Вся в мать

1 Смерть

Лайла Перейра умерла на первой полосе The Washington Globe. Она умерла также на первой полосе The New York Times, удивив издателя The Globe Дуга Маршалла и доставив ему удовлетворение. Лайла была главным редактором The Globe, женской версией Джима Брэмбла, она «перебрэмблила» Брэмбла, ее предшественника во время Уотергейтского скандала. В 2018 году Лайла и ее «пираты», свирепая банда головорезов-репортеров, разоблачила схему президента Уэбба «плати-и-играй» и испортила карьеру ему и двум его несчастным сыновьям. Уэббгейт даже переплюнул Уотергейт. «Пираты» заработали два Пулитцера и одну премию Джорджа Полка[1]. Лайла получила почетные степени в Стэнфорде, Джорджтауне и Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе.

Она ушла на пенсию 31 января 2023 года. Такова политика компании – главные редакторы покидали пост по достижении шестидесяти пяти лет. Дуг предложил ей место в редколлегии, но она отказалась. «Я никогда не видела смысла в листках с их мнениями, – сказала она. – Все Талмуд, никакой Торы. Я хочу иметь дело с фактами, с мясом. Там я умру от скуки и раздражения». Через два месяца она скончалась от легочного рака в четвертой стадии. Все спрашивали, курила ли она. Лайла курила когда-то в колледже, а потом лишь изредка на вечеринках. «Вот выпить я любила, – отвечала умирающая. – Мне следовало бы умереть от цирроза. Так что сигареты тут ни при чем. Мне просто не повезло».

Лайлу похоронили на кладбище Конгресса. Она была против помпезных похорон и просила устроить только траурную церемонию. «Проведи ее не спеша, – сказала она Дугу, который намеревался проводить ее в последний путь так, как она заслуживала. – Дай людям время подумать о том, что они хотят сказать. Я не была лучшей из лучших. Напомни им об этом».

Супруг Лайлы, Джо Майер, в свои шестьдесят девять сохранивший спортивную осанку, и две их дочери, «виртуальные близнецы» тридцатишестилетняя Стелла и тридцатипятилетняя Ава, произнесли слова прощания. Их младшая сестра, двадцатидевятилетняя Грейс, молча сидела в стороне с подругой по имени Рут, с которой дружила с первого курса Чикагского университета. Грейс регулярно навещала больную, но, когда осенью 2022 года она опубликовала свой роман «Пропавшая мать», их отношения, которые и без того никогда не были простыми, еще больше усложнились. В день смерти матери Грейс сидела у нее два часа, терзаясь от сознания вины и полная печали. «Зачем я написала эту книгу? – думала она. – Зачем?»

– Скажите ей что-нибудь, – посоветовала сиделка, ненадолго заглянувшая к умирающей. – Она пока еще может вас слышать.

– Благодарю. – Грейс кивнула. Потом робко положила голову на грудь матери и зарыдала.

Церемония прощания была многолюдной. Все в округе Колумбия, кто не был сторонником Уэбба, и даже кое-кто из тех, кто был, хотели купить билет. Организаторы составили гостевой список, список стоячих мест и список ожидания. Был приглашен и Руперт Мёрдок, так сказать, через труп Лайлы, но его посадили не в первом ряду. Тут уж Джо был непреклонен.

Дуг считал, что церемония должна пройти в Вашингтонском кафедральном соборе. Лайла напомнила ему, что она еврейка. «Ведь там на амвоне крест, не так ли? – Прищурясь, она посмотрела на Дуга. – Кто прочитает кадиш?» Она выбрала театр имени Эйзенхауэра при Центре искусств имени Кеннеди.

Дуг был разочарован.

– Почему не Концерт-холл или не Опера?

– Каждый из них вмещает свыше двух тысяч человек, – заметила Лайла. – А театр Эйзенхауэра тысячу. И это то, что надо, без грандиозности.

– Как ты думаешь, я тоже в гостевом списке? – спросила Грейс, когда она и Рут входили в театр. – Шучу, конечно.

– Ты должна помириться с Лайлой, живой или мертвой, – сказала Рут. Она любила Лайлу. Та всегда была приветливой с ней, как и с другими подругами дочерей.

– Я думала, что ей понравится «Пропавшая мать». Книжка прикольная, все говорили, что прикольная. И Лайла была героиней книги.

– Лайла была героиней всю жизнь, – возразила Рут.

На церемонии выступили десять человек, каждый по семь минут, как и велела Лайла.

«Я хочу, чтобы прозвучали истории, смешные истории, – написала Лайла в инструкциях. – И чтоб никаких слезливых».

Ее сестра Клара прочитала кадиш; она сделала это во второй раз. Первым печальным поводом были похороны их брата Поло. Он ушел из жизни в 2000 году, и его смерть стала потрясением для Лайлы.

– Я ненавижу это чувство, оно как конец света, – сказала она тогда Джо на похоронах Поло. – Неужели многие люди так чувствуют?

– Да, – подтвердил он.

– Ему было всего сорок семь лет, до пенсии оставалось три месяца. – Она высморкалась. – Вероятно, он видел, как у него кончается время.

Целый месяц после его смерти она проходила по пять миль в день, вставала в шесть утра и возвращалась к восьми.

– О чем ты думаешь, когда идешь? – спросил у нее тогда Джо.

– Я не думаю. Я иду. Ты ведь знаешь, я не могу делать одновременно несколько дел.

– Как ты ухитряешься не думать?

– Я не хочу думать, вот и не думаю. Я хожу, чтобы дышать. Я стараюсь просто дышать и дышать.

«Эх, если бы она и теперь могла просто дышать и дышать», – подумал Джо, когда Клара заканчивала молитву.

Вопреки возражениям многих – ковид по-прежнему мог представлять угрозу, – на церемонии присутствовала Фрэнсис, мать Джо.

– День ее смерти стал самым печальным в моей жизни, – сказала она сыну. – Но мне все равно не верится, что ее нет с нами.

У Стеллы и Авы, виртуальных близнецов, как их все называли несмотря на разницу в год, были большие сроки беременности. Их отговаривали все – отец, родные, врачи – и советовали остаться дома. Но они все равно взяли в лизинг самолет и по пути подхватили Фрэнсис.

– Как грустно, что Лайла не увидит наших малышей, – вздохнула Стелла.

– И грустно, что они не будут ее знать, – добавила Ава.

Дуг Маршалл говорил первым. Он взял на себя роль распорядителя. Он привык командовать людьми и умел это делать. Метр девяносто, когда-то светловолосый, теперь поседевший, он был, как часто говорила Лайла, «настоящим человеком и настоящим WASP[2]».

Он рассказал историю о полуночном совещании в тот день, когда был уволен советник президента и «пираты» Лайлы обзванивали всех, кого только могли, пытаясь найти второй источник слухов, подтверждающий, что Уэбб собирается заставить своего младшего сына взять на себя вину за схему «плати-и-играй».

– Уэбб свинья, – злорадно сказал в заключение Дуг, повысив голос. – Он поедает свое потомство.

Все глобовские истории были смешными, беспощадными и рассказывались от первого лица. Никто открыто не пролил ни слезинки. Лайла запретила.

Фелисити Тёрнер, одна из «пиратов», рассказала о том, как они с Лайлой ездили в Детройт; это было вскоре после страшного диагноза.

– Мы проехались по улицам, где прошло ее детство; в 1967 году как раз там случился тот свирепый Детройтский бунт. Лайла опустила стекло в дверце и показала на грязноватый кирпичный дом с покосившимся крыльцом и сгнившими ступеньками. Соседние дома выглядели лучше: двери покрашены, газоны подстрижены. «Я тут выросла. Маленький домик в прерии, – сказала она и подняла стекло. – Детройтус».

Салли Алтер была самой молодой из выступавших. Как только она открыла рот, по ее щекам потекли слезы.

– Лайла относилась ко мне как к дочери. – Она промокнула глаза одноразовым платочком. – Аллергия у меня.

Грейс сложила программку. «Это какая-то сатира», – подумала она.

Салли вспомнила пресс-конференцию в начале 2018 года, когда Уэбб обрушился на The Globe. «Я никогда не торговал должностью посла. Никогда. Лайла Перейра лживая… Вы сами можете закончить это предложение». Салли тогда было двадцать четыре года, еще совсем гуппи. Ей хотелось показать Лайле слова Уэбба.

– Я позвонила ей и спросила, не хочет ли она прокомментировать это заявление. Я работала на позиции интерна в Politico. Мне надо было проявить себя. «Ну и что он сделает? – сказала Лайла. – Прокрутит мою сиську в мясорубке?» Я запостила это в Интернете, и что тогда началось! Через полгода Лайла взяла меня в газету.

Речи Джо и близнецов были полны нежности. Джо рассказал про первый день Лайлы на ее первой работе в The Cincinnati Courier, как она писала некрологи о «святых» ирландских бабушках.

– «Сначала я думала, что это месть их живых родственников, – рассказала мне вечером Лайла. – Я думала, что ‘святые’ – иносказание для пьянчужек». – Джо улыбнулся и подождал, когда затихнет смех. – Лайла была ни на кого не похожа. Я никогда не знал, что она скажет или сделает через минуту, но что бы она ни говорила или что бы ни делала, это казалось неизбежным. Она была детройткой до конца. Она всегда прикрывала твою спину.

Стелла и Ава рассказали про их первые уроки плавания.

– Мне было три года, Аве – два. Лайла бросила нас в бассейн. Мы стали тонуть, и она вытащила нас, разочарованная. «Я по телевизору видела, как учат детей плавать, – сказала она Джо. – Они должны были поплыть». – Виртуальные близнецы говорили поочередно, один голос переходил в другой. Лайла называла их Звездными Птичками, переведя их имена с латыни и соединив в одно целое[3]. Они носили фамилию Лайлы, Грейс – фамилию Джо. На первый взгляд, это было оправдано. Виртуальные близнецы были похожи на Лайлу, а Грейс – на Джо.

– По-моему, их никто не сможет заставить говорить раздельно, – фыркнула Грейс. – Разве что Джо и, пожалуй, их мужья.

– Полагаю, это дело рук Лайлы, – сказала Рут.

Грейс кивнула.

– Для женщины, так мало уделявшей внимание дому, она сделала очень много.

Грейс и Рут выскользнули из зала.

– Я не могу переносить все эти осуждающие взгляды. – Грейс покачала головой. – Разве я знала, что она будет при смерти, когда выйдет моя книга? Ведь это первая моя работа. Все пишут гадости про своих родителей. О ком же еще писать?

– Я удивляюсь, почему ты не захотела ничего сказать на церемонии.

– Меня бы освистали. И вообще, я ненавижу Вашингтон. Когда наш поезд?

Рут взяла Грейс под руку.

– Завтра. О чем бы ты рассказала на церемонии?

– Пожалуй, реальную историю про урок плавания, ту самую из «Пропавшей матери».

Когда Грейс было три года, Стелла и Ава бросили ее прямо в одежде с края бассейна, где было глубоко. Семья приехала в теннисный клуб. Был День Поминовения, отмечающийся в последний понедельник мая. Взрослые тусовались в баре. Дети от скуки бродили по территории и мучили мелкую живность. Грейс не умела плавать. Она камнем пошла ко дну. Сестры, одной было девять, другой восемь, стояли на краю бассейна и смотрели. Ни одна не прыгнула в воду, чтобы спасти ее. Они уже умели плавать, но не хотели портить нарядную одежду от Лоры Эшли и кожаные туфельки. Они всегда одевались похоже. Они выглядели похоже. Грейс даже не пыталась их различить.

Когда Грейс не всплыла на поверхность, как они ожидали, Звездные Птички с криками побежали искать родителей. Услышав их панические голоса, Лайла тут же бросилась из бара. За ней не спеша последовали другие, с бокалом в руке и с любопытством в глазах. Как стервятники. Не дожидаясь охранника («Хрен его знает, где шлялся этот кретин», – сказала потом Лайла, когда вернулась в бар и допила свою «маргариту»), она прыгнула в бассейн и выудила Грейс. На ней было голубое коктейльное платье с открытыми плечами и туфли-шпильки. Она вышла на мель, стуча Грейс по спине.

Сестры сказали Лайле, что Грейс упала сама. Извиваясь, выплевывая воду, Грейс в ярости закричала: «Нет. Нет. Нет. Нет. Они спихнули меня. Они сказали, что ты их тоже спихивала».

Стелла и Ава не умели лгать. Оказавшись перед дилеммой преступника, каждая теперь боялась, что другая расколется первая и все расскажет. Они опустили глаза. Они умели демонстрировать раскаяние.

– Она шла за нами. Мы сказали, чтобы она вернулась в клуб, – пролепетала Стелла. – А она не слушалась и шла за нами.

– Мы спросили, хочет ли она научиться плавать, – подхватила Ава. – Она кивнула.

– Мы сказали, что ты бросила нас в воду, когда нам было два и три года, – добавила Стелла. – Мы сказали, что мы так научились плавать.

– Мы спросили у нее, хочет ли она так же, – сказала Ава. – Она снова кивнула.

– Я уже говорила вам раньше – не смейте убивать вашу маленькую сестру, – сказала Лайла. – Почему ни одна из вас ее не спасла?

Близнецы снова опустили глаза и посмотрели на свои новенькие туфельки «Мэри Джейн».

– Снимите их и дайте мне, – приказала Лайла.

Девочки с ужасом в сердце расстегнули туфли и отдали матери.

Она швырнула их в середину бассейна.

Стервятники зааплодировали.

– Правосудие микадо[4], – сказала Лайла.

Стиль материнства Лайлы, когда девочки были маленькими, отличался беспечностью и нерегулярностью – никакого сравнения с ее остроумным и ярким стилем в Globe. Она почти полностью предоставила воспитание дочерей другим людям. Она не полюбила их в младенчестве и уделяла им мало внимания. Она полагалась на Джо, нянек и компаньонок.

– Я хочу для них только того, что они сами хотят для себя, – однажды сказала она Джо за ужином. Они были женаты дюжину лет. Звездные Птички еще не ходили в школу, а Грейс еще не появилась на свет.

– Но если они хотят чаще видеть маму? – спросил Джо.

– У них есть ты. Я им нужна не для того, чтобы присматривать за ними. Я им нужна, чтобы не вредить им.

– Неужели? Да это… – Он умолк, не договорив, и вспомнил, что его предупреждали.

– Что я знаю о материнстве? У меня не было матери, а мой отец… – Лайла никогда не оценивала поведение Альдо. Она рассказывала про него истории, рассказывала, что он делал, а не каким был. Ей не было интересно копаться в душе, своей собственной или чужой. Она редко читала мемуары. «Что они хотят от нас, сочувствия, восхищения? Не знаю». Она читала только жестокие истории – «Воспоминания о католическом девичестве», «Воспоминания благовоспитанной девицы». Никто не жалел Мэри Маккарти или Симону де Бовуар. Вот и она не нуждалась в жалости.

– Когда тебя жалеют, это почти так же ужасно, как и когда тебя пугают. – Она положила вилку. – Это оскорбительно. Я не жалею себя. И никому не позволю. – Она помолчала. – То же самое и с обидами. Меня никто не может обидеть. Я не допускаю этого. Я не собираюсь давать другим людям такую власть над собой. – Лайла осознавала, что была исключением. Она не призывала людей смириться с этим. Она понимала, что они не смогут. Но вот чего она не могла постичь, так это поиск катарсиса и чувства завершенности. «Невозможно просто уйти в закат, так не бывает», – могла бы сказать она. Мог умереть Альдо, но не ее ненависть.

Она не просила Джо понять ее – лишь принять ее такой, какая она есть.

– Тут нет ничего личного. Я всегда была равнодушна к маленьким детям, даже в детстве, за исключением моих брата и сестры – они были лучше всех. Они прикрывали мою спину, а я их. – Ее голос затих под наплывом непрошеных воспоминаний ее проклятого детства. – Я не могла дождаться, когда вырасту и вырвусь из Детройта. – Она пожала плечами. – Впрочем, все это уже было и быльем поросло. Пролитое молоко, как говорила моя бабка Бубба.

Лайла росла на Гранд-стрит, на границе с Линвудом, в старом еврейском анклаве Детройта. Ее семья была реликтом. После Второй мировой войны евреи из среднего класса – адвокаты, бухгалтеры, учителя, медсестры – стали переселяться к северу от Восьмой мили, присоединившись к бегству «белых людей» в пригороды. Оставались только евреи, вроде отца Лайлы, привязанные к работе и бизнесу.

Джо, с его безоблачным детством в Блумфилд-Хиллс[5], кипел от гнева, слушая рассказы Лайлы о детстве.

– Твой отец словно сошел со страниц романов Диккенса, особенно «Приключения Оливера Твиста»: он то ли Феджин, то ли Билл Сайкс. Скорее Билл Сайкс.

Лайла поднесла бокал к губам и сделала глоток вина.

– Мы могли бы жить в хорошем доме. Альдо работал на сборочном конвейере в «Дженерал Моторс». Он был членом профсоюза рабочих автомобильной промышленности и прилично зарабатывал. Он устанавливал двигатели, и, по его словам, это была более интересная работа, чем устанавливать колеса или капоты. Он никогда не рассказывал о работе, только проклинал ее и нас. «Сегодня я восемь часов надрывал спину, устанавливая по три мотора в час, чтобы у вас, засранцев, была крыша над головой и мясо на столе. И где ваша благодарность? Нет, я не вижу ее. Вы думаете, что так и надо». Однажды я пыталась поблагодарить его за то, что он работал ради нас. Мне было лет восемь или девять. Он треснул меня по затылку – мол, хватит с меня твоих саркастических замечаний. Я запротестовала, сказала, что я от чистого сердца. И он треснул меня снова. У Альдо нельзя было выиграть. – Она замолчала, о чем-то задумавшись. – Его отец тоже работал на конвейере… и регулярно бил его. «Он сделал из меня мужчину», – говорил Альдо. – Она пожала плечами. – Пожалуй, Альдо сделал мужчину и из меня.

Лайла и ее брат с сестрой принадлежали к Линвудской банде. Они не были активными членами, не участвовали в драках, по ночам оставались дома, но всегда носили выкидные ножи и умели пользоваться ими. Тренировались на молодых деревьях. «Выбора не было, мы должны были входить в банду. Иначе тебя побьют или ограбят твой дом. Мы таскали ножи в знак принадлежности, вроде как теперь спортивные фанаты носят разные цвета. Мафиозные детки».

Зимой 1980 года, когда Джо и Лайла ехали перед свадьбой с визитом к матери Джо в Блумфилд-Хиллс, они решили пообедать в Детройте. Когда они вышли из машины, мальчишка лет четырнадцати или пятнадцати пригрозил им небольшим кухонным ножом и потребовал деньги и ювелирку. Лайла сунула руку в карман и достала свою выкидуху. Выскочило лезвие, вдвое длиннее, чем его нож. Мальчишка отскочил. Лайла рубанула воздух. «Будем биться?» Парень удрал.

Джо оперся о машину. У него бешено колотилось сердце.

– Что ты придумала?

– Он совсем еще сопляк.

– Но это всего лишь деньги.

– «Всего лишь деньги» для тебя. А для меня деньги никогда не бывают «всего лишь».

Шесть лет спустя на показе «Крокодила Данди» Лайла увидела, как Данди наставил нож на грабителя. «Он украл это у меня». Она повернулась к Джо и ткнула его в ребра. Джо заворчал. «Нож боуи – удачный штрих, – одобрила она, – но слишком большой для дела, годится лишь на то, чтобы снимать шкуру с мышей».

До конца жизни Лайла носила выкидуху, проверяя ее каждый месяц. Когда она умерла, у нее был уже седьмой нож. Она любила новые модели, как Джо любил новые авто. «Ты шутишь? – возмутилась она, когда однажды он попросил ее отказаться от этой привычки. – Я буду чувствовать себя голой».

Дочки были изумлены, когда узнали про ее ножи.

– Что ты делала с ножом, когда тебе было тринадцать? – спросила Стелла. Ей тоже было тогда тринадцать.

– Чаще всего играла с Кларой, – ответила Лайла. – Она была выше меня, но я выигрывала. Она ненавидела ножи. Она не любит соперничество. Слишком добрая.

– Что ты делаешь ножом теперь? – нерешительно спросила Ава; заметно было, что она побаивалась ответа.

– Ношу его в кармане. Вся моя одежда снабжена карманами. Никогда не знаешь, когда он тебе понадобится.

– Ты когда-нибудь резала кого-нибудь? – Даже в семь лет Грейс ухватила самую суть и задала вопрос, которого боялись ее осторожные старшие сестры.

Лайла поразмыслила над ответом.

– Ударить кого-то ножом – такая личная, интимная штука. Не то что выстрелить, там все проще простого.

Утром, в день похорон Лайлы, Джо отправился вместе с Грейс в морг. Он взял с собой седьмой выкидной нож Лайлы. Ему было приятно чувствовать в кармане его тяжесть, как когда-то, до появления универсальных сотовых было приятно носить в кармане мелочь. Он хотел попрощаться с женой, а заодно убедиться, что ее не забальзамируют и не превратят в немолодую старлетку. Он дал на этот счет ясные инструкции.

– Мы евреи, – сказал он похоронному агенту в день ее смерти. – Мы хороним быстро. Без открытого гроба. – Он вручил агенту свою визитную карточку. «Я юрист, – подумал он. – Пусть знает».

Лайла лежала в холодильной камере. Она выглядела похожей на себя, на измученную раком себя, только худую и усталую.

Джо попросил агента оставить их одних.

– Нам нужно несколько минут.

– Что мы будем делать? – Грейс заглянула в гроб и отвернулась с мокрым от слез лицом. Почему она умерла так быстро? Мне нужно было больше времени.

– Я больше никогда не увижу ее, – проговорил Джо. Одной рукой он погладил жену по голове, а другую опустил в гроб и тайком сунул нож в боковой карман юбки. Ее хоронили в синем костюме от Армани, это был подарок свекрови, как и все ее костюмы. Джо наклонился и поцеловал Лайлу. «Он хорошо целуется», – вспомнил он ее слова.

– Знаешь, они обнаружат его, – сказала сквозь слезы Грейс.

– Возможно, но она оценит мой жест.

Во время похорон Грейс всматривалась в лица людей, пытаясь определить, пришел ли Альдо. Она никогда не видела своего деда, но рассчитывала, что узнает его. Она обводила взглядом территорию кладбища. Его не было, если только он не притаился за деревом. Грейс была разочарована. Ей хотелось встретиться с ним. Она охотно врезала бы ему по физиономии. Когда все медленно направились к своим машинам, она подошла к открытой могиле. Взяла горсть земли и бросила ее на гроб вместе с одним из старых ножей. Лайла хранила их в обувной коробке в своем шкафу. Я не могу отпускать ее невооруженной.

2 Без матери

Альдо отвез жену Зельду в 1960 году в психиатрическую лечебницу «Элоиза», бывший работный дом округа Уэйн. После этого Лайла больше никогда не видела мать. Ей, младшей из трех детей, было тогда два года.

– «С мозгами у нее не того», – говорил мой отец и стучал пальцем по лбу. – Лайла тоже показала на свой лоб и покосилась на Джо – не противно ли ему. Это была весна 1977 года. Их второе настоящее свидание. – Я не могу сказать, то ли ее нужно было держать в обитой войлоком камере, то ли у нее началась депрессия, как в новелле «Желтые обои» Шарлотты Перкинс.

Когда Лайла рассказывала о детстве, ее голос утрачивал ритм и энергию, звучал слабо и устало. Грейс мысленно окрестила такой ее голос «мертвым».

Бабушка Лайлы, иммигрантка, вела хозяйство Альдо, ее единственного сына.

– Больше всего Бубба любила Клару, – вспоминала Лайла. – Потом Поло. Я была на третьем месте, если она вообще меня замечала.

Первого апреля 1968 года Альдо сообщил детям, что Зельда умерла накануне. Они ужинали. Четырнадцатилетний Поло сидел пораженный, не зная, куда смотреть, что говорить и чувствовать. Двенадцатилетняя Клара заплакала.

Десятилетняя Лайла встала и сердито спросила:

– Это что – первоапрельская шутка?

– О чем ты говоришь? – возмутился Альдо.

– Когда похороны? – спросила она.

– Ее уже похоронили.

– Где ее похоронили?

– На кладбище, на той стороне Восьмой мили.

– Из-за чего она умерла?

Клара покачала головой и взяла Лайлу за руку.

– Она умерла. Она была сумасшедшая. Ее не смогли вылечить электрическим током. Она испортила мне жизнь. – Альдо вытер губы салфеткой. – Убирайтесь в свои комнаты, или я возьму ремень.

Лайла стряхнула с себя руку Клары.

– Ты убил ее? Ведь ты часто ее бил.

Альдо замахнулся и ударил ее с такой силой, что она упала на пол.

Лайла поднялась на ноги, пошатываясь.

– Когда-нибудь ты пожалеешь, что это сделал.

Альдо снова толкнул ее.

– Доешь свой ужин на полу как червяк. Ты и есть червяк.

Лайла сунула руку в карман и сжала в кулаке рукоять ножа.

– Тридцать первое марта 1968 года – самый важный день в моем детстве. – Лайла искоса посмотрела на Джо. Она в первый раз говорила о смерти матери с кем-либо, кроме Поло и Клары.

– Расскажи об этом, – попросил он.

Лайла тяжело вздохнула.

– В тот день президент Джонсон объявил, что не пойдет на второй срок. Два события – решение Джонсона и смерть матери – соединились в моем сознании, словно Зельда была жертвой вьетнамской войны.

Альдо больше не женился. Ему нравилось жить с матерью. У него были женщины, все шиксы, не еврейки. Долго они не задерживались. Он всегда жаловался им на Зельду. «Ты так ругаешь ее, словно она только вчера тебя бросила», – сказала через плечо, уходя, одна из них.

Смерть Зельды подхлестнула Альдо очистить дом от оставшихся после нее вещей, включая фотографии, которые были у детей в комнатах. Бубба прикарманила украшения невестки и отдала ее одежду в ИМХА, Ассоциацию молодых иудеев.

Украшений у Зельды было немного – обручальное кольцо, брошь с камеей, тонкая золотая цепочка, золотые часы. Кольцо купил Альдо, остальное принадлежало матери Зельды. Осиротев в шестнадцать лет, в семнадцать Зельда, голубоглазая блондинка, стройная, с гладкой кожей и пышной грудью, вышла замуж за Альдо, потому что не понимала, как жить самостоятельно. Она была единственным ребенком в семье еврейских торговцев. Семья держала магазин, предшественник 7-Eleven, и жила по соседству. Небольшое приданое девушки привлекло Альдо вместе с ее красотой. Мужчины заглядывались на Зельду. Альдо опередил всех.

Зельда совсем не умела вести домашнее хозяйство. Ее не научили. В ее семье дважды в неделю убиралась служанка. Бубба сердилась из-за этого на невестку, но и жалела ее. Зельда постоянно лежала в постели беременная. За четыре года она родила троих детей.

– Доктора поджарили ей мозги, – рассказывала Лайла Джо. «Выкладывай все начистоту и закроешь эту тему», – подумала она. – Бубба сказала, что Альдо готов был платить специально за электрошоковую терапию, а если кто-то платит, доктора это делают. Альдо не отсидел шиву[6]. Он не читал кадиш. Не собрал миньян. Я не знаю, что делала Бубба. Может, ходила в синагогу.

– Альдо рад, что она умерла, – сказала Лайла сестре и брату в тот вечер, когда они услышали печальное известие. – Я совсем ее не помню. Как будто ее никогда и не было.

– Она была красивая, – начал Поло. – Она часто плакала. Она хотела вернуться в родительский дом. Когда она была с нами, он не бил нас. Он начал нас бить, когда упрятал ее в дурку. – Поло замолк, потому что у него перехватило горло. – Она была как пленница. Целыми днями она могла лежать в гостиной на диване и смотреть телик. Она любила сериал «Путеводный свет». Ровно в четыре сорок пять она шла наверх в спальню. Альдо приходил домой в пять. Первым делом он шел наверх к ней. В пять тридцать спускался обедать. Иногда и она тоже. Часто с синяками. Она говорила, что постоянно падает. Что теряет равновесие из-за большого живота.

– Она когда-нибудь укладывала нас спать? – спросила Лайла.

– Нет, после обеда Альдо держал ее в спальне.

– Она когда-нибудь выходила из дома?

– Только к докторам. – Поло понизил голос. – Однажды она сказала мне, что любит ходить к докторам. Я подумал, что это странно, и спросил, разве они не делают уколы? Она прижала палец к губам и прошептала, что Альдо их боится.

Через два дня после смерти невестки Бубба нацепила на себя ее украшения.

– Зельда согласилась бы отдать их мне, – заявила она, – за то, что я забочусь о вас троих.

– Неправда, – взвилась Лайла. – Не согласилась бы. Она тебя не любила. Тебя никто не любит.

Бубба дала ей затрещину.

– Ты считаешь себя умнее всех, мисс Лайла. Придержи свой язык, а то Альдо отправит и тебя в «Элоизу».

– По-моему, тебе плевать, что тебя никто не любит, – продолжала Лайла, потирая пострадавшее ухо. – Иначе ты не вела бы себя так.

Бубба ударила ее снова.

– Разве ты нас любишь? – Лайла сунула руки в карманы штанов и нащупала свой нож.

Бубба опустила руку, уже занесенную для третьей оплеухи.

– Я кормлю вас. Я забочусь, чтобы вы были обуты-одеты. Вожу вас к доктору и в библиотеку. Так что можешь считать, что люблю. – Она сурово поглядела на внучку. – Думаешь, я хотела на старости лет заботиться о трех детях и их никчемной мамаше? Думаешь, мне нравится убираться в доме, возиться с бельем, готовить еду, и все это с утра до вечера и день за днем?

– Почему ты это делаешь? – спросила Лайла.

– Моя бабка заботилась обо мне после смерти матери. Так полагается. – Бубба нагнулась и стала взбивать подушку. – У моего поколения не было выбора. Мне пришлось бросить школу в шестом классе и пойти работать. Я устроилась прислугой. – Она выпрямила старую спину. – И я до сих пор прислуга.

– Как жалко. Мне бы хотелось, чтобы у тебя была более приятная жизнь, – сказала Лайла.

– Тебе бы хотелось. Если бы да кабы. Наши хотелки никогда не сбываются. – Бубба взбила другую подушку. – Лучше держи язык за зубами.

– Ты вообще покупала себе что-нибудь? – поинтересовалась Лайла. У Буббы было четыре будничных платья из хлопка, и она носила их в строгой последовательности. В пятом платье, черном и блестящем, она посещала синагогу.

– Я тебе Генри Форд, что ли? – Бубба понизила голос. – Альдо и цента лишнего не даст.

Лайла тоже понизила голос, словно они готовили заговор.

– Зельда действительно сошла с ума?

– С ней было что-то не так. Она плакала, плакала, плакала, и шоковая терапия не помогала. – Бубба снова взбила подушку. – Она говорила, что Альдо зверь. Это верно. Что я могла сделать…

– Она с самого начала была такой? – продолжала шепотом Лайла.

– Нет. Она немного дерзила, правда, не так, как ты, но Альдо это не нравилось. И он показал ей, что он босс. А под конец она вообще ничего не говорила, только плакала.

– Как она умерла?

– Не знаю. – Бубба покачала головой.

– Ты навещала ее когда-нибудь?

– Нет. – Бубба опустила глаза. – Альдо распорядился, чтобы никаких посетителей, кроме него. Когда вы видели ее в последний раз, тогда и я.

– Может, они ее убили электрическим током?

– Хватит разговоров, – оборвала ее Бубба. – Ступай делать уроки.

В день отъезда в колледж Лайла выкрала у Буббы украшения Зельды. Только кольцо не взяла. Ведь его купил Альдо. Она отдала сестре Кларе золотые часы и брошь с камеей и велела их спрятать.

– Пускай Бубба думает, что это я их взяла, – сказала она. Себе она оставила золотую цепочку и носила ее постоянно, никогда не снимала. В минуты размышлений она проводила пальцами по деликатному плетению.

В первые недели после смерти матери Лайла каждую субботу искала ее могилу в Еврейском мемориальном парке. Она систематично обходила земельные участки синагоги – пинский, житомирский, Бней-Моше, Бет Джозеф. «Так полагается верующей, а я верующая», – думала она, бродя среди могильных камней и разглядывая надписи на английском и иврите. Никто в их семье не ходил на службу, кроме Буббы, – та посещала синагогу в дни Святых праздников[7] и сидела наверху. Брат Лайлы не проходил обряд бар-мицвы, и это стало местным скандалом. Альдо не захотел платить за это. Впрочем, по настоянию Буббы Поло был обрезан.

– Кто ты такой, чтобы разрывать цепь, которая восходит к Аврааму? – упрекала Бубба сына.

Лайла три раза прочла «Исход». Это были алеф и тав в ее познании еврейской традиции и еврейского сопротивления фашизму.

Она тайком брала доллар из бумажника Альдо, чтобы доехать на автобусе до Еврейского мемориала. Бабушка заметила бы пропажу, если бы Лайла украла доллар у нее. Днем Бубба хранила свои деньги в бюстгальтере, а ночью под подушкой.

Кладбище находилось в Дубовом парке. Восьмую милю Лайла ни разу не пересекала. Впоследствии она стала считать переход через нее ритуальным. «В буквальном смысле», – говорила она. Тот первый переход через Восьмую милю стал последним, в тот день Лайла уехала из дома в Мичиганский университет и больше никогда не возвращалась на Гранд-стрит.

Лайла искала могилу матери восемь недель. Она не обращалась за помощью к смотрителям. Боялась, что они спросят ее имя и позвонят отцу. Через несколько месяцев она спросила у бабки, была ли она когда-нибудь в Дубовом парке или в других северных предместьях.

– Зачем мне это надо, – ответила Бубба. – Там так много гоев.

Бубба говорила от лица многих. Большинство стариков, живших по соседству, никогда не были на другой стороне Восьмой мили.

– У нас и тут есть все, что нам нужно, – говорили они, поджав губы. – Мы что, ненормальные, что ли?

– Я свалю из этого города при первой возможности, – говорила Лайла с интонацией киноактера Джеймса Кэгни, игравшего гангстеров. Она вскидывала подбородок и расправляла плечи, словно утверждая: «Никто мне не указ». Она видела по телику «Ангелов с грязными лицами». В одиннадцать она была без ума от кино. Поздним вечером, когда все засыпали, она тихонько спускалась вниз и смотрела «Полуночное кино на CBS». Любила она и старые черно-белые фильмы из тридцатых, сороковых и пятидесятых, особенно боевики и фильмы с крутыми героинями – Розалинд Расселл, Барбарой Стэнвик, Бетт Дэвис, – но вообще смотрела все подряд. Иногда к ней присоединялся Поло. Она не любила актрис-куколок, появившихся на экранах в конце пятидесятых и в шестидесятых, таких как Сандра Ди и Тьюсдей Уэлд. Считала их ужасными, совсем как Ширли Темпл после Мэй Уэст.

– Тупые как пробка, глупые как овцы. – Она посмотрела на Поло и прищурилась.

– Я бы не судил так строго, – возразил он. – Ты и Клара похожи на них. И Зельда тоже была похожа.

Лайла недоверчиво фыркнула.

– Знаешь, на кого похож Альдо?

Поло закрыл глаза и подумал.

– На Маленького Цезаря из фильма «Маленький Цезарь»?

Лайла покачала головой и засмеялась.

– На Квазимодо из «Горбуна из Нотр-Дама».

Слушая рассказы Лайлы, Джо чувствовал, как у него закипала кровь от возмущения. «Что бы я делал, если бы когда-нибудь встретился с Альдо? Как она только выжила в таких условиях? Кто позволяет так обращаться с детьми?»

– Что с тобой? Все в порядке? – спросила Лайла.

– А у тебя все в порядке? Вот в чем вопрос, – ответил он.

– Я расстроила тебя.

– Я никогда в жизни не был так зол. Альдо просто монстр.

– Он никогда не стоял на моем пути.

– В твоем детстве было хоть что-нибудь хорошее, кроме брата с сестрой?

Лайла улыбнулась, и у Джо дрогнуло сердце.

– Фильмы. Меня спасли фильмы.

Лайла любила фильмы всю жизнь и, ко всеобщему удивлению, передала свою любовь дочкам. «Моя наследственность, всего-навсего», – сказала она Джо. По крайней мере раз в неделю вечером Лайла звала девочек, и они смотрели вместе по телевизору какой-нибудь старый фильм. Приходя домой с работы, она включала программу ТСМ, Turner Classic Movies, и, обнаружив «классику», будила дочерей. Грейс была в восторге. Звездные Птички подчинялись, но считали ее сумасшедшей.

– Скажи мне, почему мы смотрим фильм в два часа ночи? – спросила в самый первый раз Стелла. – Мы можем взять кассету в прокате.

– Мы можем смотреть фильмы в любое время, когда захотим, – поддержала сестру Ава. – Мы живем в двадцать первом столетии.

Лайла медленно покачала головой.

– Я знаю, что вы смотрите, если вам кажется, что вы выбираете «что-то старое»: «Титаник», «Один дома», «Форрест Гамп», ну, может, «Грязные танцы» или «Назад в будущее». Вы никогда и не слышали о полуночном кино. – Она угощала дочек горячим шоколадом, газированными напитками, попкорном и драже M&M’s с арахисом.

Лайла предлагала Джо присоединиться к ним, но он отказывался.

– Слишком поздно для меня. И вообще, я называю это «ночью девочек». – Он улыбнулся. – Ты ведешь себя почти по-матерински, когда смотришь с ними фильмы.

– Скорее как мисс Джин Броди[8]. Как наставница. «Прилаживаю старые головы на молодые плечи».

За несколько лет, пока Грейс не уехала в колледж, они посмотрели кучу фильмов. Лайла начинала со своих любимых: «Все о Еве», «Рожденная вчера», «Третий человек», «Бульвар Сансет» и, не надо забывать, хотя это могло так легко случиться, большинство фильмов о девушке-репортере Торчи Блейн[9]. Стелле и Аве больше всего нравилась Кэтрин Хепберн. «Филадельфийская история», по их мнению, была само совершенство, особенно наряды. Грейс предпочитала Джуди Гарленд, но только не в «Волшебнике страны Оз», а в «Звезда родилась».

– Что тебе нравится в этих фильмах? – спросила как-то Грейс.

– То, что у женщин есть плечи, – ответила Лайла.

– И лица, – добавила Грейс и искоса взглянула на мать.

– Точно.

Когда Грейс было девять, а Звездным Птичкам четырнадцать и пятнадцать, Лайла взяла дочерей на фильм «Восьмая миля» про рэпера Эминема. И тихонько проплакала весь сеанс. Звездные Птички были в шоке. Они никогда не видели мать плачущей, даже когда смотрели все вместе «Касабланку». Но зато радовались, что Лайла взяла их с собой. Фильм «Восьмая миля» имел рейтинг R – дети до семнадцати лет допускались лишь в сопровождении взрослых. Грейс, сгорая со стыда, плакала вместе с матерью.

– Они сто раз сказали «фак», – заявила Стелла так, чтобы слышала мать.

– А что значит «фак»? – Грейс подтолкнула локтем сестру. – Ну, на самом деле, не только как ругательство.

– Совокупление. Сексуальный контакт, – вмешалась Ава.

Грейс озадаченно заморгала.

– Это когда мужчина и женщина делают ребенка, – пояснила Стелла. – Без ребенка.

Лайла игнорировала их разговор.

– Бунт в шестьдесят восьмом в Детройте, в апреле, после убийства Мартина Лютера Кинга, происходил по соседству со мной. – Она произнесла это своим «мертвым голосом», вытирая глаза. – Я ходила в школу мимо сгоревших домов. Соседний с нами дом тоже кто-то поджег. – Она встала с кресла. – Евреи жили тогда на юге Детройта. Когда туда пришли черные, евреи уехали, произошла повторная сегрегация. – Она высморкалась.

– Почему ты плачешь? – спросила Стелла, схватив мать за плечо.

– Ты ведь не Эминем, – добавила Ада. – Ты не умеешь петь.

Пугающая мысль рикошетом пролетела по их сознанию. У нее нервный срыв, как у Зельды.

Грейс выпалила, стремясь подражать старшим сестрам:

– У тебя нет тату. Ты не рэпер.

– Мимолетная ностальгия. – Лайла вздохнула. – Мне было очень непросто пересечь Восьмую милю.

Стелла и Ава переглянулись. Лайла увидела это.

– Ладно, проехали. Дайте мне прийти в себя. Люди плачут на новых фильмах. И все из-за бьющей по нервам музыки. Она рассчитана на то, чтобы заставить тебя лить слезы, не то что в старых фильмах, где актеры терзают твое сердце. – Она повернулась к Грейс. – А ты почему плакала?

– Мне было неловко за тебя, – ответила Грейс. – Я подумала, что, если мы будем плакать вдвоем, никто не решит, что ты странная.

– А я странная, это точно, – кивнула Лайла. – И ты тоже, детка. – Она одобрительно посмотрела на Грейс. – Но, когда действительность становится странной, странные люди превращаются в нормальных.

На следующее утро, в шестом часу, когда они завтракали вчерашней пиццей, Грейс спросила у матери, как она росла в Детройте, каково это было. Они любили рассвет. Они рано вставали, спали чутким сном и страдали от повторявшихся кошмаров.

– Лучше, чем в Бейруте, – сказала Лайла. – Лучше, чем в Юго-Восточной Азии.

– Тебя грабили когда-нибудь? – спросила Грейс.

– Нет. Местный кодекс чести. Не грабить девчонок, даже членов банды, впрочем, не всегда.

– Когда ты в последний раз видела отца?

– За день до того, как я уехала в колледж. В тот вечер он ударил меня – прощальный подарочек на память.

– Почему?

– Когда речь идет про Альдо, слово «почему» неуместно. Он врезал мне так сильно, что я ударилась о дверь и сломала зуб.

– Он просто так ударил? Ни с того ни с сего?

– Кто ты такая? – рассмеялась Лайла. – Мой биограф?

– Мне хочется знать, что случилось перед тем, как он ударил тебя.

– Я сказала, что видела, как шикса взяла сто долларов из его бумажника. Она и вправду взяла. Конечно, не мое это было дело, но я все-таки не чужая ему.

Грейс раскрыла блокнот, который всегда был при ней, и записала «шикса?». А следом – «тонкая золотая цепочка».

– Почему ты мнешь ее пальцами? – спросила она. Между глотками кофе Лайла теребила на шее цепочку. – У тебя необычные пальцы.

– Правда? – вскинула брови Лайла.

– Да. – Ученица Шпионки Гарриет[10], Грейс примечала все, что делала Лайла. И записывала в блокнот. Годы спустя она скажет Рут: «Я не столько шпионила за Лайлой, сколько училась быть Лайлой». Тогда Рут смерит ее долгим взглядом и возразит: «По-моему, ты шпионила».

– Она напоминает мне, как я ненавижу моего отца, – сказала Лайла.

– Как ты его ненавидишь? – Грейс подумала, что, может, надо было спросить: «Как ты умеешь ненавидеть кого-то – до луны и обратно?»

– Если бы он стоял рядом с Гитлером и мне бы сказали, что я могу пристрелить только одного из них… – Лайла сложила пальцы пистолетом и прицелилась в часы на стене. – Мне пришлось бы застрелить Гитлера, ясное дело, но я бы разрывалась.

– Он часто тебя бил? Ремнем или так?

– До тринадцати лет он бил меня, пожалуй, раз в неделю – рукой, ремнем, стулом. Потом почти перестал. Из-за Поло. Он все еще жил дома, но вечерами учился и редко ужинал с нами. Он стал большим, сильным и злым. Как-то за ужином Альдо ударил меня за то, что я упомянула Зельду. Поло вскочил с места и врезал ему в челюсть – раз, раз, раз, как боксер. «Ударишь ее хоть раз, – сказал он, – я сделаю из тебя отбивную». После этого Альдо осторожно выбирал подходящие моменты.

– Почему он тебя бил? Ведь ты была самая маленькая. Или он вымещал на тебе злость?

– Когда я была совсем маленькая, он бил меня наравне с остальными, но в семь, восемь, девять лет и в твоем возрасте тоже я доводила его, если он был не в духе, и он отыгрывался на мне, а не на Поло или Кларе. Ему просто нужно было кого-то бить, и я подставлялась. Через некоторое время это вошло у нас с ним в привычку. – Она глотнула кофе. – Поло и Клара боялись его. Они знали его дольше, чем я. Они видели, как он избивал Зельду. По словам Поло, это все равно, что бить крошечного щенка. На ее нежной коже долго не проходили следы побоев. Я не хотела жить в таком же страхе. Лучше уж пусть он ударит меня, чем бояться. Побои рано или поздно прекращаются, а страх никогда не проходит. Надо принимать это и жить дальше. – Лайла поиграла золотой цепочкой. – Надо только не забывать дышать. Сфокусировать внимание на дыхании. Не думай ни о чем, просто дыши. Это поможет тебе пройти через все.

– То, что не убивает тебя, делает тебя сильнее, – заключила Грейс.

Лайла пристально посмотрела на дочку.

– Кто набивает твою голову такой фигней?

– Ницше. Он сошел с ума. Звездные Птички прочитали это в «Цитатах» Бартлетта.

– То, что не убивает тебя, делает тебя злым. Если уж ты хочешь цитировать, цитируй поэзию.

– Ни за что. – Грейс лукаво улыбнулась.

– Озорница. Тебе пора в школу.

Грейс сунула в рот последний кусок пиццы.

– Разве эта цепочка не напоминает тебе о Зельде?

– Я совсем ее не помню. Я была слишком маленькой. – Лайла провела пальцами по цепочке. – Иногда я сомневаюсь, что она была сумасшедшей. Может, ей просто нужно было ходить на работу. Может, она больше не хотела рожать детей. Это было так давно.

– Может, она сбежала, как мать Дайси Тиллерман из романа «Возвращение домой». Она оставила Дайси и других детей на парковке возле молла. У нее был кататонический синдром. – Грейс резко кивнула, словно поставила восклицательный знак.

– Дело о пропавшей матери, – протянула Лайла. – Звучит пугающе.

– Все было очень страшно, но в конце уладилось. А вы когда-нибудь навещали Зельду в дурке?

– Нет. – Лайла покачала головой. – Нам не было дозволено.

– А вы были на ее похоронах?

– Нет. Альдо сообщил нам, что она умерла, когда ее уже похоронили.

– Тебе не кажется это подозрительным? – Грейс вскинула брови. – Ты уверена, что она вправду умерла?

– Уверена. – Лайла кивнула. – Мертва как гвоздь в двери.

Грейс вскочила на ноги и возбужденно затараторила:

– Может, нет? Может, она жила где-то по соседству и наблюдала за вами, но никогда не давала знать, что жива.

– Такое поведение больше подходит волшебнице-крестной, а не матери.

– Амнезия, – сказала Грейс. – Может, у нее была амнезия.

Лайла снова покачала головой.

– Она мертвая.

Брови Грейс поползли на лоб.

– Я скажу тебе, что я думаю. Если она мертвая, значит, ее убил Альдо.

– Интересная теория, – кивнула Лайла. – Я понимаю, почему ты могла так подумать.

3 Любовь

Лайла и Джо познакомились в конце сентября 1976 года. Лайла училась в Мичиганском университете на первом курсе, а Джо в юридической школе. Он был помощником профессора и помогал Лайле изучать современную историю Европы, сбежав от скуки и занудства гражданско-процессуального курса. Он нравился ей – такой ровный, никаких колючек. Она нравилась ему – такая колючая.

Они часто беседовали в коридоре в перерыве между занятиями.

– Почему ты стал преподавать историю? – поинтересовалась она во время их первого разговора. Он стоял, слегка наклонившись над ней, худой и высокий, на добрых десять дюймов выше нее.

– Меня отсеяли из магистратуры. Я не смог осилить дисер.

– О чем ты собирался писать?

– О сопротивлении в Германии в годы Второй мировой.

– Разве там кто-то сопротивлялся? Или ты имеешь в виду тех генералов, устроивших заговор, чтобы убить Гитлера?

– Сопротивлялись. Обычные люди, вроде французских фермеров из фильма «Печаль и жалость»[11]. Некоторые были антисемитами. Антигитлеровцами и антисемитами.

– Неужели таких было много? – Лайла недоверчиво покосилась на Джо. Он что – разыгрывает меня?

– Ты удивишься, – сказал он. – Немцев в Сопротивлении было столько же, сколько французов. Полмиллиона, по некоторым оценкам.

– Ты ведь еврей, верно? – спросила она. – Меня озадачила фамилия Майер, «а» вместо «е». Классно!

– Мой дед Мейер в двадцать один год, когда достиг совершеннолетия, сменил «е» на «а». Бабка говорила, что он «вылупился из привычной скорлупы». Она была немецкая еврейка. Он считал, что удачно женился. – Джо забавно вскинул брови. – В том же году он покинул ортодоксальную синагогу. Он хотел активно проводить субботу. – Джо немного помолчал. – А ты еврейка? Перейра?

– Из сефардов, португальских. – Она улыбнулась. У него сжалось сердце. – Я никогда не была в синагоге. Никогда не произносила еврейскую молитву. Я знаю много слов на идише, ругательства, проклятья и жалобы. От моей бабки. Она говорила на идише, словно это язык, а не местечковый прикол.

В конце семестра Лайла поинтересовалась у Джо, пригласит ли он когда-нибудь ее на свидание.

– Ты возьмешь курс во втором семестре? – спросил он.

– Да, – сказала она.

– Тогда нет, – сказал он.

– Почему нет? – сказала она.

– Остальные в группе подумают, что я уделяю тебе больше внимания, чем им. Они возненавидят нас обоих.

– Похоже, что ты уже обжегся на этом.

– Ну, ты не первая студентка, которая предлагает мне встретиться, хотя ты единственная дождалась конца семестра. – Он улыбнулся. – Ты не такая, как другие.

– Ты не знаешь обо мне и половины, – пошутила она.

К тому времени, когда они пошли на свое первое свидание, в мае, они переговорили обо всем, кроме секса и детства Лайлы. Они симпатизировали друг другу еще до начала их любви, хотя Джо был влюблен с самого начала.

На первом свидании Лайла настояла на том, что оплатит половину счета.

– Я не люблю быть в долгу. Если бы у меня хватало денег, я бы заплатила за все, и тогда ты был бы моим должником, – заявила она, глядя на его серьезное лицо. – Я росла в бедности. У меня и сейчас мало денег, но я не такая бедная, как когда-то. – Она улыбнулась. – У меня есть благодетель. Анонимный благодетель присылает мне деньги каждый месяц. Без этого мне пришлось бы работать вдвое больше. – Ее лицо снова посерьезнело. – Такие благотворители выбирают самых бедных студентов из самых отстойных учебных заведений, таких, которые никогда не пройдут тест АР[12] или подготовительный курс SAT[13], и помогают им. Это выглядит так, словно они настраивают нас на провал. – Лайла чуть тряхнула головой, словно отгоняя москитов. – Но, если бы не тот благодетель, мне пришлось бы работать двадцать часов в неделю.

– Ты знаешь, кто это? – спросил он.

– Нет.

– Но у тебя есть какие-нибудь предположения, кто это может быть?

– Генри Форд.

Джо с недоумением вытаращил глаза.

– Семейная шутка, – пояснила она.

– Как ты думаешь, может, это кто-нибудь из твоих родственников? – предположил он.

– Моя мать умерла. Отец лучше сожжет деньги, чем даст их мне. А у бабки ничего нет.

– А тебе не хочется узнать?

Лайла покачала головой.

– Нет. А то придется потом отдавать долги.

– Побереги свои деньги, – сказал Джо. – У меня они есть, у моей семьи есть. Не от Генри Форда. И не от Альфреда П. Слоуна. – Он пожал плечами. – Но речь сейчас не об этом. Я хочу жениться на тебе.

– С чего ты решил? – удивилась она. – Ведь мы даже ни разу не поцеловались.

– Я понял это в тот день, когда увидел тебя, – ответил он. – Так сошлись звезды.

Лайла и Джо были странной парой, физически и по темпераменту. Он высокий, под метр девяносто, худой и мускулистый. Она метр шестьдесят, с развитыми формами. Он простой в общении, внимательный, терпеливый. Она решительная, упорная, бесстрашная, увлекающаяся. Он говорил, что смягчил ее стальной нрав. Она говорила, что расшевелила его.

Двадцатипятилетний юбилей семья отпраздновала в ресторане. Грейс, ей было тогда одиннадцать, спросила у Лайлы, почему она вышла замуж за Джо.

– Вы такие разные, – сказала она. – Что вообще у вас общего?

Звездные Птички встрепенулись, ожидая, что ответит Лайла в присутствии Джо.

– Разве это не очевидно? – Лайла улыбнулась. – Разве вы все не захотите себе такого партнера, как Джо? Лучше него никого нет.

– Нет, не очевидно, – заявила Грейс. – Вы слишком разные. – Она обиделась, что ее выставили дурочкой.

– Он умный, он интересный, он великодушный и щедрый, но это можно сказать и про других мужчин. – Лайла провела пальцем по золотой цепочке. – Sine qua nons[14]: я доверяла ему с первой же минуты, как познакомилась с ним. Он рассказывал мне, как устроен мир. До него я ничего не знала об этом. А потом как в песне: «Счастье в его поцелуе».

– А деньги его семьи? Они тоже повлияли на твой выбор? – не унималась Грейс.

На неприятные вопросы Лайла всегда отвечала прямо, без раздражения.

– Я влюбилась в него, когда он ездил на старом универсале «Шевроле» и носил вельветовые штаны и свитшот с принтом «Мичиган». Я думала, что он из среднего класса. Что я знала про богатых, не считая кино? Он сказал, что его семья жила «в комфорте». Но это слово можно понимать по-разному. Я не догадывалась, что он действительно богатый, пока Джо не повез меня на втором курсе домой, чтобы познакомить с матерью. Это был шок.

Первая поездка Лайлы в Блумфилд-Хилс была ошеломительной. Когда они подъезжали к дому, у нее вырвалось: «Да ты вырос в Таре[15]», – то ли в шутку, то ли с удивлением. Дом был с портиком и восьмью шестнадцатифутовыми колоннами.

– Неужели нам откроет дверь мажордом? – спросила я у него. Он не ответил.

– Мне надо было предупредить тебя, – сказал Джо. – Другие девушки, с которыми я встречался, более-менее знали, чего ожидать от Блумфилд-Хилс. – Он слегка улыбнулся. – Это смущение от богатства.

Когда не слышала Фрэнсис, добрая и великодушная мать Джо, Лайла называла этот дом «Тара». Годы спустя дочери уже принимали название за чистую монету. Они любили дом за его потайные двери и скрытые комнаты, задние лестницы и раздвижные двери, кровати с балдахинами и пуховые одеяла, и больше всего – за главную лестницу с ковровым покрытием в стиле флер-де-лис. Они называли ее «свадебной дорожкой».

Лайла сделала глоток вина, красного, густого. Белое она не пила никогда.

– Мажордома там не оказалось, зато были две горничные, экономка и повар. – Она поставила бокал. – Еда – вот что меня проняло. Майонез был божественным откровением. Я ела бы и ела «Миракл уип», похожий по вкусу на лимонные маршмеллоу. Еще были продукты, которые я никогда не видела или о которых даже не слышала: артишоки, спаржа, эндивий, авокадо, устрицы, козий сыр. И это даже не основные блюда. – Она выудила из мисо кусочек трески и отправила в рот. – Вот что такое мисо?

– Ферментированная соя, – ответила Грейс. Все глаза направились на нее. Она смутилась, но продолжала: – В наши дни все заказывают японскую еду. Я вот очень люблю суши.

– До сорока лет я ни разу не пробовала суши, – сообщила Лайла. – Мне они понравились, но не так сильно, как свежие устрицы, которые я тоже не пробовала до сорока лет.

– А я не могу их есть. Они похожи на сгусток слюней, на плевки, – заявила Грейс.

Стелла вытаращила на нее глаза.

– За столом нельзя так говорить.

– Фффууу! – Ава поморщилась.

– Нет, не похожи, – возразила Лайла. – Я знаю, как выглядят плевки. Альдо всюду плевался – на улице, дома на кухонный пол. Говорил, что он хозяин и делает то, что хочет.

Грейс взяла блокнот, с которым не расставалась, и записала: «Альдо был не только подлый, но и омерзительный».

Со временем Лайла привыкла к Таре и к другим атрибутам богатства. Когда она стала главным редактором The Globe, у нее появилась машина с водителем, возившая ее каждый день на работу и с работы. У нее был текущий счет, включавший расходы на одежду, и зарплата, перекрывавшая все ее потребности или желания, хотя не такая большая, как у Джо, – у него она была семизначная. В пятьдесят лет он был избран управляющим партнером юридической фирмы «Зенгер, Бут, Бенетт & Циммерман», побеждавшей конкурентов благодаря основательному ведению дел.

– Они впервые избрали юриста по уголовным делам, – рассказывал он со смехом, когда позвонил Лайле и сообщил ей об этом. – В эти дни мы привлекаем так много клиентов.

– Надеюсь, они не повысят тебе зарплату, – пошутила она.

– Ты говоришь совсем как моя мать, – ответил он.

Лайлу смущало богатство Майеров. Она боялась, что ее дочери, наследницы «Дженерал Моторс», вырастут избалованными и заносчивыми. Через год после назначения главным редактором она создала трасты для Грейс и Звездных Птичек.

– Я хочу, чтобы они заботились о других людях, – заявила она Джо.

Когда каждой из девочек исполнилось одиннадцать, она заставила их отдавать десять процентов на благотворительность по их выбору.

– Это называется «десятина», возможность вспомнить о нашей огромной удаче.

Стелла и Ава жертвовали средства организациям, спасающим животных. Грейс посылала деньги продовольственным фондам и организациям по защите прав на аборты.

– Представляешь? – сказала она Лайле. – Есть люди, которые готовы заставить родить одиннадцатилетнюю девочку.

Джо тратил деньги – когда вообще тратил – на дорогие вещи: новейшие аудиосистемы, автомобили и спортивный инвентарь. Родители когда-то купили ему его первый костюм у Brooks Brothers, и он никогда не изменял этой фирме люксовой одежды. Лайла тратила деньги на всевозможную активность: рестораны, фильмы, книги и театр. Фрэнсис покупала ей дорогие костюмы. Лайла думала об интересах Джо, «хобби», как он их называл, считая их признаками богатства. Ее собственные интересы были амбициозными – девочка из рабочей семьи прижимала нос к витрине кондитерской.

– Разница между нами, хотя и огромная, никогда не была чисто экономической, – сказала она, встряхивая вино в бокале, словно говоря, «вот наглядный пример». Джо всегда заказывал дорогое вино. – Разница была культурной, политической, социальной. – Лайла говорила неторопливо, подчеркивая каждое слово. – Короче, антропологической. – Девочки таращили глаза и, казалось, не очень понимали слова матери. – Богатые отличаются от нас остальных, простых смертных, не тем, что у них просто больше денег. Не попадайтесь на эту старую уловку. Они отличаются почти во всем. – Держа бокал за ножку, она снова встряхнула вино. – Конечно, деньги делают возможными и другие различия.

– О чем ты говоришь? – спросила Стелла.

– Я ничего не понимаю, – поддакнула Ава. – То дело не в деньгах, то в деньгах.

Грейс повернулась к ним.

– Вы не слушаете ее. – В ее голосе звучала досада. Сестры уставились на нее с удивлением.

– Например, – продолжила Лайла, – Джо еще ребенком учился кататься на лыжах, грести, играть в сквош, лакросс и теннис, а для меня все это такая же экзотика, как авокадо или устрицы. Я научилась плавать уже в старших классах школы. Я не умела кататься на велосипеде, когда приехала в Мичиган. – Она сделала глоток вина. – Джо учил меня так же, как учил потом и вас.

Грейс раскрыла блокнот и записала: «Лайла вышла замуж за человека, который учил ее кататься на велосипеде». В седьмом классе на уроке английского ее учительница говорила: «В книгах герои говорят самую важную вещь в самом начале, если только это не тайна. В реальной жизни люди умалчивают, приберегают важную вещь на потом». Грейс продолжала писать: «Лайла ничего не боится, она не испытывает жалости к себе, она никогда не плачет, не считая фильмов с бьющей по нервам музыкой. Что еще она не делает?»