МЕЖДУ МОРЕМ И ПУСТЫНЕЙ


Рассказ В. Ветова


Настоящий рассказ является результатом поездки в Мангишлак, предпринятой беллетристом В. Ветовым и художником В. Голицыным летом текущего года по специальному заданию редакции «Всемирного Следопыта». Тт. Ветов и Голицын обследовали побережье Каспийского моря и, между прочим, осмотрели ряд маяков, в том числе и тот, о котором идет речь в этом рассказе. Иллюстрации, сопровождающие рассказ, сделаны художником Голицыным с первоначальных набросков, зарисованных с натуры.

--------------

Широко раскинулась унылая выжженная пустыня Мангишлака. Тысячи квадратных километров, плоских, как стол, гнетут однообразием и наводят тоску на непривычного путника. Куда ни глянь — буроватая глина, серые камни да редкая темная травка, жесткая, колючая и сухая. Знойный ветер, нигде не встречая преград, месяцами, годами носится над безбрежным простором и поет сбою вечную песнь, свистит в камнях, шелестит травой, не зная покоя. Орлы-могильщики, распластав черные могучие крылья, с гортанным клекотом парят между раскаленной пустыней и солнцем…

Гнетущая сушь. Ни капли воды. Мертвая монотонная равнина… и вдруг — обрыв… ласковая улыбка синего бескрайного моря. Конец тоске и унынию бурой степи…

Стосаженной кручей сбрасывается в Каспий пустыня Мангишлака. Чудовищными плоскими грибами нависли друг над другом многоэтажные выветрившиеся пласты серого сланца; кажется, вот-вот они оторвутся и с грохотом обрушатся вниз. А там, внизу, где пенится море, в диком хаосе нагромоздились друг на друга гигантские серые глыбы, острые камни и целые скалы, подточенные ветром, — следы давнишних обвалов.

На узком рубеже, отделяющем безбрежное море от бесконечной пустыни, одиноко высится серая каменная башня, окруженная стеной с узкими бойницами. Ветер безжалостно треплет выцветший красный флаг на верхушке башни и свищет в бойницах. Это — старый маяк, давным-давно выстроенный здесь и превращенный в крепость в те далекие времена, когда царские войска покоряли вольные племена кочевников Мангишлака. Маяк давно уже перестал быть крепостью. Давно обрушилась в пропасть та часть стены, которая обращена к морю. С тех пор не строили новой стены, и старый маяк служит теперь мирной цели, указывая по ночам верный путь судам, плывущим к берегам Азии.

Далеко от маяка до ближайшего поселка. Тоскливо и однообразно тянутся дни для людей, приютившихся на этом рубеже моря и пустыни..

* * *

Пожилой смотритель маяка, маленький худенький человек, сидел за столом в опрятной и просторной комнате с чисто выбеленными стенами. Большой стол, покрытый клеенкой, полдюжина венских стульев, старый покосившийся шкап, две-три фотографии на стенах в рамках из пестрых ракушек, барометр и ламповый радиоприемник, давно безмолвствующий из-за истощившейся батареи, — вот убранство комнаты, в которой смотритель уже многие годы проводит время, склонясь над вахтенным журналом маяка. В этот день так же, как и накануне, как и много лет назад, маленький человек с очками на носу, сгорбившись над столом, записывал привычные осточертелые отрывочные фразы:

7 час. 30 мин. Утренний чай.

8 " — " Подъем флага, согласно инструкции. День отдыха. Работ не производилось.

8 " 30 " Команда отпущена до приготовления аппарата к ночному освещению.

12 " 35 " Мимо маяка прошел пароход «Демьян Бедный».

17 " 35 " Команда возвратилась на маяк.

18 " 30 " Приготовление аппарата к освещению.

18 " 49 " Открыл освещение маяка. На вахту вступил т. Петров.


Смотритель записывал то, что происходило вчера. Завтра он будет писать о том, что было сегодня… А что было? Да все то же, беспросветное, серое, будничное…

Смотритель на минуту оторвался от писания. Зевнул, потянулся и глянул в окно.

Еще четверть часа назад горизонт над Каспием был чист и безоблачен. Но теперь в очках смотрителя отразилось темное облачко, белое у краев. С каждой минутой облако росло, чернело, быстро выползая из-за нахмуренного моря. Смотритель перевел ленивый взгляд на барометр, который еще накануне начал резко падать.

— Шторм… — чуть слышно прошептали его губы.

Об этом он запишет завтра, а сегодня надо кончить то, что было вчера, и, еще раз зевнув, смотритель неспеша принялся за журнал.

Он успел уже написать, что «за истекшие сутки особых случаев не было» и что «за 9 часов 55 минут горения израсходовано 9,950 кило керосина».

Теперь обгрызанная ручка пера лениво переехала к нижнему краю страницы, и ржавое треснутое перо, брызгая во все стороны чернилами, медленно зацарапало.

Направление ветра… S.-W.

Сила ветра…….3 балла.

Состояние погоды… 0 "

Состояние моря…..2 "

Высота баром…

Внезапно сильный порыв ветра налетел на маяк, бешено завыл в железных поручнях балкона на башне и потряс стекла в окне, возле которого сидел смотритель. Мелкие камешки, подхваченные с края обрыва, поднялись на воздух и дробью ударили по стеклу. Начался один из тех свирепых штормов, которые так внезапны и обычны на Каспии. Первые редкие и крупные капли дождя с шумом упали на подоконник и тотчас же испарились в сухом накалившемся воздухе. Внезапно почерневшее море заволоклось молочной пеленой дождя, и где-то внизу далекими пушечными раскатами забил прибой о круглые серые скалы. Разом обрушился на маяк косой, почти горизонтальный, проливной дождь, мигом скрывший от глаз смотрителя море. В комнате стало темно. Смотритель нахмурился и поспешно докончил:

Высота барометра….. 756,8

Температура воздуха… 28

Не успел смотритель отложить в сторону обгрызанную ручку, как дверь за его спиной порывисто распахнулась и в комнату вбежала молодая девушка в белом платье. Она казалась взволнованной. Большие голубые глаза смотрели растерянно. Девушка часто переводила дух и оглядывалась на дверь, словно ожидая, что кто-то ее будет преследовать.

— Какие-то люди пришли!.. Они говорили со мною… там, на дворе…



Они говорили со мною… там, на дворе…

— Люди? — удивленно переспросил ее смотритель. — Киргизы?.. Что же им нужно?

— Нет, это какие-то особенные люди. Их двое… На голове у них вот такие шляпы, — и девушка широко развела руками над головой. — У них ружья, и они одеты совсем по-особенному. Они просили у меня позволения переждать непогоду.

— _ Что же ты им ответила?

— Ах, я так испугалась!.. Я ничего им не сказала, а убежала сюда.

Добрая усмешка скользнула по губам смотрителя, и он с нежностью поглядел на дочь поверх очков:

— Ну, можно ли быть такой дикаркой, Марина! Пойдем к этим людям, авось, они нас не съедят. Не мокнуть же им в степи под дождем! Смотри, что делается за окном…

Смотритель был немало удивлен: люди в широких соломенных шляпах, странно одетые, да еще с ружьями в руках — на этом глухом азиатском берегу! Как и зачем попали они во двор старого маяка в двадцати двух километрах от единственного поселка? Люди— это слово приобрело особенный смысл на краю безлюдной пустыни. За долгие годы, что смотритель прожил тут, он не видал во дворе маяка иных людей, кроме своих подчиненных. Киргизы— кочевники степей — и те не заходили сюда. Раз в год приезжал начальник с ревизией, и этот приезд бывал событием, о котором долго помнили на маяке. И вдруг сегодня…

Все это разом пронеслось в голове смотрителя, пока он отмерял несколько шагов, которые отделяли его от мокнувших за стеною неизвестных людей.

Он поспешно открыл наружу дверь и пытливо глянул на двух загорелых незнакомцев в соломенных шляпах, одетых в светлые рубахи с отложными воротничками и галстуками. На ногах пришельцев красовались кожаные гетры, за плечами торчали охотничьи ружья.

— Войдите… — как-то неловко проговорил сразу смутившийся смотритель.

Незнакомцы не заставили повторять приглашения и тотчас же вошли в сени, сняв круглые шляпы, с которых струилась вода.

— Вы разрешите нам переждать у вас непогоду?.. Мы охотились под кручей за куропатками… Буря так внезапно настигла нас, — заговорил один из пришельцев. — Вас удивляет наше появление, не правда ли? Мы — далекие путешественники… прибыли к вам из Москвы…

— Что?.. Из Москвы! — переспросил недоумевающий смотритель и невольно подумал, что все это сон.

— Я вижу, вы поражены, — сказал старший из незнакомцев. — Однако это так. Позвольте представиться: Сергей Стрелков, в некотором роде писатель. А это мой друг — Владимир Вегин, художник. Мы прибыли сюда с целью изучения вашего края.

Марина, несколько раскрасневшаяся, с нескрываемым любопытством рассматривала странную пару. Наивные глаза ее были широко раскрыты, губы приоткрыты от удивления. Внезапно она спохватилась, что ее роскошные золотистые волосы растрепались, и смущенно принялась поправлять прическу.

— Милости просим, — пробормотал сконфуженный смотритель, приглашая пришельцев в комнаты.

— Смотритель маяка, Федченко, — отрекомендовался он, протягивая руку москвичам. — А это моя дочка Марина, — добавил он голосом, в котором прозвучали теплые нотки.

Вегин, высокий, стройный молодой человек с открытым лицом, протянул девушке руку. Та вспыхнула ярким румянцем и неловко подала сбою маленькую руку, взглянув на него исподлобья.

Федченко забросал своих гостей вопросами и с жадностью ловил каждое их слово. Они должны были рассказать все, что знали о Москве, о загранице и о всех новостях — без различия, касались ли они политики, науки, техники или искусства. Марина была молчалива, ноне упускала ни слова из того, что говорили гости. Ей, выросшей на маяке вдали от людей, многое из того, что говорили, было непонятно, но именно в силу этого писатель, а в особенности, молодой художник Вегин, приобретали в ее глазах ореол чудесного. Подперев личико маленькой крепкой ручкой, она слушала, слушала без конца рассказы о Москве и неизменно краснела, когда молодой человек обращался непосредственно к ней.

Буря не желала угомониться. Дождь, который редко случался в этих краях, казалось, хотел вознаградить себя за долгую бездеятельность и продолжал низвергать на маяк потоки воды. Лишь к вечеру он, наконец, прекратился. Однако Федченко настоял на том, чтобы гости переночевали у него, тем более, что ветер все еще плакал, свистел и завывал в узких бойницах.

Давно уже на верхушке башни загорелся огромный фонарь величиной чуть не с комнату; давно разливал он на десятки километров потоки белого света, а там, под фонарем, в опрятной беленькой комнатке все еще сидели за самоварчиком Федченко, Марина и двое гостей.

— Расскажите же нам теперь про себя, — обратился Стрелков к смотрителю. — Что-нибудь интересное про ваш маяк.

— Увы, рассказывать нечего! — грустно улыбнулся смотритель. — Маяк, как маяк… и все тут. Я, дочка, помощник и сторож — что мы видим… что знаем?.. Каждый день — совсем как другой, и разница лишь в том, что завтра мы засветим огонь на три минуты позже, чем сегодня… Такова уж инструкция… И живем-то мы согласно инструкции.

— Но не может быть, чтобы у вас не было никаких происшествий.

— Представьте себе, не было.

— Ну, скажем, какое-нибудь кораблекрушение?

— За двенадцать лет, что я тут живу, — ни одного…

— Ну, какой-нибудь невероятный ураган?

— Штормы бывают часто, особенно осенью. Но разве это происшествие? Шторм, как шторм, на девять или десять баллов — вот все, что можно про него рассказать… Впрочем, раза два мы, точно, немного испугались. Один раз после ливня вблизи от маяка отошла часть кручи. Размыло ее. Опять же ветер подточил. Гул был порядочный, и земля затряслась, а наутро оказалось, что земля возле кручи треснула. Другой раз скала под нашим двором оборвалась и скатилась вниз с частью стены. Тоже основательный был грохот, но все обошлось благополучно. Теперь начальство хочет перенести маяк подальше от кручи. Больно уж ее ветер подтачивает: все время потихоньку обваливается. Вот и все наши происшествия за последние. двенадцать лет.

— А вы не охотитесь, чтобы скоротать время?

— Ружья нет… Да и глаза не больно-то хорошо видят. Впрочем, у нас тут своя охота бывает, пожалуй, даже почище вашей. Иной раз мы дичи добываем столько, сколько вам ни за что не настрелять.

— Как же это вы ухитряетесь?

— Мы тут, собственно, непричем. Дичь попадается сама. Весною и осенью, когда бывает перелет птиц, мы каждое утро подбираем дичь у себя во дворе и на балконе вокруг фонаря. Птицы обычно норовят лететь краешком моря. Нередко случается, что летят они прямо на огонь, ну, а наш огонек — в две тысячи свечей!.. Понятно, он ослепляет птиц, и много их сразмаху налетает на стену и разбивается насмерть. Один раз мы утром подобрали во дворе двадцать шесть кроншнепов, другой раз — дюжины полторы диких уток. Как-то даже был случай, что мы подобрали фламинго… А сколько весной всякой мелкой пташки на маяке гибнет!..

Пока Стрелков со смотрителем рассуждали о происшествиях на маяке, Вегин, уже неоднократно заговаривавший с Мариной, всячески пытался заставить ее рассказать что-нибудь о себе. Молодой человек все чаще засматривался на девушку с золотистыми волосами и красивым овалом лица. Ему нравились ее неприкрашенные наивность и непосредственность, и, глядя на Марину, он еще не отдавал себе отчета, любуется ли он ею просто как художник, или же в нем смутно начинает говорить чувство более теплое, чем простая симпатия…

Марина рассказывала ему самые простые вещи. Говорила о том, как она любит забраться на башню и смотреть оттуда на море в большую подзорную трубу. Она видит рыбаков и наблюдает, как они ловят рыбу; видит даже самих рыб, а рыбаки и не подозревают, что на них смотрит Марина; они так далеко от маяка, что без трубы кажутся точками. Марина смотрит в трубу и на орлов, и на бакланов, и на звезды, и на луну, и это так интересно! Вот если бы только была такая труба, чтобы можно было смотреть далеко-далеко, чтобы можно было рассмотреть все звезды и далекие страны за Каспием… Ей хотелось бы учиться, чтобы много-много знать про все это: про звезды, луну, про Москву и разные страны… Девушка так увлеклась своими рассказами, что принесла показать подзорную трубу.

— Через три дня, — задумчиво сказал Вегин, — мы навсегда уедем отсюда на пароходе «Демьян Бедный». Пароход пройдет мимо маяка. Я буду смотреть в бинокль. Выходите же на балкон с вашей трубой и отыщите меня на пароходе. С палубы я пошлю вам прощальный привет…

— О, нет! — вспыхнув, сказала Марина.

— Вы не покажетесь на балконе?

— Нет.

— Почему же?

— Потому что это глупости! — Девушка еще гуще покраснела.

— А смотреть, как рыбаки ловят рыбу, это не глупости?

— Это — нет…

— Ну, как хотите… Что же касается меня, то, покидая этот край, я во всяком случае направлю бинокль на маяк в надежде еще хоть раз увидеть вас, Марина!

Девушка окончательно смутилась. Ничего не ответив, она встала и отнесла трубу к себе в комнату.

Поздно расстались в тот вечер гости с хозяевами. Когда же путешественники остались, наконец, одни в отведенной им комнатушке и улеглись на сенники, Стрелков, который отличался наблюдательностью, долго еще подтрунивал над приятелем, дразня его «златокудрой головкой». Вегин нехотя отшучивался. Стрелков возбудил вопрос о том, увидят ли они Марину, когда через три дня будут проходить на пароходе мимо маяка.

Вегин утверждал, что Марина — совсем особенная девушка и что она, конечно, не покажется на балконе маяка. Стрелков настаивал на обратном, говоря, что все девушки любопытны.

Приятели заключили пари.

Многое видел Вегин во сне в эту ночь… в том числе чьи-то доверчивые голубые глаза и золотистые волосы…

* * *

Буря прошла бесследно, и яркое солнце палило над бурым Мангишлаком, когда на следующее утро Федченко и Марина вышли к воротам провожать гостей. Прощание носило самый сердечный характер; казалось, расставались старые друзья.

Крепко пожал Вегин руку Марины, и от глаз Стрелкова не ускользнуло, что молодая девушка при этом потупила глаза.

Приятели тронулись в путь. Долго еще оборачивались они на маяк и махали шляпами в ответ на махания платков смотрителя и его дочери.

Но вот стайка диких полевых голубей стремительно пронеслась между краем пустыни и морем. Этого было достаточно, чтобы путники на время позабыли о маяке и его обитателях.

На серой круче водилось много диких голубей, нежный палевый цвет которых красиво выделялся на фоне камней. Отойдя от маяка на добрых полкилометра, путешественники начали охоту. Азартная это была стрельба по красивым птицам, несущимся в неровном молниеносном полете. Большинство подстреленных голубей, перевернувшись б воздухе, падали под обрыв, на острые камни. Лишь немногие оставались на краю пропасти. Голубей было так много, и стрельба так увлекла товарищей, что вскоре у них почти не осталось патронов. Охотники принялись подбирать голубей, упавших поверху. Достать свалившихся под кручу оказалось невозможным, так как берег обрывался голой отвесной стеной.

Охотники подошли к обрыву. Вегин заметил узкую глубокую трещину, шедшую параллельно краю обрыва. Трещина была около полуметра в ширину; где-то-глубоко внизу журчала вода, скопившаяся от вчерашнего ливня. Между трещиной и обрывом оставалась узенькая полоска земли не более двух метров шириною. Здесь, у самого края пропасти, лежали два красивых подстреленных голубя. Вегин перешагнул через трещину и поднял голубей.

— Как тут жутко!.. Кружится голова… Стена совершенно отвесная! Посмотри, как интересно! — обратился ош к товарищу.

Стрелков подошел. Однако не успела он как следует ступить по ту сторону трещины, как с ужасом почувствовал, что земля движется под его ногами… Внезапно Вегин вскрикнул, покачнулся и упал, судорожно уцепившись за товарища, чтобы не скатиться в пропасть. Раздался глухой гул, и что-то глухо ухнуло внизу: казалось, тяжело вздохнула земля. Почва круто наклонилась по направлению к обрыву, и Стрелков инстинктивно опустился на колени, цепляясь руками за тощую травку. Тяжело загрохотали оторвавшиеся и покатившиеся вниз каменные глыбы, и охотники с ужасом почувствовали, что они все еще медленно ползут вперед вместе с землей… Еще две-три секунды, и, слегка дрогнув, почва неподвижно застыла.

— Что это?.. Землетрясение?.. — проговорил слегка побледневший Вегин.

— Не знаю… Кажется, просто обвал… Скорей назад!

Товарищи оглянулись. Восклицание испуга вырвалось у обоих: за ними, там, где только что была узкая трещина, теперь зияла черная бездна не менее четырех метров шириною. Случилось то, о чем накануне рассказывал смотритель: долго подтачиваемый ветром и, вдобавок, размытый дождем выступ неожиданно оторвался и отошел от стены, приняв форму тонкого наклонного столба, вокруг которого чернел провал.

Товарищи огляделись по сторонам и многозначительно переглянулись.

— Каково!.. Как это тебе нравится? — спросил Вегин, быстро оправившись от испуга.

— Это мне вовсе не нравится. Мы отрезаны от суши.

— Да, брат, назад не перепрыгнешь. Мы на скале…

— И притом на крайне скверной скале, на которой можно только полулежать.

Действительно, маленькая и сильно наклонная плоскость, на которой очутились оба охотника, не позволяла им встать на ноги без риска скатиться в бездну. Товарищи сразу убедились в отчаянности своего положения, однако, ни тот, ни другой не хотел показать своего волнения.

— Чорт возьми, ну, и приключение!.. Как же теперь выпутаться из этой истории?

— Без посторонней помощи нам отсюда не выбраться. Делать нечего, придется ждать людей. Маяк — недалеко. Авось, там скоро заметят нас и принесут доски, по которым мы сможем переправиться… Только бы эта проклятая скала не вздумала кувырнуться в пропасть!..

— А-у-у-у! Го-го-го-го! — крикнул Вегин во всю мочь своих легких и оглянулся на маяк, серевший в полукилометре от них. На маяке никого не было видно, и Вегин предложил кричать обоим вместе.

— Кричать бесполезно, — возразил Стрелков. — За полкилометра все равно нас не услышат, тем более, что ветер дует от маяка. Придется потерпеть. Должны же когда-нибудь там появиться люди, и они обязательно увидят нас.

Вегин начал рыться в патронташе:

— У нас осталось еще три патрона. Когда появятся люди, мы откроем пальбу. Давай глядеть на балкон…

Медленно проходили час за часом. Солнце палило и без того выжженную степь, немилосердно жгло голову и спину. Высоко в небе парили черные орлы-могильники, с зловещим клекотом пролетая над скалой. Эти птицы были единственными живыми существами, которые видели двух человек на скале между морем и пустыней. Внизу, в каких-нибудь двухстах метрах, плескалась о камни свежая морская волна; плеск воды еще больше подчеркивал зной пустыни. Вскоре после полудня товарищи почувствовали жажду.

Далеко в море черными точками виднелись суда рыбаков, но рыбаки, конечно, не могли бы услыхать выстрелов со скалы. Приближался вечер. Как нарочно, на маяке за весь день никто не показывался. На горизонте пустыни прошли верблюды и люди, но расстояние до них было так велико, что друзья не рискнули истратить последние патроны для сигнала.

— Будем ждать захода солнца, — сказал Вегин. — Когда зажгут фонарь на маяке, кто-нибудь да выйдет на балкон. Тогда мы откроем пальбу.

Несмотря ни на что, товарищи чувствовали себя бодро и даже подсмеивались над своим беспомощным положением, находя его отчасти комичным. Они были уверены, что скоро наступит момент их освобождения. Будет, потом о чем вспомнить и рассказать домашним!..

С нетерпением они оглядывались на солнце, которое совсем низко опустилось над горизонтом. Краешек кровавого диска коснулся моря…

— Человек на балконе! — радостно крикнул Стрелков, быстро вкладывая патрон в ружье.

— Ура! — закричал просиявший Вегин, направляя биноколь на высокую серую башню.

Стрелков выстрелил в воздух и принялся махать шляпой.



— Человек на балконе!.. — Стрелков принялся махать шляпой…

— Ну, что? — с нетерпением спросил он Вегина. — Заметили ли нас, наконец, на маяке?

— Кажется, да… Человек теперь определенно смотрит в нашу сторону. Стреляй еще…

Стрелков выстрелил еще раз.

— Ну?..

Человек и не думал сдвинуться с места. Красный диск солнца уже на три четверти скрылся за горизонтом; на верхушке башни загорелся белый огонь. Человек скрылся в башне.

— Заметил он нас или нет?

— Конечно, заметил. Он не мог не услыхать выстрелов. Я хорошо видел в бинокль, как, после выстрела он оглянулся и посмотрел на нас.

— Но почему же, чорт возьми, он медлит? Почему сразу же не сошел вниз, чтобы побежать к нам на помощь?

— А фонарь?.. Не мог же он бросить аппарат и оставить фонарь незажженным. Ведь это было бы преступлением по должности. Но теперь он исполнил служебный долг и, конечно, поспешит к нам на помощь.

Сумерки быстро надвигались. Приятели, приподнявшись на узкой скале насколько это было возможно, не спускали глаз с маяка. Никто не выходил из ворот, никто не показывался в степи…

Оба хмуро молчали. Под кручей, перекликаясь, посвистывали ядовитые фаланги, цикали летавшие летучие мыши, трещал кузнечик в степи. Знойный день разом сменился душной звездной ночью. В сердца приятелей закрадывалось сомнение.

Человек, вышедший перед заходом солнца на балкон маяка, был помощником смотрителя. Услыхав выстрелы, он оглянулся на степь и увидал две человеческие фигуры, которые показались ему мирно сидящими возле края обрыва. Выстрелы, правда, несколько удивили его, однако, он не знал, что в том месте, где сидели люди, утром сдвинулась часть кручи, образовав неприступную скалу. Помощнику и в голову не приходило, в каком отчаянном положении находились стрелявшие. Если бы он посмотрел на них в бинокль или в подзорную трубу, то, конечно, сразу понял бы трагизм их положения. К несчастью, трубы при нем не было… Итак, сделав свое обычное дело и убедившись, что фонарь горит исправно, помощник лениво удалился с балкона…

Прошли сутки с того момента, когда товарищи оказались отрезанными на скале. День, еще более знойный, чем предыдущий, сменил непроглядную ночь, которая показалась им бесконечной, потому что они не смыкали глаз. Они понимали, что на этой крохотной покатой площадке достаточно одного резкого движения во сне, чтобы скатиться в пропасть. Жажда становилась нестерпимой. К жажде прибавились муки голода, так как, уйдя с маяка, они не захватили с собой ничего съестного, а убитые ими голуби свалились вниз в тот момент, когда произошел обвал. Накануне они еще шутили, но после того, как на их выстрелы никто не отозвался, настроение обоих резко понизилось. Сегодня они были молчаливы, лишь изредка обмениваясь короткими фразами.

Невеселые думы проносились у них в голове. Тяжелое, гнетущее сомнение заставляло порою слегка содрогнуться то одного, то другого. Бесконечно тянулись томительные часы зноя. В ушах звенело, губы растрескались и запеклись; товарищам казалось, что они лежат здесь не вторые сутки, а много дней, быть может, даже недель… «Пить… без конца пить свежую воду»… — сверлила мозг неотвязная мысль.

Они все еще не спускали глаз со старого маяка, один вид которого в течение стольких лет возвращал надежду на благополучное возвращение людям, заблудившимся в безбрежном море… День проходил. Так же, как и накануне, опустилось к синей воде кровавое солнце, и снова на балконе башни появилась фигура человека.

Стрелков поспешно взял ружье и зарядил.

— Это последний патрон… — Он вопросительно взглянул на товарища.

Вегин молча пожал плечами. После вчерашнего вечера оба питали уже слабую надежду на то, что выстрел принесет им спасение. Стрелков взвел курок и приложился и ружью.

— Ну, не тяни за душу… стреляй поскорее! — воскликнул Вегин. — Сейчас на башне зажжется огонь.

Стрелков нажал на гашетку…

— Осечка!

— Не может быть!.. Давай сюда! — и Вегин порывисто выхватил ружье из рук Стрелкова.

— Что за проклятие! — ворчал он, лихорадочно взводя и спуская курок.

Однако все усилия его были напрасны. Пистон не воспламенялся, а тем временем солнечный диск неумолимо опускался за горизонт…

— Давай кричать! — с отчаянием в голосе сказал Вегин.

И оба друга принялись кричать так, что жилы вздулись на их покрывшемся испариной лбу. Это был не крик, а скорее вопль, полный отчаяния и тоски. Они надрывались из последних сил…

Как и накануне, на башне вспыхнул огонь, после чего фигура человека исчезла с балкона. На этот раз человек даже не взглянул в сторону предательской скалы…

Наступила вторая мучительная ночь. Темно стало в пустыне. Темно стало в сердцах одиноких людей на скале. С последним солнечным лучом их покинула! слабо теплившаяся надежда. Измученные, обессиленные и осунувшиеся, молча опустились они на землю, крепко стиснув зубы и закрыв глаза…

* * *

Сны один другого занимательней снились в эту ночь Марине. Улыбка не сходила с ее губ. Ей снился большой-большой город, каким она его себе рисовала со слов Вегина, рассказывавшего ей про Москву. Она по-своему представлял^ себе трамваи и автомобили, которых никогда не видала, и кипучую жизнь красной столицы. Видела она во сне и Вегина.

Девушка проснулась все с той. же счастливой улыбкой и сразу нахмурилась, сообразив, что это был лишь сон… Сегодня Вегин, о котором она так много думала эти дни, должен навсегда покинуть их пустынный, заброшенный край… Никогда больше не увидит она его умные глаза, мужественное загорелое лицо…

Впрочем, нет… Через час он проедет на пароходе мимо маяка. Он будет смотреть на башню в бинокль, будет искать ее, Марину… Но разве она не сказала ему, что ни за что не покажется на балконе? Зачем она это тогда сказала?.. Ведь ей так хочется теперь еще раз увидеть наяву того, кто снился ей всю ночь… Выйти ей на балкон или нет?.. «Конечно, нет! — с упрямством ребенка говорила она себе, и тотчас же снова задавала вопрос: — А что, если выйти…»

Так повторялось несколько раз, пока она одевалась и пока пила утренний чай, сидя против отца. Наконец в открытое окно долетел далекий протяжный гудок маленького «Демьяна Бедного»…

Сердце Марины словно подскочило в груди, и она едва не опрокинула чашку с чаем. Гудок, казалось, призывал ее на балкон, словно сам Вегин звал ее к себе… С сильно бьющимся сердцем Марина вскочила из-за стола. Не говоря ни слова отцу, она бросилась в свою комнату, схватила подзорную трубу и со всех ног устремилась на башню, взволнованная и раскрасневшаяся…



За мысом показался «Демьян», деловито попыхивавший серым дымком. Он был еще очень далеко и казался не больше буревестника, когда Марина навела на него трубу, дрожавшую в ее руках. Пароход шел вдоль берега. В трубу видны были на палубе люди…

— Который же, который из них?.. — нетерпеливо спрашивала себя девушка.

На Вегине должна быть широкополая светлая шляпа… Где же он? Неужели он забыл про Марину и спустился в каюту? Какой это для нее позор!.. Но нет, этого не может быть… И Марина все еще медлила уходить с балкона, не хотела поверить, что над ней могли так коварно посмеяться…

В третий раз взошло горячее солнце над серой скалой и осветило двух людей, осунувшихся и ослабевших от жажды и голода. На ночь они крепко связали друг друга ремнями от ружей, чтобы не упасть во время сна, который непреодолимо овладевал ими. Впрочем, это не был сон, скорее это было какое-то тяжелое забытье. Порою они открывали глаза и вздрагивали всем телом. Снопы белого света, шедшие от маяка, казались им страшными призраками… Восходившее солнце, по мере того, как оно поднималось, будило людей, мешало им снова забыться. Оба чувствовали, что этот знойный день будет для них последним. Их силы скоро иссякнут. Муки жажды были тем более ужасны, что под кручей попрежнему шумели волны… Им предстояла медленная, мучительная смерть. Несчастные были в этом так же уверены, как и черные орлы-могильники. Эти огромные питающиеся падалью птицы с утра стали удивительно смелы и до того низко кружили над скалой, что Вегин различал их злые хищные глаза.

Но что это?.. Странный протяжный звук раздался где-то глубоко внизу. Стрелков приподнял отяжелевшую голову и увидал вдали пароход, выходивший из бухты.

«Демьян Бедный» — тот самый пароходик, который должен был сегодня навсегда увезти их отсюда, сейчас пройдет мимо них. Если бы на пароходе могли их заметить!.. Но он пройдет слишком далеко от берега — по крайней мере, в километре.

— Развяжем друг друга, — предложил Стрелков. — Попробуем встать и будем махать рубашками.

— Ты все еще надеешься? — горько усмехнулся Вегин. — Ведь с парохода мы будем казаться точками, и даже если нас увидят, не поймут, что мы отрезаны… Слушай! — воскликнул он, оживляясь. — Помнишь наше пари?.

— Какое пари?..

— А девушка на маяке… Марина! Ты утверждал, что она выйдет на балкон с подзорной трубой…

— Она — там!.. — крикнул Стрелков, оглядывался на маяк.

Товарищи поспешно освобождали друг друга от ремней. Силы разом вернулись к ним. Нетерпеливо выхватывали они друг у друга бинокль и смотрели на маяк. Они видели девушку в белом с длинной трубою у глаз… Снова принялись они кричать, сколько хватило сил. Однако девушка не оборачивалась…

— Ах, если бы у нас был хоть один патрон! Марина наверное услыхала бы выстрел. В подзорную трубу она, несомненно, узнала бы нас и поняла бы, в чем дело…

Пароход приближался. Еще каких-нибудь двадцать минут, и он обогнет мыс. Тогда уже будет поздно. Надо во что бы то ни стало сейчас же обратить на себя внимание девушки!..

— Послушай, — сказал Вегин, которого внезапно осенила какая-то мысль. — Тот патрон, который дал осечку… ведь он цел?

— Конечно… Вот он. Но на что он теперь? Пистон совершенно попорчен.

— Да, но порох!.. В патроне есть порох… И если бы можно было как-нибудь воспламенить его, чтобы он взорвался, — Марина услыхала бы… и тогда…

Он не докончил. Стрелков спешно надрезал бумажную гильзу ножом. Он проворно снял с пояса пустую алюминиевую фляжку и всыпал в нее черный порошок из патрона. Затем он вынул трясущимися руками из кармана коробку спичек, нервным движением зажег несколько штук и бросил их в горлышко фляжки.

Громкий сухой удар раздался над пропастью. Стрелков судорожно прижал к губам опаленную окровавленную руку…

Вегин не смотрел на него. Он выронил бинокль и закричал, как полоумный:

— Услыхала!.. Услыхала!.. Марина смотрит на нас!.. — Он с остервенением махал шапкой и нервно хохотал… на скале увидали, как из ворот маяка выбежала женская фигура в белом. Марина опрометью бежала к ним.



Услыхала!.. Марина смотрит на нас!.. 

— Милая… славная девушка! — шептали запекшиеся губы Вегина. Он оглянулся на товарища.

— Тебе больно? — участливо спросил он Стрелкова, глядя на его почерневшую кисть, с которой капала кровь.

— Пустяки! — улыбнулся Стрелков. — А все-таки я выиграл пари!…

--------------

Предварительные результаты литературного конкурса «Следопыта» будут объявлены в № 12 «Следопыта». Окончательные же результаты — с распределением премий — в № 1 нашего журнала за 1929 год. Такая задержка вызвана огромным наплывом рукописей на конкурс (свыше 200).

В № 12 «След». будет помещен один из премированных краеведческих рассказов.

Загрузка...