За Дунаем

— Из Тифлиса привезу красавицу! Черноглазую грузинку...

В ответ на это хромой тут же услышал смех, но, однако, не растерялся.

— За деньги и царица согласится жить в моем доме! А вы так и будете ходить, поглядывая на чужих жен,— Кудаберд лихо подкрутил усы.

— Ты лучше попроси у бога другую ногу... А то за тебя, хромого, даже старуха не согласится выйти,— не унимался Знаур.

Махнув рукой, Кудаберд заковылял за своим возом. Когда арба скрылась за поворотом, Бекмурза откинул полы вылинявшей черкески и уселся па плоский камень, привезенный с речки отцом Знаура в то лето, когда он только собирался строить на этом месте саклю.

— Будь гостем, Бекмурза, арака1 для тебя всегда найдется,— пригласил соседа Знаур.—Мой дом — твой дом! Зайди, пожалуйста.

Однако Бекмурза на вежливость Знаура не ответил, как того требовало приличие, а просто отказался.

— В другой раз.

Но Знаур сделал вид, будто не слышал, и снова повторил приглашение.

— Не помню, когда ты в последний раз был в доме друга своего отца. Может, мы тебя обидели? Так скажи...

И вновь Бекмурза ответил отказом, на этот раз даже резко;

— Нет, пе проси. Не об араке думаю.

Может, сосед отказался потому, что он не услышал в голосе Знаура достаточной настойчивости, а может, по какой другой причине. Как бы то ни было, а поведение его настораживало Знаура: Бекмурза обычно заявлялся к нему без всякого повода, если знал, что в доме есть выпивка, а тут взял да и отказался.

Знаур опустился на камень рядом с соседом и ждал, когда тот заговорит сам. Но Бекмурза, упершись грудью в длинную суковатую палку, нахмурил широкие взъерошенные брови и, не мигая, смотрел перед собой. Знауру было непонятно молчание обычно говорливого друга.

Они считались ровесниками, хотя мать Бекмурзы при случае с некоторой гордостью говорила, будто ее сын уже стоял на ногах с посторонней помощью, когда родился Знаур. Это было трудно опровергнуть, и поэтому Знаур вел себя в присутствии Бекмурзы, как и подобает младшему, независимо от того, разговаривали они наедине или на людях. Вот и сейчас он ждал, когда Бекмурза соизволит сказать, с чем пожаловал.

Но сосед как будто и не собирался говорить, вовсе не заботясь о нарастающем беспокойстве Знаура.

У них одинаково печально сложились судьбы. Рано лишившись отцов, Знаур и Бекмурза получили в наследство нужду и горе. Правда, у Бекмурзы выросла красавица-сестра, и он лелеял мечту получить за нее хороший калым. Ее сватали многие и даже из далеких аулов. Но брат отказывал им под разными предлогами, надеясь втайне выдать Ханифу за человека, у которого бы в доме был достаток. К несчастью, к нему шли такие же бедные, как он сам. И все же Бекмурза надеялся, что вот-вот привалит, наконец, счастье и его принесет сестра.

— Слушай, Знаур, скоро люди будут выезжать в поле. А нам что пахать? — нарушил Бекмурза тягостное молчание, не меняя при этом позы.— Я пришел посоветоваться с тобой. Не податься ли нам в город? Как ты думаешь? Живут же там осетины. Думаю, и твой брат ушел туда. Но почему-то молчит долго. Вон и брат Кудаберда живет в Баку. Хромой рассказывал, что он уже шлет деньги. Надо что-то придумать, а то женщины в наших домах умрут с голоду.

Скосив глаза на заросший затылок соседа, Знаур подумал: «Эх, да если бы не мать, давно бы отправился я на край света... Нет, не могу я обидеть ее. Один бог знает, жив ли Бабу,— теперь я сбегу. Нет, лучше наймусь к Тулатовым, а ты как знаешь».

— Ты не хочешь сказать, что у тебя на душе? — Бекмурза резко повернул голову и посмотрел пытливо на друга. — Может, ты оглох? И мне следует говорить громче? Тогда нас услышат люди, а мне не хочется попадать им на язык. Начнут говорить о нас всякое.

Встрепенулся Знаур, задел его Бекмурза за живое. Он уперся правой рукой в бок и выпалил одним духом.

— А разве оттого, что я буду много говорить, бог даст мне землю?

Однако, устыдившись своей горячности, он тут же добавил, понизив голос:

— Э, к чему мне ломать голову... Где уж ей думать о жизни, когда она устала шапку носить!

— Посмотрите на него! Ты забыл, что я твой сосед?

Или ты скажешь, что Бекмурза говорит пустое? Не хочешь обидеть меня?

Выпрямив спину, Бекмурза оглянулся на Знаура. Тот, видимо, собирался с мыслями. Но вот Знаур встал и, одернув бешмет, отступил на шаг: «Наверное, Бек-мурзе не понравилось, что я уселся рядом с ним. Пусть на один день, а он старше меня... Нехорошо получилось. Человек пришел со своим горем, а я накричал на него». Одернув еще раз бешмет, Знаур опустил руки вдоль тела и проговорил:

— Сам думаю день и ночь... Мой отец оставил горы, а разве он нашел счастье для себя? Э-э, и в горах у нас не было земли, и здесь ее не больше горсти. Видно, богу так угодно, Бекмурза, и нам надо терпеть. Наши отцы ничего не смогли придумать, а мы...— Знаур досадливо махнул рукой.— Был бы дома Бабу!

В минуты безысходного отчаяния Знаур больше всего сердился на самого себя. Вот и сейчас Знаур не может помочь хотя бы советом самому близкому другу. Да и сам не в состоянии выбраться из нужды. Подождет еще до осени Бабу, и если брат не даст о себе знать, тогда надо что-то решать. Больше терпеть нет сил.

— А как жить дальше? — требовал ответа сосед.— Мне давно пора жениться. Дети пойдут, а чем их кормить буду? Может, ты мне скажешь?

Из ворот дома, что напротив, вышла старуха. В руках у нее были деревянные ведра. Высокая, худая, она шла, раскачиваясь на ходу. Старуха пересекла дорогу и только у канавы оторвала взгляд от земли. Мужчины встали и, почтительно склонив головы, приветствовали ее.

— Да продлит бог вашу жизнь,— пожелала им женщина и, обеими руками окунув в воду ведро, зачерпнула через край.

Мужчины стояли, пока старуха не набрала воды. И когда она повернулась к мужчинам спиной, Бекмурза устроился на прежнее место.

— Я тебя спрашиваю, куда мне податься со своей нуждой? — продолжал Бекмурза прерванный разговор.

«Опять он за свое. А разве я не живу один, как волк? Эх, Бекмурза, вот возьму и украду твою сестру, тогда будешь знать»,— Знаур улыбнулся, и это не ускользнуло от взгляда друга.

— Ты почему смеешься? — повысил голос Бекмурза.— Надо мной?

Мимо пронеслась ошалелая собака, а вдогонку ей неслось запоздалое;

— О, будь ты проклята!

По улице бежала девочка-подросток и, размахивая толстой палкой, продолжала кричать:

— Вот я тебя...

Заметив мужчин, она поспешно повернула назад и юркнула в дом.

— Откуда мне знать, что тебе делать? — ответил Знаур. Он прищурил правый глаз и развел руками.— Я не настолько мудр, чтобы давать советы другим. Иди и спроси об этом пристава... Сколько лет воюем с Тулатовыми за наши земли, а что толку? Русские власти не хотят обижать богатых.

Бекмурза вскочил и ударил себя кулаком в грудь.

— Разве мы с тобой мужчины? Нам не шапки, а платки надо носить! Тугановы, Каражаевы, Тулатовы... Вот они — мужчины! Й поэтому у них все: и земли, и лучшие скакуны, и скот... Мне уже стыдно смотреть матери в глаза... Не хочешь — тогда я один уйду в город,— не сказав больше ничего, Бекмурза повернулся и зашагал к своему дому.

Кто-кто, а Знаур понимал соседа. У самого в доме никогда на зиму не хватало хлеба, и чтобы заработать его, Знауру и Бабу приходилось гнуть спины на Тулатовых с весны до осени, не зная отдыха. А с тех пор, как ушел старший брат, стало совсем трудно.

Прикрыв за собой калитку, Знаур задвинул щеколду и горестно вздохнул. Правду говорят старики на нихасе, что бедняк и прежде в горах, и теперь на плоскости может укрыть куцей буркой свой клочок земли. За низким покосившимся плетнем приютился огород. Знаур собирался с утра перекопать его. Да Бекмурза растравил старую рану своими разговорами. И сам же обиделся, как будто Знаур не хочет помочь ему в чем-то. Знаур вытащил из-под низкого навеса соху, перекинул через плетень в огород. «Пожалуй, оставлю работу до завтра,— решил он,— А сейчас поеду к Тулатовым. Чего доброго, другие наймутся к ним, и я останусь без дела».

Он уперся правой рукой в прогнивший плетень и задумался. Солнце стало пригревать, и Знаур сдвинул шапку на затылок. Заметив соседа, разжигавшего на своем огороде костёр из сухих листьев, он окликнул его:

— О, Джамбот, смотри, не подожги свой дом.

— Сгорел бы он до того, как я родился,— буркнул сосед, раздувая огонь войлочной шляпой.

— Тогда от нашего села останутся одни головешки,— Знаур ударил ладонью по колену.

В дверях турлучной мазанки, приткнувшейся к сакле, показалась мать.

— Иди поешь,— позвала она.

Знаур вспомнил, как накануне жаловалась мать на то, что муки осталось совсем немного и жир кончился, что теперь одна надежда на козу. Но и та не особенно щедра. Правда, если чашку молока разбавить водой из канавы, то ее хватит на похлебку. Но от нее уже тошно.

Мать скрылась в мазанке, и Знаур крикнул соседу:

— Эй, Джамбот, перелазь сюда. Еще успеешь закоптиться, у нас есть хорошая арака.

Ему захотелось выпить и высказать кому-нибудь наболевшее. Разве Бекмурза прав: поговорил, растревожил и ушел?

Сосед пригнулся и, отдуваясь, вырвал из земли длинный старый корень.

— Заполнить свой бурдюк аракой я и дома могу... Почему из твоего дома не пахнет жареным мясом? Тогда бы тебе не пришлось звать гостей,— засмеялся Джамбот.

— В другой раз скажу, чтобы в огонь подбросили кусочек сала,— пошутил Знаур.

— Лучше ты им помажь котел,' похлебка будет вкуснее.

— Ладно, пойду, вижу, ты с утра наелся шашлыка и теперь облизываешь жирные губы,— Знаур засмеялся, но тут же умолк.

Он вспомнил слова Бекмурзы и снова задумался. «Надо что-нибудь придумать... Бекмурза правду говорит, умрем с голоду, если сидеть сложа руки. Может, мне уйти к абрекам? Вот только Бабу скажет, что не дождался его. И мать жалко. На кого ее оставлю? Сколько раз замечал, как она, подойдя ночью, смотрела на меня, думая, что я сплю»,— Знаур боком вошел в мазанку.

Его обдало кислым запахом сыворотки и овчин. Защипало глаза. Посреди мазанки чадил очаг. Из-под чугунка, что висел на цепи, дым тянулся к низкому потолку и, не успевая вырваться наружу через дыру, стлался по мазанке. Знаур медленно опустился перед низеньким столиком на трех ножках. Прежде чем привычным движением сунуть ложку в миску с похлебкой, положил руки на колени и задумался. И этот столик, и щербатая ложка достались братьям в наследство от отца. Нехитрая утварь в доме вырезана его рукой и не просто напоминала о нем, а как бы говорила сыновьям, что отец рядом с ними и все видит.

— Знаур, не смею тебе сказать... Дотянем ли мы до нового урожая?.. Наверное, в ауле никто не живет беднее нас. Эх, и смерть так долго не приходит,— мать стояла позади сына, привычно сложив руки на груди.

Не донес Знаур ложку до рта: она застыла над столиком. Мать поняла, что сказала лишнее, спохватилась, но уже поздно, и стала проклинать себя за то, что высказалась сыну. Она слышала, как ложка ударилась о край миски, и закусила губу.

Сын сидел, не поднимая головы. Ему был неприятен начатый матерью разговор. Ударив ладонью по столику, он порывисто поднялся и долго стоял молча, потом провел тыльной стороной руки по губам и вдруг схватился за голову, заметался по сакле. Обессилев от внезапной вспышки, обернулся к матери, крикнул:

— Что вы все хотите от меня? Бекмурзе земля нужна, тебе мука... А где я возьму тебе муку? Может, ты скажешь? Разве отец мне оставил мельницу? Или я не хочу трудиться? Почему ты не удержала Бабу! Уйду, на край света убегу... Не могу уже слышать, как все плачут!

Мать всплеснула руками и, выставив их перед собой, отступила к двери: она никогда не видела сына таким. Она поняла, что ей не следовало говорить с ним, пока он не поел. А потом разве не Знаур выбивается из последних сил, чтобы прокормить себя и ее? «Лучше бы у меня отсох язык...» — старуха вытерла глаза концом шали.

Знаур сорвал уздечку с колышка, вбитого в расщелину немазанной. стены. У него дрожали руки, и поэтому он не мог развязать узел на длинном поводке, пока, разозлившись, не вцепился зубами в сыромятину, пропахшую стойким конским потом. «Эх, что я на-1 делал! Как мог так разговаривать с матерью».— Знаур почувствовал на себе ее взгляд и густо покраснел.

Стараясь поскорее скрыться с глаз матери, выскочил из мазанки. Оседлав коня, вскочил в седло и выехал со двора. На улице конь, почуяв воду, остановился у канавы, и Знаур отпустил поводок. Напившись, конь фыркнул и перешагнул канаву. Всадник направил его к южной окраине села.

Нанявшись к Тулатовым, Знаур повеселел и всю дорогу домой напевал любимую песню о Хазби. Он въехал во двор в ту пору, когда в домах задувают лучины и хозяева спускают с цепи собак. Село погрузилось в сон. Тихо. Слышно только, как шелестят тополя. Знаур подумал, что хорошо бы повидать соседа и обрадовать его вестью: на все лето Тулатовым нужны работники, и Бекмурза мог бы воспользоваться этим, пока не опередили другие. Тем более Знаур просил за него, и Сафар Тулатов не отказал: помещик знал Бек-мурзу. Конь перешагнул через ручей и ткнулся мордой в ворота; Знауру ничего не оставалось делать, как сойти. Слегка надавил плечом на ворота, ввел коня во двор.

Отпустив подпругу, Знаур на прощанье провел рукой по горячему крупу и вышел из тесной конюшни, оставив дверь приоткрытой. Тихо свистнул, и тотчас у ног появился волкодав. Пес улегся, перед входом в конюшню, как это делал и раньше. Теперь он скорее погибнет, чем впустит чужого. Расправив плечи так, что хрустнули кости, Знаур вдохнул прохладу и пошел к выходу на улицу. Но тут от мазанки отделилась тень. Он узнал мать и остановился. Старуха подошла настолько близко, что Знаур почувствовал ее прерывистое дыхание. Сердце у него сжалось. Она часто не спала по ночам. У нее хрипело в груди, и оттого кашляла она надрывно, долго. В такие минуты старуха выходила из сакли, чтобы не разбудить сына. Но разве Знаур мог спать, видя, как мучается мать? Он лежал, закусив губу, терзаясь тем, что не может накопить денег и показать ее лекарю.

— Тебя зовет Бза... К тебе пришел,—сказала мать.

Старейшина небольшого рода Кониевых не так часто навещал их дом, и Знаур не знал, радоваться или ждать неприятности. Заботы о роде, да и возраст Бза не позволяли ему бродить по родственникам и вести с ними праздные разговоры, и тем более со Знауром. Тот был слишком молод. Все знали, что если Бза появлялся у кого, то не иначе как по важному делу. От того и взволновался Знаур. Спустив рукава черкески, воскликнул:

— Зачем он пришел? Что ему нужно от меня? — в его голосе звучало отчаяние, он боялся услышать черную весть.

К счастью, было темно, и Знаур не заметил, как мать нахмурилась. Она отметила про себя его невыдержанность: сын не должен проявлять нетерпение и спрашивать, зачем пожаловал Бза. Это не к лицу мужчине. А если Знаур поступит так же в присутствии аульцев? Его засмеют и не станут уважать до самой смерти. Вот о чем думала обеспокоенная мать. Она заботилась о чести сына, но высказать ему свои думы не могла: он уже взрослый.

— Не знаю... Поговорить, наверное, хочет,—сухо ответила она, и Знаур понял, что мать недовольна им.

Ее слова остудили его. Ничего больше не сказав, он вошел в саклю и предстал перед Бза: высокий, плечистый, взгляд вперил в загнутые кверху носки чувяк гостя, сшитых из целого куска сыромятной кожи.

Женщине не полагалось участвовать в разговоре мужчин, да еще в присутствии старшего брата мужа, и она хотела выйти, но Бза удержал ее.

— Подожди, побудь здесь... Послушай, о чем мы будем говорить,— старик набил самосадом глиняную трубку; Знаур выхватил из огня уголек, перекинул с ладони на ладонь и поднес Бза.

Женщина поняла, что предстоит серьезный разговор. Она застыла у выхода. Как всегда, руки ее были сложены под свисавшими на грудь концами черного

платка. Она замерла, стараясь не обращать на себя внимание. Не догадываясь, с чем пришел Бза, старуха передумала о многом. Знаур тоже был встревожен неожиданным приходом Бза, но старался успокоить себя. Мало ди зачем пожаловал старик. Племянник никогда и ничем не посрамил имя отца, поэтому ему и опасаться нечего.

— Ты думаешь о своем долге перед родом Кониевых? Мужчина родится не только для того, чтобы носить шапку и уметь лихо скакать на коне... У осетин были женщины, которые делали это не хуже мужчин,— Бза говорил нарочито сердитым тоном, и Знаур понял, наконец, куда клонит старик.—Та, которая дала тебе жизнь, не останется вечно на земле. Придет время, и ее позовут к себе старшие... Позовут и тебя. И кого ты оставишь в доме после себя? Нет, Кониевы не допустят, чтобы потух очаг в доме их брата. О продолжении жизни мы заботимся...

«Видно, ты твердо решил женить меня. Жениться... Я не могу прокормить одну мать, а ты хочешь привести мне в дом жену. А ты подумал, чем буду платить за нее? Эх, был бы дома Бабу»,— Знаур чуть согнул в колене правую ногу. Старик, очевидно, заметил эту вольность и поднял голову.

— Ты устал стоять, мальчик? Садись рядом со мной,— проговорил Бза.

В котле кипела вода, переливаясь через край, и оттого шипели уголья, чадили. Знаур, смущенный замечанием Бза, посмотрел в сторону матери и, перехватив ее взгляд, кивнул на котел, мол, сними, но та не сдвинулась с места.

— Жениться надо,— повелительно сказал гость и добавил после маленькой паузы: — Давно пора... Я приду завтра, а ты подумай, в чей дом послать сватов. А может, сейчас скажешь? Будь дома Бабу, то, конечно, прежде женился бы он. Но его нет,' и никто не знает, где он. А время идет, и может случиться, что все мы умрем, не дождавшись Бабу... Мы уже помолились богу за тебя. Пусть его гнев падет на нас за то, что мы нарушаем обычай дедов. Об этом мы подумали... А если появится Бабу, дай бог, так он не обидится на тебя. Такова наша воля!

Вода в котле продолжала кипеть, и Бза разгреб палкой жар под котлом. Не вытерпел Знаур, схватил кочергу с короткой ручкой и проворно снял котел, а цепь, чтобы не накалялась зря, подвесил выше. Он провел руками по ноговицам и стал в прежнюю позу.

— Не твое это дело,— сердито буркнул Бза.— У очага возится женщина. Так угодно богу... Может, ты умеешь и чурек печь? Тогда зачем тебе жениться? Надень платок, а шапку уложи в сундук...

«Э, сегодня он особенно строг ко мне, видно, от него не отвертеться... А почему он никогда мне не говорил об этом? Хорошо, мне нравится моя соседка, но как я могу назвать ему ее имя? Ладно, до утра я что-нибудь придумаю, иначе Бза правда приведет бог знает кого»,— Знаур почувствовал усталость в затекших ногах. Краешком глаза заметил, как подалась вперед мать. А ей хотелось крикнуть: «Пусть сваты пойдут в дом Бекмурзы!» Она давно приметила Ханифу. Но разве Фарда могла вмешаться в разговоо? Уронив голову на грудь, она прислонилась спиной к стене. Сердце билось радостно и тревожно.

— Сижу вот и думаю, а что есть в тебе от отца? Ты подражаешь мужчинам и отпустил усы, а тебе, может быть, надо хозяйничать в кладовой вместо хозяйки,— чем больше говорил Бза, тем сильнее распалялся, и, кто знает, чем мог кончиться разговор, не заплачь старуха, чем немало удивила мужчин.

Ей стало обидно и за себя, и за сына. Она проклинала свою судьбу. Разве ей забыть тот день, когда умер отец Знаура и распался дом Кониевых? Братья мужа разделили имущество между собой. Мужчины взяли землю, коней и волов, а ей на двух сыновей выделили коровенку, трех овец да десяток кур. Когда же Фарда стала говорить о несправедливости, то мужчины пригрозили ей, что поступят по обычаям и заберут у нее детей, а ее отправят в дом, где она жила до замужества. Но она не сдалась и в отчаянии пригрозила, что опозорит весь род Кониевых, если те посмеют лишить ее сыновей. С тех пор она жила, породнившись с нуждой и горем. Фарда не жаловалась никому, не просила помощи, сама вырастила детей. Сыновья никогда не огорчали ее. Вот только Бабу в бегах и, может, поэтому ничего не сообщает о себе.

Засунув руку за пазуху, Бза произнес несколько торжественно:

— Старшие долго советовались между собой... Они решили далеко не ходйтъ. Разве сестра Бекмурзы не могла бы породнить Каруаевых и Кониевых? Как ты думаешь, Знаур? — старик впервые обратился к нему, как равный к равному.

Он встал, положил руку на рукоятку кинжала, а правую с палкой отвел в сторону.

— Твое слово, Бза, для меня — слово отца,— ответил племянник.

Знаур слышал, как мать облегченно вздохнула. Такой ответ пришелся по душе и старику.

3

Петр не мог уснуть. Покрутившись на жестком тюфяке с боку на бок, старик встал и тихонько вышел во двор. Тут же рядом с ним завертелся пес, Петр присел и, обняв верного друга, прижал к себе. Пес заскулил, и хозяин потрепал его по мягкой спине:

— Тсс! Чему радуешься?

Петр тяжело поднялся, посмотрел в сторону Балкан: они возвышались черной сплошной стеной. Где-то там, в горах, — сын. Соскучился по нему Петр, изболелась душа в вечной тревоге за сына. Вечер был прохладный, и, почувствовав озноб, старик вернулся в дом, улегся на прежнее место и закрыл глаза в надежде уснуть. Изредка коротко стонала во сне больная мать. А дочь спала у него под боком, положив обе руки под голову. Он прислушался к ее ровному дыханию, и сердце залила нежность и боль. Выросла Иванна без материнской ласки, и кто знает, что еще ждет ее в жизни.

Петр укрылся с головой, вздыхал, до боли зажмурив глаза, но сон не шел. Наконец, обозлившись, он вытянулся на спине, сложил руки на животе и задумался. Теперь его мысли были с сыном. Собственно, отец никогда не переставал думать о нем. Даже во сне не расставался с ним. Ничего, что Христо ходил в воеводах. Все равно сын для Петра оставался мальчиком, за которым нужен хороший присмотр. «Эх, где моя молодость? Пролетела, словно ее и не было...

Будь у меня больше сил, ушел бы в горы к гайдукам,— Петр почесал пятерней за ухом и в который раз повернулся на левый бок, просунув руки между коленями.— Ушел бы... А на кого мне оставить дочь? Будь бы у Христо брат, не беспокоился бы я так о них».

Яростно залаял пес. Видно, пришел кто-то чужой. Пес так кидался еще на турок, которых уж очень ненавидел хозяин.

Затем раздался настойчивый стук в дверь. Шум на дворе прервал невеселые думы Петра, и он затаил дыхание. Иванна беспокойно заерзала во сне, и отец положил ей на голову теплую руку. Кто-то обошел вокруг дома, и Петр увидел в маленьком окне тень. Пес продолжал лаять. Снаружи нетерпеливо пробарабанили по стеклу. Проснулась старуха и позвала сына;

— Петр? Выйди, кто-то стучит.

— Тсс!

— Это свой человек, сын.

— Откуда тебе знать,— прошептал Петр.

— Турки врываются в дом, а этот просится к нам. Иди!

Старик откинул одеяло, стащил с тюфяка ноги на холодный пол и, поеживаясь, уперся дрожащей рукой в колено.

— Иванна,— позвал Петр шепотом, чтобы успокоить себя, но дочь спала.

Ему стало жутко оттого, что он не знает, кто за дверью. Пугала неизвестность, хотя он понял, что к ним явился не враг. Но кто? Может, болгарин бежал из тюрьмы и спасается от преследования турок, а Петр медлит открыть ему? Но у него не было сил встать, а за дверью -ждал человек, и проклятый пес не умолкал. Чего доброго на лай поднимется все село, и неминуемо случится беда, если прибегут турки.

— Ты еще здесь? — спросила мать.

Старик дышал открытым ртом.

— Ангел,— позвали со двора.

Что он слышит? Так звали его в детстве, и об этом знают только Христо и дочь.

Это, наконец, вывело Петра из оцепенения, и он вскочил, будучи не в силах, однако, сдержать волнение.

— Сейчас, подожди... Не уходи! — прошептал он.

Чертыхаясь, Петр шаркал ногами по глиняному полу, но куда-то запропастились царвули. «Кто бы это мог быть?» — подумал старик и, плюнув в сердцах, прошлепал босыми ногами к выходу. Дверь распахнулась, и не успел Цетр произнести ни слова, как перед ним вырос незнакомый человек.

— Кто в доме? — нетерпеливо спросил он хозяина, заглядывая вовнутрь.— Почему ты не открыл сразу?

Петр снова растерялся и не знал, что ответить. Из-за облаков выглянула луна и тут же спряталась. Но этого мига гостю было достаточно, чтобы заметить замешательство хозяина, и он отступил от двери. Настороженно глядя на старика, он едва различал в темноте его лицо:

— Молчишь?

В эту минуту Петр подумал о Христо и обрел дар речи.

— Увидел тебя и вспомнил о сыне... Может, он тоже сейчас стучится к кому-нибудь в дом? .Чего ты стоишь? Не бойся! Я бы тебя не впустил в дом, но ты назвал мое имя. Тебе ничего не угрожает у меня, входи,— старик цыкнул на пса, и тот умолк.

Ночной гость проскользнул мимо хозяина. Плотно прикрыв дверь, Петр постоял, прислушиваясь к шорохам за дверью, и только потом задвинул щеколду. Подумал и еще накинул крючок. Гость тем временем стоял рядом, и старик чувствовал его горячее дыхание на своем затылке.

— Добрые люди в такое время спят,— нарушил молчание хозяин и пригласил незнакомца к затухшему камину, разгреб тлеющие угли.— Теперь опасно бродить по ночам.

— А когда было не опасно? Опасно... Болгарина могут убить и в доме.

— Да, это так,— согласился Петр, он догадался, откуда пожаловал гость, но устыдился спросить сразу о Христо.

А потом действительно ли он тот, за которого его принимает Петр?

Старик не раз слышал о предателях. Под видом гайдуков они являлись в дома соотечественников, выпытывали у них о лесных жителях и о тех, кто им помогал продуктами, а потом доносили жандармам. К счастью, таких среди болгар не так уж много, но все же приходилось быть осторожным. А особенно ему, Петру. Ведь его сын бежал из крепости, был в Румынии, а затем участвовал в Апрельском восстании.1

В душе Петр был рад незнакомцу, надеясь узнать от него о сыне. Невысокого роста, щупленький, гость походил на мальчика-подростка. Хозяин показал ему на низенький стул, который смастерил, когда только родился Христо. Но гость опустился на пол, откинувшись назад, вытянул перед собой ноги и устало вздохнул. Петр сел рядом, поджав под себя ноги.

— Оттуда я пришел, дядя Петр...

У старика дрогнула рука. Он чуть не крикнул: «Скажи, а как там сын?» Петр готов был вскочить и обнять гайдука, но снова вспомнил о предателях и сдержался.

— Не пойму, о чем ты говоришь, добрый человек? Тебе нужен ночлег? Так скажи об этом... Гостю мы всегда рады,— Петр почувствовал озноб и передернул плечами.

Гость встал, нагнулся над Петром и прошептал ему на ухо:

— Христо просил передать тебе привет.

И опять Петр не выдал своего волнения. Еще отчетливее вспомнил предателя-болгарина, который выдал туркам юнака1 2, попросившего у него ночлег. Видно, гайдук понял состояние старика и еще тише добавил:

— Твой сын велел мне поцеловать медальон, что ты носишь на груди. А еще просил передать тебе: «Отец, выпей чарку из того бочонка, который я зарыл в саду».

Это был пароль, оставленный сыном, и старик тут же запричитал, ударяя руками по коленям:

— Бог ты мой! Сын... жив!

Он попытался встать, но гайдук удержал его:

— Сиди, дядя Петр.

— Господи, да как же так? Сын!.. Почему ты молчал так долго? — в голосе старика были слезы.— Ты, наверное, голоден? Сейчас я разбужу дочь...

— Постой, успеем с угощением,— гайдук прошел к окну, тряхнул решетку.— Когда я пробирался сюда, то меня, кажется, видели в турецком квартале.

— О, боже мой! — старик вскочил.— Тогда злодеи уже рыщут, как водки. Куда тебя спрятать?

Петру представилось, как турки врываются к нему, выволакивают юнака, а вместе с ним и его. Бедная Иванна, что-то будет с ней? Старик прижал руки к груди, забегал по комнате. Гость вернулся к нему и обнял за трясущиеся плечи.

— Мне оставаться у тебя нельзя, дядя Петр... Запомни слова Христо: нужны деньги на оружие. Побывай у самых надежных болгар, и пусть каждый даст для общего дела сколько может. Смотри, не нарвись на предателя. К тебе придет наш человек в первую ночь после новолуния. Будь осторожен, не открывай ему душу, пока не попросит у тебя щепотку табака. А потом скажет: «Нет ли огня прикурить». На это ты должен ответить ему: «За огнем дело не станет». Только тогда отдашь ему деньги. Он знает, что делать с ними. Не упрашивай его остаться ночевать у тебя. Он уйдет в ту же ночь. Не забудешь?

— Как ты мог так плохо подумать обо мне? Да я... — но Петр не договорил, он положил руку на плечо юнака.— Да как там Христо? Наверное, голоден и царвули развалились?

— Не так уж плохо нам там, дядя Петр... Многие болгары подались в Сербию, мстят врагу, и никто не хнычет. Кого только там нет! Со всей земли собрались славяне. Горе сделало всех нас хорошими братьями. Каждый думает о победе и не лезет на читаков1 очертя голову. Нас слишком мало, чтобы умирать под их пулями. Жизнь гайдука нужна болгарам.

Петр согласно качал головой и тихо приговаривал:

— Так, так...

А когда гость умолк, спросил:

— Скоро ли вы покончите с ними?

— Все говорят, что осталось меньше, чем живем под игом турков,— грустно улыбнулся юноша.

Но Петр шутки не понял и, заглядывая юнаку в в глаза, допытывался:

— А спите вы на чем? Наверное, голодные?

— В Сербии тоже живут люди... Они делятся с нами, чем могут. Христо и я находимся при русском генерале Черняеве.

Старик ударил в ладоши.

— При настоящем генерале? А ты видел его своими глазами? Генерал командует тобой и Христо?

— Русских там, дядя Петр, много, целая армия. Понял?

Конечно, Петр не знал, что такое армия, но ответил не задумываясь:

— А как же... Мне ли не понять? Да я... Когда я был ребенком, то мне каждую ночь снился дед Иван1. Высокий, до самого неба, могучий, как наш дуб. А под ним белый конь, украшенный попоной из чистого золота. У него была острая сабля. Как взмахнет ею, так летят сто голов читаков. А этот... как его? Ну, генерал твой...

— Черняев...

— Да... Он тоже такой великан?

— Нет, дядя Петр. Генерал наш чуть ниже тебя ростом.

— У-у, а я думал...— разочарованный Петр махнул рукой.— Ну, такой с турками ничего не сделает. Их одолеть — сила нужна! Так ты скажи сыну, пусть не думает о нас. Турки оставили меня в покое. Они сначала грозились, но я не испугался... А денег я соберу столько, что на трех ишаках не увезете.

Ему вдруг захотелось высказать все, что наболело, передумалось за все то время, как расстался с сыном. Он даже не заметил, что гость прошелся от окна к двери, снова вернулся.

— Пойду, не буду ждать, пока сюда ворвутся турки. Прощай, дядя Петр,— юнак обхватил старика, прошептал: — Поцелуй Иванну!

— Э, нет, подожди, не спеши уходить,— старик исчез в другой комнате, и юнак слышал, как он там возился, приговаривая: — Ну и горе мне с ним... Ну и горе... Пришел и тут же уходит.

Петр вернулся и сунул что-то гостю в руки:

— Держи, ты же голодный...

— Спасибо, дядя Петр.

— Господи, да за что ты меня благодаришь? За хлеб и сыр?

— Ну, дядя Петр, прощай!

Не успел Петр ответить ему, а уж юноша исчез так же неожиданно, как и появился. Вытирая слезы, старик приоткрыл дверь. Во дворе была ночь, темная, настороженная. Тяжелый комок подкатил к горлу. Петр провел ладонью по щекам: «Христо... Значит... жив! Да сохранит тебя господь бог. Надежда ты моя единственная. Пойду разбужу Иванну, пусть порадуется тоже. Господи, он сказал, чтобы я поцеловал дочь... А как же его звать? Старый дурак! Я не узнал имя юнака!»

— Отец,— позвала дочь, она стояла за его спиной.

— Ой, Иванна, что я тебе расскажу! — Отец обнял ее и, не стыдясь слез, говорил, шмыгая носом: — Христо жив... Гайдуки бьют турок. Их много, они победят.

— Я все слышала, отец,— дочь отстранилась от него.

— Жив... Христо жив,— шептал отец, а сам все ходил и ходил взад-вперед. — Сын наш с генералами разговаривает. Это тоже ты слышала, Иванна?

— Угу!

— Что за юнак приходил от него! Герой... Ушел, даже имени не сказал... Эх, таких молодцов да побольше нам. Да мы бы тогда проклятым туркам отплатили за все наши слезы и горе. За все! И за нашу мать.

— Не надо, отец,— прошептала дочь, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать.

Она вспомнила мать. Иванну считают высокой, но мать была выше и тоньше. А глаза у них похожи: большие, черные. Дочь любила вечерами сидеть рядом с ней и слушать сказки. Как много знала их мать.

— Неужели мы не отомстим за нее, Иванна? Подумать только, вовремя не уступила дорогу мулле...

Во дворе снова на кого-то кидался пес, он захлебывался в злобном лае. Послышались голоса, и девушка в испуге прильнула к отцу.

— Турки,— прошептала она и еще сильнее прижалась к отцу.

Он гладил дрожащей рукой ее волосы, плечи. Незапертая дверь распахнулась и, с силой ударившись о стену, отскочила, но тут же на нее навалился плечом полицейский. Петр узнал его по высокому росту. Это был Али. А за ним влетели его сподручные, двое полицейских. Петр их не знал, они недавно появились в селе. Ни слова не говоря, кинулись они в комнату, в которой спала одна бабка, и, ничего не обнаружив, вернулись, подступились к Петру с Иванной.

— Где ты спрятал юнака? — спросил Али и потряс кулаком перед носом старика.— Думаешь, мы не слышали, как лаял пес?

— Говори, не то убью! Он выдал себя.

— А разве господин полицейский не знает, где бывают юнаки? — спокойно спросил Петр и сам удивился своему спокойствию.— В лесу! Спросите любого, и вам скажут то же самое. Пусть почтенный Али поправит меня, если это не так.

Али огляделся вокруг и вытянул вперед длинную худую шею:

— Старая лиса! Кого ты хочешь обмануть? Это тебе не удастся,— полицейский потянул носом.— Он только что был здесь! Куда делся гайдук? А? Найдем — из твоей шкуры обтяну тамбуру1.

— Э, к чему пугать старого человека,— махнул рукой хозяин.— Стара моя кожа для этого... Я уж не проживу столько, сколько хожу по земле. Мне давно пора туда, эффенди, я даже собрался в путь, да никак не покончу с земными делами. То одно, то другое...

Петр вдруг отстранил дочь и, сжав кулаки, подступил к полицейскому:

— Я умер в тот день, когда твои люди убили нашу мать.

Иванна всхлипнула, но отец прикрикнул на нее, и она умолкла:

— Молчи! Я ему все скажу...

Иванна видела, как размахнулся Али, и кинулась вперед, но было поздно. Отец провел рукой по лицу и проговорил таким невозмутимым тоном, будто ничего не случилось:

— Бог видит, что у меня в доме никого нет, кроме вас. Ищите, найдете — голову положу на плаху. Только скажу вам, зря будете время тратить...

Али шепнул что-то на ухо своему товарищу, и тот, сунув под мышку мушкет, вышел во двор. Полицейский еще раз окинул Петра с ног до головы и, погрозив ему кулаком, тоже пошел к выходу.

— Доиграешься е огнем... Ох, накличешь беду на свою голову,—Али щелкнул пальцами перед носом Петра.— О твоем сыне я не забыл, помню его... Хорошо, что погиб, а то бы я замучил Христо вот этими руками.

Полицейский позвал Али:

— Пойдем, что с ними говорить... По-моему, гайдук укрылся в другом месте.

Али и его спутники вышли на улицу. Петр плюнул им вслед и, потирая щеку, засмеялся, а когда стихли их шаги, погрозил в темноту кулаком.

4

Высокий кирпичный дом Тулатовых господствовал над селом и был виден отовсюду. Он стоял на возвышенности, а вокруг раскинулась зеленая поляна, обрамленная молодыми тополями. Стройные деревья вытянулись, напоминая неподкупных сторожевых, гордых своей преданностью сильному человеку.

Под каменной стеной забора журчал ручеек. Трава на поляне нехоженая, густая. В солнечные дни дети, не смея приблизиться к усадьбе, глазели издали на цинковую крышу тулатовского двухэтажного дома: с восхода и до заката на крыше играли блики. А взрослые смотрели на усадьбу через злой прищур.

Расцвеченное лучами солнца небо предвещало жаркий день, и собравшиеся, задрав головы, цокали языками. Нетерпеливо поглядывая в сторону ворот, они молча строгали палки, курили трубки... Солнце вставало из-за гор. За забором мычали коровы, блеяли овцы, слышались торопливые голоса тулатовских холопов.

Расставив ноги, Знаур уперся плечом в ствол тутовника. «Алдары забыли обычаи отцов, ни младшего, ни старшего давно уже не почитают... Да разве я виноват, что у меня нет табуна скакунов или мой дом не покидает нужда? Или бог не дал мне такое же сердце, как у Сафара?» — Знаур перевел взгляд на Бекмурзу.

Toт сидел на камне и, подперев рукой голову, медленно раскачивался из стороны в сторону. Но вот Бекмурза Оглянулся по сторонам и крикнул неожиданно:

— Есть среди нас старший или нет? Почему Тулатовы не выходят к нам?

Никто не повернул к нему и головы.

— Ну хорошо, тогда я сам напомню им о себе,— Бекмурза хотел встать, но на его плечо легла рука Кудаберда.

— Не горячись, Бекмурза, ссориться с Тулатовыми мы не можем: они кормят нас.

Бекмурза поднял взгляд на Кудаберда и побагровел:

— Убери руку... Послушайте только этого хромого. Он поучает меня, несчастный щенок!

Кудаберд, однако, не вспылил. Продолжая стоять возле, он пытался привлечь к себе внимание собравшихся:

— Ты хочешь, чтобы Тулатовы обозлились на нас? А ты подумал об этом честном народе? Кто просил . тебя говорить от его имени? — Кудаберд стоял подбоченясь, с таким бравым видом, будто собирался драться с Бекмурзой.

— Отойди, а то и вторую ногу перебью!

У Кудаберда не хватило выдержки. Заметив, как с лица Бекмурзы стала отливать краска, он отскочил в сторону и, испуганно озираясь, поспешно заковылял к воротам: «Разбойник, ну, подожди, я тебе припомню твои слова. Щенком меня назвал, сукин сын!»

Ссора, к счастью, тут же погасла. Но Бекмурза продолжал кричать, все больше распаляясь:

— Эх, вы... Вам бы только пить араку да кушать мясо в чужом доме. Скоро нас нужда задушит, а мы боимся напомнить Тулатовым о себе и ждем у ворот, пока нам подадут милостыню,— Бекмурза уронил голову на руки.— Ох-хо!

В другой раз бы ему мужчины не простили дерзких слов. Но сейчас каждый чувствовал себя униженным и молчал, невольно соглашаясь с Бекмурзой; они понимали. что бессильны перед Тулатовыми.

Наконец приоткрылась калитка, и люди повскакивали со евоих мест. К собравшимся вышел Сафар, елнпствеиный сын Дхполата Тулатова.

Сельчане столпились в нескольких шагах от ворот, образовав полукруг, и молча ждали, что им скажет Сафар. А тот медлил. Кончиками длинных пальцев нарочито долго снимал с рукава белой черкески паутинку. «Сволочь, нарядился, как на свадьбу собрался,— Бекмурза продолжал сидеть и искоса смотрел в сторону Сафара. Заметив, как Сафар похлопал хлыстом по голенищу блестящих ноговиц, Бекмурза встал. Знаур, следивший все время зр ним, испугался, 'как бы он не натворил беды, и поспешил к нему. Бекмурза попытался отстранить его, но Знаур настойчиво проговорил:

— Не надо, Бекмурза! В другой раз, а сейчас стыдно перед людьми. Ты хочешь, чтобы они остались без хлеба из-за нас? Прошу тебя, Бекмурза! Побойся позора.

Бекмурза медленно, оглядываясь на Сафара, вернулся на прежнее место.

— Солнце уже давно взошло, а вы еще здесь. Или вы ждете, когда мои люди вынесут вам шашлык с горячими пирогами? Привыкли дрыхнуть...— Сафар, заложив руки за спину, продолжал играть хлыстом.

У его ног сидел на корточках Кудаберд и, заглядывая ему в лицо, угодливо приговаривал:

— Да, да...

Но на Кудаберда никто не обоатил внимания, ибо все были возмущены грубостью Сафара. Послышались нерешительные голоса:

— Хозяина ждали, а не приглашения на пир.

— Ты, Сафар, не кричи на нас, а скажи, что нам делать?

— Так вы еще вздумали разговапивать в моем доме? Забыли, что я вас нанимаю работать? Бепите волов и отправляйтесь в поле. Сразу же начинайте пахать. Только не вздумайте возвращаться рано, лодыри! — прикрикнул Сафар и ушел в дом.

Знауоа от этих слов передернуло, в нем закипал гнев. «Ах ты, собака, как разговаривает со старшими. Правду говорит Бекмурза: нет среди нас мужчин, а то бы ему голову оторвали».

Мимо шли сельчане, направляясь в поле.

— Поджечь бы волчье логово!— крикнул Бекмурза.

Кудаберд услышал угрозу Бекмурзы и остановился,

сделав вид, что поправляет ноговицу. Но Знаур заметил, как он поглядывает в их сторону, и шепнул другу:

— Жди неприятностей от Кудаберда, он слышал твои слова. Кажется, он частый гость в доме Сафара!

— Я ему сейчас переломаю хребет,— рванулся Бек-мурза, засучивая рукава черкески.

Испуганно взмахнув руками, Кудаберд запрыгал по дороге, словно подбитая птица.

Люди, счастливые тем, что у Тулатовых нашлась работа, не хотели быть причастными к разговорам Бекмурзы. Не оглядываясь, они быстро уходили в сторону речки. За нею начиналась земля, на которую давно уже претендовали аульцы. Ее захватили Тулатовы, переселившиеся с гор вместе с крестьянами. Алдары хорошо заплатили золотом кому надо, чтобы начальство не обращало внимания на жалобы крестьян. Так это или нет, но сколько прошений ни писали аульцы, а ответа на них не получили. Вот и стали поговаривать, что незачем было направлять послов к русским, жили бы себе, как и прежде, в горах. А то оставили насиженные места и выселились в долины в надежде, что наделят землей всех. А оказалось совсем другое. Царь и алдары быстро поняли друг друга и стали роднее, чем братья, вскормленные одной матерью. Кое-кто поговаривал, не лучше ли вернуться в горы. Но для этого тоже надо было просить разрешения. На нихасе поговаривали, что осетинам пришел конец, прогневали они бога, не нужно было бросать могилы предков. Теперь его ничем не задобришь. И никто не знает, какие беды еще ждут всех.

— Поджечь бы их сегодня ночью,— задумчиво сказал Бекмурза.

Знаур вцепился в руку друга, словно тот в самом деле собирался сейчас же поджечь тулатовский дом, и потащил его за собой.

— Не шути, подумают, правда ты...

Бекмурза, презрительно скривив губы, перебил Знаура:

— Испугался? Конечно, у тебя богатство... Ну, а мне все равно, похлебку мою никто не отнимет.

— Ты выбрось из сердца черную мысль, Бекмурза,— взволновался Знаур.— Услышат — головы тебе не сносить. Тебе не остановить бег реки! — Видя, что сосед взволнован, Знаур продолжал увещевать его.— Э, да ты никак абреком думаешь стать?

— Лучше быть абреком, чем ишаком у Сафара,— Бекмурза рассек воздух кулаком.

Понял Знаур, что Бекмурза не шутит, и слетела с его лица улыбка.

— Надумал ты страшное... Боюсь за тебя! Пойми, Бекмурза, не время сейчас, весна пришла. Если Тула-товы выгонят, останемся без хлеба.

Ничего не ответил Бекмурза. Они быстрым шагом стали нагонять остальных...

Уставший, но с хорошим настроением, в сумерки вернулся с работы Знаур. Еще бы, он нанялся к Тулатовым. А в ауле есть такие, что просились к ним, да Сафар отказал, и так, мол, наняли много людей, а чем платить станем, того и гляди сами разоримся.

Что и говорить, повезло Знауру. Правда, Сафар напомнил ему о Бабу, но тут же многозначительно сказал: «Смирная телка сосала молоко у двух коров». А Знаур и не думает ни с кем затевать ссору, ему бы только прокормить семью.

Утолив наспех голод, Знаур собрался идти к соседу, да пришли сверстники. Они понарядились на танцы. В конце аула жил однорукий Бицко, у которого родился сын. и молодежь спешила туда. Не часто выдавался им случай повеселиться, и упустить его было бы обидно.

— Ты прости нас, Знаур, что мы посмели пригласить тебя... Но ты уже давно не бываешь с нами,— проговорил один из пришедших.

— У меня много дел... Вы же знаете, один я в доме теперь.— отказался Знаур.

И товарищи поняли: Знаур не пойдет. Не может он веселиться, когда неизвестно, где Бабу. Слишком большое горе свалилось на Знаура. надо выждать.

Мять тоже не поддержала просьбу товарищей, и Знаур остался дома. Пока не стемнело, он бесцельно ходил по двору. Пробовал заняться чем-нибудь, да все валилось из рук. Встревожили душу сверстники, и не мог он успокоиться.

Он видел, как вышли из дому нарядная ХаниФа и Фаризат. Конечно, соседки отправились туда же. Иначе чего бы она надела красное атласное платье.

Девушка показалась ему красивее прежнего, и вселилось в него беспокойство: «Не опередил бы меня кто-то другой. Э, пока соберутся Кониевы, ее сосватают... Вот только что подумают обо мне люди? Старший брат не женат, а я поспешил...»

Вспомнил Знаур, что собирался к Бекмурзе, и, застегивая на ходу высокий воротник бешмета, он покинул двор. Соседа он застал за работой: Бекмурза вбивал в землю колья покосившегося плетня.

— Добрый вечер, Бекмурза!

— Здравствуй, Знаур!

— Отдохнул бы...

Бекмурза как будто ждал повода: забросил топор и, присев на корточки у канавы, засучил рукава черкески, стал мыть руки.

— Эх, уйти бы в лес, построить шалаш под деревом и выспаться один раз в жизни,— Бекмурза, не вставая, провел мокрыми руками по ноговицам.

— А мне хочется выпить... Послушай, Бекмурза, пойдем к нам.

И друзья заспорили:

— Ну как я пойду к вам, если мы стоим напротив нашей калитки?

— Но об араке первый вспомнил я! — Бекмурза, ни слова более не говоря, увлек друга за собой...

— Зачем ты говоришь мне это? — сощурив правый глаз, Петр водил кончиками узловатых пальцев по морщинистой щеке и поминутно дергал обвислые усы; он смотрел в задумчивое лицо турка.— Ты же знаешь, что я живу с Иванной тихо и мирно. Никого в гости не зову и сам не хожу... Откуда ты взял, что у меня был кто-то, да еще в поздний час?

В эту минуту, конечно, Петр говорил неправду, сам не зная почему. Все село знало, что полицейские уже навестили его. И все же Петр боялся открыть тайну лаже Рашиду, хотя они были давнишними друзьями. Рашид жил в том же селе, только на турецкой половине, что не мешало ему тайком, под покровом ночи приходить к Петру.

Рашид понимал, что рискует многим. В семье росли два мальчика и девочка. Прознай турки о его симпатиях к Петру — дети Рашида могли остаться сиротами и заслужить презрение правоверных. Но Рашид умел, как никто, пробираться незамеченным к другу и час-другой побыть в его обществе. Поговорить же им было о чем.

Собеседники сидели друг против друга. Гость молча посасывал глиняную трубку и ожидал, когда выскажется хозяин. Но Петр неожиданно умолк. Ему показалось, что Рашид рассматривает прожженную дырку на его рубахе: «Проклятая девчонка, не успела заштопать. А Рашид тоже хорош — уставился, как индюк на муху... Но откуда он прознал о моем ночном госте? Нет, не случайно Рашид завел разговор о юнаке». Хозяин придвинулся к турку и с горечью заговорил:

— У меня, Рашид, твои братья отняли счастье. Ты помнишь нашу мать? Ты можешь сказать всем: мое сердце ненавидит их! И муллу, и... Я знаю, кто убил мою гордую Марию. Но я несчастный человек, Рашид, силы давно покинули меня. Эх, если бы моя рука могла удержать саблю,— Петр поднял свою маленькую сухую руку, исполосованную вздувшимися венами.

Рашид стянул с головы феску, почесал ею красный нос и снова водрузил на место.

— Я не хотел обидеть тебя, Петр. Мое сердце не желает тебе ничего плохого,— турок посмотрел на хозяина открытым взглядом.— Мои уши слышали, как грозился Али найти какого-то человека. Люди говорили, будто чужой прошел ночью на вашу половину, Петр. В мечети собралось много народа, и Али именем Аллаха заклинал узнать, у кого мог остановиться незнакомец. Он думает, что комит1 пришел не с пустыми руками и не для того, чтобы набить брюхо... Так думает Али, а я, Петр, ему не зять и. не шурин. В тот вечер я боялся за тебя... Меня к тебе тогда привело мое сердце. Разве я плохо поступил? Не таись, скажи мне, и я уйду туда, откуда пришел. А может, ты не знаешь меня?

«Вот и обидел я человека. Мы с Рашидом знаемся с тех пор, как мой отец спас от смерти его брата... Э, у меня от Рашида никогда не было тайн»,—Петр легонько ударил ладонью по плечу друга и вкрадчиво сказал:

— Сейчас такое время, когда сын не доверяет отцу, а мы с тобой разной веры...

Потрескавшиеся губы Рашида дернулись, и улыбка расползлась по худому лицу.

— Подвинься ко мне ближе, не могу же я кричать. У меня на сердце есть такое, что не должен слышать никто,— проговорил сердито Петр и первым придвинулся к Рашиду.

Он губами касался большого оттопыренного уха гостя:

— Гайдук был у меня.

Турок не изменил позы, на лице по-прежнему было равнодушие.

— Ты слышал мои слова или тебе их повторить?— повысил голос старик.

Рашид кивнул головой, мол, зачем так кричать, если я хорошо слышу даже шорохи за дверью.

— Он тут же ушел. Но потом ворвались полицейские... Будь они прокляты! Перевернули весь дом: искали его. Понял?

— Я все это знаю,— буркнул турок.—Трактирщик рассказывал в мечети, а сам я видел твоего гостя.

Старик окинул турка удивленным взглядом: «Я всегда думал, что Рашид много знает, но мало говорит»,— а вслух произнес:

— Почему ты молчал? Где ты видел моего гостя?

Турок поднял на друга глаза: они у него всегда были полузакрыты, и оттого казалось, будто Рашид дремлет.

— У тебя во дворе.

— Ты его спутал с кем-то! А может, рассказываешь прошлогодний сон? — слабо возразил Петр.

Турок безразлично пожал плечами, что означало: «Думай, как тебе угодно, но я видел твоего ночного гостя».

Встревожился Петр:

— Слушай, а может, о нем знает еще кто-нибудь?

Но Рашид на это не ответил, и старик вскипел:

— Проснись или, клянусь твоим Аллахом, я не ручаюсь за себя. Открой рот, я хочу услышать, что у тебя на душе!

Флегматичный Рашид потянул воздух мясистым носом, задержал дыхание, а затем шумно выдохнул.

— Я был в мечети на вечерней молитве и слышал, как мулла шептал старосте...

— Пусть бог покарает того и другого или превратит их в ишаков, — перебил Петр.

Утвердительно кивнув головой, Рашид усмехнулся и поспешил сказать:

— Тогда ты одолжишь мне хоть одного ишака дня на три.

— Гм! Э нет, ты его замучаешь, и что я буду делать потом без ишаков? — Болгарин усмехнулся в усы.— Еще что слышали твои большие уши?

— Мулла сказал старосте, чтобы он на ночь устраивал засады на всех дорогах.

— И все?

— Да.

— А при чем здесь мой гость?

— Я сразу же после молитвы направился к тебе и увидел, как чья-то тень выскользнула из калитки й удалилась в сторону ущелья. Тогда я вернулся домой и лег спокойно спать.

Болгарин положил руку на плечо Рашиду:

— Спасибо! Мое сердце всегда верило тебе, даже больше, чем брату. А теперь слушай: ои пришел оттуда. Понял?

— Я так и знал...

— Их там очень много. С ними русские... Христо передал, что им нужны деньги, оружие хотят купить.

— А где взять столько денег? — удивился Рашид.

— Я оторву от себя один флорин1, ты, знаю, не откажешь.

— Я дам два флорина. Но это так мало, что на них не купишь и одного ружья.

— Болгары дадут, никто не пожалеет.

— Среди моих братьев тоже найдутся такие,— проговорил уверенно Рашид и встал.— Ну, ладно, пойду, а то скоро начнет рассветать, и если мулла застанет меня у тебя, то мои дети не дождутся своего отца.

Друзья пожали друг другу руки, и один из них ушел...

Обычно овец стригли в конце весны, и шерсть попадала к хозяйке. Прикинув, сколько ее, она прежде всего заботилась о старшем из мужчин, о главе семейства. Вдруг оказывалось, что ему нужен новый башлык, теплые носки, сукно на бешмет. А потом уж хозяйка думала о других членах большого семейства. Но тогда шерсти оставалось совсем немного, и хозяйка неизменно говорила: «Вот придет весна и обязательно вам сотку тонкое сукно». Но шел за годом год, а младшие домочадцы продолжали носить одежонку с чужого плеча, заплатанную, хорошо, если перешитую.

У Бекмурзы было десятка полтора овец да штук шесть ягнят весеннего приплода. Много ли настрижешь с них! И все же мать ухитрялась распорядиться шерстью: часть сукна отправляла на базар, а что оставалось — сыну.

Она с утра засела за починку чувяк, а девушкам поручила перебрать шерсть. Подруги сидели на корточках и разговаривали вполголоса. Между ними ощетинилась тонкими стальными иглами чесалка. В комнате стоял запах свежей глины: Ханифа часто смазывала пол.

В окно заглядывала распустившаяся вишня. Так сильно она зацвела в первый раз. Сквозь ветви пробивались лучи солнца, разбросав на полу причудливые узоры.

— Гляжу на дерево, а мне кажется, это девушка... Высокая, тонкая, боюсь, не переломилась бы. На ее белом лице блестят черные глаза. Коса толстая, до самых ног. — Ханифа перестала работать и, не отрываясь, смотрела на веселую, нарядную вишню.

— Так ты же сама такая,— отозвалась подруга.

— Нет, Фаризат, мою девушку еще никто не встречал в жизни. Ты знаешь, и в сказке нет такой красавицы... Я ее вижу и во сне. Она в длинном платье, серебряные крючки сверкают на груди, подобно звездам на небе,— Ханифа встала и приблизилась к окну.

Ей было лет шестнадцать. Еще недавно девочка играла в куклы, которые сама же искусно шила из тряпок. К. ней приходили девчонки со всей улицы, и Ханифа охотно учила подружек нехитрому мастерству. А то убегала с ними за село и собирала цветы. Так шли дни, пока однажды мать не сказала, что ей пора оставить свои забавы, мол, взрослая уже стала.

С тех пор Ханифа редко, да и то тайком, встречалась со своими куклами; не могла расстаться девочка с детством. Мать же стала особенно придирчива к ней и даже на улицу запретила бегать босоногой да простоволосой.

С некоторых пор и сама Ханифа стала застенчивой при чужих, особенно в присутствии мужчин. Бывало, раньше соберется с девчонками и пойдет без спросу на свадьбу посмотреть, как веселятся молодые люди. До чего Ханифа любила танцы, особенно симд1. Так заглядится, что и о доме забудет.

Теперь же Ханифа, отправляясь к кому-нибудь с поручением матери, наряжалась, подолгу заплетала косу. Брат купил ей в городе малиновую бархатную кофту и красные сафьяновые чувяки. Мать, прежде чем выпустить дочь за порог, оглядывала ее, наставляла, как вести себя. А уж возвращалась дочь, так расспросам не было конца, обязательно ей хотелось узнать, с кем встречалась Ханифа и что ей говорили. Ну, конечно, Ханифа в последнее время не все рассказывала матери. У девушки появились свои тайны.

Как-то к ним пришли мужчины и долго разговаривали о чем-то с братом. А когда гости ушли, Бекмурза сказал матери, что сватают Ханифу. Девушка услышала об этом и поняла: теперь ей недолго оставаться дома.

С тех пор к ним зачастили гости, и каждый раз Ханифа с трепетом ждала, что вот сейчас позовет браг и объявит: «Собирайся, тебя берут замуж». Но время шло, сваты уходили ни с чем...

Усевшись на подоконник, Ханифа притянула к себе веточку и припала к ней губами. Фаризат тоже бросила работу. Она была младше подруги и не могла заметить перемены в Ханифе, ее взволнованности. «Все девушки с нашей улицы завидуют Ханифе, а она говорит о ком-то... Эх, будь у меня брат, уговорила бы его

украсть тебя»,— Фаризат снова принялась за свое занятие: упругим прутиком короткими ударами взбивала шерсть. И вдруг неожиданно даже для самой себя сказала:

— А ты знаешь, Знаур скоро женится...

Веточка выскользнула из рук Ханифы, и она поспешно оглянулась, переспросила:

— Знаур женится? Наш сосед? А кто тебе сказал?

— Его мать рассказывала у нас,— теперь уже рассеянно проговорила Фаризат, помолчала, а потом засмеялась: — Вот бы Знаур женился на тебе... Ты не хочешь стать женой соседа? Он такой красивый. Скажи, Ханифа, нравится тебе наш сосед?

Фаризат вопросительно посмотрела на подругу, но та ничего не ответила. Зажмурив глаза, Ханифа перепрыгнула через подоконник в сад. Пораженная ее поступком, Фаризат растерялась. «Она, кажется, сошла с ума. Да разве девушка может себя так вести? А если увидит кто-нибудь? Тогда от нее отвернутся все женихи, и она останется старой девой».— Фаризат заправила волосы под шапочку и подбежала к окну: Ханифа ласкала рябого теленка. Над окном прожужжала пчела, и Фаризат испуганно вскрикнула.

— Ой, что с тобой? — всплеснула руками Ханифа.

— Пчела чуть не села мне на нос! — воскликнула Фаризат.— Ох, узнает мать, как ты выпрыгнула в окно, достанется тебе.

Оголив колени, Ханифа влезла в комнату, запрокинула руки за голову, приподнялась на носках и пробежала на цыпочках. «Что с ней? Она не такая, как всегда»,— встревожилась Фаризат. Но такое настроение у Ханифы продолжалось недолго. Опустившись на колени, она взяла клок шерсти, нанизала на иглы чесалки и тихо запела. Фаризат подкралась к ней и обхватила за плечи.

— Скажи, Ханифа, ты видела хороший сон? Ты чему-то радуешься. Ведь правда? — Фаризат горячо дышала подруге в лицо.

— Тебе показалось, будто мне весело.

— Неправда, сестра моя, ты скрываешь от меня какую-то тайну,— Фаризат надула губы и умолкла.

Ханифа, запрокинув назад голову, погладила Фаризат по щеке.

— Да разве есть на свете такое, что бы я скрыла от тебя? У меня же ты единственная подруга. Ты веришь мне?

— Угу!

Помолчали. Фаризат уселась на корточки рядом с Ханифой и устремила взгляд на дерево. Они сидели молча, пока не вошла мать.

— Оставь их одних! Эх-хе... Да я бы сама давно управилась, а вы с утра возитесь. Горе мне с вами. В наше время девушки...— старуха не договорила и, погрозив подругам, вышла.

Фаризат, не смея поднять головы, склонилась над чесалкой так низко, что того и гляди ткнется лбом в иглы. Но она не могла долго молчать. Не прекращая работы, девушка продолжала, сама того не подозревая, бередить душу подруги.

— Из этой бы шерсти свалять башлык Знауру,— сказала Фаризат.

Ханифу словно обдало жаром, она почувствовала, как заколотилось сердце.

— Ты что-то часто называешь имя нашего соседа,— голос у Ханифы дрожал, хотя девушка старалась казаться равнодушной.— Смотри, не поселились бы в тебе черти, будешь тогда мучиться по ночам, как...

Она вовремя умолкла. Не умея лгать, Ханифа чуть было не сказала о себе: к ней часто во сне являлся сосед. Брал ее за руку и уводил далеко в горы. Они поднимались на снежные вершины и оттуда смотрели на землю. Потом всходило солнце, и Знаур растворялся, как легкое облако.

— Он лучше всех... Правда? — спросила Фаризат и заметила, что у подруги сдвинулись длинные черные брови,— Когда Знаур бывает у себя во дворе, то я подкрадываюсь к плетню и смотрю на него украдкой.

Ханифа вдруг представила себе Фаризат, наблюдавшую за соседом, и ей стало обидно, что она сама не додумалась до этого, но тут же спросила себя: «Не любишь ли ты его, Ханифа?» В какой раз задает Ханифа этот вопрос. Ну а ответить никогда не успевает, все ей кто-то мешает. Вот и сейчас со двора донесся голос брата:

—- Ханифа, где ты там?

Девушка встала, все еще думая о Знауре, и рассеянно подобрала со лба под шапочку короткие, вьющиеся локоны.

— Ты что, оглохла? — кричал Бекмурза.

Фаризат ткнула ее прутиком в бок.

— Беги, а то влетит тебе от Бекмурзы.

Когда Ханифа вышла во двор, то увидела, как мать, склонившись над сыном, отчитывала его:

— Опозорить хочешь ее? Орешь на все село... Совсем голову потерял!

Задержавшись у ветвистого тутового дерева, Ханифа невольно поднялась на носках и посмотрела поверх нового плетня в сторону соседей. Но там никого не было. Заметив дочь, мать ушла под навес к своим прерванным делам.

Ханифа неслышно подошла к брату и замерла у него за спиной. Бекмурза сидел на деревянной лавке и, сжав коленями седло, ловко орудовал длинным шилом и иглой.

— Сбегай к соседям и возьми у Знаура кусок войлока. Он когда-то обещал... Да побыстрей и не глазей по сторонам,— тихо, но строго сказал брат, а сам и головы не поднял.

Не ожидала такого поручения Ханифа, потому замешкалась, ей хотелось сказать брату, что лучше ему послать Фаризат, но тут же в ней заговорил внутренний протестующий голос; «Нет, иди сама. Ну чего же стоишь?»

— Ты еще здесь? — спросил брат.

«Сама пойду, Фаризат и так видит Знаура, когда хочет»,— Ханифа пересекла двор быстрым шагом.

Никогда прежде Ханифа не сравнивала своего соседа с другими мужчинами. Она запросто бегала к ним, когда Фарда просила помочь ей по хозяйству. Беззаботная девчонка смеялась шуткам Знаура и даже пробовала подтрунивать над ним, если рядом не было старших.

Но однажды... Это было давно, когда еще в доме Кониевых не случилось горе. Ханифа первый раз пришла на свадьбу наряженной и в сопровождении двоюродной сестры. На нее сразу же обратили внимание, и она смутилась, стараясь скрыться за чужими спинами. А потом освоилась, завороженными глазами смотрела на девушек. Они плыли в плавном танце, словно лебеди. Стройные, как тополи, с длинными косами... И вдруг Ханифа увидела Знаура. Он птицей влетел в круг и застыл на носках. Послышались возгласы: «Асса!», дружней захлопали в ладоши, надрывалась гармоника.

Потом к нему вышла девушка, и они долго танцевали.

С того вечера Ханифа все время думала о нем. Встречаясь же с ним, не вела больше праздных разговоров. А со временем старалась не ходить к соседям даже по делу. Фарда сразу же заметила в ней перемену и тоже перестала звать ее к себе. С тех пор девушка все чаще ловила себя на мысли, что думает о Знауре...

На несмелый стук Ханифы отозвалась собака, затем она услышала звонкий голос Знаура, приведший ее в трепет:

— Входи, кто бы ты ни был: Друг или враг!

Но Ханифа оробела и не могла дотронуться до калитки. Так бы и простояла, не выйди к ней Фарда. Хозяйка искренне обрадовалась гостье и, отступив, лас* ково пригласила:

— Зайди в дом, дочь моя,— но, видя, что девушка мешкает, повторила приглашение.— Не стесняйся, мы же соседи.

— Я... Мне Бекмурза сказал... Ему войлок нужен;— совсем смутилась Ханифа.

«Как похорошела! И куда только Бабу смотрел? Если бы он женился, то, может, не был бы так горяч... Бедный мой сын... Нет, нет, Знаура надо женить. Ох, как бы Бекмурза не отказал нам!»—женщина шагнула к девушке и взяла гостью под руку: Ханифа робко переступила порог. Увидев ее, Знаур тоже засуетился, но быстро оправился, спасибо, мать помогла.

— Бекмурза прислал Ханифу за войлоком. Ты обещал ему?

— Сейчас... Где-то спрятал и не помню. Только у меня черный, а ему, наверное, нужен коричневый? Нана, ты не видала, куда я положил его?

Знаур суматошно искал повсюду войлок, а потом, плюнув в сердцах, воскликнул:

— Надо же, а? Лежит перед моим носом и молчит! Это, наверное, ты переложила сюда.

— Вот так получается всегда... Сам положит, и спрашивает меня. Разве у хозяйки своих дел мало? Пойдем, Ханифа, твой брат подождет, ничего с ним не случится.

Фарда оглядела девушку, не скрывая своего восхищения: будь на месте Ханифы другая, прочла бы в глазах женщины сокровенные думы: «Как бы нас не опередили, не может же Бекмурза отказывать всем женихам... Как расцвела! Отчего она прячет глаза? Думает ли Ханифа, что скоро станет женой моего сына? Нет, не дал бог высохнуть дереву. О, горе мне с ним! Хорошо, Бза вмешался, а то бы Знаур не женился до седой бороды. Наверное, ему наколдовали, не иначе»,— рассуждала старуха. Она ввела девушку в саклю и не знала, куда усадить.

— Ты так редко стала бывать у нас... Я тебе сейчас дзыкка1 приготовлю,— старуха укрылась было в къабице, но Ханифа вскрикнула, и хозяйка вернулась к ней.— Что с тобой, дочь моя?

— Ой, не надо, Фарда. Меня ждет Бекмурза,— взмолилась девушка,— убьет он меня...

Но Фарда ничего и слышать не хотела. Она приоткрыла дверь во двор и крикнула:

— Сын!

— Здесь я!

— Сходи к Бекмурзе, а Ханифа пока останется у нас, она мне нужна.

— Хорошо,— отозвался Знаур.

Ханифа видела, как он сунул под мышку войлок и вышел на улицу. Ей вдруг представилось, как Фаризат в окно любуется Знауром, и она безотчетно прошла мимо хозяйки, чем немало удивила ее, но, опомнившись, остановилась и проговорила:

— Пойду я, а то Бекмурза рассердится на меня,— на ее длинных ресницах блеснули слезинки.

Старуха же думала о своем: «Внуков она подарит мне. О, очаг в моем доме никогда не потухнет... Бза обещал прийти к нам, но что-то его долго нет. Кого он выберет в сваты? Сам, наверное, пойдет к Каруаевым».

7

Петр шел по обочине обычным своим Шагом: он у него мелкий и спорый. С детства Петр не мог ходить медленно. Оттого в пути бывал всегда один: уставали идти с ним люди. Ну а если случался незнакомый попутчик, то он, запыхавшись, поднимал кверху руки и говорил: «Ты уж беги, старик, мне спешить некуда».

Вот и ходил Петр по дорогам один со своими думами и заботами. А еще брал с собой в путь свою верную спутницу — суковатую палку, почерневшую и гладкую, словно ее долго полировали.

Старик в округе прослыл непоседой. И никто не удивлялся тому, что Петр отлучался из села. Частенько у него находились какие-то дела. Вот и этот раз он покинул дом, чтобы навестить надежных болгар и поговорить с ними насчет поручения сына. Гайдукам нужны деньги на оружие. А где их взять, как ни попросить у честных болгар. Пусть каждый поможет повстанцам, если желает погибели туркам.

Петр уже успел навестить дальнего родственника в Пародиме, заглянул к давнишнему другу в Згалинце. Те обещали ему в свою очередь сходить кое к кому в Боготе, Гривице. Ну а если поискать, так у кого-нибудь да отыщутся родственники и в древнем Тырнове, а то и в самой Софии.

На окраине Булгарени кто-то окликнул Петра, но он остановился не сразу.

— Эй, братец,' ты несешься, как будто бежишь от долгов!

Из виноградника вышел крестьянин примерно его лет, и Петр вынужден был подойти к нему: «Откуда ты взялся на мою голову? Успеть бы сегодня добраться домой».

— Добрый день,— приветствовал Петра крестьянин, обмахивая лицо длиннополой шляпой и широко надувая впалые щеки.

— Дай бог добра! — ответил Петр довольно неприветливо.

— Кажется, мы когда-то виделись с тобой,— произнес незнакомец, разглядывая путника.

— О да! Мы встречались, только не припомню где... Память уходит с годами.

— Уж не в гости ли спешишь? — допытывался крестьянин.

— Кто в наше время ходит в гости? С самого Габрово догоняю свою тень, а она, окаянная, несется впереди меня. Вот и привела меня сюда...

Крестьянин засмеялся раскатисто, видно, соскучился по шутке. Присев на землю, он пригласил и Петра.

— Садись, отдохни, а то от твоих царвулей пошел дым,— и, когда Петр сел, добавил: — Вас, габровцев, видно, одна мать родила, все такие жадные...

Он резко нагнулся, и рубаха на груди распахнулась: на шее болтался талисман от всех болезней и напастей — топорик величиной с большой ноготок. Застегнув рубаху на все пуговицы, крестьянин сорвал сухую травинку, пожевал ее и вытер губы, вынул из глубокого кармана просторных шаровар сырницу, не открывая, предложил:

— Отведай, оно с усталости неплохо обмануть голод. Да ты не стесняйся, мы не то, что габровцы.

Скосив взгляд на сморщенное лицо собеседника, Петр проговорил:

— За угощение спасибо. А ты вот что... Послушай, добрый человек, одолжи мне один флорин,—не спуская взгляда с крестьянина, Петр почесал пальцем загорелый нос.

Крестьянин удивленно посмотрел на Петра, присвистнув, ударил его по плечу и откинулся назад. Он долго смеялся, а потом, вытирая слезы, проговорил;

— Да где взять сиромаху1 столько денег? Ты, оказывается, непрочь и пошутить!

— Никак твой дед родился в Габрово? Ты такой же жадный, как и все габровцы. Что ты скажешь на это?

Крестьянин смущенно улыбнулся, хлопнул в ладоши.

— Да ты, видать, мудрый, как тот кадия1 2. Ладно, не будем ссориться, все мы болгары — братья... Я тебе скажу, что одна моя дальняя родственница была замужем за габровцем. Ей богу, не вру,— крестьянин пошарил за пазухой, достал глиняную трубку, постучал ею по расплюснутому ногтю, сунул в беззубый

рот.— Не торопись в село, путник, посиди, поговорим, а тем временем остынут твои ноги. Что слышно на белом свете? Кто-то принес весть, будто немцы и французы поссорились?. Бог ты мой! Что только нужно этим царям? Живи себе во дворце, пей кофе и слушай, как поют соловьи. Нет же, лезут друг на друга с кулаками. А ты как думаешь? — но, не дождавшись, что ответит Петр, сам же продолжил, словно боялся, что не успеет высказаться: — Австриякам всяким да римлянам тоже не сидится.

— Гм! — Петр сковырнул палкой корку потрескавшейся земли.— Чего ты заботишься о чужом горе... Ты лучше скажи, чем помочь сербам и черногорцам? Тебя не радует, как гайдуки колошматят турок?

— Тсс! — Крестьянин выхватил изо рта трубку и испуганно оглянулся по сторонам.— Ты хочешь на виселицу вместо того юнака?

— Какого юнака? — встрепенулся Петр.

— А разве ты не слышал? — крестьянин помрачнел, его короткие редкие брови взъерошились, на сухом лице резче обозначились морщины.

— Что же ты умолк? — нетерпеливо спросил Петр, а у самого мелькнула тревожная мысль о посланце сына.

— Ночью проклятые сеймены (жандармы) схватили одного парня... Сходи в село, взгляни на него. Народ собрался у канака (сельской управы), но я не посмел и ушел сюда... Какое надо иметь сердце, чтобы смотреть, как будут казнить юнака,— крестьянин махнул рукой.

— Парня? Болгарина? — рассеянно бормотал Петр.

— Ну, а кого же еще? Посмотришь на него, так похож на мальчишку, а силы в нем больше, чем в другом мужчине.

— Похож на мальчишку, говоришь? — у изумленного Петра затрясся подбородок.

— Послушай, может, ты его знаешь? Не твой ли он сын? А?

— Сын,—рассеянно проговорил Петр, а про себя подумал: «Нет, это не он. Мало ли парней ходит по земле».

Поднялся Петр, ничего не сказав, побрел к селу. Оно начиналось сразу же за виноградниками, возвышаясь над ними черепичными крышами. Чем ближе подходил к селу, тем тяжелее шаг. «Он, это он... А почему он? Ох, сердце мне говорит, что быть горю. Видно, не дошли до бога мои молитвы. Даже Иванну просил молиться за него... Как я умолял всевышнего уберечь юнака! Замучают парня».

В село Петр вошел, с трудом передвигая ноги. Широкая, пыльная улица вела к мечети. Еще издали Петр заметил, что там собрался народ. Но почему-то оттуда не слышно голосов? Тишину улицы нарушало лишь шарканье ног Петра. Старик почувствовал смертельную усталость, ему захотелось присесть на обочине, закрыть глаза и забыться.

Он подошел к безмолвной толпе, но никто не обратил на него внимания. Стоящие перед ним мешали ему увидеть, что делается впереди. Тогда Петр положил на чье-то плечо дрожащую руку и приподнялся на носках. О, лучше бы он ослеп в эту минуту! Из канака, что рядом с мечетью, вышел баш1 и остановился у порога. Сложив руки на большом животе, турок медленно перебирал четки. Широкие из синего атласа шаровары шевелил ветерок с Балкан. Но вот турок пошел, переваливаясь из стороны в сторону. Когда он достиг середины площади, из того же дома показался вооруженный сеймен. У Петра перехватило дыхание, он почувствовал, что под ним качнулась земля, и он сильнее ухватился за чужое плечо.

За сейменом появился юнак, посланец сына. На площади стояла звенящая тишина. Юнак держался прямо, шаг широкий, легкий, то и дело резким взмахом головы отбрасывал со лба черную прядь волос, и народу открывалось бледное лицо. Оно улыбалось людям.

Из-за мечети вышли еще два сеймена во главе с бюлюк-башия (командиром отряда)2. Но Петр их не видел. Все расплылось перед глазами, и подкосились ноги. Но ему не дали упасть. Чьи-то сильные руки подхватили обмякшее тело и бережно уложили на землю. Не слышал Петр, как баши объявил:

— Эй, эй, гяуры, слушайте внимательно. Того, кто посмеет пойти против султана, ждет кара на земле! Тот, кто поймает комита, получит у меня большой бакшиш — один флорин.

С этими словами он небрежно махнул рукой — и юнака увели в окружении четырех сейменов. Неожиданно арестованный оглянулся и крикнул:

— Болгары! Будьте мужественны!

Сеймен ударил его прикладом в спину.

— Вставайте все и дружно беритесь за оружие!

Все четыре приклада обрушились на юнака, и он

споткнулся, но удержался и, стараясь выкрикнуть еще что-то, повернулся к застывшей площади.

— Болгары! Верь...

Его сбили ударом приклада, и он захлебнулся, упал на землю. Люди видели, как юнак старался высвободить руки, стянутые веревкой за спиной.

Площадь не откликнулась ни единым звуком...

8

День, о котором мечтала Фарда, настал. В ее доме сидели самые уважаемые из рода Кониевых и с почтением слушали Бза. Он восседал во главе стола и с достоинством произносил тост.

— Пусть нам сопутствует святой Георгий! — сказал Бза и, помолчав, добавил:—Может ли птица взлететь в небо, если у нее обрезаны крылья? Так и человек! Без родственников его и муравей одолеет. О, такому человеку лучше не жить на свете... Слава богу, род Кониевых держится на земле крепко. У него много корней. Вот и сегодня мы собрались сюда, чтобы позаботиться о нашем благе. Да будет дело, ради которого мы здесь, дорого сердцу каждого из нас. Благословение бога тебе,— обратился Бза к своему сверстнику, сидящему по левую сторону от него.

Они чокнулись. Бза медленно поднял рог на уровень головы и, откинувшись назад, сказал важно:

— О, господь бог, помоги нам, не оставь без своего внимания!

С этими словами Бза приложился к рогу. Старик пил крепкий напиток долго, не отрываясь, слегка раскачиваясь. И только после того, как Бза передал рог

юноше, стоявшему у него за спиной, каждый из гостей произносил традиционную фразу: «Пусть сбудутся слова нашего старшего» и выпивал, а затем приступал к трапезе.

Наполнив рог из кувшина, юноша замер в ожидании, когда Бза потребует араку, чтобы произнести очередной тост. Юноша был сосредоточен, серьезен от сознания порученного ему дела. Коричневая черкеска плотно облегала спину, плечи. Подбородок с ямочкой выступал вперед. Рука с рогом застыла на уровне узкого поясного ремня с серебряными брелоками.

Гости после выпитого закусывали сдержанно. Перед каждым из них на узком длинном столе лежал нож. Но пользовались им в тех редких случаях, когда нужно было отрезать ломтик мяса. Делалось это не спеша. Наконец старик встал, и остальные последовали его примеру.

— Пора нам, добрые люди, исполнить наш долг,— проговорил Бза.— Путь в дом Каруаевых короток, но не легок... Отправляемся мы туда с надеждой... Дай бог, чтобы там нас не посрамили отказом. Еще никогда нам не отказывали те, с кем мы хотели бы породниться. Мы молим бога, чтобы он уберег нашу честь! Не подобает мне быть сватом, но кому я доверю такое дело? Что-то тревожно у меня на сердце. Да поможет нам бог породниться с Каруаевыми.

Все разом выдохнули:

— Оммен!

— И чтобы через год в доме нашего брата мы дали имя мужчине, который родится в нем! Пусть большего несчастья не случится для Кониевых, чем забота о том, какое ему дать имя.

— Оммен!

К Каруаевым ушли Бза и старики — Гацыр и Елкан. Сваты не сразу направились к Бекмурзе. Они постояли у своей калитки, пока глаза привыкли к темноте. А когда стали различать дорогу, оглядевшись, прислушались к ночным шорохам, далеким звукам. Бза очень боялся чужого глаза, когда дело еще не сделано. Этот суеверный страх появился у него с тех пор, как он начал ходить на охоту в горы. Он рассуждал так: попадись мы кому-нибудь на глаза, считай, не видать тебе удачи, возвращайся назад. Да еще наутро все село облетит весть: «Кониевы послали сватов к Каруаевым». Вот почему Бза действовал с большими предосторожностями. Сваты больше молчали, а если говорили между собой, то шепотом и лишь в тех случаях, когда не было другого способа объясниться.

Короткая летняя ночь укрыла сватов от недругов, и оттого на душе у Бза было спокойно. Он знал жизнь слишком хорошо, чтобы не остерегаться завистников.

У калитки Бекмурзы сваты остановились. Спутники Бза услышали, как старик произнес про себя короткую молитву, и тоже поспешили обратиться к богу с мольбой помочь им в многотрудном деле, за которое они взялись. Где-то залаяла собака. Бза постучал в калитку и замер. Вскоре послышались шаги по ту сторону низкого забора.

— О, Бекмурза, где ты? — вполголоса спросил Бза.

— Здесь мы, здесь,— раздался тревожный голос хозяина.

Загремел засов, открылась калитка, и, не выходя на улицу, Бекмурза проговорил:

— Да принесет мне ваш приход счастье! Кто бы вы ни были, говорю я вам, «здравствуйте», и пусть черная весть, с которой, быть может, вы пришли, останется за порогом! — хозяин отступил в глубь двора, чтобы дать возможность пройти нежданным гостям.

— Да не откажет тебе бог в счастье!—ответил Бза.

Узнал Бекмурза старика по голосу и сразу же успокоился.

— О, извини, Бза, ночь такая темная, что глаза плохо видят. Входите в дом, дорогие гости,— хозяин шел впереди, указывая дорогу в кунацкую.

Бекмурза был беден, а кунацкая все же в доме имелась. Пусть там нет ничего, кроме жесткого топчана, покрытого войлоком, да столика, а все же гостю в доме Бекмурзы было где отдохнуть. .Хозяин сам часто оставался голодным, а для гостя он припас угощение. «Гость — посланец бога и радость для хозяина»,— говорили в старину. Об этом завете дедов Бекмурза никогда не забывал. И что бы ни случилось, мать всегда находила, из чего испечь вкусные пироги с сыром. В холодном подвале у нее вдруг оказывалась арака. А что еще надо гостю?

Не успели гости рассесться в кунацкой, как хозяйка уже хлопотала над корытом. Ей помогала дочь. Ханифа усердно раздула огонь в никогда не затухавшем очаге, слазила в подпол за кувшином с аракой. Мать поняла сердцем, с чем пожаловали гости в такой поздний час, и была рада им. Ведь завтра утром в селе станут говорить о сватах и при этом будут завидовать ей, Борхан, у которой такая дочь. Еще бы! Не в каждый дом так часто наведываются сваты. В иные вовсе не заходят. О, горе той матери, которая не дала красоту своей дочери!

Люди удивлялись Борхан. Сама маленькая, подвижная, сухонькая, с тонким и горбатым носом, а дочь высокая, большеглазая, спокойная. Нет, не в мать она. На это Борхан говорила: «Всем обидел меня бог, а взамен дал красавицу-дочь».

Когда Борхан вошла в кунацкую, мужчины встали и слегка поклонились ей. Подавшись вперед, старуха прошла к столику, что стоял в углу, и опустила на него деревянную тарелку с пирогами. Женщина отступила к выходу, приговаривая:

— Сидите, почему вы встали? Спасибо... Вы извините меня за то, что я вошла к вам. В доме нет младших мужчин. Да что поделаешь...

В эту минуту Борхан чувствовала себя самой несчастной женщиной на свете. Ее ли дело входить в кунацкую, когда там мужчины? Но кого пошлешь? Бек-мурзу? Так он хозяин дома! К лицу ли ему это?

Потом Борхан еще раз приходила: принесла кувшин с аракой, и опять мужчины привстали.

— Да накажет меня бог, но у меня нет иного выхода,— произнесла Борхан виноватым голосом и поспешнее, чем следовало, покинула кунацкую.

Бекмурза поднял круглый, трехногий столик с едой и поставил перед гостями, снял со стены рог и обратился к Бза:

— Прошу вас, отведайте того, что бог послал.

По праву старшего, Бза принял вместительный рог:

— Да простит мне всевышний, Бекмурза, но твое ли дело стоять возле нас? Садись, ты хозяин дома...

— Разве я старше тебя, Бза? Или такие гости, каких мне сегодня послала судьба, часто бывают в доме моего родителя?

— Если в доме один ребенок, его родители чем-то прогневали бога. Так говорили прежде осетины. Ты только что убедился, Бекмурза, как плохо быть без младшего. О, раньше жили мудрые люди!

— Да, это так, Бза!

— Пусть в твоем доме будет столько мужчин, сколько пальцев на моих обеих руках! Это я тебе желаю от души, так же, как своему племяннику Знау-ру,— старик многозначительно глянул на хозяина и выпил.

— Оммен, хуцау1, — дружно поддержали тост гости.

— Спасибо,— пробормотал смущенный Бекмурза.

— Слова, которые я только что произнес, подсказало мне мое сердце, Бекмурза. Да дойдут мои молитвы до бога!

— Оммен, хуцау!

Легкое волнение охватило Бекмурзу. Он понял, ради кого так старается Бза. «Но Знаур не богаче меня... Правда, у него два вола. Но я же хотел выдать сестру за богатого жениха? Э, Бекмурза, не думаешь ли ты, что сваты будут приходить к тебе каждый день?»— пронеслось тревожно в сознании.

Гости выпили за тост старшего и, дав им возможность закусить, хозяин налил по второму разу. Но Бза не принял рога.

— Выпей, Бекмурза, если тебе понравились мои слова,— предложил старик.

Бза хотелось услышать, что ответит ему брат Хани-фы, и тогда он будет знать, как вести себя дальше. Да и Бекмурза понимал, чего от него добивается гость.

— Спасибо за доброе пожелание... Да сбудутся в доме моего соседа Знаура твои, богу угодные, пожелания.

— В твоем доме, Бекмурза, в твоем,— перебил гость.

— Пусть сгорит дом, в который вы пришли, если я не желаю вам здоровья и счастья! — горячо воскликнул хозяин.

— Мы верим тебе, Бекмурза, потому и пришли сюда!—ответил Бза.

— Спасибо, еще раз говорю вам, спасибо, дорогие гости,— Бекмурза обвел взглядом сидящих и быстро выпил.

... Гости ушли в полночь. Вернувшись в дом, Бекмурза позвал мать и объявил ей, что не смел отказать таким почетным сватам, как Бза, и, кажется, они породнятся с Кониевыми.

— Знаур — мой сосед, мы выросли вместе, люди считают нас братьями. Да и с Бабу мы не враги... Так почему я должен отказать ему? Как ты думаешь, Бор-хан? — спросил сын.

— Твой отец поступил бы так же мудро,— ответила мать.— Но у него есть старший брат. Разве Бабу женат?

— Вот уже год о нем ничего не слышно. Не может же Знаур ждать его до седой бороды... Это их дело, Борхан. Да и бог простит бедному человеку такое.

— Ты мужчина, и тебе лучше знать, что ты делаешь.

— Вот и хорошо, не бойся, я не ошибусь... А теперь пойду вздремну, кажется, уже рассветает.

Мать проводила взглядом сына, а потом задула лучинку. Вернувшись к очагу, она присела на корточках и подумала: «Знаур — настоящий мужчина, он не даст в обиду Ханифу... И отец его, и дед были мужчинами. Слава богу, дочь нашла свое счастье. Вот бы еще женить Бекмурзу, и тогда мне можно спокойно умереть»,— засыпав жар золой, Борхан пошла в свой угол и еще долго не могла уснуть, ворочалась, вздыхала. А Ханифа лежала на спине с открытыми глазами, ей казалось, что рядом стоял Знаур. Он смотрел на нее, и Ханифе хотелось плакать от радости. Повернувшись на левый бок, девушка закрыла глаза и вскоре уснула.

А утром мать с трудом добудилась ее:

— Вставай, уже солнце давно взошло... Какой стыд! Скоро ты сама станешь матерью и что же, так и будешь дрыхнуть? Позор на мою седую голову! Да если об этом узнают Кониевы, то они откажутся от тебя.

Дочь быстро оделась и собралась было выскочить во двор, но мать ее остановила.

— Не смей в таком виде выходить, увидит кто-нибудь... Да и нечего тебе делать на улице,—строго сказала Борхан.

Женщина отвернулась и украдкой вытерла слезу...

По улице проскакал глашатай. Привстав на стременах, он кричал во весь голос, потрясая кнутом над головой:

— На нихас! Люди, на нихас!

Услышав его, Фарда, придерживая подол, побежала в мазанку. Сын готовился к поездке в город, на базар. Надумал продать новую бурку, а на вырученные деньги купить черного сафьяна и каракулевую шапку. Ну, а если хватит денег, то привезти матери цветного атласа на платье.

Когда вошла мать, он держал на вытянутых руках бурку и любовался ею.

— Лаппу,— проговорила испуганно Фарда,— кажется, случилась беда...

Сын швырнул бурку на скамейку и порывисто повернулся к матери.

— Беда! Умер кто?

Мать досадливо отмахнулась рукой.

— Нет, бог с тобой, глашатай сзывает мужчин на нихас.

— A-а, ну при чем здесь беда? — Знаур взял бурку, провел ладонью по мягкому густому ворсу.— Самому бы оставить ее. Или послать Бабу. Да только куда? Ничего, может, когда-нибудь и на моих плечах будет такая бурка.

— Ты уж иди, Знаур, а то как бы чего не случилось,— забеспокоилась мать.— Иди, не задерживайся. Старшие, наверное, ждут и сердятся.

— Подождут,—буркнул Знаур, но, увидев, как посуровело лицо матери, улыбнулся:— Иду, иду...

На улице он встретился с Бекмурзой. Друзья поздоровались сдержанно и некоторое время шли молча. Им обоим было неловко после того, как сваты побывали у Каруаевых. Теперь Знаур Должен вести себя в присутствии родственников Ханифы, а тем более ее брата, подобно младшему в присутствии старших.

— Ты не знаешь, зачем мы понадобились на ниха-се? — наконец спросил Бекмурза.

— Новости ты должен узнавать раньше меня,-^-вежливо ответил Знаур.

— Почему?

— Твой дом ближе к нихасу,—дружески засмеялся

Знаур, но потом спохватился и Добавил: — Сейчас узнаем, чего хотят от нас.

Сельчане плотно окружили нихас. Перед почтенными старшими, понурив голову, стоял Кудаберд. Знаур и Бекмурза переглянулись.

— Никак хромой провинился,— проговорил тихо Бекмурза.

Знаур присвистнул и прошептал ему на ухо:

— А ты забыл, как он накричал на Дзамбулата и тот ударил его за это кнутом?

— Да, да, это же было недавно... Но почему старики молчат? — Бекмурза толкнул локтем стоявшего рядом мужчину.

Тот оглянулся, но сказать ничего не успел: хромой вдруг выкрикнул своим тонким, визгливым голосом:

— Что вы хотите от меня? Дзамбулат же ударил меня!

Но хромого тут же оборвал Бза. Старик сидел в кругу тех, кто решал споры между аульцами.

— Ты!.. Как ты сказал? Да сгинет твой род, несчастный! Пусть молоко твоей матери станет тебе ядом.

Хромой испуганно отступил, оглянулся на толпу, но встретил отчужденные взгляды и сразу же сник. Еще бы! Кудаберд посмел повысить голос в присутствии старших. О, да за такое прежде...

— Как ты мог погрозить пальцем мужчине? — Бза встал со своего места и, выставив перед собой палку, двинулся к хромому.— А завтра ты убьешь его из-за угла! — Бза схватил за шиворот Кудаберда и поднял было палку.

У хромого подкосилась нога, и старик не смог удержать его: Кудаберд повалился на землю. Так он поступал, когда не мог оказать сопротивление.

— У, трус! Ты уплатишь за оскорбление тремя баранами! Такова воля нихаса.— Бза оглянулся на стариков, и те утвердительно закивали головами.

Но тут раздался чей-то зычный голос:

— Прекратить!

К нихасу подъехал на коне помощник пристава, недавно назначенный в этот участок. Хотя сказано было по-русски, люди поняли и перевели взгляды на помощника пристава. Позади него двое стражников, тоже верхами.

— Что за сборище?—- обратился помощник пристава к писарю-осетину, застывшему по правую сторону от него.

Кудаберд вскочил и хотел было улизнуть, но его остановил помощник пристава.

— Иди сюда,— позвал он хромого, и толпа расступилась, давая дорогу.— Что ты натворил?

Хромой сердцем понял, что пришла неожиданная защита, и быстро сообразил, как себя вести.

— Ничего! Меня избили, и за это я же должен уплатить трех баранов. Так решили они,— хромой кивнул на Бза.— Разве в селе уже нет канцелярии?

Писарь едва успевал переводить. Старики хранили строгое молчание. Но не выдержал Бекмурза. Он растолкал локтями стоявших впереди мужчин и, оказавшись рядом с помощником пристава, с возмущением выпалил.

— Посмотрите на него! Он погрозил пальцем своему соседу и теперь оправдывается...

Помощник пристава ткнул Бекмурзу кнутовищем в грудь, и у того от удивления расширились глаза, а потом руки невольно легли на кинжал.

— Пошел вон! — гаркнул помощник пристава.

В тот момент, когда Бекмурза приготовился броситься на обидчика, его схватили сзади за плечи и оттащили, а то бы не миновать беды. Писарь передал помощнику пристава все случившееся и решение нихаса, добавив от себя, что старики поступили правильно.

— Раньше за такое оскорбление хромой заплатил бы своей кровью.

— Что?! Времена нихаса прошли! Я отменяю их волю,— помощник пристава указал .кнутом на Бза.— Пусть только посмеют сделать по-своему. Потерпевший может подать в суд. Понятно? Так и объявите всем: жаловаться нужно в суд. А эти мумии пусть сидят на печи.

— У нас нет печей с лежанками,— ответил писарь.

Развернув коня, помощник пристава уехал в сопровождении стражников... Вслед за ними поспешил вприпрыжку хромой.

Радуясь тому, что счастливо отделался, Кудаберд прибежал домой и возбужденно, потирая руки, кричал на весь дом:

— Трех баранов захотели? Да подавиться бы вам водой. Баранов им... Ха-ха! — хромой вымыл руки, обтер их об полы черкески и в ожидании, когда принесут ему еду, предался размышлениям. «И откуда только появился этот русский? Как будто мне его послал сам бог. Э, теперь ему за это надо понести что-нибудь! Мм-да! Придется разориться. Но что подарить? О, придумал. Подарю мою новую бурку и башлык. Пусть носит на здоровье да помнит о Кудаберде. Гм! А может, хватит с него и одного башлыка? Подумаешь, заступился за несчастного человека. Заступился... А я просил его? Да если бы весь нихас сгорел, и то бы Бза ничего не получил от меня. Пожалуй, для русского башлыка будет многовато. А потом зачем он ему? Ни морозов у них нет, ни ветров... Подарю-ка помощнику пристава... Э, да разве он нуждается в чем-нибудь? Нет, не понесет Кудаберд подачку самому помощнику пристава, бог знает, что тот подумает обо мне».

Тут перед Кудабердом появился брат с деревянным подносом, на котором стояла миска, наполненная доверху холодной бараниной, и лежали три пирога с сыром. Кудаберд придвинул к себе столик и, облизав губы, прикрикнул на брата:

— Клади, чего стоишь? Не мог сразу принести араку?

— Подогревается на огне.

— Подогревается... Не забудь положить в нее перец. Кинь целый стручок... Сегодня мы на дороге нашли трех баранов. Понял?

— А как же! Надо одного из них зарезать в субботу.

— Много говоришь! Иди за аракой.

Почесывая затылок, брат вышел, и Кудаберд произнес молитву. Только после этого отломил кусок от пирога, однако есть не стал в ожидании араки, но тут вбежал брат, и Кудаберд вскочил:

— Что случилось?

— Сафар!

— Сафар? Тулатов?

— Он. Ждет тебя!

Хромой выскочил в чем был: в бешмете и без шапки. Гость сидел на гнедом, с трудом сдерживая его: конь пытался вырваться вперед. Кудаберд приложил правую руку к груди и издали поклонился Сафару, состроив на лице улыбку. Но, взглянув в глаза гостя, не на шутку испуг алея. От волнения хозяин не мог промолвить и слова. Выпрямившись, застыл на одной ноге, но качнулся и, не удержавшись, принял обычную позу. Заметив, как вздрагивают перекосившиеся плечи хромого, Сафар ухмыльнулся.

— Тулатовы даже к тебе выходят в черкеске и шапке.

Смущенный замечанием, хромой оглядел себя и, неизвестно почему похлопав себя по груди, проговорил:

— Извини, Сафар, спешил к тебе...

— Ты лучше в другой раз забудь дома здоровую ногу, а о шапке помни. Мужчина ты или кто?

— Ох! — Кудаберд схватился за бритую голову.

Сафар поморщился и, отвернувшись, сказал тихо:

— Как только стемнеет, придешь ко мне, да смотри, не попадись людям на глаза, и язык свой не высовывай лишний раз.

Гость ослабил поводок, и конь рванулся, унося Са-фара. Как из-под земли, перед Кудабердом появился брат:

— Что ему понадобилось?

— Не твое дело,— огрызнулся хромой.

Брат не обиделся, только скривил в усмешке губы.

9

Иванна окончила поливать грядки и, забросив тяжелую тяпку под навес, поплелась в летнюю кухню. Упав на стол грудью, уткнулась лицом в загоревшие руки и заплакала. «Ну зачем Христо ушел в горы? Зачем? Говорил же ему отец, что турок не одолеть, если даже все наши мертвые явятся с того света. Ох, до чего он упрямый! Да турки истребят всех нас, и сами останутся на земле. И наши дома, и виноградники, и одежду — все заберут себе, а мы умрем... Рассказывал же отец, как турки убили дедушку. Пришли и забрали единственных волов. Дедушка умолял их оставить хоть одного вола, но турки смеялись ему в лицо. Тогда дедушка стал проклинать их, и они убили его. А маму за что погубили? Никто не знает. И так каждый день. Неужели у них нет бога? Люди перестали смеяться, не помню, когда я с девушками песни пела. Отец говорит, что турки сейчас злы, как никогда, и надо меньше попадаться им на глаза. Видно, не могут простить болгарам восстания. И почему только болгары терпят их? Каждый турок готов тебя оскорбить, им все одно — болгарин, значит, плохой... Пожалуй, Христо поступил правильно, что ушел к сербам. Не сидеть же ему сложа руки и ждать, пока турки придут в дом и отрубят голову. Будь я мужчиной, может, тоже не усидела бы здесь... Вот если все болгары, женщины, дети, ну, все, все, в одну ночь поднимутся, туркам придет конец»,— размышляя так, Иванна перестала плакать.

— Иванна,— позвал из дома отец.

Подперев голову руками, девушка сидела с закрытыми глазами. Она открывала их, когда по небу проплывало легкое облако и на лицо набегала тень.

— Дочка, да где ты там?

Иванна вылезла из-за стола и, закинув за плечо косу, провела ладонями по горячим щекам.

Отец лежал на деревянном топчане. Убийство молодого юнака в Булгарени так потрясло Петра, что он слег. Были дни, когда Петр отказывался от еды, а если к нему приходили соседи, то поворачивался лицом к стене. Иванна не знала, что и делать. Но вот однажды приехал младший брат отца, и они о чем-то долго говорили полушепотом. После этого Петр немного приободрился. Но зато, когда Иванна просыпалась ночью, она слышала, как отец разговаривал с самим собой. А то вдруг вставал, начинал ходить по дому и все грозился кому-то. Это было новое и пугало дочь. Однажды Иванна нашла под тюфяком старый мушкет. Это вселило в ее душу тревогу, и, боясь за рассудок отца, она вовсе не спала по ночам...

Иванна ждала, когда же отец скажет, зачем позвал ее. Наконец Петр дернул себя за ус, открыл глаза и посмотрел на дочь.

— Ты знаешь, Иванна, о чем я думаю? — Старик покашлял слегка.— Тебе надо выйти замуж.

Дочь присела на корточки, снова встала, наклонилась над отцом, горячо задышала ему в лицо;

— Мне? Ты сказал это мне, отец?

— Если ты моя дочь Иванна, то тебе и никому другому,— старик приподнялся на локте.— Каждая

болгарка, когда она любит родину, должна подарить ей сына. Слышишь, Иванна? Мужчину, двух... десять. Ты бы видела того юношу! Как будто сошел с иконы... Ты знаешь, как он. попался жандармам? Его выдали. И ты думаешь кто? Болгарин! Да, болгарин.

Девушка закрыла лицо руками и покачала головой:

— Какой ужас! Еще один предатель...

— Нет, Иванна, не предатель. Это обезумевший, несчастный человек. У него убили двух мальчиков. Слышишь? Кто отомстит за них? Потерявший голову отец каждую ночь ходил за село и ждал сыновей. Не верил в их смерть... Господи! Говорят, он ходил по, улицам, стучался в дома и спрашивал, не видели ли люди его детей. А когда встретил посланца Христо, то вцепился в него и стал кричать, что, наконец, нашел того, кто увел сыновей на восстание. Жандармы схватили юношу...

Отец умолк, и дочь не знала, что сказать. К счастью, послышался голос бабушки:

— Иванна... Подойди ко мне, внучка.— Старуха прекратила работу. Она сидела на высокой скамье. На ее коленях лежало веретено, а поверх него сухие, костлявые руки.

— Бабуля! — только и смогла промолвить Иванна и залилась горькими слезами.

— Кто тебя обидел? Случилась беда?

Старуха затряслась, из рук выскользнуло веретено, а клубок закатился под стол.

— Дочка... Ты плачешь? — Старуха попыталась встать, но не удержалась на ногах и повалилась.

Хорошо Иванна успела подхватить ее, а сама продолжала:

— Замуж... Отец сказал.

— Что?

Внучка помогла бабушке дойти до постели, уложила ее, а потом, закрыв лицо руками, убежала. Она забилась в темной кладовой, куда раньше не заходила одна: боялась крыс, и ее провожали туда или брат, или отец.

Петр оделся и бросил на ходу матери:

— Съезжу на базар, к вечеру вернусь.

Взобравшись на свою клячу, Петр выехал со двора. Такое он позволял себе очень редко: берег коня для работы. И хотя дорога спускалась к речке, лошадь шла осторожно, вздымая впалыми боками. «Моя бедная кляча хочет надышаться на всю жизнь, боится, как бы турки не заставили меня платить налог и за воздух». В конце дороги он увидел турка-жандарма. Петр выругался про себя, но свернуть уже было некуда. Пришлось сползти с коня и, поравнявшись с турком, снять феску, приветствовать:

— Селям алейкум, эфенди!

Жандарм проехал мимо, даже не взглянув на Петра. Старик рассердился и больше не сел на коня. «Зачем только я выехал верхом? Чтобы слезть и пожелать доброго здоровья жандарму? Будь ты проклят! Разве я ему забуду, как он измерил наши окна и требовал, чтобы я уплатил налог больше прежнего. Ему показалось, что одно окно шире другого. За солнце тоже плати им! Скоро заставят нас нести налог за то, что мы дышим воздухом. Как только до сих пор не догадались?»

По дороге семенили ослики, груженные тюками табака, плетеными корзинами... Продавать у Петра нечего было, и покупать он не собирался. Повидаться он хотел кое с кем.

Мимо на лошадке протрясся турок, он болтался в седле вместе с переметными сумками. За ним, стараясь не отставать, спешил мальчишка на ослике.

Базар встретил Петра разноголосым гулом. Хотя торг только начинался и торговцы еще съезжались со всех сторон, народу собралось на площади много. Базар находился в том месте, где сходились дороги трех сел, рядом с речкой.

Турки сидели на зеленой траве и лениво перебирали четки. Они торговали всем на свете. В широких корзинах лежали яйца, тут же в клетках нахохлились канарейки; большие, желтые круги сыра и глиняные горшки с кислым молоком; веревки, ложки с длинными ручками. Покупатели пробовали на вкус муку, просыпали между пальцев кукурузные зерна.

В лавчонках, сколоченных из кольев и покрытых рогожей, торговали горшками, наваленными перед лавкой, а на стойке — свистульки, кувшины с изящными тонкими шейками.

Если находился покупатель, то тут же вокруг него собирались советчики и начинали яростно кричать, подкрепляя слова резкими жестами рук.

Чтобы пройти к болгарину, торговцу топорами и серпами, Петр переступил через цепи, вытянувшиеся на земле тремя рядами. Тут же, в окружении клеток с кроликами, дремал мальчишка.

Нагнувшись, Петр взял с земли серп и шепотом сказал:

— Пусть бог даст тебе богатого покупателя.

— Да не откажет и тебе всевышний в счастье! Не уходи с базара, деньги для тебя есть.

— Нет, такой серп у меня уже есть... О, кажется, у тебя я и приобрел его,— Петр выпрямился и пошел дальше.

Впереди шлепал чувяками на босу ногу старик-болгарин. Ватный халат висел на нем клочьями. Он свернул в сторону, к кустам, пролез сквозь густые ветви и, усевшись под тенью, извлек из-за пазухи тряпку, долго вертел ее перед глазами. Потом, повалившись на бок, улегся на земле.

Еще тяжелее стало на сердце у Петра. Он остановился напротив продавца седлами, сидевшего на корточках. Покупатель, худой, длинный турок с впалым животом, размахивал рукой над его головой:

— За один флорин я куплю осла и буду разъезжать на нем.

Продавец молча курил, словно не его товар торговался. Но вот покупатель махнул рукой и пошел. Продавец тут же вскочил и закричал на весь базар:

— Стой! Куда ты?

Однако покупатель и не думал останавливаться, он уходил все дальше, провожаемый взглядами недавних советчиков продавца.

— Сколько заплатишь? — истошным голосом закричал' продавец.

Он перепрыгнул через свой товар и понесся за покупателем, догнал его, схватил за руку:

— Не уходи...— Он тянул его за собой.— Идем, такое седло годится даже для самого персидского шаха!

Насильно притащив его, продавец подхватил с земли седло.

— Бери, езди на нем на здоровье.

Покупатель долго рассматривал седло, потом осторожно положил на место и пошел прочь. Вначале торговец остался с открытым ртом, потом, схватившись за голову, стал проклинать себя за то, что послушался советчиков, а те уж разошлись...

Петр вернулся к своему коню.

10

Событие на нихасе потрясло Бза. Придя домой, старик молча ходил по двору, заложив руки за сутулую спину, а когда наступила ночь, уселся у очага и, дымя трубкой, горестно размышлял. Бза не мог понять, что случилось с людьми. Почему Кудаберд стал врать в присутствии стольких людей? Смотрел им в глаза и ни разу не моргнул. Что же происходит в селе? И этот русский... Он даже не слез с коня, когда разговаривал со стариками, да еще угрожал им расправой и все время потрясал кнутом. «О, бог ты мой, и никто из мужчин не стащил его на землю, не заставил просить прощения у старших».— Бза схватился за голову и застонал от горькой обиды. Так просидел он до рассвета. В доме тоже не спали, уснули разве только внуки. Домочадцы боялись показаться ему на глаза и разговаривали шепотом, женщины находились на своей половине, а сыновья были во дворе; укрылись в сарае на случай, если позовет отец.

Утром старик умылся, расчесал бороду, надел новую черкеску и сафьяновые ноговицы и, помолившись богу, отправился в канцелярию. Не мог Бза смириться с тем, что помощник пристава посягнул на волю нихаса. Да разве такое было прежде? Бза шел в канцелярию, к чиновнику, чтобы напомнить ему об обычаях отцов, переступить которые никто не может, даже помощник пристава. Он скажет ему мудрые слова дедов: «В чьей арбе сидишь, того и песню пой».

Была суббота, и у высокого деревянного крыльца канцелярии толпились люди. Крестьяне собрались со всей округи. Они явились с прошениями и жалобами. В этот день помощник пристава выслушивал верноподданных русскому царю. Вот и женщина явилась с чем-то. Бза приостановился и, недовольно поморщившись, отвернулся от нее. Ему показалось это чудовищным. Чего бы она пожаловала сюда? Подойти к ней и спросить, разве в ее роду перевелись старшие? Но Бза считал для себя позорным заговорить на улице с женщиной, да еще с той, которая потеряла совесть.

Уступая дорогу Бза, сельчане поспешно расступились, и он с достоинством поздоровался с ними. При этом Бза смотрел прямо перед собой.

Поднявшись на крыльцо, старик положил левую руку на черную массивную рукоятку кинжала. Чувствуя на себе взгляды людей, оставшихся у крыльца, Бза не спешил входить в помещение. Он надеялся, что у порога его встретит сам помощник пристава. А как же иначе? Ведь Бза один из тех почтенных старших, чье слово до сих пор на нихасе было законом для других. А потом он и годами старше русского. Но вот открылась дверь и показалось одутловатое лицо курьера. О, Бза давно собирался отчитать его за беспробудное пьянство, да еще поговаривают, он занимается вымогательством. У кого? Берет с таких, как сам, бедных. Несчастные просители, давая взятку, с надеждой думали, что курьер поговорит с самим приставом н уладит их дело. Откуда им было знать, что курьер заискивает даже перед писарем, а при помощнике пристава теряет дар речи. Но курьер все больше наглел и уже требовал взятку одними курами и ара-кой. И люди несли. А как же! Ведь курьер сидел в канцелярии рядом с русским чиновником.

Другой бы при виде Бза поздоровался, а курьер, не мигая, выдержал взгляд старика. Бза, не раз смотревший смерти в глаза, стушевался от столь великой дерзости.

— Тебя избаловали русские, лаппу,— едва сдерживая ярость, сказал Бза.

Курьер нагло ухмыльнулся в коротко подстриженные усы и, облокотившись о косяк узкой двери, закинул ногу за ногу.

— В гости пожаловал, Бза? — курьер зевнул, обнажив крупные крепкие зубы.—А разве ты до сих пор не знал, что к русским ходят, если они сами приглашают... У них свои законы, Бза.

Надвинув на узкий лоб лохматую шапку из черной овчины, курьер засунул руку под бешмет и пошлепал по голой груди.

— Подожди, сейчас офицер доест баранину... Видишь, сколько к нему явилось сегодня... Все его ждут, а разве ты...

На крыльце послышались шаги, и курьер моментально умолк. На его лице задрожала улыбка, и он чуть не силой оттолкнул Бза от двери.

— Отойди, не видишь, кто идет? — прикрикнул курьер на старика.

Мимо ошеломленного Бза прошел Сафар Тулатов. Курьер открыл дверь, и Сафар шагнул через порог. Закрыв за ним дверь, курьер чмокнул губами:

— Мда! Сафар — настоящий мужчина...— Он потер тонкий с горбинкой нос.— Иди, Бза, не стой здесь зря, мой господин позовет тебя, если понадобишься ему. Он у меня важный. Одно слово — офицер!

Не успел курьер умолкнуть, как на его одутловатое лицо легла тяжелая рука Бза. Удар оказался настолько неожиданным и сильным, что курьер упал назад и открыл головой дверь.

— Собака! — выругался Бза и поспешно сошел по крыльцу вниз.

Курьер вскочил и кинулся за ним, но мужчины преградили ему дорогу. Бза же удалялся от канцелярии, быстро шагая по тропинке, вьющейся через поросшую репейником площадь.

Поздно вечером прибежал Знаур. Племянник был так взволнован, что, забыв о приличии, выпалил одним духом:

— Бабу жив! Он на войне! Письмо прислал. Я к Сафару бегал, чтобы он мне прочитал. На край света уехал! Там тоже горы...

Бза сердито прикрикнул на расходившегося племянника:

— Ты что раскудахтался? А мы разве Бабу похоронили? Сходи завтра в город и найми писаря, пусть напишет тебе письмо к Бабу. И о Каруаевых не забудь написать. Иди и не ори, а то я уже оглох.

— Извини, Бза, обрадовался я письму Бабу...

— Никогда не забывай, что ты мужчина.

Знаур ушел, прижимая письмо брата к сердцу.

11

В штабе генерала Черняева сознавали, что сербы проигрывают войну, и все же боевой дух русских добровольцев был по-прежнему высок. Сраженья продолжались с неослабевающей силой. И если туркам удавалось добиться успеха, то только ценой больших потерь. Днем шли бои, а по ночам действовала разведка.

Небольшой летучий отряд охотника Бабу спустился в долину и устроил засаду на дороге. Лазутчики донесли в штаб, что ночью ожидается проезд обоза с продуктами. В штабе решили, что не худо захватить его и пополнить запасы провианта. Тем более, что снабжение продуктами боевых позиций в последнее время ухудшилось в связи с отступлением. Отряду пришлось ждать сутки, пока появился турок верхом на коне, но его не стали брать. Он покрутился у моста и, не заметив ничего подозрительного, поспешно вернулся, понукая своего коня. Вскоре на дороге показался вьючный караван. Еще раньше охотники уговорились, чтобы не вызвать шума, который могли услышать в турецком лагере, брать неприятеля без единого выстрела. Караван, наконец, поравнялся с засадой, и охотники выскочили с обнаженными саблями. Турки растерялись и не смогли оказать им сопротивления. Бой был короткий и неожиданный для турок. Неприятель оставил на дороге пятерых убитых и трофеи: десять навьюченных коней. В живых остались только те, кто догадался упасть на колени и поднять руки. Таких насчитали шесть человек. Вести в горы пленных не было смысла, и кто-то из сербов предложил тут же покончить с ними. Бабу не согласился, хотя и понимал состояние людей, которым турки причинили столько горя. Он приказал связать пленным руки w ноги, а чтобы не орали, заткнуть рты и оставить на дороге. Иначе Бабу не мог поступить. Правда, ему было больно смотреть на своих друзей-сербов, перед которыми чувствовал он себя виноватым.

У охотников был всего один раненый, да и тот мог сидеть в седле. Выставив заслон, Бабу переложил часть груза на своих коней, и отряд, не задерживаясь, ушел в горы.

На рассвете Бабу привел людей в расположение штаба, и те едва распрягли коней, как разом повалились под тень старого дуба.

Спали беспечным сном в обнимку с ружьями, подложив под головы легкие седла. Казалось, разорвись турецкий снаряд — никто бы не проснулся. Стреноженные кони паслись в дубняке.

Не отдыхал только Христо. Он ходил взад-вперед на лужайке в ожидании Бабу: урядника срочно потребовали к генералу Черняеву.

Хотя Христо не спал две ночи, он все же не чувствовал большой усталости. У него еще не прошло возбуждение от удачного дела с обозом. Они добыли галеты, рис, патроны и три палатки. Все это было как нельзя кстати. «Эх, будь сейчас жив Ивко, как бы порадовался. Никогда не забуду его взгляда! Как он хотел жить... Почему смерть так безжалостна? Если человеку нужно исполнить свой долг, отчего не отпустить ему время на это...»,— Христо не заметил, как из штаба вышел Бабу.

— Христо, иди сюда.

Болгарин поспешил к другу.

— Радуйся, тебе опять повезло!

— На моем лице, Бабу, не скоро появится улыбка. Ну, что у тебя? — Христо смотрел мимо урядника.

— Генерал разрешил спать. Понял?

— Ну, тогда нам незачем терять время... А я думал, что другое,— разочарованно протянул болгарин.

— А потом, братушка,— урядник обнял болгарина за плечи, — тебе оказана честь.

Христо замедлил шаг, но на Бабу не оглянулся.

— Сербы сдали Джунин, они несут большие потери и отходят в горы... Уже пали Гредетинские высоты. Турки собрали туда несколько таборов. Ты сам понимаешь, не будь здесь нашего корпуса — сербам пришлось бы еще труднее.

— Да, русские добровольцы хорошо воюют... И мои братья — болгары не жалеют себя.

— Не скрою от тебя, Христо, да и сам ты видишь, нам долго не продержаться. Турки двигаются к Белграду. Ты уверен, что полковник Хорватович закрепится на новых позициях?

И вспомнился Бабу недавний бой у села Радевцы и деревень Малый и Великий Шелиговац.

... Турецкая центральная батарея произвела залп, и вслед за этим появилась пехота. За первой цепью на расстоянии 200—300 шагов шла вторая цепь. Потом третья, четвертая, пятая... Орудия не переставали палить по позициям сербов.

В разных местах появлялся дым, окрашенный то в желтый, то в синий, красный и зеленый цвета. Это были условные знаки. И сразу же туда или устремлялся резерв, или артиллеристы переносили огонь.

Не выдержали сербы такой атаки и отступили. Правда, Бабу за участие в этом бою получил чин урядника, он первым поднялся навстречу атакующим и, обнажив шашку, бросился вперед, увлекая сербов.

Но что мог сделать небольшой отряд необученных добровольцев против такой силы турок?..

... Друзья стояли друг против друга. Бабу подергивал правым плечом. Высокий, горбоносый, на переносице глубокая складка: часто хмурил брови. Сильный овальный подбородок, всегда чисто выбритый, на этот раз зарос черной щетиной. Христо заметил в нем седину.

На уряднике неизменная коричневая черкеска. На узком ремне с серебряными брелоками висел кинжал в ножнах из чистого серебра, на боку пистолет в мягкой кобуре. Походка быстрая: прежде ступал на ступню, оттого не слышен и пружинистый шаг.

Болгарин, напротив, роста небольшого, едва достигал плеча Бабу. У него крупные черты лица, прямой широкий нос и грустные глаза. В иссиня-черных волосах седая прядь. Лоб открытый, изрезан морщинами.

— То, что ты мне сказал, ранило мое сердце... Сколько раз и черногорцы, и сербы, и болгары поднимаются, а победа остается за турками. Ты не представляешь, Бабу, как мне больно... Снова- поражение! Я не знаю такого болгарина, который не отдаст свою жизнь, только бы его детям жилось без страха.— Христо отвернулся, очевидно, устыдившись своих чувств.— Тебе, Бабу, не понять нас. Ты не слышишь, как стонет земля моих отцов, ох, как стонет! Ты думаешь, турок так силен? Нет, но его не одолеть нашими пушками, у которых стволы из черешни, пока не поднимутся все... Восстанет Панагюрище, а Братца молчит. Поднимется против турка болгарин, а серб выжидает. А турку это и надо, он бьет нас по очереди... Вот почему иноверец до сих пор хозяйничает на Балканах... Эх, сколько довелось мне пережить, Бабу. Сердце мое, кажется, превратилось в камень. Если меня когда-нибудь окружат турки и у меня не окажется патронов, то я вырву из груди свое сердце, чтобы ударить камнем по турецкой голове... Эх, Бабу, Бабу... Ты знаешь, мне уже не так больно, как раньше. Даже... Честно говоря, мне легко.

— Что? — У Бабу от удивления расширились глаза.

— Я вижу начало конца султанской империи. Она же держится на человеческих костях... Я видел поличьбу, Бабу!

— Что за чудо это... По...полич...

— Поличьба? Это значит знамение. Моя поличьба — это звезда, в которую я верю...

— С хвостом, что ли? — усмехнулся кончиками губ Бабу.

— Нет, в черкеске и с кинжалом...

— А-а,— осетин слегка ударил друга по плечу,— ишь ты!

— Эх, Бабу, как мне хочется видеть Болгарию свободной...

Что мог ответить ему Бабу, как успокоить человека, у которого плачет сердце? Бабу придержал Христо за руку, и они пошли медленнее.