время распространено между художниками. Вся жизнь учеников и учителя проходила рядом, вместе, бок о бок, и это сказывалось во взаимных отношениях. Ученики составляли семью художника. Художник заботился не только об их познаниях в искусстве, но и о пище и одежде.

– Эй, Боттичелли! – кричал Верроккьо, заметив среди горячего объяснения рваные башмаки на своем ученике. – Чего ж ты мне давно не скажешь, что тебе нужны новые! А ты, – говорил он, обращаясь к рыжему и невзрачному мальчику, – отчего так неаккуратно метешь мастерскую? Просто срам с вами!

Ученики убирали мастерскую Верроккьо, скорее похожую на плохонькую лавчонку, чем на храм искусства, состояли при нем на побегушках, помогали в хозяйстве и за это получали частенько пинки. Зато они ели и спали бок о бок с хозяином, участвовали в его семейных праздниках, давали ему советы, принимали на свой счет его славу и успехи. Одним словом, они составляли одно неразрывное целое с мастером. И если какому-нибудь забияке приходило в голову умалить славу учителя, каждый из учеников считал своим долгом вступиться, часто рискуя для этого жизнью. Несколько позже описываемого времени ученики знаменитого художника Рафаэля решили убить одного дерзкого римлянина за то, что тот непочтительно отозвался об их учителе.

В мастерских юноши получали самое разностороннее художественное образование. Художник должен был совместить в себе решительно все: и живописца, и скульптора, и резчика, и ювелира, и литейщика. Всему этому мастер обучал поступавших к нему учеников.

Когда Пьеро да Винчи вошел в мастерскую Верроккьо, его оглушил смешанный гул голосов. Художник, не обращая внимания на гостя, продолжал размахивать своим муштабелем и горячиться. Винчи ударил в нос тот особенный приятный запах краски, глины и скипидара, который всегда стоит в мастерских художников.

– Привет благородному моему другу, синьору Пьеро да Винчи, – сказал наконец Верроккьо, отирая крупные капли пота, струившиеся с его разгоряченного лба. – Какая счастливая судьба привела его милость в мое скромное жилище?

– Об этой счастливой судьбе мне придется с тобой потолковать, Андреа, – отвечал нотариус, обнажая два ряда белых, как фарфор, зубов.

Верроккьо посмотрел на свои перепачканные в краске руки и, оглянувшись по сторонам, не нашел места, где бы мог усадить гостя: все было завалено картинами, папками, кистями, палитрами, ящиками с красками.

– Пойдем, друг, наверх и потолкуем на свободе, – сказал Верроккьо, указывая жестом на витую лестницу, по которой они и поднялись на половину художника.

Здесь на столе появилось неизменное вино, которое должно было развязать язык гостю.

Нотариус развернул сверток картона: в нем были рисунки Леонардо. Он нес их по улице так бережно, как будто они были сделаны из паутины, и теперь с гордостью разложил их перед Верроккьо, хотя сам не много понимал в искусстве. Он немножко струсил за своего кумира Леонардо, когда заметил, что художник медлит с ответом.


Рисунок Леонардо да Винчи


– Видишь ли, – начал нотариус, точно извиняясь, – мальчуган-то того… не то чтобы он дурно учился, но он непоседлив, как кукушка, хе-хе-хе… и из него не выйдет мне преемника. У него только пение, рисование да эта астрология на уме. Я вот и подумал, что не худо бы… того… отдать его к тебе на выучку. А ведь недурны рисунки, и у мальчика, кажется, есть способности к этому делу?

Произнеся эту небольшую речь, синьор Винчи пыхтя отер лоб: он был не особенно-то красноречив и хотел поскорее покончить с делом.

От нотариуса не укрылась краска, выступившая на лице Верроккьо, и он с радостью увидел, что рисунки сына произвели на его друга сильное впечатление. Но глаза художника так же быстро потухли: у него положительно не было места в мастерской. После долгого и глубокого размышления он сказал Винчи:

– У меня нет никакой возможности взять еще ученика, Пьеро, но все-таки я возьму твоего сына. Мне кажется, это лучший отзыв о его рисунках.

Довольный нотариус поднялся и с особенным чувством пожал протянутую руку друга.

В тот же день он привел к Верроккьо сына. Взглянув на изящную, точно выточенную фигуру мальчика, Верроккьо невольно, как художник, пришел от нее в восторг.

– Твои рисунки доказывают большую наблюдательность, – сказал Верроккьо мягко, – и я охотно возьму тебя в ученики, если ты этого хочешь.

– Да, – отвечал мальчик, прямо и открыто глядя на художника, – и мне кажется, мессер, что в этом деле я оказал бы больше успехов, чем будучи помощником моего отца.

Ответ мальчика был исполнен достоинства. Он говорил со знаменитым художником как равный, без тени страха или унижения.

– В таком случае ты останешься у меня. Переговори с отцом и перебирайся хоть завтра.

Леонардо молча почтительно поклонился и вышел из мастерской. На лице его играла спокойная и счастливая улыбка…

Верроккьо пользовался хорошей репутацией между жителями Флоренции. Всем была известна его честность, его трогательное, почти отеческое отношение к ученикам. Он журил их, как своих детей, радовался их успехам, горевал об их печалях, заботился об их одежде и пище… В свободное время Верроккьо любил шутить с ними, и в эти часы его мастерская дрожала от приливов веселого молодого смеха, но зато в часы работы Верроккьо был строг и требователен.

Верроккьо занимал почетное место между флорентийскими художниками. Впрочем, он был более ваятель, чем живописец. Даже фигуры на его картинах кажутся как бы вылитыми из бронзы, написаны с большой точностью, тело хорошо передано, но несколько сухо; обращено особенное внимание на анатомические подробности. Последняя работа Верроккьо – конная бронзовая статуя предводителя венецианского войска Бартоломео Колонны, поставленная на площади в Венеции, покрыла имя Верроккьо громкой неувядаемой славой.

Италия того времени еще не освободилась от взгляда средних веков, когда в верном изображении природы усматривали нечто греховное, когда содержанием картин служили исключительно сцены из Священного Писания. Даже выдающиеся художники этого времени изображали Христа, Богоматерь и святых не иначе, как в виде каких-то бестелесных созданий, с мертвенными лицами и в неестественных позах. Всякое напоминание о верном изображении природы казалось чуть ли не святотатством. Италия только что начала освобождаться от этих условных правил, достояния суровых средних веков.

Верроккьо не пошел по пути своих предшественников. Он указывал ученикам, что одного добросовестного тру да мало для художника и прежде всего нужно наблюдать природу, учиться понимать ее.

– Чтобы написать верно человеческое тело, – говорил он горячо и убедительно своим ученикам, – надо прежде всего изучить его во всех его особенностях. Не зная анатомии, тру дно найти верное соотношение между отдельными частями.

В этой области Верроккьо знал больше, чем многие из его современников.

– Нарисуй скелет, – убежденно гремел в мастерской его вдохновенный голос, – покрой его мускулами и жилами и тогда только облекай кожей.

И увлекаясь этой жизненной правдой, художник нарисовал своего удивительного по верности природе Иоанна Крестителя. Особенно поразительна в этой картине рука пророка, с ее жилами и сухожилиями, ясно видными сквозь кожу. Это действительно рука сурового отшельника, проводящего в пустыне целые месяцы, страшная, искалеченная, ободранная от сурового труда.

«Ведь из этого источника, – говорил о Верроккьо современный ему поэт У голино Верино, – многие живописцы почерпнули все свое уменье. Почти все, чья слава теперь гремит, были обучены в школе Верроккьо».

В мастерской знаменитого художника время летело с неимоверной быстротой. Леонардо да Винчи работал с жаром под руководством учителя. Он не жалел о том, что покинул семью. Среди новой художественной семьи, связанной неразрывно и тесно одним общим интересом, он чувствовал себя как нельзя лучше.

Мама Франческа всплакнула о верном товарище ее ребяческих шалостей, но Леонардо, прощаясь, утешал ее покровительственным тоном взрослого человека:

– Тебе вовсе не о чем плакать, мама Франческа. Ты должна понять, что есть высшие интересы, ради которых бросают все, что нам дорого. А впрочем, успокойся: у меня будут отпуски, и ни одного из них я не пропущу!

Бабушка Лючия грустным взглядом потухающих глаз проводила внука, когда он оставлял родной дом: она чувствовала, что близок закат ее жизни, и, равнодушная ко всему, безучастно отнеслась к судьбе Леонардо.

Среди учеников Верроккьо было много даровитых юношей, которые сплотились вокруг нового товарища. Но самыми близкими из них были для Леонардо Лоренцо ди Креди и Перуджино. Лоренцо, на несколько лет моложе Леонардо, был так мал и жалок, что сын нотариуса сразу решил взять его под свое покровительство. Он заменил Креди мать, сестру, няньку.

Когда зимой Верроккьо посылал Креди в лавку за лаком или краской и мальчик уныло смотрел в окно, за которым свистел ветер, Леонардо всегда незаметно старался ускользнуть на улицу и исполнить за Креди поручение хозяина. Он поправлял рисунки Креди, ухаживал за ним, когда тот был болен, и не раз приводил к его постели знаменитого Тосканелли. Как самая нежная и заботливая мать, утешал Леонардо мальчика в его детских горестях, и Креди платил Леонардо тайной восторженной привязанностью. Он даже во всем подражал сыну нотариуса.

– Креди! – кричал со смехом кто-нибудь из товарищей. – А ведь ты не так надел свою шапочку, как Леонардо! Подвинь ее чуть-чуть влево!

И Креди, краснея до корня волос, надвигал свою шапочку набок.

– Креди! – кричал другой товарищ. – Ты сошел с ума! Сидеть спокойно, когда Леонардо лежит на улице у дома Томазо Аньоло и стонет от боли… Он умирает, Креди, твой Леонардо.

И Креди, бледный как полотно, с лицом, исказившимся от внутренней боли, бежал на улицу, чтобы помочь своему боготворимому Леонардо. А шутники, выдумавшие эту нелепицу, хохотали до слез.

– Креди, – сказал кто-то раз, – колдунья объяснила Леонардо, что он умрет, если его лучший друг не согласится пожертвовать для него своею правой рукой. Дашь ли ты отрубить себе руку, чтобы спасти Леонардо, Креди?

И Креди поднимал свои добрые, правдивые глаза и страстно говорил:

– Да разве можно об этом спрашивать, раз это нужно для Леонардо?

Другие отношения сложились у Леонардо с молодым талантливым Алессандро Филипепи, прозванным впоследствии Сандро Боттичелли. Он был учеником фра Филиппо Липпи, но часто приходил в мастерскую Верроккьо. Сандро Боттичелли был гораздо старше Леонардо. Его сильная рука, как рука титана, смело, уверенно работала кистью. У же тогда он увлекался Данте, глубоко задумываясь над его могучей поэмой; уже тогда в его душе жили образы, напоминавшие дантовский рай и ад, и он пробовал перенести их на бумагу. Впоследствии этот художник выпустил сочинения любимого поэта с гравюрами собственной работы. И вся фигура Боттичелли, задумчивая, таинственная, погруженная в созерцание дивных красот, невидимых никем, была проникнута гордым превосходством над обыкновенными смертными.

Леонардо скоро привязался к старшему товарищу. Иногда он спорил с ним, но спорил мягко, стараясь доказать правоту своего взгляда, и часто Боттичелли приходилось соглашаться с Леонардо.

Третий друг был Пьетро Ваннуччи, прозванный впоследствии Перуджино. Пьетро был старше Леонардо, но сын нотариуса чувствовал свое превосходство над ним.

– Друг мой Пьетро, – говорил часто горестно Леонардо, видя, как старательно трудится Ваннуччи над маленьким наброском, – где у тебя глаза? Здесь ведь надо усилить тени, а здесь дать побольше света! Смотри, как у тебя все бледно и однотонно…

И Леонардо уверенной рукой поправлял работу товарища. Он точно играл кистью.

Маленький Креди был теперь на ответственности каждого из этих трех юношей: его опекали и Леонардо, и Сандро, и Пьетро Ваннуччи, «патриарх», как прозвали его в мастерской Верроккьо за лета и сосредоточенное выражение лица.

Верроккьо с самого первого дня поступления к нему Леонардо присматривался к мальчику с любопытством, смешанным со страхом.


Рисунок Леонардо да Винчи


Его радовал и пугал этот ребенок, так богато одаренный природой. Художник ясно видел, что через несколько лет взойдет новая звезда, звезда Леонардо, и она затмит его славу. Но он никогда не унижался до постыдной зависти. С грустной нежностью старался он стать как можно ближе к этому странному мальчику, доброму, любящему и в то же время гордому и своевольному. Когда в мастерской ученики Верроккьо выслушивали его советы и объяснения с выражением наивного восторга, один только Леонардо, смотря прямо и открыто в глаза учителю, взвешивал и анализировал каждую его фразу; только он один позволял себе высказывать замечания по поводу недостатков в картинах учителя. Но этот же самый беспристрастный, строгий судья являлся самой нежной сиделкой у постели больного учителя, и малейшая тень, омрачавшая лицо Верроккьо, вызывала в нем глубокую муку и участие.

В минуту душевной тоски, находившей на Верроккьо, когда ему не удавался какой-нибудь замысел, Леонардо молча подкрадывался в комнату учителя и садился в уголке, принимая трогательную позу немого сострадания. Верроккьо иногда по целым часам оставался неподвижным, сжав голову обеими руками и мрачно глядя в одну точку, и Леонардо также сидел неподвижно в своем уголке.

– Это ты, мой Леонардо? – говорил, наконец, учитель усталым голосом. – Ты здесь. Это хорошо. Сегодня твой учитель разбит… Сегодня, – шептали с горечью после минутного молчания губы художника, – ты видишь, как твой учитель изнывает от припадка тоски и отчаяния. Здесь, – указывал он безнадежно на свою голову – так пусто! Ничего, ничего не могу создать! А здесь, в груди, так больно и так страшно холодно… У тебя вся будущность впереди, мой Леонардо. Что ожидает тебя? Быть может, громкая слава, шумный успех… Налей мне вина, мальчик; в горле так сухо! Неужели я уже истратил все свои силы и от меня ничего не осталось, Леонардо?

Тогда звучал ровный, спокойный голос Леонардо. Он вспоминал все заслуги учителя. Он напоминал ему лучшие минуты его творчества, те минуты, которые так дороги художникам… И под влиянием этих воспоминаний лицо Верроккьо прояснялось, а глубокие горькие складки около рта разглаживались. Это был вновь тот же добрый, ясный и бодрый учитель, и снова в его сердце теплилась вера в свои силы и в будущее.

Он брал в руки заветную арфу, на которой так чудесно играл, и в тоскующих, нежных аккордах изливал все, что накипело у него на сердце. Задумавшись, слушал сладкие звуки Леонардо, а когда учитель оставлял инструмент, он подходил к нему и тонкой рукой проводил по золотым струнам. Арфа пела; комната с низкими сводами наполнялась дивной гармонией импровизации юного музыканта. Ученики бросали кисти; любопытные лица высовывались в отверстие двери, ведущей на лестницу. Растроганный Верроккьо горячо обнимал ученика, видя, что между ним и Леонардо есть еще тонкая и крепкая связь – музыка.

И когда Леонардо спускался вниз из комнаты Верроккьо, в груди его росло какое-то неведомое смешанное и сладкое чувство любви, нежности, жалости и уважения к учителю, который сейчас плакал у него на плече, точно это был больной, страдающий ребенок.

Виламброзские монахи заказали Верроккьо для своей обители картину «Крещение Господне». Художник горячо принялся за работу. С раннего утра и до вечера трудился он над картиной, забывая о сне, о еде, об отдыхе… И вот на полотне явился Христос и Иоанн. Верроккьо задумал написать еще двух ангелов, благоговейно созерцающих великое событие. Но у него ничего не выходило.

– Здесь нет образов, – говорил он Леонардо, показывая на свою голову.

И он не мог написать две детские фигурки… Наконец, после долгой мучительной работы явился на картине херувим – детская фигурка с некрасивым толстым носиком, приподнятыми бровями, глуповатыми глазами, тарелкообразным грубым сиянием и в грубо намалеванной одежде. Это было последнее напряжение сил, которых не хватило, чтобы создать другого ангела. На месте его осталось белое пятно. С гневной тоской бросил Верроккьо кисти и хотел пробить ножом картину. Но полудетская рука с силой удержала его.

– Вы нездоровы, маэстро, – произнес знакомый спокойный голос, – сегодня все равно у вас ничего не выйдет. Отдохните немного: ведь эти две фигуры, Христос и Иоанн, очень хороши. Отдохните, маэстро! – настойчиво повторил Леонардо.

И Верроккьо, покорный этому голосу, тяжелыми шагами поднялся по витой лесенке к себе наверх.

Леонардо остался около картины один. Долго вглядывался он в лица Христа и Иоанна, и странная неопределенная улыбка играла на его губах. И вот глаза его вспыхнули, и легкая краска покрыла бледное лицо. Он лихорадочно схватил палитру и кисть и уверенно стал наносить ею мазки на то место, где оставалось белое пятно.

– Что ты делаешь, Леонардо? – раздался за его спиной испуганный голос Креди. – Разве учитель…

– Молчи! – сказал ему строго, почти торжественно Леонардо. – Ты увидишь, как он сейчас будет молиться…

И вот на месте белого пятна мало-помалу стал вырисовываться контур коленопреклоненного ангела. Его мечтательный и серьезный взгляд, казалось, понимал всю важность и значение происходящего. Кудрявая головка окружена, точно дымкой, тонким прозрачным сиянием, одежда лежит красивыми, вполне естественными складкам[2].


И Креди, счастливый и гордый за Леонардо, закричал в наивном восторге:

– О пресвятой Себастьян, да ведь ты, Леонардо, сделал его лучше, чем сам учитель!

В ту же минуту на лестнице показалась сгорбленная фигура Верроккьо. Тяжело ступая, он спустился вниз и остановился, как окаменелый.

– Кто это сделал? Ты? – прошептал Верроккьо медленно, растягивая слова.

– Я, учитель, – спокойно отвечал Леонардо, вытирая перепачканные красками руки. – Но если это плохо, вы можете…

– Плохо!? – горячо возразил Верроккьо. – Если ты, почти не учившись, сразу превзошел меня, возьми мою палитру, а я возьмусь за резец!

В этих словах слышна была и гордость за Леонардо и глубокая грусть за себя. Но Верроккьо подавил тяжелое чувство и от всего сердца обнял ученика.

И Леонардо продолжал усердно трудиться под руководством Верроккьо. Кроме Верроккьо на него имели в это время влияние два даровитых учителя – Лука делла Роббиа, прославившийся прекрасными работами на фарфоре, и знаменитый скульптор Сеттиньяно.


Годы шли, и Леонардо превратился в стройного юношу. Незаметно подкрался срок, когда он должен был оставить мастерскую Верроккьо. Леонардо минуло двадцать лет. Наконец он получил звание «мастера».

Загрузка...