Второе дыхание

Температуру воды в бассейне поддерживали на уровне около тридцати двух градусов, так что мы не замерзали. Я чувствовал себя астронавтом в невесомости. Ничто не стесняло меня физически. Я мог перевернуться вверх ногами, и ничего не мог бы при этом поделать. Меня поддерживали два кольца у меня под руками и третье вокруг шеи. Моя боль, казалось, уменьшалась. Я держался, как поплавок, вода ласкала мое лицо. Детские крики эхом отдавались вокруг, и я впадал в блаженное оцепенение.

Сильные личности выявлялись во время обедов в столовой, когда смешные истории передавались из одного конца комнаты в другой. Каждый день у кого-нибудь еда попадала не в то горло, и пациент вместо желудка наполнял свои легкие. Это могло быть смертельно. Санитары кидались к пострадавшему; вся комната замирала в ожидании. Когда все приходило в порядок, снова начинался смех, громче, чем прежде. Все знали о своей уязвимости. Каждый уважал страдания других. Между нами возникло подлинное чувство братства. Дважды моя коляска срывалась с места сама по себе, и я не мог ее контролировать. Я таранил стол и вминал его в стену. Были тревожные крики, но никто не пострадал.

Наши дети учились в соседней школе в Лармор-Пляж⁴⁶. Они стали частью большой семьи Керпапа.

Очень грустно, что очень многие из молодых людей, оказавшихся теперь в одиночестве, были влюблены, обручились или даже недавно женились. В основном здесь были женщины, брошенные мужчинами. Но женщины тоже иногда не выдерживали. Между колясочниками возникали романы. Здесь была молодая сильно изувеченная женщина, которую бросил жених. Наверно, половина пациентов центра была влюблена в нее. А она была безгранично печальна.

Мы никогда не гуляли по этажу, на котором находилось отделение черепно-мозговой травмы. Однажды я видел семью с четырьмя маленькими детьми, которая проходила мимо. Внезапно муж начал кричать и метаться, его поведение полностью изменилось. Мать плакала, дети жались к ней. Его пришлось увести. Черепно-мозговая травма ужасна. Внешне больные могут остаться такими же, но внутри это совершенно другие люди.

В больнице я увидел страдания от боли, одиночество калек, узнал, как можно избавиться от старых и бесполезных, увидел, как многие молодые люди прощаются с наивностью. Я был полностью огражден от этих страданий, пока несчастный случай не показал мне их громадность. Некоторые из молодых людей живут по году в таких центрах. У них нет ни телевизора, ни радио, ни посетителей. Они прячутся и плачут в плену страданий, вины и чувства невероятной несправедливости.

Сирил, один из наших пациентов, страдал от прогрессирующей болезни. Он медленно умирал в своей крошечной коляске. Однажды вечером он устроил представление. Аудитория была особенной – только пациенты, и Сирил на сцене. Его шутки заставляли нас плакать от смеха. Судорожно двигаясь из-за хронической усталости, он исполнил стриптиз, во время которого снял не только одежду, но еще и разобрал свою коляску вместе с колесами, потому что их нельзя купить на пособие.

Мы смеялись вместе с Сирилом и остальными до раннего утра. Беатрис свернулась калачиком напротив меня на моей маленькой кровати. Он уснула на моем плече. Мы никогда не чувствовали такого умиротворения. За детьми присматривали друзья.

Мы страдали бы меньше, если бы никогда не проснулись.

*

Беатрис была измотана. Она не отходила от меня шестнадцать месяцев. Ее болезнь, кажется, шла своим чередом. Но это была ловушка. Чем больше энергии она отдавала мне, тем большую цену она должна будет заплатить, когда придет ее время.

Я был счастлив в Керпапе. Беатрис со всеми подружилась. Наши дети разделили между собой пациентов, и каждый ухаживал за своей половиной. Я продолжал работать, принимал решения. Я держал все под контролем. Беатрис надо было отдохнуть. Ей надо было сменить обстановку, чтобы привыкнуть. Она не хотела уезжать, но я настоял. Наконец, она позволила себе провести три недели на Корсике.

Полная катастрофа и для нее, и для меня. Я не сетовал из-за утраты своего тела; я продолжал жить только благодаря ее присутствию. Меня сразу же стала душить депрессия. Я похоронил себя в своей кровати. У меня не было сил говорить.

Психотерапевты пытались помочь мне придать значение несчастному случаю. Боялся ли я, что Беатрис умрет? Жертвовал ли я собой вместо сотен людей, которых хотел уволить, впервые за пятьдесят лет, винодельческий дом Поммери? Меня всегда бросало из крайности в крайность. Была ли это одна из таких же гонок? Хотел ли я быть ближе к Беатрис, разделить с ней ее страдания, понять ее беспокойство? Возможно...

Она была далеко, и меня словно не существовало. У меня не было ни воли, ни желания. Только привычка удерживала меня левитирующим на водяном матрасе. Я хотел спать, но не мог. Меня донимали мысли. Я пытался поддержать ее, улучшить ее самочувствие, но я тоже в ужасе убежал. Как я мог быть таким трусом? Я хотел исчезнуть.

Письма, которые она присылала мне каждый день, были пронизаны ее болью. Она боялась, что не справится. Дети плохо себя вели. Ей было ужасно одиноко в горах Корсики – больше не было нежности. Поцелуи, объятия, нежность рук, детская головка на твоем плече – переживем ли мы опять эти ощущения? Я боялся за нее, одинокую и утомленную. Обретем ли мы опять уверенность? Мы никогда не планируем катастрофы.

Новый компаньон

После года реабилитации в Бретани мы не вернулись Ла Питанс. Беатрис перевезла нас в красивую квартиру на первом этаже в центре Парижа. Она полностью подготовила для меня квартиру. Мой тесть обратился в медицинскую службу вооруженных сил, в результате чего Жан-Франсуа, молодой легионер, раненый во время войны в Персидском заливе, должен был помогать мне с поездками. Это был немногословный парень, живший с волкодавом. Первые три месяца все было хорошо, пока Беатрис снова не попала в больницу. Я попросил Жана-Франсуа забрать меня из больницы в восемь вечера. Его не было до одиннадцати. Наконец, он появился и молча затолкал меня в свой переоборудованный фургон. Дорога домой напоминала сцену из боевика. Он ни разу не остановился на красный. Мое кресло кидало из стороны в сторону. Внезапно он нажал ручной тормоз, когда загорелся зеленый свет, из-за чего автомобиль развернуло поперек дороги, и молча выпрыгнул из машины. Он избил двух человек, которые ехали позади нас и, видимо, пытались объехать, пока он выделывал зигзаги. Затем он опять уселся за руль в молчаливом ступоре, чтобы отвезти меня домой. Я был зол и беспомощен; я подождал, пока он уложит меня в кровать, а потом сказал, что не нуждаюсь больше в его услугах. Он с достоинством заявил, что снова запил. Мы разошлись полюбовно.

Абдель был первым, кто откликнулся на объявление. Всего было девяносто соискателей, среди них один француз. Методом исключения я остановился на Абделе и французе и решил дать каждому неделю испытательного срока. Я чувствовал, что Абдель был своеобразным человеком, он хорошо разбирался в разных ситуациях, проявлял почти материнскую заботу. Более того, он хорошо готовил, хоть и устраивал на кухне беспорядок.

Француз имел неосторожность сказать, что привести в дом мусульманина – то же самое, что впустить в дом дьявола. Это было ошибкой, и я нанял Абделя в тот же день. Мы выделили для него однокомнатную квартиру площадью в двадцать квадратных метров на верхнем этаже. У него было жилье, питание, прачечная и хорошее жалование. Он как-то признался мне, что впервые в жизни к нему относились с уважением. Прежде он перебивался случайными заработками и получал гроши. Абдель был безмерно горд тем, что иногда бросал работодателей в первый же день, после того, как распускал руки при необходимости научить их хорошим манерам. Это мне еще предстояло выяснить.

Однажды он рассказал мне о травме, которую пережил в детстве, и я увидел слезы разочарования на его лице. У его родителей было более десяти детей. Когда ему было три года, его отдали дяде по отцовской линии, у которого не было детей. Видимо, это было привычно для Алжира в то время, но Абдель так и не смирился с этим. Привыкнув к жизни озлобленного одиночки, он почувствовал, что в нашей семье его принимают радушно.

Он затаил обиду на весь мир. Его рост был всего метр семьдесят, и чтобы компенсировать его, он стал невероятно сильным. Он набрасывался на любого, кто «не уважал» его, и на мужчин, и на женщин.

– Это неправильно, бить женщину, – говорил я ему.

– Тогда ей не следовало называть меня грязным арабом.

Естественно, он не стал бы упоминать тот факт, что он прибавил скорости, когда женщина еще была на пешеходном переходе, или подрезал ее, или она просто не отреагировала на его шаблонную фразу в попытке познакомиться, это могло быть что угодно.

Некоторые женщины отказывались от его ухаживаний, но я был поражен тем, сколькие этого не сделали. Я даже видел, как некоторые записывали свои телефонные номера на ладони, хотя их мужья были неподалеку, и похоже, это не сдерживало интерес Абделя. Одна женщина приняла его заигрывания, несмотря на то, что была с матерью и дочерью.

Надо сказать, он был очень забавным и обладал невинным нахальством, которое, должно быть, пробуждало в них инстинкт покровительства, даже если он и в самом деле походил на дьяволенка.

Однажды днем позвонила женщина, она кричала и плакала. Я успокоил ее и попросил рассказать, в чем дело. Я не поверил своим ушам. Она познакомилась с Абделем в полдень того же дня. Она попросила его сводить ее на обед. «Без проблем», – ответил тот, что было удивительно, так как он отказывался тратить деньги на тех, кого завоевал.

Затем он «случайно» остановился возле кладбища Пер-Лашез и, раз уж они были там, попросил «аперитив». Молодая женщина, которая была не такой уж неопытной, описала во всех подробностях, что ей пришлось проделать, чтобы удовлетворить острую необходимость нашего друга. Едва потребность была удовлетворена, он попросил ее вытащить что-то из багажника. Затем он крикнул и бросил ее. Я пообещал подруге Абделя, что он получит строгий выговор.

Абдель пришел домой. Я неодобрительно рассказал ему обо всем, что только что услышал. Его истерика длилась десять минут. В заключение он сказал, что сэкономил на еде и настоящем аперитиве. Он рассказал мне еще кучу таких историй, пока я не остановил его, чувствуя непреодолимое отвращение.

Он боялся только одной женщины: моей любимой дочери Летиции. Если я хотел увидеть ее, то сам звонил ей в комнату, чтобы Абделю не пришлось стучаться к ней. Никогда еще, по его словам, он не общался с такой проницательной девушкой. Это пошло ему на пользу.

Его отношения с мужчинами, между тем, сводились к принципу «кто сильнее, тот и прав». «В жестком мире, – думал он, – лучше быть самым жестоким из всех».

Однажды днем Абдель припарковался около нашего дома, заблокировав парковочное место соседа, и вернулся в квартиру, чтобы запереть её. Я был в машине, Летиция – на переднем сиденье. В следующий момент рядом остановилась машина соседа с дипломатическими номерами и начала неистово сигналить. Это не заставило Абделя пошевелиться. В общем, он обошел вокруг, чтобы проверить, хорошо ли я закреплен. Водитель колотил по клаксону, его лицо было пунцовым. Абдель неторопливо подошел к его двери. Раздраженный сосед выскочил из своей симпатичной вольво и атаковал его. Он был американцем, на голову выше и на двадцать пять килограмм тяжелее Абделя. Но, тем не менее, Абдель схватил его за шиворот: «В чем твоя проблема?» Парень высказался неодобрительно по поводу его неопрятного вида и отсутствия манер на ломаном французском. Удар головой. Изо рта американца потекла кровь. Он был в ярости и требовал встречи с работодателем своего обидчика. Немного бледнее, чем обычно, Абдель указал на меня в глубине машины, а затем вдобавок дважды сильно стукнул его кулаком. Я вздрогнул в своем кресле. Летиции было так стыдно, что она легла на переднее сиденье. Однако американец был повергнут. Он отступил к своей машине, извиняясь, затем сдал назад, чтобы мы могли проехать. Абдель смеялся добрых пять минут, эта перебранка была для него тонизирующим средством. Я думал, что он расслабляется только после того, как выдаст свою дневную норму ударов.

Его удивляло, что я читал ему лекции по поведению. Когда я давал уроки по этике и менеджменту в подготовительной школе, он засыпал через пять минут. Когда я беседовал о надежде в школах или церквях, он дремал стоя.

Он почти не ходил в школу и успел избить некоторых из своих учителей и стать свидетелем группового изнасилования учительницы, в котором, как он заверил меня, не принимал участия.

Его юность прошла в многоквартирном муниципальном доме на окраине Парижа, где основными навыками выживания были умение красть и торговать наркотиками. Он всегда смеялся, когда рассказывал о французских тюрьмах, этих «самых настоящих отелях». По его словам, зимы многие жильцы тех домов проводили в тюрьмах, чтобы пожить в тепле и уюте, а летом выходили и занимались бесчестным промыслом.

Он уважал меня, я это чувствовал, за то, что я считал его умным и заслуживающим чего-то большего, чем жалкое будущее. Прошлые привилегии моей семьи казались ему совершенно чуждыми, учитывая, что он был знаком лишь с жестоким миром улиц. Тем не менее, он воспитывал моего сына с большой нежностью, и Робер-Жан обращался с ним как со старшим братом.

Абдель никогда не спал больше нескольких минут подряд, но он мог делать это в любом положении. Его манера вождения была такой же экстравагантной, как и каждый аспект его жизни, и для него не было чем-то необычным спать за рулем. Это заставляло меня нервничать. Моя работа заключалась в том, чтобы заставлять его бодрствовать. Я пытался, но он по-прежнему попадал в бесчисленные аварии, включая ту, которая произошла, когда я лежал на противопролежневом матрасе на заднем сиденье автомобиля. Мы уже три часа ехали по шоссе, когда произошла серьезная авария. Меня выбросило вперед между пассажирским сиденьем и дверью. Мое лицо было в крови, я не мог говорить. Прибыла пожарная бригада и занялась другими пассажирами. Наконец, один из пожарных открыл заднюю дверь и затем тотчас же ее закрыл, крича: «Труп!». Абдель высвободил меня, поправил бампер металлическим прутом, и, в конце концов, отправился в путь, делая вид, что всё в порядке, и крича о какой-то женщине, которая, по его словам, его подрезала. На самом деле он заснул. Однако он был слишком горд, чтобы это признать. «Я самый лучший», – он постоянно это повторял, а потом смеялся. Он безоговорочно в это верил и не послушал бы ни одного слова критики.

Он был просто невыносимым, самодовольным, горделивым, жестоким и непоследовательным человеком. Без него я бы сгнил заживо. Абдель присматривал за мной в любых обстоятельствах, как будто я был ребенком у него на руках. Внимательный к малейшим деталям, находясь рядом со мной, когда я был в тысяче километров от себя самого, он освобождал меня, когда я был пленником, защищал меня, когда я был слаб, заставлял меня смеяться, когда я плакал. Он был моим дьяволом-хранителем.

Часть IV: Второе дыхание

Очевидцы

Когда Беатрис впервые привела детей навестить меня, я уже провел три месяца в палате интенсивной терапии. Я не мог говорить из-за трахеотомии. Летиция прилагала невероятные усилия, чтобы убедиться в том, что я ее вижу. Она играла в игру: пряталась позади других членов семьи, строила им рожки и корчила рожицы за их спиной. Я наблюдал за ее выходками и думал: «какая же она чудесная». А она видела в моих глазах смех, на который был неспособен мой, полный трубок, рот.

Конечно, я был полон отчаяния, этого бесполезного чувства, которое снедает тебя. Если бы я мог избежать событий 23 июня, я бы не изматывал Беатрис, не мучил Летицию и не сделал бы Робер-Жана таким уязвимым. О, сколько усилий они приложили, чтобы поддерживать мою жизнь. Слишком многого от них требовалось, они были еще такими юными. Этот день начался для меня с подарка.

*

Я лежал на воздушно-жидкостном матрасе шесть недель, чувствуя себя так, как будто я плыву, когда теплый воздух циркулировал в микроскопических пузырьках, которые поддерживали меня в состоянии левитации. Тепло, урчание вентилятора, отсутствие каких-либо напоминаний о времени постепенно ослабили мое чувство реальности. Мое сознание отступало, мой мозг превратился в кашу. И всё это только для того, чтобы вылечить мою задницу!

Пролежни – бич паралитиков. Любому предмету мебели достаточно было находиться в контакте с нашими телами пятнадцать минут, в то время как мы ничего не чувствовали, чтобы на нашей плоти образовалась дыра. Требовались месяцы лечения, чтобы она зажила.

В ряде случаев я был залечен до такой степени, что имел удовольствие получить пролежни на пятках, коленях и крестце. Они были настолько глубоки, а кости настолько обнажены, что меня пришлось оперировать, чтобы избежать необратимых повреждений.

Даже в больнице можно получить пролежни. Не имело значения, что в течение трех месяцев мне уделяли столько внимания, делали массаж и переворачивали несколько раз в день в палате интенсивной терапии, пролежни появились через две недели в реанимации. В Керпапе понадобилось девять месяцев, чтобы вылечить эту первую вспышку.

*

Часы, ночи, месяцы, которые я провел лежа на спине и глядя в потолок, дали мне то сокровище, которое я, прилежный ученик нашей культуры, сосредоточенной на том, чтобы стать знаменитым, никогда раньше не замечал: тишину.

Когда наступала тишина, сознание брало всё под контроль. Оно расставляло всё окружающее согласно контексту. Собственное «я» вершило суд. Сначала ты немного боишься. Нет ни единого звука, который мог бы унести тебя куда-то, ни чувств, которые бы отмечали границы твоего тела. Только огромная пустыня, бесплодная и инертная. Тебе приходится превращаться во что-то мельчайшее, чтобы открыть элементы жизни в такой изоляции. Но тогда, наконец, ты начинаешь наблюдать нечто бесконечно малое. Я бы заметил, как палец медсестры возвращается в вертикальное положение после того, как она сделала мне безболезненный укол в какое-то место моего тела, которое я больше не чувствовал; каплю воды, скатывающуюся с компресса по моему виску, врывающуюся в мое ухо и щекочущую меня, пока это состояние не прервет сон; давление пластыря, приклеенного к ноздре, поддерживающего изгиб кислородной трубки; дрожание век в изнеможении. Лицо приближалось: звук был нечленораздельным, без слов. Мои веки наливались пурпуром под неоновым светом. Мои глаза закатывались с наступлением темноты. А потом пустота, мой мозг переходил в режим ожидания, до того как шум или какое-то давление на мое лицо ненавязчиво меня не разбудят. В эти часы, когда мои глаза были закрыты, внутри началась какая-то смутная активность.

Однажды я услышал голос. Он был не мой, он шел изнутри. Возможно даже, это был женский голос, может быть, голос Беатрис. Он задавал мне вопросы, как будто был самостоятельным существом, и когда я не откликался, он сам на них отвечал. Я привык к этому и начал отвечать, так что я даже не узнавал свой собственный голос. Это было, как будто два болтуна без приглашения беседовали в моей голове. Однако они были очень занимательны. В конце концов, это был я. Постепенно я отстоял свое достоинство. Я начал заменять его на более мужской голос. Поначалу мы разговаривали о странно отвлеченных вещах.

– Помнишь ли ты ход своих мыслей?

– Да, да, разумеется.

– Итак, что ты собираешься сказать Беатрис, когда она придет?

– Я собираюсь просто смотреть на нее. Дай мне отдохнуть!

Мой голос и внутренний я спорили постоянно, пока я уже не мог понять, кто есть кто.

Я месяцами смотрел в потолок, и мне не было скучно. Уставившись в ослепительную белизну, я оплакал потерю своего тела и вернулся в мир живых. Я приручил голос, из-за которого меня могли бы признать сумасшедшим. Всё, в чем мы нуждаемся, было для меня под замком. Я забыл ужасные времена, которые провел, учась дышать без аппарата искусственной вентиляции легких и жить, используя те частички моего тела, которые ещё остались, и которые мне добавили. Поддерживаемый на поверхности всей той активностью, которая происходила внутри меня, убежденный любовью Беатрис, я поправлялся.

Я тщательно исследовал те немногие чувства, которые у меня еще остались. Я готовился к визитам Беатрис с помощью бесконечных внутренних бесед. Когда она была со мной, я исчезал, запоминая каждый ее взгляд, каждое слово. Её надежда была заразительной. Когда она была рядом, все частички моей новой реальности начинали складываться вместе.

Моя вера в будущее принимала форму в тишине. Шли часы. Всё, что мне было нужно, это думать о физическом выживании. Было важно, чтобы я не повернулся спиной к надежде. Я мог ощущать ужасную боль в тех частях моего тела, которые ещё сохраняли чувствительность, что приводило к тому, что дезориентированный, я задыхался. Но как только боль ослабевала, возникала надежда. А вместе с ней и чувство, как будто я родился заново.

Тишина.

В то катастрофическое время я всё ещё смел верить в то, что всё может измениться. Пропасть между тем, что я испытывал, и счастьем, в ожидании которого я находился, усиливала мою надежду.

Неспособность двигаться и болезнь ломают и повреждают тело, но когда вы противостоите смерти, они также впускают дыхание жизни в виде надежды, которая постоянно пополняется. Когда вы правильно ее вдыхаете, вы находите свое второе дыхание.

Марафонцы знают о том, что такое второе дыхание. Это что-то вроде состояния благодати. Твое дыхание становится спокойней и глубже, вся боль исчезает. Я боролся за то, чтобы дышать, сорок два года. Мы все задыхаемся, потому что бежим слишком быстро, потому что хотим быть лучшими, первыми. Люди, которые могут лучше всех дышать через двадцать или тридцать километров – это те, которые могут вообразить достижение цели. Это может быть встреча с Богом или новой любовью, но представление о том, как этого достичь, имеет большое значение.

Нельзя пробежать марафон, не превзойдя себя.

Когда ты можешь увидеть нечто большее за криками, за шепчущей уверенностью, за стерильными постелями, ждущими своих хозяев, ты понимаешь, что человечество состоит из теней мертвых и их стонов. Ты приходишь к выводу, что было что-то до и будет после, что древние разделяют с нами этот мир, что вечность населена теми, кто пришел до нас. Надежда – это мост, который ведет, как говорит Халиль Джебран в своей книге «Пророк», из «воспоминаний, этих мерцающих сводов, покрывающих вершины разума» до вечности.

*

Зазвонил телефон. Небесный голос наполнил комнату: – Это Мари-Элен Матьё, директор ХАИ, христианской ассоциации, помогающей инвалидам. Я видела вас в ток-шоу Жана-Мари Кавады «Процесс века». Я бы хотела, чтобы вы выступили на одной из лекций, которые я устраиваю.

Я определенно стал ближе к небесам.

– Это очень лестно... Но я не уверен, что у меня много свободного времени. И я едва ли могу назвать себя верующим. И что касается моих мыслей по поводу инвалидности, я по-прежнему ещё неопытен.

Однако, как я мог отказаться? Я не хотел спорить, выступление должно было состояться через три месяца, и, если мне повезет, события могут сложиться в мою пользу.

– Я бы хотел, чтобы моя жена, которая больна уже пятнадцать лет, выступила вместе со мной. Благодать ее веры прекрасно бы сбалансировала нас обоих.

– Как бы вы хотели назвать свое выступление?

Я был изнурен, у меня не было никаких опорных точек, лишь внезапное озарение.

– Второе дыхание.

– Очень хорошо, мы объявим о нем под названием «Второе дыхание Филиппа и Беатрис Поццо ди Борго».

– Нет, оно должно называться «Второе дыхание Беатрис и Филиппа».

Она удивилась, но я отстоял это название. Я чувствовал себя так, словно она оказала мне неоценимую услугу, позволив выразить свои чувства.

Почему Беатрис и Филипп? Находясь в очень слабом состоянии, я видел, как сильно болезнь Беатрис помогает мне приспособиться к своему бессилию. Временами я мог быть вдали от всех, но никогда не унывал. Это не было чувством вины по отношению к женщине, которая страдала и боролась пятнадцать лет, или неуместной гордостью, стремлением состязаться с ней. Нет, она вдохновляла меня уверенностью, которую находила в себе. Пока в нас была энергия, наша жизнь была прекрасна сама по себе, и было бы прискорбно не ценить этого. Это чувство было точно таким же, как и взгляд, который приветствовал меня, когда я пробудился после месяца комы. Как я мог выразить свое видение второго дыхания, не рассказав сперва о Беатрис? Постепенно весь прошлый год страдание и подлинная жизнерадостность просачивались в меня – удовольствие от бесед, красоты. Сколько ночей я провел, лежа рядом с ней, размышляя, словно она была ключом к истине?

Беатрис излучала свет. Я, как мог, составлял ей компанию.

Внешне не было ничего, что выдавало бы ее болезнь. Она была как всегда прекрасна, элегантна, улыбчива, оптимистична и внимательна. Но она больше не могла подняться по лестнице и каждые три месяца ей приходилось ложиться в больницу, это время казалось вечностью. Она заботилась о том, чтобы все выглядело как обычно. Иногда, в моменты крайнего истощения, она приходила в отчаяние от того факта, что никто не считал ее больной. Она обижалась на всех, хотя на самом деле она больше всего была зла на себя, за то, что у нее была такая жажда жизни. Она была бы рада сдаться. Я предлагал ей свое плечо, чтобы она могла упасть на него, выпустить всё это из себя, а потом она вновь отправлялась в путь.

На лекции ее спокойствие и улыбка выражали все ее мировоззрение. Я смотрел на комнату, в которой пятьсот человек были заворожены ее силой. Никто ни разу не кашлянул и не чихнул. Пристальное внимание. Ее жизнь была как на ладони для всех, последовательно с момента рождения, и была освещена ее представлением о вечности, какую бы жертву это ни потребовало. Что еще я мог сказать после подобного выступления, разве то, что очень легко жить с инвалидностью, если рядом с тобой есть столь удивительный источник энергии, протекающей через твое недвижимое «я», как электрический ток?

Без Беатрис я бы не сделал ни одного из этих усилий. В течение года, проведенного мною в больнице, я открыл мир, который протекал мимо меня, мир, который я никогда пристально не рассматривал – мир страдания. Мне были известны только страдания Беатрис, и они были у нее внутри, не были уродливым общественным фактом. Когда ты находишься в палате интенсивной терапии и слышишь людские крики, когда ты испытываешь одиночество в больничной палате, ты видишь всё по-другому. Ты видишь нечто большее за словами, за тишиной и открываешь свою сущность. Тело, до этого бывшее объектом стольких панегириков⁴⁷, постепенно превращается в нечто несущественное по сравнению с оживленным духом, с обновленной духовностью. Твое сердце полностью меняется. И ты обнаруживаешь других людей глубоко в себе, в своем внутреннем «я», тайну того, кто ты есть на самом деле.

Кипарисы Беатрис

Беатрис попала в больницу в последний раз. Как современную Кармелиту, ее поместили в нечто похожее на прозрачный пластиковый шар. Для того чтобы войти, я проходил обеззараживание в воздушной камере, одетый с головы до кончиков пальцев в стерильный хлопок. Она находилась в конце коридора. Там было еще три двери. Дезинфицированное инвалидное кресло уже ожидало меня. Два месяца мы не могли быть рядом, могли только видеть друг друга через искажающий и размывающий лица пластик.

У Беатрис был обширный сепсис. Она не могла ни есть, ни пить, не могла даже глотать воду. Она устала от того, что с ее губ бесчисленное количество раз вытирали ватными тампонами вытекающую слюну. А я в то время сидел за стерильной занавеской, составляя ей компанию в это мучительное время.

Она сказала своему отцу, «Знаешь, отец, а я видела Христа. И он мне сказал: «Вытри свой рот моим плащом, он очистит ото всех грехов». Она терпеливо взяла еще один ватный тампон, «Я очистилась от всех грехов».

Закутайся в мой плащ нежности.

Последние секунды жизни Беатрис были пронизаны непоколебимым чувством надежды, истинной верой.

За три дня до смерти ее выпустили из пластикового шара. Но было слишком поздно. Ее глаза уже сомкнулись. Она едва видела. Пришли наши дети в медицинских масках, по очереди садясь мне на колени. Когда я рассказывал им о ней, они рыдали, а затем вышли.

– Да будет воля твоя – это были ее последние слова. И она опустилась чуть ниже в кровати.

Мне разрешили забрать ее домой. Медсестры одели ее в любимое платье. Мы положили ее на кушетку возле камина, где она любила сидеть, когда уставала. Абдель плакал. Три дня ее окружали семья и друзья.

Селин, наша юная гувернантка с красными заплаканными глазами, накрыла стол, с которого все могли брать еду. Мой отец помог устроить похороны. В слезах, он сказал мне, что она научила его молиться. Абдель привез ее вещи из больницы: ее записи и письма. Она вела дневник.

Каждый раз она встречала нас с добротой, с любовью к ближним, с верой в Бога, с верой, что она поправится. Она дала слово бороться за жизнь, пока Робер-Жану, ее маленькому мальчику, не исполнится восемнадцать. Когда она почувствовала, что уходит, ее вера дала ей сил простить меня, отыскать напутственные слова для Летиции и слова утешения для Робер-Жана.

Затем она отправилась к Богу.

*

Я выбрал самый красивый гроб с крестом. Мы устроили службу в протестантской церкви и мессу в Дангю. Дети были прекрасны. Они пели молитву Святого Августина, которую она когда-то читала им вечерами. Они не замечали ее пафоса, а она – слез в своих глазах; их просто убаюкивал ее сладкий голос, и я укладывал их, почти сонных, в постель.

*

На похоронах в Дангю наши друзья Николя и Софи пели ее любимый псалом. Я уселся поглубже в кресло. Робер-Жан держал меня за руку. А затем заплакал. Летиция обняла его за шею. Гроб Беатрис украшали нежные розовые фиалки, которые прислал мой друг. Пол был усыпан тысячами белых цветов. «Утри слезы и не плачь, если любишь меня».

Беатрис, сущая на Небесах...

Пешком мы поднялись на холм в Дангю; могила Беатрис была на самом верху. Мне удалось взобраться на него лишь с помощью Абделя. Мне всегда чудилось, что я около этой могилы, что можно коснуться ее, нужно лишь протянуть руки.

Мне сложно было говорить о ней в первый год после ее смерти, и даже позже. Я не разговаривал с ней по ночам – лишь вел монологи о ней – и она не обнимала меня, когда я не мог уснуть.

Казалось, что она парит надо мной. Видимо, ее рай был где-то рядом. Беатрис казалась дымом сигареты; кажется, вот она, рядом, и вдруг почти сразу исчезает.

Тогда она еще не разговаривала со мной. Она осталась такой же, какой была в последние дни жизни, неподвижная и тихая, не считая хриплого дыхания, от которого едва вздымалась грудь.

Когда я пытался заговорить с ней, слова застревали в горле. Ни единого звука; и только глаза начинали пылать.

Возможно, она была слишком расстроена, чтобы поговорить со мной?

Время от времени Абдель привозил меня на кладбище. Он толкал меня по неровной земле. Имена на надгробиях постепенно тускнели. Несколько кусков мрамора с золотистыми надписями говорили о том, что это были новопреставленные. Беатрис первой из нашего рода была похоронена на материке. Мне бы хотелось, чтобы она была со мной до самой моей смерти. А потом она бы вернулась со мной на Корсику. В церкви там всегда мало людей, ночь всегда оживленная и шумная, воздух полон запаха маквиса, а вид просто потрясающий.

Летиция организовала семейное собрание на кладбище в Дангю. Все пришли. Дети окружили могилу. Лишь моя племянница, Валентина, которой исполнилось десять, была единственной среди всех присутствующих, кто не плакал; вместо этого она старательно ходила кругом, подбирая цветочные горшки, сметенные ветром.

Когда я поднялся туда, мне хотелось бы встать на колени перед ее могилой, чувствовать ее присутствие повсюду. Я чувствовал ее в легком шелесте кипарисов. Но она исчезла, когда я спустился вниз по склону. Она не пошла со мной в мой новый дом.

Я услышал ее смех однажды, когда меня поцеловала молодая женщина. Также она смеялась, когда мы лежали наедине в постели, как маленькая счастливая девчонка. Она бы забыла о своем теле и убежала бы со мной, как избалованный ребенок. После этих невыносимо долгих месяцев я забыл ее смех.

Она теперь смотрела на небеса, как и я.

Раньше она молилась часами. Я пытался почувствовать ее взгляд, переживая те удивительно радостные моменты. Она молилась так, словно освобождала себя от страданий. Ее радость стала молитвой для всех. Она помогла мне подняться. Он существовал, потому что она в Него верила.

Мои чувства были лишь тенью; все, что осталось – это ее боль, которая теперь стала моей, а еще отсутствие самой Беатрис.

Было время, когда я хотел похоронить себя в постели на недели. Я покидал всех, пока не замечал, как рядом вертится Робер-Жан или как Летиция пытается напоить меня, или пока не замечал Абделя, удобно устроившегося в моем инвалидном кресле. Они возвратили меня на землю. Я удивился, насколько легко это произошло. Я слышал свой смех. Я гордился своими детьми. Но я больше не хотел присоединиться к Беатрис; это понимание даже приносило облегчение. Были и ужасные минуты: хотелось покинуть их, но они меня удержали.

Мне неизвестно, куда дальше двигаться. Возможно, со временем, с моими детьми, с их детьми, с женщиной... Возможно, в конце концов, это скрежещущее кресло будет себе пылиться в дальнем углу.

Беа ушла. Летиция и Робер-Жан все еще были здесь. Вчетвером мы чувствовали себя счастливыми.

Когда боль была особенно сильна, я считал, что ничто не может мне помочь, и голова просто взорвется: глаза закатывались, тело извивалось, и я днями не разговаривал. От отчаяния я отрекался от мира. Я погружался в забытье лишь с одной целью: чтобы жить ради наших любимых детей.

Впервые мне стало одиноко в своей кровати, когда мать Беатрис сказала, что больше ничего нельзя сделать, несмотря на слова врачей. Не осталось ничего. Ничего не осталось от прекрасного присутствия Беатрис, кроме постоянной боли в горле. Ничего не осталось, кроме инвалидности, от активного человека, сломленного утратой Беатрис. Осталось только переживание за детей. Я лежал в кровати. В доме все пошло прахом. Селин, гувернантке, было все равно. Мне тоже. Только несколько человек все еще навещали нас троих. Разумеется, родители Беатрис, ее сестра Анн-Мари, несколько давних подруг, уставших бороться с моей депрессией.

Остальные члены семьи вели себя очень осторожно, пораженные нашим молчанием и своим стыдом. Только дети напоминали мне о происходящем; пунктуальный и сострадательный звонок тети Элейн в 9.10; беспорядок Абделя; сиделки по утрам, причем на некоторых я даже не смотрел; и Сабриа, сиделка, ставшая мне другом.

Я любил Беатрис. Шли дни, и я нашел то, что она писала. Кроме нескольких черновиков писем, адресованных мне, когда я подолгу путешествовал за границей, все, что мне удалось найти, были записи о ее страданиях. Почти двадцать пять лет неимоверного, всепоглощающего счастья, столько всего, чем мы наивно восхищались – теперь же, все, что осталось, это пугающие страницы, полные одиночества и сомнений.

Когда умерла мать Летиции, она прочла ее записи, и это повергло ее в шок. Я нашел вырванные страницы и два маленьких дневника, зеленый и красный, где каракулями были написаны ужасные слова. Я жалел, что нашел их. Они затмевали все счастливые моменты наших жизней.

После прочтения одной из ее жалоб я несколько дней оставался в постели. Я был слеп из-за своей гордыни. Я ничего этого не знал. Я стал думать практически только об этих записях. Днем я прикрепил их над кроватью; ночью я не мог выносить того, что они лежали рядом на столике. Я хотел отвернуться от них, на ту сторону, где спала Беатрис, но мне удавалось лишь наклонять голову, давая выход слезам.

Точной даты на них не было указано. Я едва насчитал двадцать страниц. Каждое слово сочилось криком отчаяния. Некоторые отрывки напомнили мне о забытом. В них было горе такой силы, какое могло быть только у женщины, пережившей недоношенный плод или выкидыш; тревога женщины, пораженной невидимым раком, женщины, прекрасной в глазах других, но думающей, что гниет изнутри; изнеможение человека, который ждал так долго, и не получил желанного. И затем, когда силы покинули ее, она пережила последний большой удар, когда ее любимый человек сломал шею о землю, о ту самую землю, которой она хотела нежно накрыть себя, когда придет ее время.

Она превратилась из горестной, любящей души в пьету⁴⁸, на чьи плечи пала ноша раздробленного тела. Она, измученная женщина, воскресила меня. Ирония. Она спряталась за улыбкой. А я в то время бежал во все стороны, бежал от ее кровоточащих ног, гниющей крови, борьбы за жизнь. Но я все бы отдал, чтобы снова обнять ее на большой кровати, горько улыбнувшись в глаза Беатрис, прятавшей столько слез, женщины, заслужившей сострадание за долгие годы.

Я решил вернуться в Крест-Волан⁴⁹, найти место крушения, и, если так можно сказать, попытаться снова взлететь оттуда в своем кресле. Словно ребенок, да, я знаю. Но моими настоящими друзьями были сумасшедшие, невероятные парни на крыльях, которые Беа никогда не нравились. Их переполняло чувство вины, и я хотел помочь им. Я хотел поймать ветер, который поднял бы меня на три-четыре километра вверх. Я громко прокричал бы своей жене, там, наверху, как иногда, по ночам. Среди великолепных видов гор, я бы приблизился к ней. Иногда меня посещало смутное желание присоединиться к ней, такое же, когда я хотел покинуть ее после аварии. Это было неразумно и несерьёзно.

Мне также понравилась идея Абделя по поводу парного полета, и он внушал всем, готовым его слушать, что это не его идея.

*

Мои друзья сконструировали особое кресло, которое надувалось, когда крыло набирало скорость, и которое смягчило бы мою посадку. Ив, летевший со мной, управлял полетом. Мы решили, что я буду давать ему команды поворотом головы. Если я смотрю влево – повернуть на указанный угол; если я смотрю вниз – тормозить; если вверх – отпустить тормоз. Мы поднимались в воздух трижды. Вся команда вела нас и помогла набрать скорость для взлета. Медленно наклонив голову, я дал Иву сигнал, что необходимо немного притормозить, и мы полетели.

Я по-новому пережил чувство полета, или, по крайней мере, пережила моя голова – остальная часть тела ничего не чувствовала. Мы летели обычным маршрутом. Один раз Ив крикнул на меня из-за того, что я сильно рискую: мы близко подлетели к лесу. Но я знал, что слегка зацепив верхушки деревьев, мы получим достаточно теплого воздуха для полета и сможем взлететь над горами, что находились за несколько сотен метров от нас, увидеть Альбертвильскую долину, опуститься ниже, а затем резко подняться к вершине. Ив сомневался, но я настоял на том, чтобы он следовал моим указаниям. И вдруг мы поймали хороший ветер. Мы поднимались вверх! За пару секунд мы поднялись на сотни метров. Мы кружили над вершиной, делая большие круги. Какой вид! Мы попытались вернуться на прежнюю высоту, но условия не позволяли, поэтому мы нырнули вниз к лесу. Мы летели за птицами, следовали за другими парапланами. Мы могли остаться там навсегда, но Ив намекнул, что пора возвращаться. Мы летели больше полутора часов. Я не чувствовал усталости. Я словно заново родился. Мы обошли последнюю скалу и направились к сельскому домику. Чтобы поставить окончательную точку и сохранить чувство, что мы сделали все возможное, я направил Ива к склону над домиком и попросил выполнить несколько бреющих полетов. Мы спускались зигзагами над склоном, на расстоянии менее трех метров от земли. Как это восхитительно! В лицо нам дул приятный ветерок, и Ив спускался вниз. Но вдруг, не успели мы приземлиться, ветер поменял направление. Нас уносило со скоростью более сорока километров в час. Я не мог помочь ему затормозить; мы ускорялись. Мое лицо пыталось затормозить нас. После того, как нас протянуло по земле около двадцати метров, мы остановились и захохотали, и от этого засмеялись наши друзья, которые к нам присоединились. Мое лицо заливала кровь. Несколько недель меня украшали последствия этого приземления, но невозможно описать, насколько мне стало легче.

Когда я возвратился в Париж, я сказал кое-что о своем приключении. Кроме Летиции никто не подозревал о моей безответственности.

Корсиканская душа

Я был на Корсике, когда прошло лишь несколько месяцев после смерти Беатрис, в башне, окруженной горами, месте, которое она особенно любила. Ставни на окнах в моей спальне были закрыты. Я почувствовал, как во мне сгущаются тени. Днем ранее я попытался надиктовать свои мысли на магнитофон, но пленка почему-то осталась чистой. За моими солнцезащитными очками собрались слезы усталости, грусти и смирения.

Пришел мой двоюродный брат Нунс. Он попытался рассмешить меня и поговорить о полете в моем кресле, о вновь совершенном в прошлом месяце преступлении, но меня снова охватила грусть, я почувствовал жжение в глазах. Я дремал, но холодный ветер с гор разбудил меня. Зазвенел колокольчик: корова соседа. Я позвал. Экономка Франсуаза вошла с криками. У меня не было сил поговорить с ней о Беатрис, несмотря на то, что она собственноручно организовала мессу в память о ней в соседней Алате, пока мы хоронили ее на острове. Я сказал ей, что мы вместе пересмотрим фотографии в другой раз. Она перечислила людей, которые любили Беатрис, а затем добавила, насколько отдаленность этих гор в Корсике спасала ее, когда она переехала сюда двадцать лет назад, после смерти ее единственной дочери. Я знал, что это правда, но от этого стало больно. Она принесла мне бутылку своего домашнего персикового ликёра, который мы с Беатрис обожали, но на вкус я почувствовал лишь горечь персиковых косточек. Мы вместе смотрели на долину. Два канюка⁵⁰ появились на горизонте, наверное, нашли восходящий поток воздуха. Вечер был таким спокойным; в конце концов, даже корова перестала жевать. В фонтане плескалась вода. Смеркалось. На несколько сотен метров ниже находилась семейная часовня-усыпальница, которой я всегда очень гордился. Раньше я говорил, что хорошо знать, где мы проведем вечность. Это как раз то, что легче сказать, чем сделать.

Удары сердца, отдававшиеся в голове, становились все громче, наконец, терпеть их стало невыносимо. Давление повысилось, я промок от пота, и терялся в догадках, что же со мной происходит. Почему боль не проходит? Почему я не мог просто поговорить о Беатрис, а затем спокойно упокоиться с миром в этих горах? Судороги прокатывались по моему телу. Когда я корчился от боли, Селин села на подножку моего инвалидного кресла. Она предложила мне почитать роман, который я намеревался начать. Несмотря на приступы, я понял несколько отрывков о Рембо, Верлене и Лонгфелло. Так многое происходит с нами по воле слепого случая.

Я закрыл глаза. Селин осталась со мной. Она читала дешевый роман. Я почувствовал облегчение – присутствие молодой женщины, конечно, не так, как это было с Беатрис, но повлияло на меня. Она могла взять меня за руку, я бы не имел ничего против. Абдель дал мне таблетку, чтобы я поспал. Я отдалялся, тонул в волнах мрака.

Хрип в легких разбудил меня. Постепенно до меня донеслись звуки в доме, рядом крутились дети. Я забыл о них. Я мгновенно вернулся в реальный мир, где слизь в легких вызывала хрипы. Я не смел нарушить этот веселый гам своим криком. Я запомнил все это, и опять погружался в сон. Абдель нарушил это счастье, подняв меня с кровати, и я почувствовал, что падаю с кресла. Я испугался, что это мое последнее падение. У меня была лишь голова; и я ничем не мог ее защитить. Абдель попытался смягчить мое падение. Я услышал, как ударился головой о землю. Судя по звуку от удара, это падение не последнее. Мой двоюродный брат Нунс пришел, чтобы, как всегда, развеселить меня. Он увидел, что я лежу на спине, ноги по-прежнему были привязаны к креслу, и произнес, «Еще не время заниматься сексом, разве нет?» Это было настолько неуместно, что я даже не понял, о чем он говорит. Я смеялся и плакал одновременно. Он посадил меня в кресло, а затем положил на кровать; я распростерся на противопролежневом матраце. Как мне хотелось в нем утопиться.

Когда Абдель увидел, что я не сплю, он попробовал по-другому посадить меня прямо. Неудачная попытка. Когда он взял меня под мышки, мои руки начали вертеться в разные стороны и ударились о твердые стены. Два пальца раздавились, как переспелые фрукты, все залила кровь. Я заплакал. Я ничего не почувствовал, боли не было, я просто плакал. Я больше не был собой; мое тело распадалось на части. И я не мог с этим справиться.

Мне хотелось поговорить с Беатрис, но я был переполнен волнением. Я почувствовал, что никому здесь не нужен, и что должен отдалиться от всех. Я собирался умереть в этой кровати в одиночестве. Давление снова поднялось. Но я не собирался умирать прямо сейчас. Я сосредоточился на прерывистом дыхании, и изо всех сил попытался выдохнуть скопившийся воздух из легких. Судороги не прекращались, я был тверд как камень и холоден, словно умер.

Абдель одел меня. Я попросил его посадить меня под лимонным деревом возле фонтана. Две акации по бокам снова зацвели после пожара, что случился три года назад. Иногда раздавались звуки молотков: рабочие отстраивали замок.

Морской ветер подтачивал и без того разрушающийся замок целое столетие, кроме того, несколько раз возле него вспыхивали пожары, но в 1978 году загорелась крыша. Задействовали воздушную технику, чтобы потушить огонь, но она оказалась бессильна. Сотни пожарных боролись за сохранение этого исторического здания. Троих окружил огонь. Один из них, в отличие от своих более опытных товарищей, попытался скрыться от него, но огонь вскоре настиг его. Он умер за несколько сотен метров от места, где я сидел. Отсюда я видел дощечку, поставленную в память о нем, ниже, возле дороги. Каждый год седьмого августа проводили поминальную церемонию с сельским духовым оркестром Алаты, городской пожарной бригадой, мэром, другими чиновниками и нашей семьей. Ох, этот несчастный пожарный, который одиноко покоился возле дороги Герцога Поццо ди Борго. Ему было все равно, помнил ли его кто-то из рода Поццо. Ему просто хотелось жить дальше. Он застрял между выжившими Поццо в башне и умершими в усыпальнице.

Я снова услышал звук колокольчика. Что запишется на кассету из-за этого шума и моих припадков, я не знал. Я почувствовал, что корова находится прямо за мной, но не мог обернуться. Я подумал, что ее насмешил инвалид, который с ней разговаривает. Не переживай, старина, придет и твой черед. Наши горы были покрыты мертвецами.

Военный вертолет пролетел вдалеке, один из тех, что прилетал в поисках меня во время параплановой экспедиции несколько лет назад. Семья устроила пикник на пляже, и я решил спуститься вниз на параплане из Пунты, как раз над замком, и присоединиться к ним. Я не продумал маршрут. Я просто увидел место, решив, что смогу перелететь его и приземлиться на пляже. Я отправился в шесть вечера, одетый в шорты, майку и кроссовки. Я прошел место, поросшее трехметровыми кустарниками, неся с собой крыло, карабкаясь возле места, что напоминало кабанью тропу. Я думал, что смогу взлететь со следующей вершины, но после часа мучений, я обнаружил, что нахожусь в месте, откуда не видно пляжа, который я искал.

Но отступать было поздно. Единственное, что мне оставалось, это провести ночь на открытом воздухе, обернувшись крылом на скале.

Позже я узнал, что Беатрис вызвала полицию.

– И сколько лет вашему сыну?

– Это мой муж!

– О, мадам... Вы хотите сказать, что ваш муж никогда не приходил домой рано утром?

Ее настойчивость не подействовала, они все равно велели ей перезвонить в шесть утра. Затем они послали вертолет, чтобы спасти меня. Меня отвезли в больницу, где удостоверились, что у меня нет сломанных костей, лишь небольшие царапины, и были настолько любезны, что отвезли меня домой. Я быстро принял душ и надел костюм и галстук, чтобы пойти на встречу с президентом компании в Париже. У меня почти не было времени, чтобы увидеться с Беатрис, изможденной ночным бодрствованием. На мгновение она затаила дыхание, когда я поцеловал ее и сказал: «Увидимся завтра, дорогая».

*

Этим вечером я сосредоточился на себе. Я пытался измерить границы своего тела болью. Моя голова почти не болела, хотя чувствовала себя неполноценно – из-за аллергии лицо и шея зудели, а плечи постоянно дергались от судорог. Правое плечо страдало от недостатка кальция, что являлось последствием аварии. Шесть месяцев мне кололи кальций, и от этого по ночам у меня появилась лихорадка, тошнота и такое состояние, словно меня ударили по голове. «Видимо, у вас было серьезное падение», сказал доктор. Было ли это шуткой или равнодушием специалиста, который делал выводы только по рентгеновским снимкам? Правое плечо иногда сильно болело. Никто не мог притронуться ко мне. Я задерживал дыхание и закрывал глаза, зная, что все пройдет, что следует лишь подождать пару минут. «Не беда, бывало и хуже. Да, конечно, все пройдет, я обещаю. Нет, нет, не прикасайтесь ко мне. Не трогайте плечо!» Чувствительность моих плеч словно оголяла провода нервов. Иногда жгучая боль была настолько сильной, что я просил положить меня в темную комнату. Тогда я думал о глупой девственнице «Одного лета в аду» Рембо: «Я, правда, страдаю. Боже, пожалуйста, ниспошли мне холодный ветер».

Я прочел у Марка Аврелия⁵¹: «Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить. И дай мне мудрость отличить одно от другого».

*

Когда я лежал в темной комнате, я учуял запах еды в кухне, и в моем животе заурчало. На следующий день мы устроили праздничный обед, на который пригласили сорок горных жителей Корсики. Поццо давно не устраивали таких обедов. Абдель отвечал за организацию, запланировав еще барбекю. После обеда он отправился к соседнему пастуху за овцой. Он обнаружил, что они все костлявые, но в результате выбрал тридцатикилограммовую овцу. Я был внизу, когда он вернулся с ней. Три ее ноги были связаны, а четвертая двигалась свободно. Он ушел за ножами. Я сомневался в том, что мне стоит остаться. Я думал о Беатрис. Овца напомнила мне о ней – приговоренной к смерти – и обо мне, с моим параличом. Животное пыталось встать на свободную ногу, но у нее получилось лишь обернуться вокруг своей оси. Как часто я мечтал освободиться от паралича? Как часто я мечтал о том, чтобы у меня были силы поднять Беатрис из больничной кровати, чтобы быть ближе к ней, в нашей постели, чтобы она умерла у меня на руках. Больничные мясники держали ее до самой смерти. Они убили ее. Как она вытерпела столько страданий без жалоб? Она боролась с докторами и их властью всю свою жизнь.

Абдель нащупал сонную артерию и перерезал горло овцы одним резким движением. Полилась ярко-красная кровь, кровь цвета клубники. Вдруг я вспомнил, как дышала Беатрис, когда умирала, и осознал, что они убили ее раньше, чем я думал. Овца так же резко задышала, закрыла глаза, перестала двигаться, лишь грудь то вздымалась, то опускалась, резко и страшно содрогаясь. Затем она долго лежала спокойно, но Абдель сказал, что скоро ее настигнет агония. Ее несвязанная нога начала дергаться в конвульсиях, и мы оба заметили схожесть с моими дергающимися неуправляемыми конечностями. Она сильно дернулась последний раз, и затем Абдель спокойно развязал остальные ноги. С помощью веревки он закрепил животное над брезентом и ушел за Франсуазой, чтобы сделать несколько семейных фотографий. Мы устроились под лимонным деревом возле фонтана. Франсуаза сфотографировала нас: Абделя, овцу и меня.

Он воткнул палочку в одну из ее ног, между кожей и плотью, и надул ее, словно волынку. Животное раздулось, словно шарик, утраиваясь в размерах. Когда Абдель закончил, он попросил Франсуазу передать ему кусок веревки, чтобы подвесить ногу, и начал бить овцу. Стуки эхом отзывались по всей башне. Он был точен, как метроном. После отбивания мяса, Абдель взял нож и принялся разделывать животное. Меньше, чем за десять минут он нее остались только кости. Осталось только выпотрошить овцу и собрать потроха, чтобы приготовить их с овощами, поэтому в тот вечер моя комната наполнилась едким запахом.

Сангвинарные острова

Лежа на кровати в одной позе уже три дня с закрытыми глазами, я почувствовал, будто что-то поменялось. Мучения ушли. Я едва поверил в это: я не чувствовал боли.

В семь утра я позвал Абделя. Он пришел, как робот; он тоже не спал три дня.

– Абдель, включи что-нибудь из Шуберта, пожалуйста.

Я тяжело дышал, но это не имело значения. Боль прошла. Абдель принес мне завтрак.

– Абдель, пожалуйста, почитай мне псалом.

Суть я знал: Бог милостивый. И спасены будут все страждущие. Но я не понимал, я устал. Мне было тяжело уловить значение слов, что казались такими понятными.

Вечеринка началась в четверг вечером. Мы поужинали, а затем отправились в большое помещение, чтобы послушать певцов Алаты. В их песнях было столько печали: арабские интонации, громкое пение, низкие басовые голоса, что эхом раздавались в горах, заглушая крики канюков, которые летали кругами у нас над головами. Я устал, но не мог заставить себя покинуть помещение. Они пели для меня, для Беатрис. Я попросил исполнить «Славься, Царица». Они пели превосходно. Я погрузился в раздумья. Беатрис любила этот гимн. Они пели и смотрели на меня, прислоняя левые руки к ушам, голоса эхом раздавались повсюду. Я устал от эмоций. Когда они ушли, я не ел и не разговаривал, и слышал только многоголосие Корсики. Пастух нагнулся и поцеловал мою руку. Абдель не укладывал меня в постель до самой ночи. Меня трясло от лихорадки, и я плохо спал.

Впервые после прибытия на Корсику десять дней назад, я решил присоединиться к детям, когда они пошли на пляж. Моя двоюродная сестра Барбара, ее муж Филипп и их шестеро детей были в старом месте семьи Поццо, бухте, возле которой тридцать лет разбивали палатки. Точно так же, как и ее бабушка двадцать лет назад, Барбара плела гобелен в тени навеса, наблюдая за толпой. В полдень меня посадили возле нее, и я начал вспоминать пляж детства.

Мой друг Франсуа остался парализованным во время небольшого волнения на море, гораздо меньшего, чем сегодня. Он плавал со своей женой и детьми, которые играли и брызгали друг на друга водой, когда волна покрупнее накрыла их. Все вынырнули, громко смеясь, кроме Франсуа, лежавшего лицом в воде. Они подумали, что он притворяется. Когда они увидели, что он не дышит, они вытащили его на пляж. Он сломал первый и второй шейные позвонки. Благодаря его вере и любящей семье, он продержался семь лет, не вставая с постели. Врачи не могли в это поверить. Но затем он умер.

Я посмотрел на горизонт. Сангвинарные острова выделялись на фоне неба. Легенда гласила, что их назвали в честь жертв чумы, с их «черной кровью», и что их доставляли туда на протяжении четырех столетий господства Генуи, с XV до XVIII столетия. Другая легенда гласила, что причиной тому было закатное солнце, окрасившее их в цвет крови. Я думал о тебе, Беатрис. Смерть унесла и этих несчастных, заболевших чумой. Их связали и сожгли, и их прах был развеян на этих выжженных бесплодных островах.

Барбара оторвалась от своей работы, чтобы посмотреть на детей. Все было хорошо. «Не переживай, братец, вы с Беатрис снова будете вместе». Я посмотрел на Абделя, который играл с детьми внизу, на пляже. Летиция загорала в жарких лучах солнца. Ее черные волосы и бледная кожа сверкали. Она стала женщиной. Дети Барбары прыгали и дурачились. Мы все собирались встретиться позже на большом пляже в Капо-ди-Фено.

Абдель посадил меня в маленький автомобиль. Робер-Жан прислонился сзади, чтобы я не заваливался на поворотах. Мы приехали в ресторан под названием «У Пьеррету», лачугу на просторном, красивом и опасном участке пляжа. Моя замечательная команда перенесла меня через песок и посадила во главе стола. Дети плавали голышом в стороне. Я, успокоенный прибоем, погрузился в состояние безразличия. Стемнело, и я сжался в кресле. Несколько молодых женщин улыбнулись и поздоровались со мной. Я дремал, пока не пришли дети и не расселись вокруг длинного стола под пальмами. Кузен Филипп обо всем позаботился.

Спагетти с осьминогом, которого сегодня в обед поймали на пляже и столовое вино, оформленное в стиле острова в бутылках без этикеток. Дети начали болтать, набивая желудки едой, но юный Франсуа не ел, он злился из-за того, что его посадили в конце стола. Я велел ему подойти и сесть между своим отцом и мной, что он и сделал, расплываясь в широкой улыбке. Из всех детей Барбары он был наиболее чутким. Другие дети – Мари, которая разговаривала как невоспитанная шестнадцатилетняя девчонка; Титу, самый младший, с большими глазами навыкате; и Джозефин, в которую Робер-Жан был влюблен, как и все мы были влюблены в ее мать. Дети вышли из-за стола, чтобы купить мороженого, и исчезли в темноте. Сколько раз мы приходили сюда с Беатрис? Когда-то мы вместе провели здесь ночь. Она была счастлива. Нам было тепло, и время от времени нас будил шум прибоя.

Около полуночи меня сильно начало трясти. Я сказал Абделю, что пора собираться, и замкнулся в себе. Начались боли. Что-то подобное случилось со мной год назад, когда Беатрис еще была жива, только теперь я был один. Это была тупая, неуправляемая боль, закупорка мочевого пузыря. Катетер засорялся, и моча текла назад в почки и в кровь. Она подступала к мозгу, и меня разрывало. Это было бессмысленно. Именно так за три дня умерла Беатрис. Я терпел пять минут, а потом сдался и завыл, как животное.

Мне казалось, словно все кровеносные сосуды в мозгу лопнули. Я ничего не видел и не мог дышать. Абдель возился с катетером три часа. Время от времени катетер очищался, давление снижалось, а в мозг снова поступал кислород. Я уже подумал, что все прошло, но затем снова начались судороги.

Всю ночь Абдель провел за тем, что вычищал с помощью шприцов испражнения из моего мочевого пузыря. Утром я покрылся потом, кровать была мокрой, и боль вернулась. Я хотел быть с Беатрис, я ни на что не реагировал. Абдель вызвал «скорую». Они не могли ничем помочь. Оставалось только ждать, терпеть и не сопротивляться, радоваться временному облегчению, и опускать руки, когда боль возвращалась.

В больнице по выходным работал только один доктор. Это был кошмар. Но медсестры радовались, когда приезжал член семейства Поццо. Они рассказывали о былых временах, о праздниках в замке, которые они посещали. Доктор сказал, что велика вероятность операции, но Абдель начал слабо протестовать. Они решили поместить меня под наблюдение. С меня непрерывно ручьями стекал пот. В восемь часов паника повторилась. Затем доктор отправил меня машиной скорой помощи назад, в горы. Абдель уложил меня в кровать. Ночь была ужасной. На следующее утро мы думали, не вернуться ли назад. Наконец-то Абдель позвонил и попросил их прислать катетер большего диаметра. Я все еще сильно потел, но уже мог продержаться добрую половину дня.

Как раз во время этих событий, моя сестра Александра со своим сыном навестили меня. Я лежал в кровати, не в состоянии даже поздороваться с ними. В два часа ночи случился еще один сильный приступ. Не помню, чтобы я когда-нибудь переживал такие сильные мучения, подобно женщине, что рожает мертвого ребенка. Беатрис рожала нашего первого ребенка, стиснув зубы от боли и злости. Я громко закричал. Александра поднялась в комнату в самом верху башни. К ней со слезами на глазах присоединилась Летиция. Абдель никого не пускал в мою комнату, отчаянно пытаясь все уладить. Через час боль прошла, но меня пробрала дрожь, и я не мог закрыть рот. Абдель испугался, что я не смогу говорить, так как я сосредоточился на том, чтобы не прикусить язык. Я дышал резко и неглубоко. Потребовалось несколько часов, чтобы тело успокоилось. Утром Абдель проследил за тем, чтобы я выспался. В час дня, как назло, приехали кузены из Бастии. Я попросил Абделя усадить меня в кресло.

– Корсика уже не та, что раньше, – печально произнес Антуан.

Я издалека прислушивался к разговору. Александра слушала, поэтому я мог отдохнуть в чёртовом кресле в шляпе, солнцезащитных очках и джеллабе. Кружилась голова, большие капли пота стекали из-под шляпы. Элен, жена Антуана, заметила это. Я должен был просидеть до конца, в знак уважения к моим друзьям с севера. Элен – утончённая женщина с красивым лицом на тонкой длинной шее – перенесла пересадку костного мозга несколько лет назад и излечилась от рака. Когда Беатрис умирала, она была для нее смелой и чуткой подругой. Красивая и молчаливая, она наблюдала за миром глубоко посаженными глазами. А тем временем ее муж рассуждал о политической ситуации и наслаждался вкусом дикого кабана, которого приготовила Франсуаза.

Я попросил пригласить каменщика, так как хотел заменить временную надгробную плиту на могиле Беатрис плитой из розового корсиканского мрамора. Он был замечательным человеком с маленькой головой, худым лицом, густой рыжей бородой и проницательным взглядом. Он занимался изготовлением надгробных плит на протяжении двадцати восьми лет. Его спокойствие и чувство юмора освежили меня. Я рассказал ему о том, что помнил с детства его собратьев-каменотесов на выходе из морского кладбища Аяччо. Тогда там конкурировали между собой около пятидесяти каменщиков. А сегодня на Корсике остался только он один. Он гордился этим, но не собирался обучать своего сына этой профессии: «За обработкой камня нет будущего».

В конечном итоге временную плиту заменили мозаикой. Александра, по моему поручению проследила за работой. На мозаике были узоры из желтых хризантем и сиреневых ирисов – любимое сочетание Беатрис.

Сабрия

Только что Беатрис лежала на кушетке, и санитары приходили за ней... Проходили месяцы, началась депрессия, и я сдался.

Когда Беатрис танцевала, у меня голова шла кругом. Потом я продолжал ставить ее на ноги, хотя они были покрыты ранами. Двигались ли мы вообще когда-либо в такт?

В той безумной гонке я никак не поспевал за ее порывистой энергией.

*

В то парижское утро как обычно пришла молодая сиделка, чтобы поухаживать за мной пару часов. Однако на этот раз это была незнакомка. Она сказала, что ее зовут Сабрия. По-арабски ее имя означало «терпение».

Ей было столько же, сколько было Беатрис, когда я познакомился с ней. Я их путал, хотя у Сабрии были каштановые волосы, темные, бархатистые, миндалевидные глаза и гладкая кожа цвета абрикоса.

С тех пор я ждал ее каждое утро. Слыша, что она приехала, я закрывал, красные от горя и бессонницы, глаза и позволял ей открывать их. Она делала это на протяжении нескольких месяцев. Затем она брила меня, приближая свое лицо к моему, я снова закрывал глаза и обращал внимание только на ее нежные руки, снимавшие ночное напряжение. Ее запах одурманивал меня. Я хотел, чтобы она оставалась со мной, пока я не засну.

– Однажды ты должна сказать мне, что немного восхищаешься мной. Подойди ближе, я хочу что-то сказать.

– Нет, я знаю, что вы собираетесь сказать.

– Пожалуйста, Сабрия, подойди сюда. Однажды, с одной из твоих улыбок, скажи мне, что немного любишь меня. Ты уходишь? Нет, Сабрия, дай мне еще сигарету, останься на несколько минут. Пожалуйста, Сабрия.

– Нет, я ухожу. У меня есть другие пациенты.

– Сабрия, еще поцелуй, пожалуйста. Я хочу еще раз поцеловать тебя за ухом.

– Нет, не за ухом, это слишком щекотно, только в щеку.

Она наклонилась ко мне. Чувственное, благоухающее счастье.

Она сказала, что у нее есть двадцать видов духов. Я никогда не замечал, всегда был один и тот же запах.

– Скажи мне, если немного полюбишь меня.

– Я дам вам знать, обещаю.

Она ушла с улыбкой на лице, сказав: «я позвоню вам».

– О, Сабрия, выключи свет, пожалуйста.

Со временем, однако, я ее завоевал. Она составляла мне компанию, когда не работала, сидя, скрестив ноги, на моей постели, крошечная утонченная душа, пока я рассказывал ей о Беатрис или о жизни, которая ее ждет. Я скрывал волнение, которое она вызывала во мне. Когда она говорила, я мог видеть только ее хорошо очерченные губы, ее ослепительные зубы и ее озорной язык. Я воображал, как она меня целует. Я грезил наяву.

Однажды вечером я пригласил ее на ужин в модный парижский ресторан. Ее сопровождала мать. Обе были изысканно одеты. На Сабрии был желтый костюм, ее сияющие черные волосы собраны сзади. Я впервые увидел изгиб ее коленей. Саадия, ее мать, была закутана в дорогую, вышитую золотыми блестками, ткань, преимущественно красного и оранжевого цвета. Они с любопытством изучали чуждый и ослепительный мир ресторана.

Саадия молчала. Мы с Сабрией обменялись нашими обычными игривыми и нежными словами. Она поднимала к губам свой бокал с кока-колой, когда, не меняя тона, я спросил: «Сабрия, ты выйдешь за меня замуж?» Она опустила глаза к тарелке, ее щеки вспыхнули. Я увидел слезы. Саадия смотрела на нее вопросительно. Нет ответа. Я никогда не получу ответ.

Саадия пригласила меня на ужин в их маленькую квартиру в высотке пятнадцатого округа⁵². Абдель собрал всех подростков, шатающихся во дворе, чтобы помочь внести меня в тесный лифт, сложив мое кресло, а потом поддерживая меня в вертикальном положении. Когда мы вышли из лифта, и я болтался на руках Абделя, как разобранная марионетка, перед нами оказалось еще одно препятствие – нужно было подняться на один лестничный пролет. Он дотащил меня до верхнего этажа, а потом оставил в крохотной гостиной, загроможденной пуфами и телевизором, который всегда был включен. Пока Сабрия делала тахину ⁵³, вышла Саадия и села рядом со мной. Она рассказала многое из того, что крутилось у меня в голове, пока я не устал сидеть, она прервала меня и сказала: «Знаете, месье Поццо, я видела, как она пришла домой несколько месяцев назад и была очень счастлива. Она сказала мне, что влюблена».

Я ничего не ответил. Однажды она сказала своей матери, что у нее хорошее настроение, что она удивлена, что кто-то может ее любить. Может быть, была какая-то доля правды в этом скоротечном признании? Саадия стала рассказывать мне, что в ее стране мать традиционно приходит с дочерью в ее новый дом. Сабрия прервала ее со своей обычной озорной улыбкой: «Мама, хватит!» Ее золотистая шея склонилась ко мне. Мы провели очень приятный вечер, все трое, а затем после ужина я предложил Сабрии отправиться на прогулку. Той безымянной парижской ночью я провез ее по практически пустынным улицам в своем инвалидном кресле. Она ехала боком, сидя на моих коленях. Я чувствовал мягкость ее левой руки вокруг моей шеи, ее волосы, ласкающие мое лицо. Подбородком я пустил своего коня на полную скорость по середине дороги, в сиянии огней. Она смеялась и пела, но не упомянула мою мечту о том, что мы будем вместе. Я шептал ей нежности: «Я люблю твои кудри после того, как ты поплаваешь, их естественный вид. Я знаю, что ты их ненавидишь, потому что думаешь, что это слишком выдает твою национальность. Ты понимаешь, что проводишь час в день, зачесывая волосы назад? Так твое лицо лучше видно, конечно, но все-таки ты должна позволить волосам свободно ниспадать. Да, я знаю, что у тебя смешные малюсенькие груди и полноватые бедра – они тебе идут, твои джинсы обтягивают каждый изгиб твоего тела. Я вижу твои круглые колени. Я чувствую мягкость твоей руки вокруг моей шеи...» Она прервала меня взрывом смеха, когда нас догнала машина.

Совет директоров

Париж накрыла волна летней жары. Чувство жжения в моем теле стало нестерпимым. У меня была температура под сорок. Горело даже мое лицо, которое раньше было от этого избавлено. У меня повсюду были волдыри, а кожа на голове покрылась коростой. Только лодыжки, по прихоти моего поврежденного позвоночника, казалось, приобрели какую-то легкость. Это было выше моих сил. Когда Летиция пришла посидеть на моей постели, чтобы рассказать о своих планах на каникулы, я не выдержал и попросил ее присмотреть за своим младшим братом. Мне нужно было лечь в больницу, я больше не мог этого выносить.

Она отреагировала в точности так, как сделала бы Беатрис. Она сказала моим друзьям, и они отвезли меня в центр Сент-Жан-де-Мальт, совершенно новый центр для тяжелых инвалидов в самом сердце Парижа. Я наблюдал за его строительством с начала и до конца. Я был месье Инвалид – человек, с которым консультировались городские воротилы, местный совет и спонсоры центра.

Тремя месяцами ранее, после того как директор добавил последние штрихи к проекту, я поехал туда, чтобы показать его Сабрии. Мы пообедали в кафетерии в окружении людей со всеми видами инвалидности. Сабрия не произнесла ни слова, ужаснувшись такой тяжести страданий.

Меня поместили в квартиру с кухней, гостиной и ванной. Она находилась на первом этаже и имела выход в окруженный деревьями двор. У всех обитателей были свои собственные квартиры, в которых они могли даже жить со своими семьями, если бы захотели. Мне понадобилось три дня, чтобы осознать, где я нахожусь.

Мои сиделки, Фабиен и Эмануэла, безмерно баловали меня. Я ценил их любезность. Фабиен была зеленоглазой красавицей из Вест-Индии⁵⁴. Ее дед был из Бретани, так что я называл ее «Бретонка». Она жила одна с шестилетней дочерью. Эмануэла была юной и хорошенькой, с Гваделупы⁵⁵. Ее алая помада меня возбуждала. Еще была Брижит. Обитатели центра делились на два лагеря: тех, кто думает, что Брижит – красивее всех из персонала, и тех, кто выступает за Фуль, чудесную сенегалку⁵⁶. Я предпочитал Фуль, хотя все работающие в центре были невероятно милы, даже маленькая Николь. Она могла быть раздражительной, но всегда улыбалась мне, всегда находила слова утешения.

Хотя боль не ослабевала, девушки сажали меня и приносили еду в палату. Я ничего не ел, но был вместе с другими обитателями центра, а это главное.

В их число входил Джон Пол, паралитик моего возраста, чье лицо, как и мое, распухло из-за аллергии. Арманд, хотя я и не знал, что он здесь делает. Он мог ходить, и однажды я видел, что он плавает в бассейне как олимпийский чемпион. Но у него определенно были проблемы: он каждый раз ел по пять больших кусков мяса, его руки дрожали. Жан-Марк, двадцативосьмилетний молодой человек с Мартиники, был женат и имел двоих детей. Мы стали друзьями. С ним только что произошел несчастный случай, но его глаза излучали оптимизм. Он заставлял нас смеяться, подбадривал нас. Он был единственным человеком, с которым в центре жили жена и дети.

Была еще женщина небольшого роста, которая ходила с палочкой. Я не мог сказать, сколько ей лет, но у меня создалось впечатление, что она не собиралась больше покидать данное учреждение, если это возможно. Коринн, сорокалетняя рыжеволосая женщина, чье лицо было лишено всякого выражения, кроме редких вспышек в глазах, была алкоголичкой. Ева из Польши, чья голова была постоянно наклонена, также как и я, страдала от боли. Она перестала верить в то, что что-то может измениться.

Эрик, еще мальчик, был занят написанием своего жизненного плана для директора. Он хотел пройти по школам, делая презентации. Страдая от тяжелой формы церебрального паралича, он подробно рассказывал мне о своем чувстве отчаяния. Он часто хотел покончить жизнь самоубийством, но не осмеливался, потому что его отец и трое братьев сказали, что он не имеет на это права.

У ослабшего гиганта Мишеля слезился правый глаз, который клонился, как и все тело, то в одну, то в другую сторону. Он говорил медленно и шепотом. Сиделки не давали ему поблажки, так как он мог ухаживать за собой самостоятельно, но ему не хватало силы воли. Они с Эриком ненавидели друг друга. Думаю, они любили одну и ту же женщину. Эрик все время грозился побить Мишеля, хотя его кисти были вывернуты внутрь, а Мишель тихо и бесконечно медленно простирал во всю длину одну из своих огромных рук.

Месье Байе зациклился на спинке своей электрической коляски. Он постоянно поправлял угол спинки указательным пальцем правой руки. Весь день он переходил из горизонтального положения в вертикальное и наоборот. Он часто шутил, что у него так быстро увеличивалось содержание кальция, что он мог превратиться в ископаемое прямо во время разговора. Единственным спасением, говаривал он, была постоянная тряска, словно он бутылка лимонада. Он никогда не жаловался. Сиделки сказали мне, что он испытывает чудовищные боли.

Еще один обитатель, здоровенный детина весом под сто пятьдесят килограмм, был невероятно силен. Он вытягивал обе руки вперед и начинал бить ими по столу, раскачиваясь назад и вперед. Девушки боялись его. Он никогда не говорил, но его огромное красное лицо и выпученные глаза постоянно просили есть. Его поддерживали «братья», как я называл их: два смертельно больных пациента, головы которых поддерживались пластиковыми хомутами. У них почти не было тела, только атрофированные кости. Их шеи были не толще пальца, а трахеи напоминали нелепый галстук-бабочку. Их глаза всегда смотрели с кротостью. Неделю назад их было трое.

Месье Каррон, парализованный, как и я, жаловался на боль. Она пугала его, и он попросил перевода в больницу в Гарше⁵⁷. Он уехал, вернулся и умер на следующий день рано утром. Мы видели, как его провезли мимо на каталке с белой простыней, закрывающей лицо. Любитель мяса сказал, что он, должно быть, мертв, иначе так не поступили бы с простыней. Кто-то другой сказал, что так лучше, потому что он больше не испытывает боль.

И это лишь некоторые из моих братьев и сестер: очень многих я не упомянул. Я чувствовал себя лучше, пока был с ними.

Они устроились здесь надолго. Они удивились, поняв, что я просто заглянул ненадолго, как турист, готовый уехать в любой момент. Я обещал, что вернусь.

Я отправился ожидать Сабрию в фойе, после того, как отдыхал всё утро. Администратор, блондинка из Португалии, уже имела честь присматривать за тремя другими колясочниками. Пришла Сабрия, одетая в платье в цветочек пастельных тонов, прозрачное почти до ее круглых коленей, и бежевые туфли на небольшом каблуке. Белая лямка от лифчика обхватывала одно из ее загорелых плеч. Ее волосы были зачесаны назад. Она сразу же заметила меня, но улыбнулась остальным, поздоровавшись со всеми своим детским игривым голосом. Мы отправились в парк Бют-Шомон⁵⁸. Я управлял своим электрическим креслом с помощью штуки у меня под подбородком, похожей на теннисный мячик, которая была соединена с мотором и задними колесами. Сабрия шла справа от меня. Я позаботился о том, чтобы удерживать угол наклона мячика таким образом, чтобы кресло ехало со скоростью ее шага. Волосы Сабрии блестели на солнце, она смеялась всем моим остротам с заразительной жизнерадостностью. Когда я заходил слишком далеко, она подмигивала мне, как будто дружески похлопывая по рукам. Мы подошли к воротам у подножия холма. Я откинул голову назад, заглянул в ее глаза и произнес очередную романтическую чепуху. Время от времени она топала ногой и говорила, смеясь: «Хватит, хватит, Филипп, довольно!»

Когда мы прошли полпути вверх по холму, боли больше не было. Я потребовал свои поцелуи, которые она задолжала в предыдущие дни. Она скупо поцеловала меня в уголки глаз. Наконец, мы добрались до вершины парка и сели на террасе ресторана. Она подвинула свой стул к моему и заглянула в мои глаза. Наши лица были близко. Мы не поднимали голов.

Кудрявый ребенок прошел в нашу сторону, не глядя на нас.

– Сабрия, мне нужно тебе кое-что сказать. Пойдем присядем под деревом на минутку, и ты поможешь мне.

Ее глаза потемнели.

– Скажи мне, Филипп.

– Не сейчас, я слишком нервничаю.

Официант принял у нас заказ. Он поставил еду на столик позади нас, мы к ней не притронулись. Мы обменивались нежностями, смеша друг друга. Потом Сабрия положила свою руку на мою. Она хотела знать.

Мы отправились к дереву, которое одиноко стояло в стороне. Дети играли на лужайке внизу, лебеди лениво плавали в пруду позади клумбы. Я отодвинул шарик от подбородка. Сабрия села мне на колени, обвив рукой шею. Она очень тактично сказала, что хочет рассказать о себе.

Она уже догадалась о причине моей тревоги.

Она рассказала мне о своем детстве в деревне на краю света, о своем отце, которого ненавидела за жестокость и за то, как бесчеловечно он обращался с ее матерью. Она часто убегала со своим младшим братом, чтобы защитить его, зная, что по возвращении обнаружит свою мать в слезах и покрытую синяками.

Когда ей было пять лет, ее мать была на восьмом месяце беременности, ожидая близнецов. Однажды вечером ее отец устроил даже более жестокую выходку, чем обычно. Саадия испугалась за детей, собрала чемодан и ушла вместе с ними в ночь. Она хотела сбежать, поехать к своей сестре во Францию. На рассвете они ждали на станции поезд на Касабланку⁵⁹. Отец обнаружил их в тусклом свете зари, набросился на свою жену, повалил ее на землю и начал избивать. Сабрия оттащила своего кричащего брата. Саадия умоляла людей спасти ее детей. Она потеряла их.

Даже теперь разговор об этом вызвал у Сабрии слезы. Она никогда больше не собиралась встречаться со своим отцом, она боялась мужчин.

Она сказала, что я был первым мужчиной, который говорил с ней ласково, с уважением, что она не хотела задеть мои чувства и что больше всего она не хотела потерять меня. Чем больше мы разговаривали, тем меньше у меня оставалось смелости поднять ту тему, на которую мы говорили в тот вечер в ресторане. Она искала отца, а я мечтал о подруге.

Я сказал смущенно:

– Сабриа, я хочу, чтобы мы были вместе.

Она убрала свою руку с моей шеи, немного наклонилась вперед и пристально посмотрела на меня, держа руки на коленях. Когда я был с ней, когда мое сердце стремительно билось, я забывал, что я вдвое ее старше и что она никогда не думала обо мне как о возлюбленном.

Я подумал о своей смерти. «Я проживу до семидесяти пяти, что не так много для нашей семьи. Ты увидишь рождение наших внуков еще при моей жизни». Я печально сказал ей, что если бы это зависело только от моего сердца, я бы подождал ее. Но я не могу гарантировать, что это сделает мое тело. Потом боль укутала меня словно плащом. Я снова откинул голову на спинку кресла, я устал. Она встала, чтобы вытереть мои слезы, и положила руки на мои виски.

Было уже поздно. Играющие дети направлялись домой, лебеди спрятались, а цветы стали серыми. Мы пошли обратно к центру Сент-Жан. Сабрия держала мою правую руку, пока мы не добрались до моей комнаты. Она помогла остальным положить меня на кровать. Сабрия осталась на несколько минут, сидя на краю моей постели, ее рука была на моей щеке. Я поблагодарил ее за все, что она мне дала. Сабрия сказала, что позвонит, и мы пообедаем вместе в понедельник. Она поцеловала меня в лоб и закрыла мои глаза. Я едва слышал, как она уходит. Всю ночь я пролежал с закрытыми глазами, но так и не смог уснуть.

Я хранил свои надежды в темноте, я ждал первых лучей рассвета. Затем я попросил, чтобы меня передвинули к окну, для того, чтобы солнце могло согреть мое усталое тело. Я грезил. Нагая Сабрия лежала возле меня. Наши тела были повернуты в одном направлении. Она свернулась калачиком. Я представил мягкость ее ног, представил, что моя голова лежит рядом с ее головой, ее волосы рассыпаны по подушке, ее изящный затылок. Я заснул и погрузился в этот сон, окруженный ее запахом.

Она проживет со мной все оставшиеся годы. У нас будет много детей. Это будет длиться до конца времен. Она будет разговаривать с моими детьми, смеяться с Летицией, а Робер-Жан будет немного в нее влюблен.

Я мечтал о том, что она будет счастлива с этим странным персонажем из другого мира.

Я закрыл глаза от солнца. В оранжевом свете под моими веками я видел ее вместе со мной, не как свою возлюбленную, а как компаньона, которого я буду иметь право целовать за ухом, шептал я ей свою, согретую солнцем, мечту.

Очевидно, ей придется полюбить меня. Но с этим нельзя ничего поделать, это либо случится, либо нет. Может быть, этого не произойдет никогда.

Горизонт

Я три дня пролежал в горячке, в это время над Парижем гремела гроза, но казалось, что вся имеющаяся в мире вода не сможет принести мне облегчение. Надо было просто ждать. Абдель охлаждал мой лоб и глаза полотенцем, а иногда клал на мою шею, на то место, где пульсировала кровь, сложенную и смоченную в холодной воде, губку. Этот пульс отмерял время моего ожидания.

В субботу я не спал всю ночь; свет автомобильных фар бороздил потолок, отмеряя время. В какой-то момент мое внимание привлекла большая муха. Казалось, что изменилась обстановка, и время вошло в новую фазу. Я бы хотел, чтобы меня занимали и другие мухи, но та муха была единственной. Теперь мухи не жужжат вокруг, тычась в окна, останавливаясь на секунду где-нибудь в углу и снова срываясь с места. Эта муха пролетела всего один раз, я тщетно ждал ее возвращения.

Наступила темнота, контуры предметов расплылись, мое тело плыло по жужжащей и колышущейся кровати. Казалось, что каждая частичка этого бесконечного пространства была уставшей. Я вспомнил мягкость тела Беатрис, простыни. Я закрыл свои красные глаза, в горле стоял комок, мои спазмы сбивали кровать с ритма. Я не мог расплакаться, оцепенев, у меня больше не осталось слез. Я чувствовал металлический прут в шее, соединявший мое разрушенное тело с головой, и я мог думать только о том, что больше не хочу спать; я не хотел двигаться дальше по воспоминаниям, просыпаясь от образов, запечатленных под моими веками. Это всегда были образы Беатрис. Я повернул голову туда, где должна была лежать она. От тишины звенело в ушах, я чувствовал биение своего сердца. Я не мог спать, не мог получить облегчения. Я перешел к последним секундам того крушения, мне нужно было... Нет, я должен сконцентрироваться на детях. Всё остальное - это только надежды, слишком болезненные. Мне просто нужно держаться. Не заснуть навеки.

Жду утреннюю медсестру.

Абдель разбудил меня в воскресенье в час дня. Он подумал, что я перестал дышать. На обед должен был прийти друг, которого я не видел двадцать лет. Какая разница, было ли это двадцать лет назад или вчера, я все равно должен был ждать.

Вьетконговцы заживо похоронили моего дядю Франсуа, отправившегося миссионером во Вьетнам. Они оставили наверху только голову и замучили его до смерти. Он был парализован, как и я, но масса земли охлаждала его. Пылала только его голова. Он спасся благодаря молитве. Я ждал, когда на меня падут небеса.

Приехал мой друг, еще один в веренице людей, приходивших или пытавшихся дозвониться за прошедшие три дня. Рассказав обо всем, что было в его жизни за двадцать лет, он ушел, а я не промолвил ни слова. На самом деле он не знал, что сказать. Он то бесконечно говорил о некоторых днях из своей жизни, то за пару секунд пропускал целый год.

Сила гравитации по-прежнему торжественно удерживала меня в кровати.

Марк, мой физиотерапевт, тоже навестил меня. Я не обращал никакого внимания на его попытки заставить функционировать мое безжизненное тело. Он пытался рассмешить меня.

Мой друг, принц Ален де Полиньяк, рассказал все новости о Шампани. Я их тут же забыл.

Абдель зажег сигарету. Жжение в груди было очень сильным. Через меня прошел холодок, такой же, какой я ощущал, когда плавал, сначала ребенком, а затем и нагишом вместе с Беатрис, в ручье Виццавоны выше Аяччо. Жжение и холод слились воедино.

Я жду темноты.

Проходили дни и недели, я потерял нить воспоминаний; прошлое стало таким же сплющенным и инертным, как и я. Смелый, неудержимый, амбициозный, голодный человек, каким я был всегда, больше ничего не хотел. Я был во всем виноват. Я убил ее. Я доставил детям неприятности. А дальше будет только хуже. Ни одна женщина не захочет снова обнять меня. Я был уродлив, ее не стало. Почему бы им просто не выдернуть вилку? Я не хотел больше никаких вопросов, у меня не осталось сил.

Мое тело не реагировало. Температура всего тридцать четыре градуса, давление шестьдесят на сорок. Я поднял голову, затем потерял сознание. Я погрузился в темноту. У меня больше не было желания куда-либо идти.

Я лежал в кровати. Из-за аллергии лицо чесалось. Я слушал вариации Голдберга на полной громкости своего музыкального центра. Возможно, я хотел закончить рассказывать свою историю, потому что рядом со мной была женщина, и я обрел второе дыхание. Ее присутствие вернуло меня обратно в мир людей.

Надо было ложиться в больницу. Я почувствовал холод сразу же, как проснулся.

Песни Удачи

Кот Фа-диез умер от кошачьего СПИДа, он совсем отощал. Как и я, в последние несколько дней он перестал есть. У него уже не хватало сил забраться на мою кровать, я видел через стекло двери в спальне, как он свернулся калачиком в холле. Он странным образом мяукал, даже не поднимая головы, и отказался от тунца, поставленного перед ним. Летиция сказала, что его нужно отнести к ветеринару, я был потрясен. Абдель предложил его отнести. Ветеринар позвонил мне: «Возможно, это вирус, но мы должны проверить кое-какие железы». Абдель принес его домой, кот провел свою последнюю ночь со мной. На следующий день ему был вынесен приговор. Это было последнее, что я услышал о Фа-диезе, моем верном компаньоне во время моих бессонных ночей.

Я любил и ненавидел свое одиночество. Когда придет время, я с легким сердцем отправлюсь в темноту, радуясь перспективе разделить прохладу ее могилы. Вытри мой лоб, останься со мной сегодня ночью, я хочу почувствовать твое дыхание. Вчера ребенок спал рядом со мной после обеда. Я разговаривал с ним. Меня мучила жажда. Позже стало хуже. Все, чего требуют эти улыбающиеся, эти очаровательные люди - это стены слез. Тишина была белой, раскаленной добела.

Меня преследовало одиночество. Это то, что делало мое будущее менее определенным. Замкнутый в своем параличе, в своей физической и эмоциональной боли, я держался на расстоянии от взглядов других людей. Даже если, как я мечтал, я буду постоянно присутствовать в их жизни, как я выживу, когда дети уедут? Я уже желал, чтобы меня отправили в специальное заведение, где мне могли бы облегчить боль, неважно, какой урон это нанесло бы тем денежным запасам, которые у меня всё ещё оставались. Что произойдет через несколько лет, когда мое одиночество усилится, поскольку мое физическое состояние будет только ухудшаться? Я должен был позволить себе иметь будущее, Сабрия не может всегда оставаться только мечтой.

Представьте, что он прав. Представьте, что мертвые воскресают накануне Великой вечери. Имейте в виду, что это не какая-нибудь там реинкарнация. Должно произойти подлинное воскрешение тела, точно так же, как Христос воскрес в своем человеческом образе, с теми же ранами, к которым смог прикоснуться Фома. Но я не хочу бездельничать. Ты же не воскресишь меня парализованным. Нет, я преображусь так же, как и ты. Даже Мария Магдалина не сразу узнала тебя.

Он был красив и наполнен светом, когда воскрес. И я буду таким же прекрасным, как на фото из комнаты Летиции, где на мне распахнутая на груди рубашка небесно-голубого цвета без воротника, и я стою на фоне мимоз, растущих на Женевском озере в штате Индиана. У нас там был деревянный домик.

Они оставили меня на три дня на той же кушетке, на которую укладывали Беатрис. У меня, как обычно, короткие волосы, на мне темно-серый костюм, белая рубашка с петлицей на воротнике, дедушкин галстук в белую и серую клетку, и черный носовой платок с надписью, вышитой белыми нитками, «Кристиан Лакруа». Раздражает то, что они накрыли меня шерстяным пледом: он противоречит моему костюму, придает мне парализованный вид, и мне уже не холодно. Когда Христос явился к апостолам, они удивились, поскольку он не вошел ни через дверь, ни через окно. В этом преимущество наших преобразившихся тел. Я удобно лежу, без паралича, без боли, я могу двигаться, но никто этого не видит. Со мной даже случается истерика, когда достопочтимый родственник пытается схватить лежащую на ковре в гостиной трость и падает на кушетку. Кто-то испуганно кричит. Только Беатрис на небесах и дети слышат, как я смеюсь.

В какой-то момент я теряюсь во времени, Летиция и Робер-Жан хотят оставить нас наедине. Они видят мою улыбку, которую мы держим в секрете, теперь они знают, что я буду с Беатрис, мы не будем страдать и будем присматривать за ними с безграничной любовью. Дети, мы любили, любим и будем любить вас всегда.

Я смотрю, иногда с болью в сердце, как они проходят мимо по одному. Сабрия как мираж, папа – олицетворение преданности, мама – нежности, бабушка – уважения. Тетя Элиан одета в свой красивый небесно-голубой костюм, который так гармонирует с ее глазами, теперь заплаканными.

Во время церемонии Николя и Софи поют те же песни, что и на похоронах Беатрис. На крышке моего гроба лежат анютины глазки от друга, в это время года они бледные, а дно устлано белыми цветами.

Моя слабая теща опирается на руки дочери Анн-Мари и зятя Жана-Франсуа, пока поднимается на холм кладбища в Дангю. Я очень рад видеть себя в окружении всех этих детей. Гробовщики опускают плиту с выложенными мозаикой желтыми хризантемами и лиловыми ирисами. Плита покоится на четырех столбиках, так что мы с Беатрис не будем заперты. Хоть это и необязательно, но все-таки хорошая идея.

– Привет, сумасбродка. Вы здесь, мадам Поццо? Поццолетте, это я! Беа, милая, дорогая Беатрис, это я!

Нет ответа. Голоса живых исчезают.

– Скажи что-нибудь, я не могу вечно оставаться в темноте один.

Среди теней возникает свет, Беатрис еще прекраснее, чем когда-либо.

– Посмотри, я плачу, потому что снова нашел тебя. Я так скучал по тебе, не надо было оставлять мне свои дневники отчаяния. Сабрия... Ты спрашиваешь о ней? Да, она была прекрасна и нежна. Она была птицей-фениксом, возникшей из нашей земной любви, но, то время уже прошло. Теперь я лишь прах, я могу поделиться страстью воскресших. Можем ли мы начать прямо сейчас? Нет, я должен так много рассказать тебе. Ты уже обо всем знаешь? Да, точно. Давай тогда прогуляемся под звездами, растворимся друг в друге, пока будем идти. Подожди, стой. Я хочу вернуть все поцелуи, по которым так скучал. Ты ведь знаешь, что с детьми все в порядке?

Вечность... в твоих объятиях.

Часть V: Дьявол-хранитель

Отче наш

Отче наш, сущий на Небесах, там и оставайся,

а мы останемся на земле.

Иногда тут так хорошо.

- Жак Превер,

«Отче наш»

Тяжелое заболевание легких не давало кислороду проникать в мой мозг. В конце концов, у меня в голове все перемешалось, я отключился и, естественно, был в бреду, когда ко мне вернулись нервные реакции. После короткой прогулки по райскому саду я пришел в себя на больничной койке, кажется, в Гарше.

– О! Возвращаемся на землю, так? – приветствовал меня Абдель. – Ты нёс какую-то чепуху целых пять дней. Это уже даже перестало быть смешным, ты как будто был на другой планете. Ты и эти две женщины по сторонам – это сущий дурдом.

Мои соседки, суммарный возраст которых составлял, пожалуй, около двух веков, не замедлили обозначить свое присутствие громким гвалтом. Одна из них, более худая, была прикована к кровати. Другая вела себя как маленькая девочка, и все время просила меня помочь ей. Мыслями она пребывала не здесь, так что не могла осознать тот факт, что я не могу двигаться.

– Как думаешь, долго она собирается так надо мной издеваться? – проворчал я.

Она пожаловалась, что ей трудно ходить: – Я так устаю!

– Каждый должен нести свой крест, – ответил я.

Через некоторое время я уже мог сидеть в своем кресле и видеть вторую женщину. Ее было трудно четко рассмотреть из-за решетки кровати вокруг нее, которая не давала ей совершить смертельный выпад в сторону соседа. Часть ее черепа была вмята внутрь, так что казалось, будто у нее почти не было лица под все еще густой копной волос. Она лежала на боку, неподвижно уставившись на дверь и бормоча на языке, который никто не понимал. Моя соседка сказала, что это демоны. Ее хриплый, напряженный голос был и так достаточно нечеловеческим. Лежа обнаженной здесь, в своей кровати, она заражала все вокруг своим безумием.

Я пытался объяснить соседке, что демонизировать ее было ошибкой, что за этой необъяснимой агрессией должна быть страдающая душа. Но я впустую сотрясал воздух. Весь больничный персонал не мог ее выносить. Она была абсолютно дикой и с таким неистовством отвечала на зов природы, что потом нужно было потратить час, чтобы убрать ее палату. Так что да, она была безумна. Или, во всяком случае, очень одинока.

Моя соседка, которой было, по меньшей мере, девяносто, все время повторяла: «Как мне все надоело. Так трудно ходить. Я просто умираю стоя. Что мне теперь делать, месье? Подойдите, посмотрите, месье... Подойдите на несколько минут, всего несколько минут, ну же, пожалуйста, подойдите...»

Она так и не поняла, что я парализован. Я звал Абделя, который прогонял ее. То и дело она била его по лицу, начинала плакать и возвращалась в свою палату, повторяя: «Что со мной будет?» Она снова превращалась в беспомощную маленькую девочку. Я не понимал, как можно вот так бросать стариков.

Абдель, забери меня отсюда!

Я не собирался сдаваться, сейчас или когда-либо. Я был парализован уже больше восемнадцати лет. О моих взаимоотношениях с Абделем сняли документальный фильм, а потом успешный художественный, «Неприкасаемые». Я снова женился, у нас с моей женой Хадиджей появилось двое детей, и мы переехали в Марокко. Я не сдался, чем, возможно, заслужил себе место в пантеоне паралитиков, хотя заслуги тут были вовсе не мои. Я продолжал двигаться вперед, потому что:

I – Я был достаточно удачлив и богат, чтобы меня не положили в соответствующее заведение. Не знаю, как можно выжить, когда ты днем и ночью окружен отчаянием других обездвиженных людей, когда ты слышишь их плач и крики и бесстрастно наблюдаешь, как стерилизуют помещения.

II – Боль заставляла меня злиться. Я не мог отключиться, пока мне было так некомфортно.

III – Рядом со мной всегда была выдающаяся женщина. Беатрис, которую я оставил на лодке, плывущей вверх по течению, друзья, такие как Клара, и, наконец, Хадиджа.

IV – Дети: моя старшая, Летиция; Робер-Жан; Сабах, «рассвет»; и наша младшая, Виждан, «глубокая душа».

V – Абдель, лодочник между берегами реки и моря.

К тому же, мне нравился вкус кофе по утрам за завтраком.

На мой шестидесятый день рождения Хадиджа устроила праздник-сюрприз в нашем доме в Эс-Сувейре⁶⁰. Она так все организовала, что я прибыл из Марракеша⁶¹, когда собралось около сотни гостей, среди которых были мои дети, мать, тетя Элиан, моя теща Лалла Фатима и ее семья, моя невестка Анн-Мари, корсиканская семья, друзья из Франции и Марокко, Ив и Макс, мои товарищи по парапланеризму, Абдель, Эрик и Оливье, режиссеры «Неприкасаемых».

Утомленный дорогой и бурей эмоций, я произнес короткую речь, благодаря всех за приезд, и похвалил нашего друга – пианиста, который дал превосходный концерт.

– Моя дорогая жена. Во-первых, давайте вспомним людей, которые покинули нас: мою дорогую тещу, которая так храбро последовала за своей дочерью Беатрис; бабушку; моего отца, графа, который отошел в мир иной, встретившись со своей младшей внучкой Виждан.

Шестьдесят лет! Я забыл. При учете стараешься отделять овощи от мяса – это одна из шуток Абделя. Я прожил сорок два года с подвижным телом и восемнадцать с парализованным, и каждый из этих лет стоит семи, как у собак. Предоставляю вам самим сделать подсчеты.

Я хотел бы поблагодарить Абделя, который помогал мне с того момента, как я вышел из госпиталя двадцать лет назад. Необыкновенно помогавший нам после смерти Беатрис, он составлял нам с детьми компанию все эти трудные годы, несколько раз спасал мне жизнь и, в конце концов, поселил меня в Марокко, где я смог открыть глаза и увидеть Хадиджу. Теперь я снова знаю, на что похоже счастье.

Абдель был дьяволом-хранителем, который оставил позади свои безумные годы, чтобы стать моим невероятным попечителем. Противостоящий всем на свете, протестующий против всего, этот головорез теперь стал женатым человеком с тремя детьми. Он стал фермером, выращивающим цыплят, «éleveur de poulets», а поскольку «poulets» на французском сленге обозначало полицейских, которые столько лет за ним охотились, ему доставляло особенное удовольствие держать их взаперти.

Плохой парень

Абдель, утверждавший, что его рост сто шестьдесят восемь сантиметров, был стихийным бедствием, уменьшенной копией Кассиуса Клея – или, скорее, Мохаммеда Али, как он поправил бы меня. Его похожие на молоты кулаки могли пробить человеку череп, не говоря уж о сломанных челюстях и других частях тела. Его противники падали на колени, даже не успев заметить, откуда идет удар. Абдель просто немного бледнел, но ненадолго, его обычная улыбка скоро возвращалась на место.

Абсолютно квадратное лицо, большая нижняя челюсть; он рвал мясо на куски, проглатывая по три килограмма баранины за один присест, настоящий станок-измельчитель. Решительный подбородок и маленькие, сияющие, улыбающиеся глаза, всегда в движении. Бритая наголо голова, чисто выбритое лицо, всегда ухоженный и одетый в безупречный дизайнерский костюм.

Абдель никогда не рассказывал о своем криминальном прошлом, но за эти годы я узнал кое-что о его бурной юности. К примеру, я заметил, что он может совершить стремительный рывок на сто метров, так что я однажды сказал ему, что он, должно быть, продолжает заниматься спортом.

– Теперь в этом нет никакой необходимости.

– Почему?

– Быть хорошим бегуном необходимо только тогда, когда у тебя копы на хвосте.

Я растерялся.

– В самом деле! Ведь ты обычно не дальше, чем в ста метрах от подземки, и ты спасен, как только доберешься туда.

– Тем не менее, это не помешало тебе попасться однажды. Не так ли?

Спустя несколько лет после того, как Абдель начал работать у меня, он признался, что был в тюрьме.

– Я был там всего несколько месяцев, – ответил он.

– Это было не слишком умно. А что ты натворил?

– О, всего лишь небольшой ювелирный магазин. Всю компанию поймали.

Я уже успел познакомиться с его «компанией», когда Абдель нанимал их для нашей фирмы по прокату машин. По крайней мере, нам не приходилось беспокоиться об их знании нравов полицейских.

Радостно провокационный, когда приходилось оказываться среди моих аристократичных друзей, Абдель никогда не упускал случая вставить реплику в духе: «Любопытная вещь, зимой в тюрьме совсем не дурно, видите ли, там есть центральное отопление. Там достаточно комфортно и даже есть телевизор, не так ли?» Его любимой темой, когда он оказывался в компании, тем не менее, было социальное обеспечение во Франции: «Почему вы ждете, что я пойду на работу? Я отлично живу на пособия, я получаю субсидированное жилье, бесплатную медицину... Нет, ну, правда! Франция – отличное место. Это не может измениться».

По лицам гостей я мог видеть, что он проделывал безупречную работу по агитации в Национальный фронт⁶². Ему нравилось выставлять напоказ свою плутоватую, мелочную преступную сторону. На самом деле, некоторых моих друзей в тайне беспокоило мое нахождение рядом с таким субъектом. «Вещи, выпадающие из грузовиков, - это моя особенная страсть. Нужно украсть грузовик, разделить вещи внутри компании и быстренько все продать. Извините, мы не принимаем чеки!»

Я подозревал, что он все еще занимался подобными вещами. Мне предлагались духи от неизвестных парфюмеров, телефоны, ноутбуки, стереосистемы, телевизоры - список можно продолжать бесконечно.

– Абдель, ты же знаешь, я не могу принять такие вещи.

– Нет, смотри, они очень качественные, говорю тебе!

На мой день рождения он преподнес мне огромный музыкальный автомат, вмещавший две сотни компакт-дисков, аккуратно завернутый в упаковочную бумагу. Я мог четверо суток подряд без остановки слушать любимую классическую музыку. Он с озорным видом отдал мне чек, уточнив: «На случай, если у тебя будут проблемы с гарантией».

– Абдель, – спросил я однажды у него, – тебе не надоело постоянно быть по ту сторону закона? Ты околачиваешься с сутенерами, скупщиками краденого, наркоторговцами...

– Осторожно! – перебил он. – Я не связываюсь с проститутками и наркотиками. Это против моей религии.

Он не пил и не курил, но был весьма широких взглядов в других отношениях.

Он признался Матье Вадпьеду, художественному руководителю «Неприкасаемых», который также снял про нас и актеров из этого фильма документальную картину, что ему грозило восемнадцать месяцев за кражу. Немного больше, чем «ювелирный магазинчик»!

Однажды во время одного из моих сеансов в кровати я диктовал письмо своей ассистентке Лоренс, когда вошли двое полицейских.

– Мы хотели бы задать вам несколько вопросов о человеке, которого прошлой ночью засняла дорожная камера. Согласно нашим данным, машина зарегистрирована на ваше имя.

– Разумеется.

Один из них протянул мне фото Абделя в одной из моих прекрасных машин.

– О да, я узнаю машину. Лоренс, будь добра, посмотри во двор, синий Ягуар там?

Лоренс, которая сразу поняла игру, ответила:

– Нет, сэр, вашей машины там нет.

– Как, не может быть! Ее украли?

– Не знаю, что сказать.

– Вы знаете этого человека?

– Нет. Вы знаете, как его зовут? А ты, Лоренс?

Лоренс склонилась над фотографией с невинным выражением:

– Нет, месье, я, правда, не знаю.

Полицейские не поддались на обман. Но оказавшись лицом к лицу с парализованным человеком, очевидно страдающим от боли и ловящим воздух, и безукоризненно одетой секретаршей в мини-юбке, они сочли за лучшее быть краткими:

– Хорошо, если вам станет что-либо известно о машине или об этом человеке, не стесняйтесь позвонить нам.

– Разумеется, господа. Благодарю вас за визит.

Абдель рыдал от смеха, когда я рассказал ему.

– Меня засняли у реки, скорость была больше ста пятидесяти.

– Браво, Абдель. А что с машиной?

– Вот все, что от нее осталось, – сказал он, протягивая мне ключи, – Она врезалась в стену.

Он гримасничал от боли, у него был перелом костей таза, и нужны были два протеза для тазобедренного сустава, но все-таки он стоял.

Абдель рассказал историю с машиной в январе 2002 года на ток-шоу Мирей Дюма «Жизнь личная, жизнь публичная». Изумленная, она воскликнула: «Скажите же, что это неправда!» Сгорая от стыда, я подтвердил, что так все и было. Абдель же вырыл для нас еще большую яму, заявив: «Эта машина была не единственной».

Такое хвастовство было неуместно на фоне трудностей, с которыми ежедневно сталкивалось большинство людей с ограниченными возможностями. Абдель и такие тонкости!

Можно было написать отдельную книгу об одном только Абделе и автомобилях. Он постоянно превышал скорость, ездил по встречной на улицах с односторонним движением, не соблюдал дистанцию, игнорировал сигнал светофора, закрывал глаза и так далее в том же духе. Он называл себя «Айртон Абдель»⁶³.

Однажды мы ехали в Дангю проверить, как идут работы по восстановлению крыла замка, построенного в восемнадцатом веке. Абдель назначил себя руководителем объекта. Роллс-Ройс несся по шоссе со скоростью двести километров в час.

– Из него можно выжать больше, педаль еще не уперлась в пол.

– Абдель, не приближайся так сильно к едущим впереди машинам и не закрывай, пожалуйста, глаза.

– Вот блин, там копы в засаде! Разыгрываем, как обычно, экстренную ситуацию? – спросил он, уже откидывая назад мое кресло с электронным управлением.

Полицейский подал Абделю знак остановить машину. Я закрыл глаза и вошел в образ.

– Вы передвигались со скоростью свыше двухсот километров в час.

– Экстренный случай. У него гипертонический криз.

Я простонал со своего места. Абдель поднял мою руку, затем, чтобы привлечь внимание к моему параличу, позволил ей шлепнуться обратно на сиденье.

– Если мы сейчас же не разблокируем трубку, – сказал он, размахивая моим удостоверением инвалида, – его голова разорвется!

Полицейский засомневался, пошел посоветоваться с напарником. Затем они вдвоем вернулись уже на мотоциклах, с включенными проблесковыми маячками, расчистили для нас путь, чтобы как можно быстрее добраться до больницы в Верноне⁶⁴. «Блестяще!» – кричал в экстазе Абдель. В больнице один из мотоциклистов поднял на уши фельдшеров, а Абдель тем временем развернул бурную деятельность, раскладывая на носилках противопролежневые подушки и вытаскивая меня из машины, пока полицейские с удивлением наблюдали за всем этим. Абдель попросил положить мне под голову подушку. «Ему нужен надлобковый катетер. У него обструкция выходного отверстия мочевого пузыря», – утверждал он, то и дело, шлепая меня по лицу, чтобы обеспечить приток крови. Он даже не обратил внимания на полицейских, которые отсалютовали ему, уезжая.

– Не переборщи, – пробормотал я. Затем спросил громче:

– Что произошло, Абдель? У меня болит голова.

– О, вы очнулись, месье Поццо? Ничего страшного, должно быть, трубка разблокировалась сама, когда мы перенесли его.

Повернувшись к фельдшеру, он попросил:

– Не могли бы вы открыть дверь? – и вкатил мою коляску обратно в машину.

Между прочим, мы все-таки посетили стройплощадку, организованную бригадой, так называемых строителей на месте наших красивых конюшен восемнадцатого века. Винтажные деревянные конструкции были распилены и использованы для барбекю в старинном камине. Недавно установленные окна пропускали воду и уже начали деформироваться. Физически здоровый человек не смог бы попасть на первый этаж, не ударившись головой на лестнице.

– Для вас это не создаст проблем, к тому же у нас есть еще одна коляска, – беззаботно заявил Абдель.

В кухню невозможно было попасть из столовой, нужно было выходить наружу. Дверь в мою душевую открывалась в обратную сторону и коляска не могла проехать внутрь. Список недоделок был нескончаем. Я немедленно разогнал строителей.

На обратном пути я, для разнообразия, напомнил Абделю, что он спит и не соблюдает дистанцию с впереди идущей машиной.

– Не беспокойтесь, – ответил он, затем, уже в который раз на этой дороге, врезался в замедлившую ход машину.

Я понял, почему у Мирей Дюма было такое скептическое выражение на лице.

Капуцины Ривьер-дю-Лу

Все когда-нибудь заканчивается. Впереди простиралась мучительная парижская зима. Мое лицо опухло из-за аллергии, я нервничал, целыми днями лежал в постели, занавески были постоянно задернуты. Никаких планов, никаких посещений, только музыка производила хоть какое-то впечатление на мой неподвижный разум. «Четыре последние песни» Рихарда Штрауса проигрывались в бесконечном повторе, наполняя комнату своими небесными звуками. Абдель поделился новостями с моим кузеном Антуаном, который всегда был на связи во время кризиса. Я уверен, что часто плакал и не говорил ничего кроме «плохо», стискивая зубы, когда меня спрашивали, как дела. Абдель завернул меня в чертово одеяло и положил мне на голову компресс со льдом. Я чувствовал, что исчезаю.

Антуан посоветовался с моими друзьями и предложил остановиться у устья реки Святого Лаврентия, в маленьком монастыре возле Ривьер-дю-Лу⁶⁵, которым руководили монахини ордена капуцинов.

– Через две недели агапи-терапии, что по-гречески означает «любовная терапия», – процитировал мой кузен их брошюру к очевидному удовольствию Абделя, – человек почувствует облегчение как от боли, так и от ошибок прошлого, в спокойной атмосфере такта и взаимной поддержки.

Абдель уже потирал руки в предвкушении.

– Пожалуйста, Абдель, держи руки выше пояса.

– О да, – откликнулся он с энтузиазмом. – Мы проголосуем за монахинь.

Я сообщил Сестрам, что путешествую с язычником, чье присутствие необходимо во время моего пребывания.

Канадский телевизионный канал евангелистов пригласил меня выступить на своей десятой годовщине. Они взяли у меня интервью в Париже, и программа, которая была сделана в итоге и не продвигала никаких сугубо католических лозунгов, несколько раз была показана в Канаде. Очевидно, откровенный инвалид-аристократ в своем прекрасном городском доме привлекал внимание публики. Я связался с ними, чтобы подтвердить свое появление в программе, которая должна была состояться под конец нашего пребывания в уединении в монастыре.

Абдель потребовал трехразового питания в самолете.

Он должен был арендовать автомобиль, когда мы приехали в Монреаль⁶⁶, и вернулся на самом большом из всех, что можно было найти, – на лимузине «Линкольн Континенталь» с тонированными стеклами. В Монреале, где мы должны были провести ночь, шел снег. Абдель предложил поужинать на главной улице города, слывшей кварталом красных фонарей. Обнаружив торговую точку KFC, он набил свой желудок преимущественно их продукцией, строя глазки хорошеньким девушкам, прогуливавшимся туда-сюда по тротуару. Я сказал Абделю, что их нельзя приводить в гостиницу. Обидевшись, он заявил, что ему никогда не приходилось оплачивать такие услуги.

Мы выехали на рассвете следующего дня и тысячу километров плелись как черепахи. Абдель включил систему круиз-контроля и дремал все время, пока мы ехали по бесконечному шоссе и не оказались наконец на небольшой заснеженной дороге, проходившей вдоль реки Святого Лаврентия. Стемнело, и Абдель, не сумев разобраться в местных направлениях, заблудился. Наконец, посреди глухомани мы обнаружили деревянное строение, возвышавшееся над рекой. Мы припарковались, и к нам навстречу из снега появилась старая монахиня в рясе и сандалиях, давшая обет бедности и целомудрия, у Абделя было то еще выражение на лице. На парковке стояло еще несколько автомобилей, более скромных, чем наш. Монахиню, казалось, удивил и наш экипаж, и его пассажиры. Абдель разложил мое кресло и вытащил меня из машины. У меня тут же начался приступ, вызвавший у доброй женщины панику. Мать-настоятельница никогда еще не сталкивалась с такими паломниками, как мы. Она быстро огласила строгие правила поведения: тишина, один этаж выделен для женщин, Абдель бросил беглый взгляд, распорядок. На двери комнаты, выделенной Абделю, была надпись: «Это обитель Господа», на что он заметил: «Будем надеяться». Начало было не очень хорошим.

Распорядок дня был строгим: подъем в семь, хотя я и так просыпался в пол шестого, отбой в пол-одиннадцатого вечера. Абдель скучал. Место было уединенным, а постоянный снегопад и густой туман мешали водить машину. К тому же Абдель не решался заезжать слишком далеко, на случай, если я вдруг потеряю сознание, что и случилось пару раз. Поэтому днем он околачивался поблизости, а ночью преследовал девушек. Запреты и запертые двери не останавливали его.