Я была в твоей шкуре. Долгая дорога в сторону жизни

Что нового?

Татьяна

16 мая 2016 г., в 11:59

Оля, привет!

Соскучилась по тебе – отзовись.

Как ты? Что нового? Жду весточки.

Ольга

16 мая 2016 г., в 13:34

Дорогая Татьяна Владимировна.

Вы просите написать о себе. Последняя новость – для меня важная и волнующая. Давно в Фейсбуке подписана на писателя Татьяну Толстую. Где-то год назад прочла, что в Переделкино она вместе с профессором МГУ Марией Голованивской организовала курсы поэтов. Я тогда восхитилась идеей и сожалела, что они не сделали таких курсов для прозаиков. И тут читаю совершенно случайно, что зимой такая школа уже состоялась. Были приглашены для лекций и семинаров интересные люди: писатели, журналисты, художники-иллюстраторы, издатели. Что школа эта сотрудничает с журналом «Сноб» и многими другими изданиями и содействует продвижению талантливых молодых дарований. И что они организуют новый летний курс как раз в те даты в июне, когда я планировала быть в Москве.

Я страшно разволновалась и решила поучаствовать в конкурсе, но увидела, что набор закрыт 1 мая. Дело было 2 мая.

Я, конечно, расстроилась, а потом написала ироничное письмо о том, что вот вечно опаздываю в последний вагон, и приложила рассказ. Каково же было моё изумление, когда наутро получила положительный ответ. Меня взяли, несмотря на то, что набор закончен.

Так что сам Бог велел – еду в Москву учиться! Уже получила кучу заданий перечитать много классики и написать рассказ об одном дне, который должен либо изменить героя, либо ситуацию. Очень надеюсь на беседу с Вами и Вашу консультацию как коллеги по близкому цеху:-).

Заранее решила отправить Вам свои наброски, чтобы Вы смогли дать мне советы и, возможно, как говорит моя подруга, «раздать пряников».

Это рассказ «Птичка-невеличка».

А от Вас жду новых стихов.

Птичка-невеличка

На окраине большого северного города жила дружная птичья семья. Папа – ясное дело, Орёл, мама – Жар-птица, и три птенца – Ласточка, Птичка-невеличка и Воробушек. Но поющей птичкой была лишь одна, та, которая Птичка-невеличка. Не только семья, но и вся птичья слобода просыпалась рано утром под её смешливое «А сили бичиби, а тули у нуму…».

Вот уже полгода как Птичка-невеличка замолчала. Вместо её чуднóго пения по утрам слышались свистящие хрипы и душераздирающий сухой кашель и тихие стоны. Это был птичий «коклюш». За год до того, когда пришло время делать прививку, она сильно простыла и была слишком слабой, по мнению врачей-орнитологов, для такой атаки на иммунную систему.

Сначала Птичку возили к академическим светилам и поили антибиотиками, потом, отчаявшись, – к гомеопатам и травникам. Улучшений не было, и тогда Орёл и Жар-птица, узнав, что сильно разреженный воздух может вылечить от этого недуга, предприняли ещё одну попытку – поднялись с ней высоко-высоко в горы. Не помогло. И они сломались, смирились и малодушно сделали вид, что ничего не происходит. Птичка уже не только не пела, не летала, но и всё реже и реже скакала, скорее, медленно ходила на своих тонких лапках, согнувшись, как старушка, ничего почти не ела и таяла на глазах.

Между тем надвигалась зима и вместе с ней холода и морозы, и птичья семья решилась, несмотря ни на что, полететь в тёплые края, к морю. На этот раз компания пернатых друзей-интеллектуалов, тоже со своими птенцами, зазвала их в удивительную далёкую страну – Израиль. Была составлена культурная программа с посещением Иерусалима, а затем уже спланирован долгожданный отдых на море, в Эйлате.

В первый же вечер в Тель-Авиве, на закате, птичья братия собралась на берегу моря. Все были уставшие после долгого, изнурительного перелёта. Но радость переполняла стаю – добрались до зимовки без потерь и приключений. Несмотря на благодушное настроение компании, Жар-птица ощущала молчаливый упрёк за своё легковерное материнское решение взять с собой больного птенца. Нет, друзья ей ничего не говорили, но на каждый приступ кашля Птички нарочито громко вздыхали, качали головами и похлопывали себя крыльями. Жар-птица пыталась оправдываться и объяснять, что болезнь эта незаразная для тех, кто делал прививку, а ведь сделали все, она специально опрашивала перед отправлением в дальние края, так что и нечего волноваться. Но в душе понимала, что осуждают за другое. За её засветившиеся от счастья глаза, за перья, заигравшие на солнце всеми цветами радуги, за непозволительное блаженство от южного тепла и моря в тот момент, когда надо скорбеть, потому что болезнь побеждает, а их Птичка уходит.

В то утро в отеле «Птичья гавань» они опять проснулись от кашля Невелички, и Орёл решил, что нельзя её брать на весь день на экскурсию.

– Она совсем там обессилит, надо кому-то из нас с ней остаться, – сказал он печально.

Жар-птица тут же прощебетала, что, конечно же, останется с ней, ещё будет время, они обязательно прилетят в Израиль и увидят Иерусалим, «а ты, Орёл, отправляйся со всеми на экскурсию».

Она быстро собрала старших птенцов и мужа и уже хотела прилечь в гнездо вместе с малышкой, обнять её горячее от температуры прозрачное тельце, прижаться, когда все улетят, и вдыхать её запах, пока ещё можно, пока он источает жизнь, как вдруг Орёл, уже на выходе, обернулся и очень уверенно произнёс:

– Собирайтесь. Вместе полетим.

И вновь она засуетилась, запрыгала вокруг гнезда, пытаясь приподнять Невеличку. Та не шевелилась. Тогда Орёл нагнулся, обхватил кроху своими мощными крыльями и нежно уложил на плечо её слабую головку.

Когда они, извинившись за опоздание, присоединились к компании, друзья вытаращили глаза, но промолчали, вновь с осуждением закачав головами. Всю экскурсию Орёл носил Птичку на себе. Она лежала как тряпочка, лишь изредка приподнимала тонкую шейку, смотрела куда-то вдаль невидящим взглядом и опять тихо ложилась ему на плечо.

У Стены Плача Жар-птица страстно разговаривала с чужим ей Богом и одновременно дрожащими коготками тщательно засовывала в крохотную расщелину в стене начерканную наспех записку с мольбой о выздоровлении Птички-невелички. Шептала ему о том, что готова, умерев зимой, как это происходит год от года с жар-птицами, отдать малышке свой дар возрождаться каждой весной, лишь бы та не болела больше и жила, жила. Видимо, растратила все эмоции, потому что, обернувшись, заметила, что Невеличку держит не Орёл, а их друг Аист, и даже не удивилась.

Но вдруг что-то тяжёлое и тёмное ухнуло в сердце, пронеслось мимо, подняв пылевой вихрь и задев могильным холодом её крылья. Жар-птица словно во сне поглядела немного вбок и увидела на Стене искажённую неровностью древних глыб страшную тень гигантской хищной птицы, распустившей когти над одинокой фигурой на мужской половине древней святыни. А спустя мгновение поняла, что эта фигура – её Орёл. Он стоял, почти вплотную к плитам, прикрыв глаза, и будто немного раскачивался. Горделивый Орёл-безбожник, Орёл – царь всех птиц, согбенно стоял у Стены Плача в чёрной кипе, опустив крылья и голову в немом страдании, и ничего вокруг не замечал.

Жар-птица не моргая смотрела на тень, приготовившуюся к атаке, затем подняла голову. Никого. Тень без хозяина. Липкий животный страх захватил, сковал, но продержался недолго – глухое, рокочущее возмущение подступило к горлу. Ей нестерпимо захотелось взлететь и сжечь дотла своим волшебным огнём чудовищную картинку. Она взмахнула крыльями и вот уже собралась воспарить, как увидела, что тень, вздрогнув в полуденном мареве, стала быстро растворяться, словно древняя фреска под прямыми лучами солнца. Спустя мгновение от неё не осталось и следа. В этот же миг в сердце Жар-птица ощутила необыкновенную благость, которая стала разливаться по всему телу. Она посмотрела на свои крылья. Медленно они покрывались золотом. Такое с ней и раньше происходило, правда, редко, в особых случаях. Подобные метаморфозы всегда объяснялись торжественностью момента, будь то первая, судьбоносная встреча с Орлом или рождение их птенцов. Сейчас она не понимала символичности своего преображения. Она не понимала и того, что делал её Орёл у Стены, но ни тогда, ни потом не говорила с ним об этом эпизоде.

А через час, когда по программе нужно было опять куда-то лететь и смотреть что-то ещё очень важное и культурно значимое, Птичка-невеличка вдруг соскользнула с Орла, заскакала вокруг него и, вся светясь, звонко пропела:

– Я так есть хочу! Я так есть хочуууу!

Компания, стоявшая полукругом и внимательно слушавшая очередную экскурсионную легенду местной знаменитости – Ушастой Совы, обернулась на малышку. Один из друзей, активный и импульсивный, как все южные Соколы, взмахом крыла остановил гида и закричал:

– Мы сейчас все летим обедать. Долой экскурсию. Есть вещи и поважнее! Ура!

И все закричали «ура» и стали смеяться и шутить и забыли про гида. Та растерянно топталась в стороне, но понимала, что произошло что-то действительно очень важное. Напряжение, сопровождавшее группу, вдруг рассеялось, растворилось в горячей атмосфере древнего города.

Ближе к ночи в Тель-Авиве густой туман словно в хмельном угаре смешал в пьянящий коктейль улицы, дома, небо и море. Старый день расплакался и растаял вместе с ним, оставив лишь неясную память о страстях и мелких признаках бытия.

С первыми лучами солнца воздух стал прозрачным и обнажил город, засиявший свежестью утренних красок.

«И сили бичиби, ин тули унуму», – звучала в гостиничном номере тоненькая радостная трель Птички-невелички.

Орёл и Жар-птица лежали в гнезде, прижавшись друг к другу, и боялись пошевелиться, словно любое движение могло прервать долгожданный утренний концерт.

О. К.

Когда увидимся?

Татьяна

21 мая 2016 г., в 19:15

Привет, Оля.

Замечательная «Птичка» получилась!

Как здорово учиться!

Когда в Москву? С кем? Когда увидимся? У нас будет выезд в Переделкино 12–13 июня.

Дача Чуковского, потом – дом-музей Пастернака и в завершение – галерея Евтушенко.

Сегодня, в годовщину маминого рождения (ей исполнилось бы 95 лет), разбирала её архив. Рассматривала детские фотографии, листала школьные альбомы.

Родились стихи «Чёрно-белый человек».

Ольга

6 июня 2016 г., в 18:12

Дорогая Татьяна Владимировна!

Извините, что сразу не ответила. Вообще, не люблю вежливых отписок. Поэтому тянула, чтобы найти нормальное количество времени и Вам ответить.

В Москву 17 июня. А утром 18-го уже начинается учёба – 2 недели без перерыва с утра до вечера. Буду стараться найти время с Вами пересечься хотя бы на чашку кофе/вина/чая. Пока не знаю расписание. Заданий столько, что голова идёт кругом, но кажется, что мозги от тренировки помолодели лет на 10 (жаль, что не тело вместе с ними). Пишу-пишу-пишу. Шлите стихи!

Обнимаю и до скорой связи.

Татьяна

6 июня 2016 г., в 23:47

Лови!

Чёрно-белый человек

Салат с ольховым дымком

Ольга

1 ноября 2016 г., в 23:08

Добрый день, Татьяна Владимировна!

Наверное, я Вас совсем не знала, хотя были годы, когда мы много и, казалось, тесно общались.

Вы приходили к моей будущей свекрови Наташе и были частью заманчивой и малодоступной мне полудекадентской среды её дома. Пытаюсь вспомнить Ваше лицо и не могу. Вижу только говорящую всегда рваными фразами тень с нервной сигаретой в руке. «Привет, Оля» и всё. Без улыбки. Вы с Наташей замолкали, когда я проходила мимо вас в квартиру. С одной стороны, я не интересовалась, о чём вы, понизив голос, говорите. C другой, часто именно из-за этого чувствовала себя букашкой, нелепой и глупой, случайно залетевшей в жилище смелых и эрудированных вольнодумцев брежневской эпохи, которая не достойна ваших тайн.

Как-то вскользь Наташа сказала, что у Вас умер пятилетний сын. Меня это резко, но коротко обожгло, а потом чужая боль быстро забылась. Я не была тогда ещё матерью и в своей полудетской наивности не могла даже представить, что Вы переживали тогда и в какой трагедии жили. Думаю, Вы тогдашняя и Вы сегодняшняя – это две разные Тани.

Был май, его середина. Мы вернулись с Наташей из Крыма, где провели майские праздники. Я – праздно загорая и наслаждаясь ничегонеделанием на тёплых камнях Гурзуфа с подругой, а она неумело совмещая участие в научной конференции и крах мучительного тайного романа. Кирилл служил в Каракалпакии, я, ещё сильно тоскующая по нему и растерянная от неожиданного одиночества (ведь он тогда внезапно бросил институт и ушёл в армию), цеплялась за виртуальное общение с ним через его мать, ища и находя в ней его черты, манеру говорить, есть и даже чихать.

Я вернулась из магазина и застала вас валяющимися в спальне на модном однотонно-песочном покрывале, как мне тогда казалось, огромной кровати. Подумала: «Круто: две подруги вот так запросто лежат днём в рабочее время в одежде на кровати и болтают. Вот что значит, преподают в вузе – свободный график, вольная жизнь». В моём доме такого не было: ни отдельной спальни, ни двуспальной кровати. Родители спали в гостиной, каждый вечер раскладывая диван. И вообще днём были дома только по выходным или когда болели.

– Олюня, – позвала меня Наташа (она меня так называет по сей день), – поправь вон ту книжечку – неровно стоит, – и указала на книжный шкаф во всю стену, от пола до потолка, богатство которого каждый раз вызывало у меня волнение. Наташа посмеивалась над своей причудой – не выносила архитектурных неровностей, что, наверное, закономерно для математика-программиста. Ей всегда требовались либо строго горизонтальные, либо вертикальные линии.

Я подняла руку и вытянулась как могла, чтобы поправить корешок книги. Книга была про Титаник. Моя и так короткая юбка задралась ещё выше, и я вдруг почувствовала горячую волну, пробежавшую по ногам. Обернулась и увидела вас обеих, внимательно меня рассматривающих.

– Хороша, – сказали Вы.

– А ноги, ты посмотри на её ноги – газель, шоколадка, – добавила Наташа.

Мне стало отчего-то неуютно и тревожно.

Какой это был год? 1989-й, наверное. Сколько Вам тогда было лет? Меньше, чем мне сегодняшней.

В тот день случилось несчастье – я обварила ноги, опрокинув на себя кипящий чайник, у которого отвалилась ручка. Наташа отчаянно заставляла меня в ванной пописать на обожжённые бордовые ноги без кожи. Из ран сочилась кровь. Я не могла. Тогда она стала поливать их холодной водой. Потом была скорая, противошоковый укол, ожоговый центр, депрессия light и постельный режим на всё лето.

Вас совсем не помню в те ужасные минуты. Наверное, Вы к тому времени уже ушли и появились, когда Кирилл вернулся из армии, мы поженились, а Наташа эмигрировала в Америку. Я словно вновь познакомилась с Вами. Моя тяжёлая беременность прошла под знаком Вашей помощи. Я видела перед собой другого человека – строгого, властного, но очень трезвого в решениях, чёткого и ответственного. Вы как бы заняли место моей уехавшей свекрови, которая, не уверена, стала ли бы так заботиться обо мне, как Вы.

С новорождённой Саней вернулась из роддома в чистый и благоухающий дом. И это был Ваш подарок. Вы заставили моего засранца-мужа убрать квартиру, расчистить балкон, вывезти хлам. Думаю, Ваше участие было более масштабным и касалось не только этого. А дальше было тяжелее, чем при беременности. Вы видели грубость и садизм Кирилла, пытались всеми силами его остановить, помогали материально, потому что бывали дни, когда нечем было кормить дочь, и думаю, понимали, что долго так существовать я не смогу. Поэтому ничего удивительного, что когда я вышла на работу, а Сане было всего три месяца, Вы вновь поддержали меня, как и через какое-то время моё решение уйти от мужа и начать новую жизнь. Но это отдельная история, к которой я ещё вернусь.

Мою новую жизнь, мою ослепительную новую любовь спустя год после разрыва Вы тоже поддержали, одобрили и вежливо отошли в сторону, дабы не мешать моему неожиданному счастью и благополучию. Рождение детей, а дальше и вовсе переезд в Люксембург на долгое время разлучили нас.

Я только знала, что Ваш старший сын развёлся, Вы заняты бизнесом и воспитанием внука.

Мой приезд на Родину в июне 2016 года развернул и направил наше прервавшееся общение в совершенно новое завораживающее русло равноправной и вдохновенной дружбы. Помню, мы встретились в модном кафе поздно вечером, когда все добропорядочные люди уже отужинали, а молодые и влюблённые ещё не завладели летней московской ночью. Заказали блюда со смешными названиями.

Когда за месяц или два до этого Вы прислали мне рукопись сборника своих стихов с предисловием, я читала их весь день, прерываясь лишь на рутинные дела, и вновь возвращаясь.

Заново знакомилась с Вами, не программистом, не бизнесвумен, а с поэтом. Я и предположить не могла, что столь земная женщина может писать такие нежные и глубокие стихи. Это было волшебное преображение. А предисловие к сборнику – о любви и смерти – вообще ошарашило, ударило наотмашь. Мне стало стыдно, что ничего не понимала про Вас, когда была молодая. Захотелось много говорить с Вами о жизни, о судьбе. Самой поделиться терзаниями. В тот приезд я особенно жадно искала коллег по перу и нашла Вас.

Первый год жизни в Люксембурге мне некогда было задумываться, чем заняться. Мы адаптировались к новым условиям, ассимилировались в среду, ежедневно участвовали в судьбе и учёбе детей, для которых новая реальность и новый язык оказались стрессом, устраивали быт и спали первые полгода на надувных матрасах, ожидая заказанную мебель. А потом как-то всё постепенно наладилось, мы немного попривыкли, перестали куда-то бежать, покупать, оформлять, изучать, да и выписанные кровати, наконец, пришли. Митя продолжал работу из дома, а я вдруг поняла, что осталась без дела. Вернее, дела по дому всегда найти можно, но я имела в виду что-то менее приземлённое. Ночами просыпалась и долго не могла уснуть. Иногда даже втихаря плакала. Задавалась вопросами: кто я, что я, зачем я здесь, для чего пришла в этот мир. Вы скажете, банально. Ну да. Кризис среднего возраста.

В один прекрасный день села за компьютер и стала писать. Рылась в своих старых заметках, набросках, увлекшись, писала эссе и небольшие рассказы. А потом на литературные курсы в Москву приехала. И вот Татьяна – человек-загадка, сидела передо мной, поедала салат «с ольховым дымком» и стеснялась своего таланта. Это надо было срочно исправлять, за что я рьяно и взялась, благо сама пребывала в вечных сомнениях в своих способностях.

Ментон

Татьяна

22 ноября 2016 г., в 20:18

Дорогая Оля!

Просматривала посты в Фейсбуке и наткнулась на фразу: «Ментон преобразился перед Рождественскими праздниками». Вспомнилась наша недавняя встреча в Европе, когда ты после долгого перерыва увидела моего внука Валеру. Не то чтобы не понравилась Ницца или крошечное княжество Монако, где седовласые поджарые старожилы, оседлав супердорогие кабриолеты и украсив их воздушными молоденькими барби, неслись по извилистым тоннелям Монте-Карло потусоваться в клубный отель. В одном из подобных, если ты помнишь, нам с Валерой как раз посчастливилось остановиться. Но Ментон мне запомнился больше всего.

На встречу с нами ты прилетела из Люксембурга в Ниццу, а оттуда на арендованной машине – в Монте-Карло. Помнишь, как сидели на террасе отеля, смотрели на корабль, далеко плывущий в море, пили вино и обсуждали, куда поедем? Ты предложила: а не сгонять ли нам сегодня в Ментон. Всего двадцать минут на машине – и уже почти в Италии! Ментон так Ментон, – сказали мы. На Лазурном Берегу, этой Мекке гламура, мы с Валерой были впервые.

И впервые за последние пятнадцать лет, что мы не виделись, я чувствовала себя с тобой на равных. Даже «Volvo XC-60», на которой ты прикатила, была копией той, что подарил мне сын на юбилей.

Ментон оказался небольшим городком, уступами спускающимся с высокого холма к морю. Помнишь, как, оставив на стоянке машину, ты повела нас на крошечную фабрику джемов, где самые экзотические сочетания фруктов, ягод и сладостей приготавливались и тут же продавались? Их можно было попробовать перед покупкой, ну мы и напробовались от души! А потом в Москве наслаждались самым вкусным из них – апельсин/чёрный шоколад.

Как посидели в ресторане «Маленькая Италия». Ты заказала устриц, а мы, не решившись на такую экзотику, – тривиальную пасту. Столики располагались прямо у лестницы, ведущей наверх. Ты восторженно убеждала нас, что там, наверху, надо обязательно побывать! Но настоящий итальянский кофе в маленьких чашечках был такой ароматный, что мы не спешили выходить из тени от маркизы на яркое дневное солнце. Вспоминали, как когда-то давно обсуждали фильм Бергмана «Фанни и Александр». Как мечтали, что Валера и твоя, тогда ещё единственная дочь Александра обязательно будут дружить. А когда вырастут – поженятся. Валере было лет шесть, а Сане около двух. И хотя оба уже давно выросли и пережили не один роман, мечты эти под бокал холодного итальянского вина стали оживать в нашем сознании в предвкушении будущей встречи в Москве.

Как решили следующим пунктом программы посетить твою дачу – здесь, на Лазурном Берегу, между Ниццей и Монако? Мне тут же вспомнился забавный случай из прошлого. Саня была ещё подростком, Валера учился в старших классах. Будучи соседями, мы иногда встречались с Кириллом. В этот раз он пришёл в гости с Саней. Она была чудо как хороша. Валера молча смущался. Я решила затеять светский разговор.

– Где ты провела лето, Санечка?

– На даче.

– И мы на даче! – оживился Валера.

– А где у вас дача? – подхватила я.

– В деревне Эз, недалеко от Ниццы.

Все замолчали. Хорошо, что Саня не спросила, где дача у нас. Пришлось бы признаться, что она в деревне Чёрная Грязь недалеко от Химок.

Вверх ползли еле-еле. И вот мы на самой высокой точке города у входа в русскую часть кладбища «Вьё Шато». Слева Италия, справа Монако и почти весь Лазурный Берег. Перед нами – крошечный закуток земли, который упирается в небо и в море.

И могилы-могилы-могилы…

На каждой могильной плите – знаменитая русская фамилия. Их уже никто не помнит. И не приходит. Разве что редкие туристы, которые не поленились подняться на эту высоту. Я с трепетом читала звания русских офицеров и титулы юных аристократок, здесь погребённых. Могилы были неухоженные, многие надгробья потрескались. Безоблачное синее-пресинее небо сливалось с блестящей под южным солнцем бирюзой моря. Между небом и морем, высоко над городом с его вечно снующими людьми – вот оно, преддверие Царства Небесного. Тем более что на такой высоте оно казалось совсем близким.

Эта поездка в Ментон, как мне теперь думается, снова сблизила нас. Именно там, на холме, начался новый отсчёт времени, новый сезон нашей, казалось бы, угасшей дружбы.

Ольга

22 ноября 2016 г., в 23:30

Здравствуйте, дорогая Татьяна Владимировна!

Конечно, я помню эту нашу встречу. Я же тогда специально отпросилась у семьи «на каникулы» с Вами и Валерой. Прилетела, взяла напрокат машину и чуть ли не из аэропорта помчалась к Вам. А вот как получилось, что мне дали именно Volvo, не знаю. Совпадение?

Почему я так хотела отвезти вас в Ментон? Тем более что никогда не понимала людей, имеющих страсть к посещению кладбищ. Меня всегда настораживал и даже пугал Илюша (младший брат Мити, художник, человек априори специфический), когда рассказывал, почти прикрыв глаза, про очередное кладбище, где ему «так хорошо и спокойно гулялось». Неудивительно, что именно он и нашел его, это кладбище на холме в Ментоне.

Мы стояли у кромки воды и любовались морем, а Илья вдруг сказал: «Смотрите, наверху русская церквушка или часовня», – и показал рукой на золотую маковку в традиционном русском стиле. И тогда мы, чертыхаясь от жары, попёрлись наверх. Наверху красовались ворота с табличкой Cimetiere du Vieux Château, и моё настроение окончательно испортилось. Однако всё изменилось, когда мы вошли и направились на поиски часовни. Она оказалась в самой верхней части кладбища – потому-то её и было видно снизу. Огляделись, а вокруг могилы с такими фамилиями, что дух захватило. Но самое главное: здесь было так хорошо и спокойно, так красиво и так пахло вечностью, что я впервые ощутила сладостную тоску по чему-то, ускользающему от меня. Может, это была тоска по жизни? По моей всегда куда-то спешащей жизни? «Я бы здесь хотела лежать», – сказала я Мите, и тот вытаращил глаза: «Почему это ты об этом вдруг задумалась? Вроде всё в порядке, ведь так?» Я не ответила.

С тех пор почти всегда, когда приезжала в Ментон, шла на это кладбище. Стояла около могил и пыталась заглянуть в Вечность. И Вас потащила заглянуть в неё вместе. И вот читаю Ваши строки про «преддверие Царства Небесного».

Совпадение?