За Дунаем - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора В. М. Цаголов (ч. 3)

— Я тебе уже говорил, Христо, что наши горы сказали мне: «Ты не родился мужчиной, если не отомстишь врагам». И черногорец, и серб, и болгарин, и осетин помнят сыновний долг. Поэтому-то не хотел умирать Ивко... Нет, не смерти он боялся, а невыполненного долга перед родом своего отца. Ты разве забудешь его слова: «Трус я, трус, а то бы не умирал...» Генерал посылает тебя в гости к туркам,— неожиданно закончил Бабу, ему показалось, что глаза болгарина вспыхнули на мгновение.— Да, вот что... — Бабу замялся.

Обеспокоенный Христо не выдержал и схватил урядника за руку:

— Ты хочешь сказать еще что-нибудь неприятное?

— Нет! Ты понимаешь...

— Говори! Ты слышал о Василе?

— Ничего не случилось, Христо... Генерал сказал, чтобы тебя представили к кресту за храбрость.

— А-а! — болгарин досадливо махнул рукой.— Кому это надо сейчас, Бабу?

Дальше они шли молча.

Тяжелые дни переживала русская армия. Пришли помочь сербам, а приходится отступать. И войск вроде собралось около 170 тысяч человек. Но у турок была хорошо вооруженная и обученная армия.

Первые семь дней сорокатысячная армия генерала Черняева победно двигалась вперед, сокрушая врагов. А потом турки во главе с Абдул-Керимом перешли в контрнаступление, и теперь трудно их остановить. Генерал Черняев с часу на час откладывал намерение уведомить князя Милана, что сопротивление бесполезно, да щадил его самолюбие.

... Навстречу Бабу и Христо попался священник в полном облачении, словно собрался на службу в храм. На левом боку болтался ятаган, а под мышкой прижата кремневка.

— Святой отец, ты все воюешь? — бросил ему на ходу Бабу.

Священник остановился.

— С крестом на груди ждать, пока турки голову отрубят? — Сказал и тоже пошел.

Бза проклинал тех осетин, что сто лет назад первыми согласились оставить горы, бросить могилы дедов и поселиться в долине. Тысячу раз он говорил самому себе, что осетины наказаны за это богом и обычаи поэтому рушатся. А ведь со времен нартов обычаи для осетин были превыше всего, даже самой жизни. Теперь же традиции отцов забываются, каждый поступает так, как находит нужным, и думает только о себе, а до других ему дела нет.

Вот и курьер из таких осетин. Не заботится о своем потомстве, оттого и не боится позора. Но в народе будут помнить о пощечине, которую он получил от Бза. Из поколения в поколение станут передавать об этом. И потомки проклянут имя отступника.

Пощечина наглому курьеру вызвала в селе оживленные толки. Обитатели нихаса в тот день шутили больше обычного, а вечером кто-то из них пригласил всех провести вечер за пивом и вспомнить былые времена. Что же касается Знаура и его сверстников, так они растерялись: не знали, как держаться возле старших. Ведь курьера проучил Бза, а не они, молодые, сильные.

Особенно горячее участие в истории с курьером принял Кудаберд. Хромой, не таясь людей, несколько раз бегал к нему домой и подбивал пойти к самому помощнику пристава и пожаловаться на Бза.

Уж очень хотелось Кудаберду отомстить за унижение, которому он подвергся на нихасе. С того памятного дня хромой затаил злобу против Бза и все искал случая напомнить ему о себе. И случай подвернулся...

Кудаберд побывал и у Сафара, обещая служить ему без вознаграждения, только бы тот помог досадить Бза. И Сафар рассказал о случившемся помощнику пристава. Русский чиновник расценил пощечину курьеру, как посягательство на власть, и велел немедленно привести к нему провинившегося. В ожидании, когда Бза предстанет перед ним, чиновник придумывал ему одно наказание за другим. Но вскоре вернулся стражник и доложил, что сыновья Бза прогнали его, угрожая расправой, если он еще раз появится у их дома. Тогда разгневанный не на шутку помощник пристава велел оседлать коня. Прихватив с собой курьера и подмогу из двух стражников, он галопом проскакал через все село.

Обеспокоенные сельчане высыпали на улицу и растерянно смотрели им вслед. Предчувствуя беду, люди не расходились, ждали на улице — не понадобятся ли. Они видели, как помощник пристава осадил взмыленного коня у дома Бза, и поспешили туда. Не сходя на землю, помощник пристава крикнул:

— Эй, старый ишак, выйди сюда!

Он нетерпеливо стучал кнутовищем по широкому носку сапога. Курьер, однако, не посмел перевести сказанные офицером слова.

— Эй, Бза, у твоих ворот ждут гости! — позвал он, придав своему голосу строгость.

Не мог не слышать их Бза. Но вышел не сразу. Не поднимая головы от земли, кивнул непрошенным гостям,

— Ты почему не явился в канцелярию? — переводил курьер.— Я за. тобой послал стражника...

Бза посмотрел на помощника пристава снизу вверх отчужденным взглядом. Вокруг собрались соседи. Взглянув на их хмурые лица, курьер смекнул, что лучше не раздражать сельчан, а то недолго и без головы остаться. Он озирался с опаской, пытаясь вызвать на своем лице угодливую улыбку.

Ничего не ответил Бза, словно не к нему обращались, лишь прищурил глаза. Но выдавала рука на кинжале: она дрожала, и старик не мог унять дрожь. Позади Бза застыли два сына, они готовы были броситься на обидчиков, скажи им Бза хоть слово. Сельчане теснее обступили чиновника.

— Раз-з-ойдись! — заорал помощник пристава.

Никто, однако, не подумал повиноваться. Стояли

молча. Но вот Бза вскинул руку и, указав в ту сторону, откуда приехал помощник пристава, произнес по-русски:

— Иды!

А сам повернулся и быстро ушел в дом.

— Ну, хорошо! — погрозил ему в спину помощник пристава. Он привстал на стременах и хлестнул коня, народ едва успел расступиться...

Моросило. Третий день висели над землей тучи. Они ползли из ущелья, и казалось, нет им конца. Дневальные развели костры, и все, кроме дозорных, устроились вокруг. Но пришел вечер, а с ним моросящий дождь, и пришлось прятаться в палатки. А там было холодно, сыро. Накануне Бабу нарубил тонких веток и устелил ими палатку, а Христо притащил три охапки травы и бросил поверх веток. И когда дождь загнал их в палатку, Бабу улегся, укутавшись в бурку, а рядом, завернувшись в палас, устроился Христо. Спать не хотелось, и болгарин стал напевать мелодию, запомнившуюся с детства. Но вот он перевел дыхание, спросил друга;

— Послушай, Бабу, ты не спишь?

— Сплю, Христо.

— Почему ты тогда не храпишь?

— Э, ты плохой человек, Христо. Почему ты так сказал обо мне?

— Да ты, Бабу, храпишь, как медведь.

Откинув полу бурки, Бабу сел и уставился на болгарина:

— Сегодня ночью сам послушаю, как я сплю,— Бабу засмеялся и потер глаза...— Мне и дома доставалось за это... Мы спали с братом в одной постели, и я ему дышал в ухо. Чего только Знаур не делал со мной! Эх, напишу я им еще одно письмо.

Болгарин натянул на голову сложенный втрое полосатый палас.

— Расскажи, Бабу, что тебе пишет брат?

— Письмо? — переспросил осетин.— Да я тебе уже пять, десять раз рассказывал.

— Пожалуйста. Когда я слушаю тебя, то мне кажется, что легче на душе. Боюсь, Басил попался к туркам, что-то долго не возвращается.— Христо перевернулся на левый бок.— Когда ты рассказываешь вслух, то кажется, письмо прислал мне мой отец. Интересно, как они там? Эх, когда же мы увидимся?

Бабу помнил содержание письма Знаура и даже во сне его повторял, и живо ему тогда представлялись аул, дом... Письмо не успокаивало его. Оно бередило душу, усиливало тоску.

— Если ты так хочешь, расскажу... Я тоже скучаю по дому.

Приготовившись слушать, Христо улегся удобнее.

— Слушай, Христо... «Милый брат Бабу! Мы были очень встревожены, не зная о тебе ничего. Но получив на днях твое письмо из Белграда, успокоились и очень благодарим тебя за него»,— Бабу умолк и, закрыв глаза, задумался.

Может, вспомнил, как в детстве пас овец, косил траву на крутых склонах, привязавшись веревкой к вбитому в землю колу.

— Ты что, уснул? — спросил Христо.— Рассказывай,— настойчиво потребовал он.

— Хорошо... «Ты пишешь, что послал несколько писем к нам, но мы не получали ни одного, иначе как бы я тебе не ответил? Я и так несколько раз собирался писать тебе, но никто в селе не знал твоего адреса...» Удивляюсь, как письмо Знаура нашло меня? Да тут можно потеряться, как овцы в лесу, и никогда тебе не выбраться отсюда..-. Ну, ладно... «Мы все, слава богу, живы и здоровы. Кланяются тебе все родные и знакомые. Фаризат чуть не прыгала, когда узнала, что ты здоров и прислал письмо. Зять Тотырбек откармливает барана, чтобы сделать кувд за твое здоровье».— Эх, когда я еще выпью пива? Слушай, Христо, поедем к нам! Женим тебя на моей сестре. Ты знаешь, сколько у Кониевых красавиц? Не захочешь кониевскую девушку, найдем у наших родственников. Вся Осетия нам родия!

Христо перевалился на другой бок, подложил ладонь под голову.

— Рассказывай! Ты забыл, о чем пишет дальше Знаур?

— «От тебя долго не было вестей, и Бза решил женить меня на соседке, сестре Бекмурзы»,— Бабу засмеялся, потом добавил: — Я же ее очень любил... Ждал, когда она подрастет... А когда я женюсь?

— А ты бродишь по белому свету, как хыш1... Послушай, Бабу. Как думаешь, а что если я напишу письмо самому...— Христо потер подбородок,— самому русскому царю? — Христо присел.— Так, мол, и так, ваше величество, уже пятьсот лет народ болгарский ждет Деда Ивана... И о сожженных домах в Копривщице напишу! И об убитых турками грудных детях в Ба-тацкой церкви... так и напишу, что одна ласточка весну не делает, один генерал не освободит славян от турецкого рабства. Посылай, батюшка, еще, еще... Скажи, сколько генералов нужно, чтобы помочь нам?

— Много, Христо.

— Я тоже так думаю...— Христо поднялся.— Пойду, Бабу, посижу у костра.

Болгарин вышел, а Бабу натянул на плечи бурку.

На нихасе сидели его обычные обитатели и вели неторопливый разговор.

— Да разве среди осетин есть еще настоящие мужчины? — горестно сказал Дзанхот и умолк в ожидании, авось да кто-нибудь захочет вступить в беседу. Но все молчали: ждали, что еще скажет самый старший из них. Зажмурив глаза, Дзанхот сухими, угловатыми пальцами теребил клинообразную бороду.

— Раньше мужчины походили на нартов. Даже я еще застал таких. И как только они родились? Что ни мужчина, то великан, ну, чуть меньше Белой горы,— рассказчик вздохнул и умолк на минуту-другую, потом продолжал: — О, кабардинские князья считали за честь породниться с такими соседями. В доме моего отца тоже воспитывался княжеский сын из рода Атажукиных.

Старик открыл глаза, но тут же прикрыл их ладонью: они у него слезились от яркого солнца. Откинувшись назад и пожевав губами, он обратился к сидящему рядом:

— Сандир, не помнишь ты имя того кабардинца?

Но Сандир то ли не слышал, то ли не понял, что

обращаются к нему, и продолжал сопеть носом. Тогда рассказчик ткнул его локтем в бок:

— Тебя я спрашиваю или кого? Что ты молчишь?

— А?! — встрепенулся Сандир,— Дзанхот, это ты?

— Забыл я имя кабардинца...

— О, как же, кабардинцы славились своими конями.

— Твой род, Сандир, тем и прославился, что больше наплодил глухих, чем мужчин,— рассердился Дзанхот и заерзал на месте.

Наступило неловкое молчание, и те, что помоложе, сделали вид, будто ничего не слышали. Им всем было интересно знать, куда клонит Дзанхот. Но из уважения к нему никто не показал своего нетерпения, не говоря уже о том, чтобы кто-то решился спросить его о чем-либо.

Среди молодых сверстников стоял и Царай, племянник Дзанхота. Он был в таком возрасте, когда его еще не признали мужчиной, с которым можно посоветоваться, и в обществе юношей он уже стыдился бывать... Правда, старшие сами звали иногда молодых на нихас. При этом говорили, что заботятся о молодых, мол, им надо набираться мудрости у старших. Они на нихасе нужны были и для поручений: сбегать позвать кого-нибудь или принести холодного кваса... Да мало ли какие могли быть просьбы у старших!

Всегда, когда Царай был на нихасе, он чувствовал волнение. Конечно, он гордился тем, что находится рядом со старшими, и жадно слушал их. Теперь же слова Дзанхота о том, что, мол, только раньше были мужчины, достойные уважения, больно задели его.

Дзанхот погрузился в свои думы, и Цараю показалось, что старик намеренно забыл о своем рассказе. Царай ожидал, когда люди начнут расходиться по домам. Но вот старик проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Кабардинец Тасултан, говорят, оставил после себя семь сыновей и одну дочь. Такое богатство найдется не в каждом доме. Эх, а вот раньше и не такое бывало в Дигории. У Дзатто Бетрозова, вы все слышали о нем, было десять сыновей. Один к одному, крепче дуба. Теперь же только и слышно, что родилась девчонка.— Старик яростно ударил палкой о землю.— Сыновья Тасултана хотят исполнить волю своего отца: выдать сестру за джигита. Красавица, говорят, она у них. Да, девушка подобна цветку: не сорвут вовремя— пожелтеют лепестки... Тасултановы объявили, что ищут достойного зятя. Конечно, фамилия Тасултановых большая, известная, разве князья породнятся с кем попало. Эх, вот во времена наших отцов бывало...— Старик, не договорив, извлек кисет, не спеша набил трубку самосадом, затянулся глубоко и только потом продолжал прерванный рассказ: — Говорят, кабардинцы требуют сто коней из табуна Кара-Ногайского хана. Да кто из живых может дать за девушку такой калым? Сто коней! Эх, вот когда мы были молоды... И двести скакунов пригнали бы Тасултановым. А теперь...— старик махнул рукой и умолк.

Почувствовал Царай, как часто забилось сердце. Не верилось, что во всей Осетии нет настоящего мужчины, способного породниться с Тасултановыми. Конечно, Царай не чета им. Ну какое у него богатство? Дымная сакля и десятка два овец. Да разве же они с братом щадят себя и не трудятся? А из нужды не выберутся. Что же касается кабардинской красавицы, так Царай готов помериться ловкостью с теми, кого сзывают Тасултановы. Он даже приосанился и чуть было не обратился к Дзанхоту с просьбой послать его в Кабарду. Так и хотелось воскликнуть: «Не родился я сыном для своей матери, если дочь Тасултановых не будет привезена в Дигорию». Но Царай вовремя сдержался, иначе бы друзья высмеяли его, а старшие прогнали с нихаса. Но от неожиданной мысли не отказался.

Дома Царай хотел поделиться с матерью своим намерением ехать в Малую Кабарду к князю Тасултанову, но та сама опередила сына: она завела разговор об этом.

— Чего только не придумают алдары!.. За женщину требуют сто коней! Да за меня твой отец и трех баранов не хотел давать. Ну и времена настали!

Разговаривая, мать хлопотала у очага: высыпала в кипящий котел кукурузную муку и быстро размешала варево деревянной ложкой.

— Ну где у осетин такой богатый человек? Тут вот умершим не можешь зарезать барана... Стыд и позор! А разве наши покойники хуже других?

Сын хранил молчание. Царай понимал, что мать пытается вызвать его на разговор, и если он скажет ей о своем решении, то она воспротивится, и тогда не будет конца ее причитаниям. Царай поспешил выйти, взял вилы и направился чистить хлев. Но ему не работалось. Он стоял, упершись грудью в вилы. .

Закинув руки за спину, Рашид считал вслух звезды на небе. Но каждый раз на счете десять почему-то сбивался и начинал сначала. Со стороны казалось, что не только в селе, но и на всем свете нет человека беспечнее Рашида. Но он мало заботился о том, что подумают люди. Задрав голову, он скосил взгляд на соседа, который разговаривал с кадием напротив своего дома. Рашиду не нужно было напрягать слух: он слышал, о чем говорили те.

— Кто такие болгары? Они бараны! Да, да. Бараны и те умнее безмозглых болгар.

Это сказал кадия. Ему ответил сосед Рашида:

— Аллах всемогущ и видит, что я думаю о них!

— Не только ты, но и все турки должны ненавидеть гяуров.

Оглянись кадия на Рашида, непременно заметил бы, как тот улыбнулся. Кто-кто, а Рашид хорошо знал, что на душе у соседа. Не сговариваясь, они сочувственно относились к болгарам. Правда, свои думы соседи не доверяли каждому встречному, даже домочадцы ничего не знали. Время настало такое, что за одно доброе слово, сказанное турком болгарину, соотечественники презирают, а то и мстят. И все же о болгарах, хотя и осторожно, первым заговорил Рашид. Он начал издалека, что, мол, Петр спас его брата, а самого Рашида заставляют ненавидеть хорошего человека. Соседу казалось тогда, что Рашид выпытывает его думы, и он долго молчал. Но однажды не выдержал и сказал Рашиду: «Пусть сгорит твой дом, если ты обманываешь меня и хочешь забраться мне в душу, чтобы потом побежать к мулле и рассказать ему... Я тоже жалею болгар. А теперь можешь идти к мулле, мне надоели твои разговоры». С тех пор прошло много лет. Соседи ничего не скрывали друг от друга, но каждый, расставаясь, находил нужным предупредить другого не откровенничать с кем попало. Однако легче было лишить их головы, чем вырвать слово.

Дождался Рашид своего: кадия произнес традиционные пожелания доброй ночи и ушел. Давно уже не слышны были его шаги, а Рашид все еще не спешил прервать свое занятие. Наконец, оглянувшись вокруг и мурлыча под нос, он пошел обычной валкой походкой. Будь это днем, люди непременно бы подумали, что самое большое богатство, которое есть на земле, хранится в доме Рашида. Поравнявшись с соседом, Рашид обратился к нему:

— Скажи, мудрейший из мудрейших, чем лучше запивать жареную баранину — кислым молоком или крепким кофе? А?

Сосед недоуменно пожал плечами и пробормотал:

— Если в доме есть мясо, то 'можно и тем, и другим.

— Гм! Ну, я так и поступлю.

— Ты всегда был мудр!

Скрипнула калитка, и Рашид, увлекаемый хозяином, оказался во дворе. «Он, наверное, хочет сказать мне, что у него не нашлось денег»,— подумал Рашид, и тут сосед сунул ему что-то. «Серебряный рубль»,— догадался Рашид. Монета сохраняла еще тепло, очевидно, сосед долго держал ее в руке, прежде чем она попала к Рашиду.

— Что тебе сказал кадия? — поинтересовался Рашид.

— Как всегда, угрожал убить своей рукой того, кто войдет в дом неверных болгар,— ответил сосед.

Передернув плечами, Рашид притворно вздохнул:

— Значит, мои дни сочтены?

— Мне тоже осталось жить не очень много,— рука соседа легла на плечо Рашида.— Будь осторожен, подумай обо мне, чем я буду кормить твоих детей, когда кадия отправит тебя к твоему отцу!

— Еще не родился кадия, который может перехитрить меня. Спи до утра, и пусть аллах даст тебе приятных снов.

Хозяин проводил Рашида на улицу, и тот бесшумно пошел в противоположную своему дому сторону. О, он умел ходить так, что и сам не слышал собственных шагов! Вокруг наступила такая темнота, что сколько Рашид ни вертел головой, а ничего не увидел. Зато на свой слух Рашид не мог пожаловаться. Улавливая далекие звуки, Рашид мог безошибочно определить, откуда они исходят.

Он быстро пересек площадь и невольно посмотрел направо: там была мечеть. Еще сегодня вечером Рашид внимал молитве муллы и вместе со всеми клялся в верности аллаху и его наместнику на земле — Султану, а теперь спешит на болгарскую половину села.

Едва Рашид вступил на нее, как услышал рядом с собой шорох. Он сопровождал его до тех пор, пока Рашид не остановился и не проговорил в темноту:

— Послушай, бачо, ты своим грохотом разбудишь моего глухого ишака, и чего доброго, бедное животное, хватившись меня, поднимет шум.

— Э, да никак это ты, Рашид?

Турок притянул к себе Петра и прошептал ему над ухом:

— Убери свой мушкет и не называй мое имя так громко.

— Гм! Да я ж сам не слышу своих слов, а ты говоришь...— Петр почти лег грудью на турка.— Интересно, куда ты так спешишь, почтенный эфенди? Надо было проследить за тобой, но ты быстро обнаружил меня.

— Куда я шел? Ты только послушай его! Куда я шел? Спроси меня об этом завтра... Ты лучше скажи, почему ты торчишь здесь?- Может, ты вышел встретить меня?

— С сегодняшней ночи мы будем охранять наш квартал от твоих братьев. Люди взяли мушкеты и караулят свой дом, как цепные собаки. Что ты суешь мне?

— Тсс, не ори на все село. Это деньги...

— А, спасибо... На следующей неделе жду человека от Христо. Я уже собрал много денег... Люди несут свое, кровное. Да разве можно отказать для такого дела...

— Послушай, Петр, тебе с дочкой надо уйти из дома. Боюсь, нагрянут к тебе полицейские, кажется, прознали они о твоих деньгах.

— Что? — ужаснулся Петр.

— Тсс! Говорю тебе, что сам слышал.

— От кого?

— Это тебе не надо. Не все турки враги вам. Ну, ладно, пойду, а то чего доброго, кадия ищет меня, чтобы позвать к себе в гости, а я с гяуром обнимаюсь.

Турок ушел в ночь, а Петр вдруг прослезился. Растрогал его поступок Рашида. К нему приблизился напарник, и Петр поспешно провел рукой по щекам, а сам бодрым голосом произнес:

— Кажется, в эту ночь турки отдыхают... Может, и мы пойдем спать?

— Если ты устал, дядя Петр, то ступай домой, а я не покину свой пост... Иди, Петр.

Разговаривали вполголоса. Петр рассердился и прежде всего на себя: «Черт дернул меня откровенничать с этим мальчиком... Чего доброго, теперь растрезвонит по всему свету». Зевнув в темноту, Петр проговорил:

— Пойми ты, стар я, откуда у меня столько сил? — а про себя подумал: «Куда мне податься с Иванной?»

— Мой дед тоже не молодой, а он никогда не спит.

— Послушай, сынок, ты много моложе моей Иванны, а рассуждаешь, словно ты мой отец. Замолчи и идем на то место, куда нас поставили.

Ночь скрыла их.

И все же пришло время высказать матери, что у него на душе. Она выслушала Царая, но промолчала. Держась за стену, прошла к длинной скамье и присела на самый краешек. На круглом лице появились новые морщины. Сын растерялся и не знал, как поступить: стащил с головы лохматую шапку из черной бараньей овчины и тряхнул ею, затем нахлобучил на самые брови.

Все эти дни ему не давали покоя слова Дзанхота, и Царай надумал поехать к Тасултановым. О женитьбе, конечно, он не думал. Правда, достанься ему красавица Тасултановых — увез бы в Дигорию. Вот только чем кормить княжескую дочь, во что одевать? Но его больше занимали мысли о тех, кто соберется в дом кабардинца добиваться чести стать зятем рода Тасултановых. С кем ему доведется померяться силой и ловкостью? Почему молчит мать? Разве она не желает видеть меня равным среди мужчин, уважаемых аулом? Какая мать не мечтает о том! — Царай тяжело вздохнул. Если он откажется от задуманного, то в каком деле еще проявит себя? Осетины набегов не совершают, обороняться им не от кого...

Не сразу понял Царай, что мать плачет. Женщина раскачивалась из стороны в сторону и тихо причитала:

— О, да-дай! Лучше бы мне принесли черную весть... Ох-хо! Люди станут смеяться мне в лицо. Л что мне скажет на том свете твой отец? Ох-хо! Ты хочешь опозорить весь род Хамицаевых?! О, почему я вскормила безумца? — старуха перестала раскачиваться и ритмично ударяла себя кулаками по коленям.— Почему ты не умер в утробе? Люди узнают твои мысли, и мы осрамимся на веки веков... Ох-хо! Как только ты осмелился даже подумать о кабардинке. Тебя убьют ее братья, едва переступишь порог ее дома... На тебе нет новой черкески, бешмет в заплатках. Обезумел ты У меня. Да посмотри, сколько красавиц в Дигории. Если хочешь, я найду тебе девушку в Туалетии, Уала-джирикоме... Хочешь — поезжай в Куртатинское ущелье.

Царай заложил большой палец за ремень, расправил плечи и остановился перед матерью:

— Будет так, как я сказал, нана, и не обижайся на меня.

Пораженная женщина вмиг умолкла, но тут же с новой силой стала бйть себя то в грудь, то по коленям.

— О-да-дай!

Не обращая внимания на причитания матери, Ца-рай уставился мимо нее, в темный угол сакли.

— У Хамицаевых не перевелись мужчины, достойные своих отцов. Я докажу это, и ты не мешай мне,— Царай взглянул на мать. — Лучше помолись за меня...

Он повернулся к ней и, сделав два широких шага, переступил порог сакли. Брат поспешно последовал за ним.

— Принеси седло,— велел ему Царай, а сам вывел застоявшегося коня.

Был теплый темный вечер, казалось, будто аул укрыли черной буркой. Задрав кверху голову, Царай подумал с радостью, что такая ночь ему и была нужна: он хотел украдкой покинуть аул. Быстро оседлал коня, а у самого на сердце камень: не получил благословения матери. Вскочив в седло, потрепал коня за гриву. Царай хотел сказать что-то брату, но тут из сакли вышла мать, встала перед конем.

— Останься! — простонала она.

Царай обратился к брату:

— Смотри у меня,— строго сказал он.— Погонишь овец в Хорее... Да только не усни, а то волки наделают беды.

— Да разве я маленький,— ответил брат.

— Ты много говоришь...— повысил голос Царай.— Если люди спросят обо мне, скажешь, уехал в гости к Тасултановым... Не вздумай болтать лишнее и не забудь привезти дров из лесу, обленился ты совсем.

Послышалось шарканье: мать ушла с дороци, встала рядом.

— Лаппу,— позвала она.

Улыбнулся в темноте Царай и соскочил с коня.

— Все-таки уезжаешь?

Понял сын по голосу: смирилась мать.

— Сердце меня зовет в дорогу, нана. Будь жив отец — не удержал бы!

— Ну, хорошо, хорошо! Пусть бог сохранит тебя от позора!

Мать протянула руки, нашла высокие плечи сына и прильнула к нему.

— Э, да разве я ребенок, нана? Не думай о плохом, все будет хорошо,— отступив на полшага, сын еще раз успокоил старуху.— Не бойся за меня! Царай головы не потеряет.

— О, бог ты мой! — произнесла женщина.— Не оставь меня одну у потухшего очага! Слышишь, Царай? Прокляну... Обо мне подумай, о брате... Не ссорься ни с кем!

Еще долго мать стояла во дворе. Из ущелья доносился монотонный гул реки...

Соседи стараются жить дружно, но не всем это удается. А вот Знаур и Бекмурза до сих пор жили, как родные братья, неразлучно, и вроде характерами разные. Но с тех пор, как сваты побывали в доме Каруаевых, друзья стали реже видеться. Даже на работу к Тулатовым отправлялись порознь. И если им все же случалось встретиться, то тут же расходились. Обычай дедов требовал от них этого. Жених проявлял свое особое уважение к мужчинам рода Каруаевых, из которого происходила его невеста. Так поступали все, и Знаур не был исключением. Хотя порой он даже начинал жалеть, что дал согласие жениться на сестре Бекмурзы: с тех пор потерял соседа и друга, не с кем стало ему посидеть и потолковать по душам.

Не попадается на глаза и Ханифа. Лишь один раз случайно увидел ее. Девушка выскочила на улицу, размахивая ведром, зачерпнула воду из канавы и стремительно исчезла. Знаур не успел окликнуть любимую. Пока не состоится свадьба, Ханифа будет избегать его, а свадьбу назначили на последний месяц лета. К ней готовились в доме жениха и невесты. Заботливый Бза стал чаще наведываться к племяннику.

О, Бза был признанным старейшим рода, а его мудрость известна всему селу. Он жил строго по обычаям, являя собой пример уважения традиций. Бза, облаченный высоким доверием, решал судьбы сородичей. Правда, он не всегда вмешивался в их дела, а Являлся к ним, когда возникала опасность для рода.

Больше всего он заботился, чтобы не дать людям повода позлословить на свой счет. Старик знал, как оброненное в шутку слово обрастало, подобно кому снега, пущенному по склону.

Не допустить, чтобы оскудел род Кониевых мужчинами, тоже было дело чести Бза.

Мысль женить племянника на соседке ему пришла не вдруг. Бза выбирал такой дом, с кем не стыдно породниться, и чтобы девушка происходила из бедной семьи. Это что-нибудь да значило при сговоре сватов. Старик знал: за богатую невесту запросят большой калым, и тогда тяжесть ляжет на плечи родственников. Нет, Бза не мог решиться на такое. Он подумал обо всем этом, когда назвал имя Ханифы. Да и в день свадьбы опять же почти никаких забот у родственников: взял невесту и привел из соседнего дома. Не надо за нею отправляться на быстрых конях. А где их взять Знауру в случае нужды? У родственников. А кто согласится легко отдать в чужие руки своего единственного коня? А если что случится с ним? Какой тогда мужчина без коня? Да, не напрасно Кониевы доверились ему. А как он уладил дело с калымом! Каруаевы после долгого упорства согласились на том, что Кониевы дадут им двух волов и десять овец.

Но если результаты сговора успокоили Кониевых тем, что все требуемое есть в доме жениха, то самому Знауру было над чем задуматься. Он сидел, сжав голову большими ладонями, и, не мигая, смотрел на огонь. Кизяк тлел, нещадно дымя. Но Знаур к нему привык с детства, как к нужде. «Отдам волов, а сам с чем останусь? Что я запрягу, когда в лес соберусь? Ханифу или себя? Конечно, будь у меня стадо коров, так не жалко за такую девушку отдать сто коров! А если человек беден?» — горестно рассуждал Знаур.

Ударом ноги Знаур распахнул дверь. Постоял, прислушался к темноте. Уже собрался уходить, как до слуха донеслись приглушенные голоса, и он осторожно шагнул к невысокому плетню.

— Ну, ты скоро, Ханифа?

По голосу Знаур узнал Фаризат.

— Тсс! Ты так кричишь...

«Ханифа... давно я не видел ее»,— затаив дыхание. Знаур присед У плетня, боясь спугнуть девушек.

— Ханифа, может быть, ты уснула? Пока ты нарвешь пучок лука, настанет рассвет. Хочешь, я крикну Знауру? Пусть поможет нам.

— Чувяк потеряла,— прошептала Ханифа, и в голосе послышались слезы.— Ты с ума сошла, а если сосед услышит нас?

Знаур, не удержавшись, тихо засмеялся, и его услышали по ту сторону плетня.

— Ой! — воскликнула Ханифа.

Испуганный голос Ханифы еще больше развеселил Знаура, и он уже смеялся, не таясь. Девушки убежали, а Знаур вернулся к конюшне, проверил засовы, потом завернул к волам. Животные лежали под низким навесом и жевали. «Теперь мы с Бекмурзой все равно, что одна семья... А разве мы с ним до сих пор не жили, как два брата? Вот только забор между нами. Да и он не мешает нам ходить друг к другу. Когда мне нужно будет привезти дров из лесу или вспахать огород, я всегда попрошу у него волов, а он не откажет. Волов, конечно, жаль отдавать. Да уж ладно... Ханифа родит много сыновей и тогда дом моего отца сразу разбогатеет. И раньше, и сейчас люди уважают тех, у кого сила. Разве я один могу постоять за самого себя так, как если бы у меня были братья?— вздохнув, Знаур ушел в саклю.

Усадьба Тасултановых была отделена высокой каменной оградой. А за стеной — молодой сад. Единственные железные ворота распахнуты настежь. Кабардинцы всегда отличались гостеприимством, а Тасулта-новы, в особенности. В просторном дворе усадьбы много приезжих. Все нарядные, веселые, ведут неторопливые разговоры, не забывая, однако, бросить взгляд в сторону кунацкой. В ней укрылись именитые князья кабардинские и почтенные старшие из гостей. Их потчевали на славу, как это всегда делают радушные хозяева. Остальным же, тем, что помоложе, накрыли столы под тенью кудрявых вишен. Но к еде никто не притрагивался. Разве только из уважения к братьям красавицы Фатимы молодые гости пригубили бузу из красивых, украшенных серебром рогов.

Всем не терпелось услышать условия состязаний, и поэтому было не до пиршества. К тому же обильная пища могла расслабить волю джигитов. А ведь каждый из них лелеял мечту быть первым и получить право на любовь Фатимы.

Кони искателей счастья находились под неусыпной охраной верных людей, знающих толк не только в скакунах и тонкостях скачек, но и разбиравшихся в причинах поражения, остающихся тайной для многих, им были ведомы подвохи, которые случаются на состязаниях.

Разодетые молодцы, сынки имущих родителей, щеголяли один перед другим, блистая дорогим оружием. Один только Царай не участвовал в коротких беседах. Он стоял у забора и был занят своим конем. Засунув под ремень полы посеревшей от времени черкески и закатав широкие рукава, Царай гладил шею коня, что-то нашептывая ему на ухо. Высокий, поджарый иноходец, навострив острые уши, изредка фыркал, водил вокруг большими глазами, нетерпеливо перебирал тонкими ногами.

— Эй, а ты что здесь делаешь?

Царай узнал по голосу пристава Кубатиева, но счел за лучшее не оглядываться на него, сделав вид, будто не слышит. Он присел под конем и провел ладонью по подтянутому животу.

— Разве я обращаюсь не к тебе? — повысил голос пристав.

Не оставляя своего занятия, Царай посмотрел через плечо и увидел пристава. Тот стоял, расставив ноги, обутые в черные сафьяновые сапоги, слегка смазанные жиром. Полы белой черкески опускались чуть ниже колеи, Царай отметил про себя, что черкеска новая. Взгляд Царая скользнул выше. На поясе висел кинжал в позолоченных ножнах, и брелоки на ремне были позолоченные.

— Царай! А может, это не ты? За чьей ты лошадью ухаживаешь?

Приподнялся Царай не спеша, с достоинством оглянулся на Кубатиева и нарочито громко воскликнул:

— О, Хаджи-Мусса! Прости меня, не слышал твоих слов.

— Почему ты здесь? — спросил пристав, не переставая играть коротким кнутом.— Кто хозяин этой клячи?

— Как и все вы, я тоже приехал в гости к Тасултановым.

— Гм! Они тебя приглашали к себе? — сощурил правый глаз пристав.— Разве ты им чета?

— Как и все, кто здесь есть,— Царай старался говорить спокойно.— Я тоже хочу испытать счастье, Хаджи-Мусса.

Пристав раскинул руки и, откинувшись назад, захохотал.

Как будто Царая ударили плетью по лицу, кровь гулко застучала в висках. Пристава обступили его дружки и недоуменно поглядывали то на Царая, то на Хаджи-Муссу.

— Что тебя так развеселило?

— Скажи, чему ты смеешься?

— Нам тоже хочется порадоваться!

— Ха-ха! Вы только послушайте... Ха-ха! Вот этот князь хочет стать мужем красавицы Фатимы! Приехал на своей кляче за счастьем!

Теперь уже смеялись все вместе, а Царай беспокойно озирался, словно затравленный, и не знал, как поступить. Он страшно побледнел и дрожал, не попадая зуб на зуб. И тут Царай вспомнил о спасительном кинжале, рука потянулась к нему. Но, видно, Царай родился под счастливой звездой: из кунацкой показались старшие, и кто-то из хозяев крикнул:

— Гости! Желанные наши гости! Подойдите к нам. Тасултановы хотят пожелать вам счастья. Пусть самый достойный из вас станет сегодня нашим родственником!

Хаджи-Мусса и его окружение умолкли, и, забыв о Царае, все поспешили к старшим. Двор пришел в движение, и разом со всех концов люди двинулись к кунацкой. Опустив полы черкески, Царай снял с седла ружье и, не выпуская из рук поводка, сделал несколько шагов вперед. Но, видно, опомнился и не посмел идти дальше с конем, а оставить его без присмотра не решился.

Человек десять белобородых мужчин медленно шли гостям навстречу. Горячие взоры джигитов были обращены на них: что они скажут еще? Но вот старики

остановились, и один из них, тот, что выделялся высоким ростом и длинной пышной бородой, обратился к собравшимся.

— Пусть аллах даст удачу самому достойному из вас... Прошел ровно год с тех пор, как ушел к старшим наш брат Тасултан. Так пожелал аллах... Сегодня мы собрались, чтобы выполнить последнюю волю Тасултаиа. Семь его сыновей и весь наш род отдадут свою красавицу Фатиму за того, кто окажется джигитом, достойным уважения.

Наступила такая тишина, что было слышно, как трещали под котлами сухие дрова: в глубине двора хозяева готовили гостям обильное угощение. В больших, в рост человека котлах варились туши ягнят. В стороне хлопотали женщины.

Сегодня и для них большой день: решается судьба сестры. Им не безразлично, кто станет родственником Тасултановых. Да, будущему зятю придется нелегко, чтобы удостоиться такой чести. У кабардинцев и осетин, ингушей и грузин всегда уважали самых удалых и смелых молодых людей. Говорить может каждый, а пусть-ка он попробует с первого выстрела попасть в турий рог. Для этого надо родиться мужчиной.

— Покажите свою ловкость, дети мои. Тот из вас, кто попадет в белое пятно, что на лбу турьей головы, получит от братьев Тасултановых их сестру. Идите, и пусть наши уши поскорее услышат имя самого достойного из вас, джигиты! — Старик махнул рукой и все кинулись к своим коням.

Первыми со двора выехали братья Тасултановы. За ними прогарцевали самые знатные из кабардинцев. А потом — пришлые. Царай не сел на коня, он шел к воротам, ведя на поводу своего верного друга. Вдруг Царай заметил Хаджи-Муссу. Пристав огрел кнутом вороного, заставив его вздыбиться. _ Сразу же Царай пришел в себя и, не коснувшись ногой стремени, вскочил в седло одним махом, слегка натянул поводок, и чуткий конь понес седока. Царай старался держаться позади других. Положив ружье поперек седла, он ца время забыл о приставе.

Всадники уже выстраивались перед мишенью. Шагов за тридцать от них, на высоком колу торчала турья голова. Царай пристроился к тому краю, где стояли

молодые. Никто из них, конечно, не обратил на него внимания. Напряженно слушали распорядителя.

— Надо поразить турью голову. Победит тот, кто попадет в центр белого пятна.

Все сделали почти одно движение: вскинули ружья. Царай же, прищурив правый глаз, прицелился к заветному пятну.

— Из ружья и слепой попадет, джигиты... Братья Фатимы желают выбрать среди вас самого меткого. Он должен выпустить стрелу,— распорядителю подали лук, и он поднял его над головой.— Вот из него надо попасть... Так решили старшие из рода Тасултановых!

Не слышал Царай последних слов распорядителя. Чем дольше смотрел на мишень, тем больше расплывалась она, и вместо белого пятна стало вырисовываться лицо пристава. С новой силой вскипела в нем обида на Хаджи-Муссу. От прилива гнева у него потемнело в глазах. Но тут же он вспомнил слова матери: «Не погуби нас, не горячись, Царай». О, неужели он оставит Кубатиева без отмщения только потому, что тот из сильного и богатого рода?

— Кто желает первым испытать .свое счастье?

Резкий голос прервал мысли Царая, и он невольно

оглянулся вокруг себя, а тем временем распорядитель повторил вопрос, теперь уже с нескрываемой усмешкой:

— А вы думали, Тасултановы отдадут вам свою сестру, как только вы заявитесь к ним в дом?

Из строя всадников выехал чернобородый кабардинец. Царай его приметил еще во дворе. Он ни с кем не разговаривал, держался прямо, горделиво подняв голову. Синяя черкеска красиво облегала его тонкую талию. Привстав на стременах, кабардинец протянул руку, и служители подали ему лук и стрелу. Одну-единственную!

Не сходя с коня, чернобородый проехал вдоль строя и остановился напротив мишени. Целился долго, пока не дрогнула рука. В одно мгновение с этим кабардинец выпустил стрелу. Она со свистом вонзилась в насыпь, позади мишени.

Один за другим посылали стрелу искатели счастья. С каждым разом редел их строй, а стрела лишь трижды угодила в мишень. Но распорядитель объявил, что

белое пятно все же не Поражено. При этом приглашал всех убедиться в промахе.

Пустил стрелу мимо, мишени и Хаджи-Мусса. С нескрываемой завистью, пристав оглядел оставшихся в строю. Ох, как бы Кубатиев желал еще раз испытать счастье! Встретив взгляд Царая, пристав нахмурил брови и отъехал.

Хаджи-Мусса был старше Царая и даже женат. Но девушка из рода Тугановых недолго жила в куба-тиевском доме. Несчастная умерла, не успев подарить ему сына. Потом Хаджи-Мусса попытался породниться с грузинским князем, но тот гордо отказался отдать свою дочь за перевал. Наконец, пристав облюбовал девушку из чеченского аула, и снова отказ: в роду Кубатиевых было несколько дворов, оставшихся в православной вере. И вот теперь Хаджи-Мусса вынес приговор самому себе: промахнулся. А ведь счастье было всего-то в тридцати шагах!

Настала очередь Царая. Собственно, он остался один на один с мишенью. Распорядитель небрежно скользнул по нему взглядом, полным презрения, но все же велел подать ему стрелу и лук. Конечно, это было сделано без почтения со стороны служителя.

Братья Тасултановы не стали ждать, пока Царай пошлет стрелу, и покинули поляну. За ними последовали и неудачники. Царай решил стрелять с того места, где стоял. Он поднял лук на уровень глаз, нашел белое заветное пятно, плавно натянул тетиву и сразу спустил ее, и все это на одном дыхании.

Еще до того, как распорядитель объявил, что стрела попала в самый центр белого пятна, Царай сердцем понял: победил!

Никто не поздравил безвестного горца. Лишь распорядитель сдержанно пожал ему руку, но для этого Цараю пришлось сойти с коня.

— Мне не знакомо твое лицо и имя не припомню. Прости меня, гость, но сегодня так много джигитов.

— Из Дигории я, из рода Хамицаевых,— ответил Царай, он был удивительно спокоен, словно ничего не случилось.

Они шли рядом, пока распорядителю не подвели коня. Ехали быстро и молча. Однако спокойствие стало покидать Царая с приближением к усадьбе. Ему

даже стало страшно от одной мысли, что победил. «Сейчас Тасултановы поздравят меня и назовут своим зятем. Нет, я откажусь от гордой красавицы. Да разве по мне княжеская дочь? Она не станет жить в моей сакле». Царай решился сказать распорядителю, чтобы тот не говорил людям о нем. Промахнулся и ладно. Но кабардинец был хмур и старался не смотреть на него. Цараю показалось обидным такое невнимание к нему, и он тут же забыл о своих тревогах. В нем взяла верх гордость.

Гости разбрелись по усадьбе, среди них не было заметно прежнего оживления. Но вот все тот же благообразный старик из рода Тасултановых обратился к ним.

— Мое сердце плачет сегодня. Не потому, что наша дочь еще на один год останется дома и не будет исполнена воля Тасултана... Среди стольких мужчин не оказалось ни одного со взглядом орла,— старик сокрушенно покачал головой и хотел было уходить, но, помешкав, добавил:—Приглашайте гостей в дом, у Тасултановых никто не должен скучать.

И тут распорядитель ответствовал, но не столь торжественно, как бы хотел Царай:

— Гость дома Тасултановых, почтенный Царай из рода Хамицаевых, поразил цель.— Полуобернувшись, он жестом руки пригласил Царая подъехать к нему.

Едва заметное движение коленями, и конь сделал нужный шаг вперед. Старик недоуменно посмотрел подслеповатыми глазами, и Царай содрогнулся.

— Да продлит Аллах жизнь в его доме... С дигорцами еще наши отцы и деды роднились и нам завещали. А как же! Мы соседи... Порадовал ты меня, гость... Да поможет тебе Аллах найти свое счастье.

Понял Царай, что отвергнут.

— Посади его рядом с младшими,— велел старик,— Тасултановы умеют воздать почесть каждому...

Старик ничего более не сказал, повернулся спиной, и в этот момент Царай натянул поводок, дал сильные шпоры, и конь, сделав свечу, замер на секунду. Удар плетью — и конь вынес Царая со двора. Он не видел улыбки на лице распорядителя, не слышал слов старика:

— О, это настоящий мужчина!

По улицам болгарского, квартала носились сеймены верхами на коротконогих лошадях. Врываясь во дворы, угрожали расправой, пока хозяева все до единого не покидали дом. Они стекались по улицам за околицу. Никто не знал, какое новое горе ждет их. Предчувствуя беду, никто, однако, не тревожился за себя: боялись за детей, и оттого было страшно.

Гиканьем и болгарскими ругательствами турки, наконец, согнали жителей к леску, что чернел за речкой в полуверсте, на пологом склоне. Перепуганных детей и женщин отделили от мужчин. И тех, и других окружили вооруженные жандармы.

Оставшиеся на болгарской половине села турки проскакали по вымершим улицам и спешились у дома Петра. Их было трое: один маленький, с двойным подбородком и горбатым носом, напоминающим клюв совы. По тому, как к нему обращались, было видно, что он у них за командира. Его спутники — тоже невысокого роста, но в отличие от него худые и кривоногие,— ждали повелений. Часто отдуваясь и беспрестанно вытирая пот с лица, командир протиснулся боком в калитку и просеменил через двор. За ним последовали спутники. Остановились у низких дверей. Командир бросил свирепый взгляд на кривоногих, и тех словно ветром сдуло: исчезли в доме. Командир в ожидании тихо насвистывал, то и дело оглядываясь. Он боялся внезапного нападения и поэтому трусливо озирался, пока не появились его помощники. Сеймены доложили, что в доме, кроме старухи, никого нет. Тогда командир смело вошел.

Действительно, на тюфяке лежала больная бабушка Иванны. Она и головы не повернула к пришельцам. Ее руки скрестились на груди, и, казалось, она не дышит.

Турки торопливо прошлись по комнатам и вернулись. Командир обратился к ней на своем языке, спросив о деньгах. На лице женщины отсутствовали признаки жизни. Тогда турок повторил вопрос по-болгарски.

— Где твой сын? Когда он вернется? Иванна ушла с ним? Где он спрятал деньги?

Голова старухи отделилась от мутаки, и турок, проследив за ее взглядом, бросился к полке, схватил медный кувшин.

— Здесь? Говори, гяурка!

Но вот старуха, вздохнув, Открыла глаза. Она долго смотрела в одну точку. Вдруг ей показалось, что над ней склонился голубоглазый красавец, высокий, широкоплечий. Он поднял ее на руки и закрутил по комнате. Она узнала своего мужа. Кудри черные, упрямо лезут ему на глаза, и она их то и дело отбрасывает со лба. На ее морщинистом лице появилась улыбка.

Женщина покачала головой и, закрыв глаза, замерла.

Командир присел и резко повернул кувшин вверх дном. Из узкого горлышка выкатилась медная монета.

Турок заглянул в кувшин одним глазом, но там действительно было пусто, и напрасно он яростно тряс его. В отчаянной злобе турок, размахнувшись, с силой бросил кувшин на пол. Но кувшин не разбился. Подняв над головой плеть, турок шагнул к старухе.

— Убью! Где твой сын спрятал деньги? Скажи, где? Замучаю, зубами загрызу.

Несчастная женщина перевела дыхание и произнесла внятно:

— Не скажу.

Тут же плеть оставила багряный след на лице больной; она только вскрикнула.

— Я тебя заставлю...— плеть снова просвистела, и снова послышался стон, но теперь уже глухой.

Видя, что так он ничего не добьется от нее, турок велел накалить на огне цепь. Сеймены побежали исполнять приказание, а он вышагивал из угла в угол, стараясь угадать, где спрятаны деньги. Сеймен знал, что деньги в доме есть. Предатель даже назвал точную сумму. Но где они спрятаны?

Больная, однако, хотя и стихла, но украдкой следила за ним, и если тот приближался к окну, то ей не хватало воздуха й она задыхалась. Ей казалось, что турок сейчас поднимет подоконник и обнаружит тайник сына.

— Эй, или ты промолвишь слово, или сейчас же умрешь, клянусь Аллахом! — взревел турок.

Он склонился над женщиной, и та затаила дыхание.

— Ну! Говори же, проклятая змея.

Наконец, вошли сеймены: они несли перед собой на длинных щипцах раскаленную цепь из нескольких звеньев. От нее пылало жаром, и жандармы, откинувшись назад, часто отдувались.

— Скорее, чего вы медлите, ишаки, остынет цепь,— замахал руками турок.— А ну, приложите розу к ее губам,— с этими словами турок сдернул с больной одеяло.

Цепь висела над ее почерневшим лицом. Турок отошел в сторону и скомандовал:

— Спустите еще ниже... Клянусь Аллахом, я вас самих накажу,— пригрозил он, и тут же запахло паленым.

Женщина дернулась, застонала.

— Говори или прощайся с жизнью! Деньги! Где деньги? Ах ты, дочь гяура! Положите цепь ей на губы.

Дрогнули руки у сейменов, отвернулись они.

— Осман-ага,— прошептал один.

— Ну, вислоухие ишаки!

Они выпустили из рук цепь, и на этом все кончилось: застыл открытый взгляд женщины. Даже турок не выдержал. Зажав руками широкий рот, выбежал из дому. За ним неслись жандармы.

Жизнь в селе шла своим чередом. О предстоящей свадьбе, как о всяком другом деле, поговорили в самом начале, да и забыли. Помнили о ней только Ка-руаевы и Кониевы. Другим же своих забот хватало. «Не перешагнешь порог, чтобы не споткнуться о них»,— говорили на нихасе. Лишь один дом встревожила весть о женитьбе Знаура. Она вызвала зависть и негодование Кудаберда. А все оттого, что хромой дважды посылал сватов в дом Бекмурзы, но всякий раз получал отказ. Правда, Бекмурза не говорил прямо, почему не хочет выдавать сестру за него. Но незадачливый жених догадывался, и вскоре в селе стали поговаривать с усмешкой: «Какой же хозяин станет держать в доме хромую собаку? А у Кудаберда всего полторы ноги».

Узнав о том, что сваты Кониевых договорились, Ку-даберд перенес злобу на Знаура только за то, что тот оказался счастливее. Он решил отомстить, но как это сделать, Кудаберд не знал, да и придумать не мог и посоветоваться было не с кем.

И все же однажды Кудаберда осенила коварная мысль. Такое могло родиться только в его голове.

С утра хромой отправил брата в поле (у Кудаберда было две десятины земли) и, оставшись дома, стал точить и без того острый нож. Возился с ним целый день, даже об еде забыл, чем немало удивил мать: сын любил покушать много, вкусно и при этом один, чтобы ему не мешали.

Вернулся брат с поля поздно вечером и уже собрался было идти спать, как Кудаберд сказал ему:

— Хочу рассчитаться со Знауром. Как ты думаешь?

Брат не успел ответить, как хромой добавил:

— Над моей ногой он смеялся...

— Когда хочешь пойти к нему в гости? — усмехнулся брат.

— Сегодня ночью, зачем же откладывать доброе дело. Будь во дворе... Если понадобишься — позову тебя. Только приготовь кинжал да не забудь вытащить его из ножен.

— Хорошо,— ответил брат и, когда Кудаберд собрался уходить, добавил: — Знаур остался в поле... Вернулся ли?

Хромой задумался, постоял, заложив руки под мышки.

— В поле, говоришь? Это и надо мне! Подожди, а на чем он? Где его волы? — Кудаберд подступил к брату, словно тот виноват в том, что Знаур обидел его.

— Видел его верхом. А потом откуда у него волы? Они теперь принадлежат Бекмурзе.

Кудаберд презрительно посмотрел на брата.

— А что если прирезать волов? А? Тогда ему будет нечего отдавать за Ханифу... И других волов не скоро найдет! Понял? Не видать ему Ханифы до тех пор, пока не вырастет моя нога,— злобно засмеялся Кудаберд.

— Пусти меня, я с ним разделаюсь,— брат понял коварный замысел хромого и удивился его сообразительности.

— Долг отмщения лежит на мне,— твердо сказал Кудаберд и уверенный в успехе задуманного вышел из сакли.

За ним последовал брат.

Словно зверь, крался Кудаберд по улице. Прежде чем перейти канаву у дома, в котором раньше он бывал гостем, хромой присел на корточки и прислушался к тишине, соображая, как перелезть через забор. То, что дома казалось ему делом простым, теперь страшило. Вспыхнувшая днем искорка мести едва теплилась в нем. Еще полчаса назад хромой представлял себе, как осуществит свой план. Теперь же заколебался и готов был отказаться от затеи. «Эх, надо было пустить Мисоста. Он молодой и легко бы перемахнул через забор. Ну куда я гожусь с одной ногой? Пожалел я Мисоста»,— рассуждал Кудаберд и уж собрался уходить, да почудился ему голос Ханифы. Не вставая, хромой вытянул шею, приложил руку к уху и прислушался. Но вокруг стояла тишина. Мысли о Ханифе разбудили в нем злобу против Знаура, и хромой, вскочив, сделал несколько шагов к канаве. «Где-то здесь должен быть мостик»,— подумал Кудаберд.

Он спешил, ему нельзя было медлить: а ну, вернется с поля Знаур? Но хромой не мог найти мостик и решился перепрыгнуть на тот берег. Оттолкнулся здоровой ногой и, не рассчитав, угодил в воду.

На шум откликнулся пес со двора Знаура. Испугался хромой и начал скорее выбираться из канавы. Чертыхаясь, поспешил к себе домой.

Он плакал в темноте от обиды и неисполненного замысла, оттого, что не отомстил Знауру.

У ворот его встретил брат.

— Завтра надо пойти в гости к Кониевым. Люблю шашлык из свежего мяса! Быстро ты управился,— прошептал он.— Будет знать, собака, как обижать нас.

— Молчи! Бог против меня... Я упал в воду, и пришлось вернуться.

— Тогда я пойду,— решительно заявил брат.— Не оставлять же его безнаказанным! Он смеется над нами... Разве мы не мужчины?

Кудаберд облегченно вздохнул: именно это он хотел услышать в тот момент.

— Будь осторожен, не попадись... Узнают люди — тогда хоть уходи из села,—напутствовал Кудаберд брата.

— Не беспокойся за меня! — сказал тот и ушел.

Но не успел Кудаберд переодеться и выпить рог

теплой араки, как вернулся брат.

— Ну? — нетерпеливо спросил хромой.

— Надо же! Оказывается, Знаур уже дома. Я ведь его оставил в поле! Дошел я до ворот, а он вырос передо мной, как из-под земли.

Простонав от злости, Кудаберд плюнул под ноги и пошел спать.

Да, Царай и не помышлял о красавице Тасултановых. Не за тем ехал к ним. Царай хотел доказать старшим из Стур-Дигории, что не обедняли осетины мужчинами, есть среди них достойные носить шапку. Не посрамил же Царай имени своего отца! Не могут стур-дигорцы упрекнуть его в чем-то. Вот разве только что уехал из аула, ничего не сказав старшим. Но не мог же он поведать им о намерении помериться ловкостью в доме Тасултановых. Да его бы и не отпустили, а друзья бы посмеялись над ним.

С этими думами Царай ехал вдоль дороги и не чувствовал, как ветви хлестали его по лицу. Очнулся Царай, когда конь остановился перед корягой, загородившей путь. Впереди в сумерках мигали огни: в доме Тасултановых продолжалось веселье. «Нет, Фатиму мне не украсть. Обязательно попадусь в руки Тасултановых, и они меня замучают... Да разве я боюсь смерти? Позор падет на Хамицаевых. Но не могу же я оставить их безнаказанными, они унизили меня... Нет, нельзя не отомстить Тасултановым? Что подумают обо мне люди? Засмеют. А Хамицаевы не простят мне такого позора, зачем мне тогда такая жизнь?» — Царай кнутовищем сдвинул шапку на затылок.

В стороне от дороги послышался дробный топот лошади. Царай тотчас спрыгнул и, бросив поводок, лег на землю и замер в ожидании. Вскоре из чащи выскочил белый жеребец. Царай вздрогнул: узнал коня, хотя видел впервые. Это был знаменитый жеребец из табуна Тасултановых. Князь перед смертью велел сберечь любимца, мол, пусть ходит на свободе и напоминает всем о нем. И седлать коня не разрешил... Изогнув тонкую шею, красавец застыл. «Уведу»,— мелькнула мысль, и Царай бесшумно пополз на другое место. Жеребец, почуяв присутствие чужого коня, перешел через дорогу. Беспокойно заржав, раздвинул заросли высокой, сильной грудью и приблизился к коню Царая. Мгновение — и Царай бросился к нему. Жеребец ударил об землю копытами и шарахнулся, но споткнулся о корягу и грохнулся на бок. Делом одной минуты было набросить ему на шею аркан. Жеребец вскочил, но Царай уже сидел на нем верхом. И напрасно оскорбленный конь старался сбросить Царая, тот словно слился с ним воедино.

Радости Царая не было предела. И вместо того, чтобы скакать домой, он вдруг вспомнил Хаджи-Муссу и решил покончить с ним.

Не сходя с коня, Царай стал наблюдать за дорогой, ведущей из усадьбы Тасултановых, надеясь, что вот-вот на ней появится Хаджи-Мусса. Не мог Царай простить приставу обиду. Кубатиев унизил его в глазах чужих людей и должен за это заплатить своей кровью. Если Царай сразу же не поступил, как подобает мужчине в таких случаях, и не вонзил в сердце обидчика кинжал, так в том виновата мать. Когда Царай готов был покончить с Хаджи-Муссой, ему вдруг почудилась мать, и куда делась его решимость.

Но теперь, когда ему повезло с конем, Царай должен рассчитаться с Кубатиевым, и тому не уйти от заслуженной смерти. Царай заставит ползать Хаджи-Муссу у своих ног и целовать землю. Только бы встретить его.

Пришли сумерки, и дорога стала уж не видна. Но Царай ждет. До боли в глазах всматривается в надвигающуюся ночь. Конь ие стоит на месте, все рвется куда-то, беспокойно храпит, норовит сбросить с себя всадника, и тому приходится быть начеку. А Куба-тиева все нет. Стал тогда Царай подумывать, не остался ли пристав ночевать в доме Тасултановых? И тут вспомнил про другую дорогу, что идет севернее речки. Не поехал ли по ней Хаджи-Мусса? Вкралась в душу тревога, и Царай готов был скакать в погоню, да догонишь ли... Пока будешь догонять пристава, если тот вообще уехал, наступит полная ночь. А Хаджи- Мусса, наверняка, не рискнет ехать в темноте и заночует у кого-нибудь из своих друзей.

Сидя на коне и соображая, что к чему, Царай стал рассуждать: «Братьям Фатимы я отомстил, завладев конем, а вот пристава упустил». Но ничего, Царай еще успеет напомнить ему о себе. Развернув коня, он быстро удалился от усадьбы Тасултановых. Погони он не опасался: не могли же Тасултановы хватиться коня, который гулял на воле. А когда обнаружится пропажа, так Царай уже будет дома, и тогда кабардинцы не страшны ему.

... Когда Царай въехал во двор, то, к своему удивлению, увидел мать: она стояла посреди двора, сложив руки на груди. Аул еще не проснулся. Собаки после бессонной ночи дремали.

Царай соскочил на землю и, не выпуская из рук поводка, легко вздохнул. Мать поняла, что сын угнал у кабардинцев коня и, подняв высоко над головой руки, ударила ими по коленям, словно плетьми, и запричитала.

— О, да-дай!

На крик выскочил младший брат и, протирая на ходу заспанные глаза, радостно воскликнул:

— Саулох!1

Он кинулся к жеребцу, хотел обнять его за лоснящуюся шею, но красавец мотнул головой, и Царай счастливо засмеялся:

— На нем разъезжал сам бог!

А мать все причитала и била себя попеременно то в грудь, то по лицу, безжалостно рвала выбившиеся из-под черного платка седые волосы:

— Ох-хо! Горе пришло в мой дом! Что ты наделал? Погубил всех нас...

Однако сын не обращал внимания на ее слезы, радуясь своей удаче, о которой и не мечтал; он повел жеребца к сараю, а брат расседлал другого коня.

— Народ подумает, что в нашем доме покойник, нана... Ты так причитаешь, что боюсь, как бы не сбежались к нам люди... А мне не хочется показываться им на глаза. Устал я с дороги, хочу поспать,— проговорил Царай, поравнявшись с матерью.

— Откуда у тебя эта лошадь? — быстро спросила она.

— Добыл, нана, или я не мужчина? А?

Вернулся брат и, поминутно ударяя в ладоши, воскликнул:

— Ну и конь! Огонь! Ты мне дашь проехаться на нем?

— Конечно, только не сейчас. Не приставай.

Над зубчатой цепью гор вставал рассвет.

Христо устроился на вершине бука и рассматривал в бинокль турецкий лагерь. Он старался запомнить вал и глубокий ров перед ним, число орудий. Шесть тупых рыл сторожили выход из ущелья. Вот бы пробраться в неприятельский лагерь да пальнуть по туркам из их же орудий.

Уже второй раз к палатке, что в центре, в отдалении от других, подходят два молодых турка. Постояв, снова удаляются в сторону сторожевой вышки, что шагах в сорока. Но вот из палатки вышел долговязый турок, он то и дело размахивал руками и вертел головой. Он что-то кричал, но Христо не слышал. Те два молодых турка стояли перед ним, опустив головы. Видно, он отчитывал их строго за что-то. «Эх, вот бы захватить длинного! Да, за него Бабу руку пожмет. Должно быть, он не простой офицер. Но как завладеть им? Откуда и зачем пожаловал сюда?» — Христо перевел бинокль на долговязого.

Воздев руки к небу, тот быстро обошел вокруг палатки. Христо увидел в его правой руке длинную нить четок. Как ни старался Христо рассмотреть лицо турка, у него ничего не получалось: долговязый все время суетился. Наконец, что-то сказав, он махнул рукой и исчез в палатке. Христо проследил, куда пошли те двое. Саженях в трехстах от того места, где сидел Христо, росли три дерева. Под ними из-под камней выбивал родник. Здесь и устроились турки под тенью деревьев. Христо прикрыл ладонью глаза: они болели от напряжения и солнца. Задание генерала разведать турецкий лагерь Христо выполнил, но ему нельзя было оставлять наблюдательный пункт до наступления темноты. Вспомнив Бабу, Христо перевел взгляд на палатку: «Жаль оставлять здесь длинного... Бабу говорил мне, что в штабе очень обрадовались бы пленному офицеру».

Солнце пригревало сквозь густую крону, а запах листвы предательски клонил ко сну. Христо почувствовал, как ноет старая рана на левом плече. Сложив руки на груди, он закрыл глаза и сразу же ощутил в теле приятную истому. Промелькнувшая мысль о том, что он может уснуть и не вернется в лагерь к назначенному сроку, погасла. Христо все больше погружался в забытье.

... Чьи-то легкие руки подняли его ввысь, и под ним поплыли горы, леса... Сверкнула серебром река. Он присмотрелся к ней и узнал Дунай. Теперь земля стремительно приближалась к нему, и он оказался на пристани в Гюргево. К нему отовсюду шли хыши, бородатые, в одежде садовников. И он, ни о чем не спрашивая, пристроился к ним. На его бронзовом от загара лице выросла короткая пышная борода. Но вот колонна остановилась у самого Дуная. Кто-то прошел и пересчитал людей. Их было двести человек... Впереди показался Ботев. Он тоже одет, как все. Он взошел на палубу «Радецкого». Но почему медлят? Дружина стоит вдоль бортов и ждет сигнала. Впереди Козлодуй. От одной этой мысли у Христо все сильнее бьется сердце. Все быстрей... Наконец блеснула в руках Ботева сабля. Это солнце припало к ее лезвию. Оно скользило взад-вперед, словно задумало подточить оружие. Командование кораблем берет на себя Ботев. Но только до Козлодуя. Сигнал — и дружина одевается в униформу. Ботев смотрит на тот берег, и вдруг «Радецкий» срывается и птицей несется вперед. Козлодуй...

Дружина упала на колени и припала к земле. Долго ты нас ждала, земля отцов! Пятьсот лет ждала. Прости, что мы так задержались...

Ему представился Ботев великаном, а рядом с ним он увидел себя. Но вдвоем они оставались недолго: Ботева обступила дружина. Оглядев всех, Ботев улыбнулся. Гайдуки смотрели на него снизу вверх. Лицо Ботева вдруг посуровело. Он что-то сказал. Однако Христо засмотрелся на него и не слышал слов, а переспросить не успел. Ботев повернулся к нему спиной й пошел легкой походкой. Гайдуки не отставали от него.

И тут воевода взлетел ввысь птицей, покружил над степью, дождался, пока к нему поднялась его рать, и перенесся на Балканы.

Едва дружина опустилась на гору Вол, как начался бой... Кто-то крикнул: «Воевода, не поднимайся!» Христо узнал Бабу. А что он делает здесь? Бабу, стреляй, видишь, баши-бузуки лезут. Снова поднялся Ботев... Убили! Дрогнула дружина, и баши-бузуки полезли вперед. Кого они гонят перед собой? Отца! Рядом с ним Иванна! Что мне делать? Отец, держись! Я не буду стрелять... Я саблей проложу дорогу...

... Уже наступил вечер, и Христо ущипнул себя за ногу: «Проспал... Как же так? Вот так разведчик».

Засунув бинокль за пазуху, Христо соскользнул по стволу и пошел в лесную чащу. Двигался, выставив перед собой правую руку с мушкетом. Дорогу он знал...

Опрокинутые арбы застыли, задрав кверху оглобли. Стреноженные кони и быки паслись вдоль дорожной насыпи. Второй день Знаур с земляками работал на ремонте дороги, которая вела из Владикавказа в Тифлис. Дважды в год село выделяло сюда до пятнадцати арб.

Сельчане расселись вокруг широкого костра, образовав большой пестрый круг. Перед каждым на коленях или просто на земле лежала еда. Как будто одна скупая хозяйка собирала мужчин в дорогу: овечий сыр, кукурузные лепешки. И только завтрак Кудаберда выделялся. Нарезав жирное мясо и обильно подсаливая большие куски, он отправлял их в рот... Громко чавкая, хромой то и дело шмыгал носом да проводил по нему закатанным рукавом черкески.

Ели молча, сосредоточенно. Кто-то подбросил в разгоревшийся костер хворосту, пламя задохнулось под сырыми ветками, и сразу повалил дым. День выдался пасмурный, и хотелось посидеть подольше у огня. Из ущелья веяло сыростью, над Тереком висел туман. Люди ежились, ругая вполголоса тех, кто заставил их ехать сюда; слышался частый, сухой кашель.

— Эй, скоро вы кончите пировать? Ишь, расселись, будто на свадьбе гуляют! — кричал подрядчик.

Знаур встречал русского в крепости весной. Он, пьяный, заставлял двух подростков то ложиться на сырую землю, то бегать по площади перед духанчиком.

— Запрягайте подводы. Живо! Надо бы успеть по одному разу привезти песок... Ишь, заволокло туманом. Чья очередь? — спросил подрядчик и почему-то уставился на Кудаберда.

Хромой, не переставая жевать, лениво проговорил:

— Что тебе? Отдыхаю я...

Этого было достаточно, чтобы подрядчик подбежал к нему и, пнув ногой, закричал:

— Вставай! Живо... Ишь, ты!

Кудаберд, не ожидавший такого оборота, вскочил и растерянно посмотрел вокруг, видимо, искал поддержки у сельчан. Но никому не хотелось влезать в беду из-за него. Хромого особенно презирали после случая на нихасе, когда он был избавлен помощником пристава от наказания, которое ему определил Бза. Хромой вдруг опустился на одно колено, быстро сгреб остатки еды и бросил в хордзен. Подрядчик стоял над ним и ждал.

— Пошевеливайся! — крикнул подрядчик и, отступив на шаг, закинул за спину руки.

— Не пойду! — запальчиво вскрикнул Кудаберд и сам же испугался своей решимости; ожидая удара, закрыл рукой лицо.

— Что? Бунт?! Я тебе покажу, грязное мырло... Ишь, ты!

Знаур стоял за спиной подрядчика, спокойный, неторопливый.

Только расширявшиеся ноздри тонкого носа выдавали его состояние.

— Начальник, не надо... Пошли меня, пусть Кудаберд посидит. Не видишь разве, что он хромой.

— Нет, ты постой... Ишь, казанская сирота,— не оборачиваясь, отмахнулся от Знаура подрядчик.— Я его заставлю! Вздумал против меня пойти,— он схватил Кудаберда за расстегнутый воротник бешмета.— Ишь...

Вокруг притихли, перестали жевать. Первым не выдержал Знаур, подступил к подрядчику валовую и похлопал по плечу. Но подрядчик не оглянулся, продолжал кричать:

— Сгною!

Тогда Знаур, тряхнув его, выругался по-осетински:

— Ишак! На кого ты поднял руку?

В эту минуту Знаур меньше всего заботился о Кудаберде. Он представил себя на месте хромого, и ему стало не по себе. Подрядчик вдруг отпустил Кудаберда и замахнулся кулаком, собираясь ударить Знаура. Однако кулак повис в воздухе. Встретив взгляд Знаура, подрядчик примирительно пробормотал:

— Ладно уж, иди, коль тебе охота... А ты мне не попадайся,— пригрозил он хромому.— Давай еще один, чья там очередь? Живей, скоты! Ишь, ты!

Люди не понимали незнакомых слов, иначе бы несдобровать разошедшемуся подрядчику. Небрежной походкой Знаур направился к своим волам, запряг их и выехал на разбитую колею — она вела к Тереку. За Знауром прогромыхала одноконная арба. Проводив их молчаливым взглядом, люди уселись, чтобы продолжить прерванный отдых. Хромой вытряхнул из хордзена остатки мяса и пирога и начал поспешно жевать. Только один раз прервал чавканье, чтобы сказать:

— Как я его не убил только? Напрасно вмешался Знаур. Вечно лезет не в свои дела... Ну, кто просил его? А теперь будет рассказывать всем в селе, что спас меня от смерти,— и опять зачавкал.

Никто не обратил внимания на слова хромого. Покончив с едой, тот встал, потянувшись, запрыгал на одной ноге, потом почесал затылок и проговорил, нарочито растягивая слова:

— Что ему от меня понадобилось? У меня лошадь вот-вот издохнет... Да погиб бы весь род у этого русского. Как он кричал! У Знаура быки от жира чуть не лопаются, а ко мне пристал. Собака! Его счастье, что мой руки были заняты едой.

Людям надоело брюзжание хромого, и они, покинув места, пошли к своим арбам. А Кудаберд все продолжал поносить Знаура.

— Замолчи, а то вторую ногу выдерну! — крикнул Бекмурза.

— Ха-ха! Смотрите на него, какой нарт! Пожалел чужое добро. О, как я забыл! Быки же в самом деле твои, за Ханифу полу...

Последнее слово застряло в горле хромого: здоровенный кулак Бекмурзы пришелся ему прямо по губам. Он икнул и грохнулся на бок, а Бекмурза брезгливо вытер руку об полу черкески и с безразличным видом, будто ничего не случилось, пошел запрягать коня. Он поехал к Тереку, за ним потянулись остальные.

В ауле только и говорили о Царае. Мужчины, не скрывая восхищения его поступком, были на редкость многословны с ним. Они расспрашивали, дотошно уточняя подробности, а потом шли к навесу и долго глазели издали на жеребца. Налюбовавшись, возгорались желанием погладить коня. Но стоило кому-нибудь приблизиться к жеребцу, как гордый красавец изгибался и быстро перебирал тонкими ногами. Когда же он оставался один, то начинал ржать на всю округу, и люди нет-нет да бросали дела и слушали его плач. Гордый конь тосковал по своему табуну, хотел на волю, к которой успел привыкнуть. Шли дни, а он по-прежнему никого не подпускал. Даже Царай подходил к нему с опаской, удивляясь, как ему удалось приехать на нем в аул. С болью в душе Царай понял, что коня ему не приручить. Но Царая занимала мысль о Тасултановых: или те до сих пор не прознали, где их конь, или не думали начинать ссору.

Однажды Царай проходил мимо нихаса. Сам не зная почему, пошел этой дорогой, хотя прежде и он, и многие другие мужчины обходили святое святых, чтобы лишний раз не попадаться на глаза старшим. А тут ноги сами привели Царая на запретную тропинку, что огибала небольшую площадку, на которой издревле собирались седобородые. Тут появляться могли только они, обитатели нихаса, остальные — если их звали. Увидев стариков, Царай спохватился, но возвращаться уже было поздно.

— Эй, лаппу! — окликнули его, и Царай остановился.

По голосу Царай узнал Дзанхота. Продолжая смотреть себе под ноги, вытянув руки по швам, Царай ждал, что ему скажут еще.

— Чей это сын? — спросил Дзанхот, притворяясь, будто солнце мешает ему рассмотреть того, кто стоит перед ним.— Глаза мои стали плохо видеть...

— Хамицаев сын, Царай,—подсказал кто-то.

— А-а,— протянул Дзанхот и после паузы добавил: — Мы все жили раньше, как родные братья... Отец Хамица, я еще застал его, одной рукой задушил медведя. Самый сильный конь не выдерживал под ним лето... Не помню, чтобы обидел кого-нибудь. Эх-хе, с людьми так жить теперь может не всякий.

Впервые услышав столько лестного о своём деде, Царай растерялся и не знал, что делать: то ли остаться, то ли уйти. Он чувствовал, что бешмет прилип к спине, а лицо вспыхнуло огнем. Вдруг нестерпимо зачесалось под глазом, но он не смел поднять руки и лишь исподлобья глянул на чинно сидевших жрецов правосудия, белобородых, удивительно похожих друг на друга.

— Хамиц очень напоминал своего отца... Ростом, правда, был поменьше, а вот смелостью не уступал ему. Второго такого отчаянного я больше не встречал в жизни. Э, ей богу, я не намного моложе наших гор,— Дзанхот посмотрел на гору, что была перед аулом.— Нет, раньше жили совсем другие люди. При старшем мы дышать не смели. А сейчас... Э... — старик досадливо махнул рукой.

Его внимание отвлек поднимающийся в гору всадник. Правда, он еще не появился, но люди знали, что кто-то спешит: подковы часто цокали о гранитную дорогу. Царай увидел всадника раньше других и содрогнулся: на него в упор смотрел пристав. Опешил Царай, но не надолго. Когда, спрыгнув на тропинку и ударяя кнутовищем по ноговице, Хаджи-Мусса шагнул на площадку, никто из стариков не обратил на него внимания.

— Позор! Оказывается, у кабардинцев коня украл ты? — спросил Кубатиев.— Вы только посмотрите на этого джигита! О, на его лице такое. самодовольство, как будто он совершил подвиг в бою!

Промолчал Царай. А что бы он ответил приставу, если боялся навлечь на себя гнев старших. Не мог же в их присутствии, да еще на нихасе, вступать в перепалку с приставом? Больших усилий стоило ему молчание, и Хаджи-Мусса, поняв это, продолжал изощряться, желая вызвать Царая на ссору.

— Как вы до сих пор не изгнали его из аула? — воскликнул пристав.— Он же пренебрег традициями и нарушил обычай гостеприимства!

Кубатиев обвел взглядом нихас в надежде, что найдет поддержку у стариков. Но те сделали вид, будто заняты своими мыслями и не слышат, что он говорит. Расставив стройные ноги шире плеч, пристав подбоченился и вытянул вперед красную от напряжения шею.

— Сейчас же отведи коня туда, откуда привел! Да смотри мне. Не вздумай только сесть на него верхом,— повысил голос Хаджи-Мусса.— Что ты уставился на меня? Или думаешь, что Тасултановы тебе простят? Ну, чего стоишь? Езжай!

— Нет,— произнес тихо Царай.

Его услышали старики, заерзали, но промолчали.

— Что?! Ничтожество! Ты еще смеешь открывать рот!

Не выдержал Царай, поднял кулаки на уровень груди и шагнул к приставу.

— Берегись, Хаджи-Мусса! Твое счастье, что мы здесь...

Видно, что-то страшное было во взгляде Царая, если пристав отступил.

— Вы слышите? Царай грозит мне, Кубатиеву! Приставу! А ты знаешь... Ты поссорил осетин и кабардинцев! Тасултановы отомстят и тебе, и всему твоему роду...

Тут встал Дзанхот и стукнул палкой по земле:

— Хватит тебе кричать! Разве мы глухие или все умерли и нихас осиротел? Отправляйся в свой дом и учи там уму кого хочешь.

Пристав закусил губу и удивленно посмотрел на Дзанхота, мол, ты опять посмел кричать на меня.

— Ты забыл, Хаджи-Мусса, где находишься! — сорвал голос Дзанхот, покашлял, задыхаясь от негодования.

— Я — пристав! Заставлю...

— Ты у русских властей пристав, а мой пристав вон там,— старик указал пальцем в небо,— один бог мне судья, Хаджи-Мусса... Тебе неприятно, что Царай не опозорил имя своего отца в доме Тасултановых? Если бы он имел табун лошадей, как ты, быть бы ему сегодня зятем Тасултановых... Не пугай нас кабардинскими князьями. Мы видели их...

Слушая Дзанхота; Царай позабыл даже о Хаджи-Муссе. Не сразу сообразил, что тот вскочил на коня и уехал. Не слышал его угрозы: «Завтра же приведу Тасултановых».

Кто-то засмеялся ему вслед дребезжащим голосом, и Царай, очнувшись, тряхнул головой...

— Иди, Царай,— впервые по имени обратился к нему Дзанхот,—ты поступил, как мужчина. Пусть насладится твоим счастьем та, которая дала тебе жизнь.

Это было признание, но Царай не обрадовался. Второй раз оскорбил его пристав, а он не мог ответить, поступить с ним по закону гор.

Печальные вести получил Христо из дома: погиб посланец, турки замучили бабушку. Убитый неожиданным горем, Христо забрался в горы. Дремучий лес шумел над головой. Неистовствовала быстрая река, придавленная гранитными глыбами. Злобная, неугомонная, она пробивала себе путь, а вот вырваться из тисков тесного русла не могла.

Христо лежал на земле лицом вниз; только скупые мужские слезы могли облегчить его горе. Но их нет! После поражения Апрельского восстания Христо неотступно думал о том, как велик гнев народа, неизмеримы его горе, страдания, а вот сбросить ярмо чужестранцев он не может. И в Сербии турки одерживают верх, вопрос только во времени. Теперь повстанцам ничто не поможет, и стоит ли ему оставаться здесь? Да, Христо не имеет права больше оставаться в Сербии и должен вернуться на родину. Он подумал, не обидятся ли на него сербы, но тут же отогнал эту мысль. Его храбрость ставили другим в пример. Не щадил себя Христо. Ну а теперь он нужнее там, в Болгарии. Если гайдуки не вернутся в горы, то турки будут продолжать надругательства над болгарами, превратят в рабынь сестер и жен, матерей, будут хозяйничать в отчих домах... Нет, он вернется туда, где уже покоится воевода и апостол Левеки. На память пришли стихи Ботева: «А сердце, мать, не может терпеть, глядя, как турки беснуются в отчем доме»...

Решив твердо возвратиться в родные горы, Христо скорым шагом направился в лагерь. Он подумал, что, наверное, в горах собралось уже немало гайдуков. Чего доброго, братья готовятся к новому выступлению против турок, а он к этому не поспеет. Что тогда? Но кого Христо возьмет с собой? Пожалуй, уйдет один. Безопаснее пробираться, и забот меньше в пути.

В лагере Христо разыскал Бабу и увлек в укромное место, в дубняк.

— Хочу домой, к своим, Бабу,— выпалил с ходу Христо.

Бабу не удивился словам друга, понимая, что Христо, как и он, доброволец и волен поступать, как находит нужным, тем более, что болгарин в боях показал себя храбрым, всегда был впереди. Но почему Христо до сих пор не говорил ему об этом? Бабу, конечно, не допускал мысли, будто Христо, видя неминуемое поражение сербов, струсил. Нет, он не бежит с поля брани, Христо скорее погибнет. Кто-кто, а Бабу хорошо знал своего друга.

— Помнишь Басила? — болгарин стиснул правой рукой подбородок, а сам пристально посмотрел в глаза Бабу.— Ты бы мог подумать, что он станет настоящим гайдуком? Почему я послал его? Это я виноват! Я, я! — кричал в отчаянии Христо.

Бабу отметил про себя, что гнев Христо велик и он не пожалеет себя ради Болгарии.

— Басила схватили жандармы. Замучили звери мальчика,— Христо отдернул руку от лица, ударил кулаком по лбу.— Не могу, Бабу, забыть его! Пойми, я должен отомстить... Ты же сам мужчина! Никого у него не было, один на всем свете. Кто будет горевать, плакать по нему? Нет, Бабу, я должен быть там и бить, мстить, мстить...

Они ходили вокруг дуба рядом, иногда касаясь плечами друг друга.

— Тебя, Христо, зовет сердце,— иди... Я знаю, ты не трус и не от смерти бежишь навстречу своему позору.

Остановился Христо, .протянул руку осетину. Обменялись сильным рукопожатием:

— Спасибо, Бабу!

— Верю тебе, брат.

Болгарин улыбнулся: .

— Ты назвал меня братом после первого боя... Помнишь? Мы тогда пробрались к туркам и взорвали пороховой погреб. Никогда не забуду тот день, всегда буду носить в сердце твое имя. Вернешься домой — скажи своему отцу, что у него есть еще один сын: Христо. О, болгары умеют любить своих родителей!

Взволнованный этими словами, Бабу порывисто обнял болгарина и долго не отпускал от себя. Потом оглядел с ног до головы и вдруг издал крик радости. Он нашел, что подарить побратиму! Мгновение — и кинжал Бабу вместе с узким поясом висел на Христо. Откинувшись назад, осетин хлопал в ладоши:

— Возьми... Кинжал отца! Наш дед носил его! Я буду носить другое оружие.

— Зачем? Ты же... Бабу, не надо,— смущенно бормотал Христо.

— Молчи! Бабу знает, что делает! Ты не опозоришь наш род... У Кониевых никогда не было трусов!

— Клянусь! — болгарин выхватил из ножен клинок и поцеловал сталь.— Буду верным твоему роду!

— А теперь пойдем в штаб. Да, как ты думаешь добираться?

— Через «Бабина-голову»,— ответил Христо.

Небо хмурилось, но в просветы между тучами пробивалось скупое солнце.

Бабу отправился в штаб, чтобы передать адъютанту просьбу Христо. В просторном каменном доме разместился генерал Черняев, а вместе с ним — адъютанты, писари, порученцы...

Бабу встретил старшего писаря, и тот кивком голо-, вы пригласил его в свою каморку.

— Свертываемся, друг,— сказал писарь, усаживаясь за походный столик, перед ним лежал ворох бумаг,—уходим побежденными. Так-то вот, Бабу. А ты, помню, в России говорил, что через месяц турки будут просить пощады.

— Не говори так, мы еще не подняли рук,— горячо возразил осетин.— Вот посмотришь, как мы...

Ухмыльнулся писарь в пышные усы:

— Эх, мил человек, да белый флаг вот-вот будет поднят над нашими позициями.

— Замолчи! Что ты говоришь, Митрич? — возмутился Бабу.— Ты хоронишь живого! Как ты мог подумать так?

Писарь покрутил ус, встал и, вздохнув, нашел нужную бумажку, протянул Бабу.

— Вот тебе патент... На серебряную медаль и крест. За храбрость тебя жалуют, мил человек. Сербское военное министерство не поскупилось. Бери! Останешься жив, выберешься в Россию, представишь куда следует...

Не разворачивая плотную гербовую бумагу, Бабу вложил патент в пакет и засунул во внутренний карман. Козырнув, он вышел и направился к адъютанту, чтобы поговорить о Христо. Значит, придется сложить оружие... А ведь ему так хотелось победить!

Еще с неба не сошел щербатый месяц, а уж девушки из рода Кониевых закончили подметать улицу напротив дома Знаура. Еще раз оглядев улицу, они вошли в дом. За ними хлопнула калитка, и тут же из ворот Каруаевых вышли добровольные подметальщицы, как будто ждали этого момента, и дружно заскребли метлами, нарушая предрассветный покой аула.

Петухи взяли первые высокие аккорды. Им вторили регистром ниже менее голосистые солисты. И уж когда оркестр заиграл дружно и слаженно, в общий хор ворвались запоздалые голоса молодых. Их надтреснутый дискант явно сбивался с общего тона, и они снова и снова начинали свою партию.

Село проснулось сразу. Над крышами сакель вился легкий курчавый дымок. Коровы, разноголосо мыча, лениво двигались за пастухом. А он шел, величавый, исполненный гордости, переваливаясь из стороны в сторону, изредка останавливаясь, оглядывался назад и покрикивал зычным голосом:

— О! О!

Из конца в конец села протрусил всадник на неоседланном коне. На солнце вышли дети — постоянные обитатели улицы. Они еще были под впечатлением сказочных снов и, протирая кулаками глаза, поеживаясь, зевали. Каждый сидел у своих ворот. Но вот кто-то позвал товарища, и тогда все повскакали с мест и по-

167

неслись навстречу друг другу: начались прерванные игры и забавы...

Дети первыми увидели, как в доме Кониевых раскрылись ворота и в них появились быки. Они долго пили из канавы, потом лениво махали хвостами и облизывали языками блестящие черные ноздри. Следом за ними выгнали овец, и ворота снова закрылись. Двое юношей, цокая, погнали быков и овец к дому Бекмурзы. Там их, очевидно, ждали, потому что ворота Каруаевых широко распахнулись в тот момент, когда один из юношей хотел было позвать хозяина.

Но быки никак не желали переходить канаву и упорно старались вернуться назад. Овцы тоже бросились врассыпную. Спасибо, подоспевшие дети помогли загнать скот во двор к Бекмурзе.

В доме Каруаевых обрадовались: как-никак, а такое богатство Бекмурза за многие годы не накопил бы.

К полудню стали сходиться нарядные гости. Прежде шли женщины, не иначе как с пирогами, поверх которых лежали жирные вареные куры. Их сопровождали девочки-подростки, которым доверили нести бутыли с аракой.

За женщинами появились мужчины, они шли небольшими группами. У дома Знаура их встречал Бза. И у Каруаевых был такой же старший.

Мужчины в обоих домах садились за длинные низкие столы, установленные во дворах. В стороне от пирующих собралась молодежь. Появилась гармонь. В доме Знаура ее держала на коленях девушка лет двадцати. Наклонив голову, она задумчиво перебирала басы. Напротив юношей стояли девушки, образовав полукруг. Но вот вышел распорядитель танцев. Они начинались после первого тоста, который произнес Бза. Однако веселиться молодежи долго не пришлось. В тот момент, когда танцор стал отплясывать на носках, мелодия оборвалась... Во двор въехал всадник. Не слезая с лошади, он поднял левую руку с кнутом, и все поняли, что это вестник несчастья.

— Умер Лади! — объявил всадник.

Все встали. Никто не проронил ни слова. Стояли понуря головы. Бза вышел вперед и скорбно произнес:

— Царство ему небесное! Дай бог, чтобы никто раньше времени не уходил туда, где наши старшие. Отныне, чтобы вы все лишь радовались и видели горе только на склоне своей жизни!

Вестник уехал, ввергнув собравшихся в уныние. Бза поднял рог и произнес нарочито бодрящим голосом:

— Царство небесное тебе, Лади! Мы с тобой родились в один год, были неразлучны. Счастливого пути тебе, Лади. Не успеешь ты дойти туда, где наши старшие, как я догоню тебя. Вот закончу некоторые дела и поспешу за тобой. Царство небесное тебе, Лади! Ничего, Лади, не скучай, мы еще с тобой там повеселимся,— эти слова Бза позволил себе сказать, потому что был старше умершего.

Мигом исчезла гармонь, а девушек словно и не было. Мужчины выпили за счастливый путь Лади. Потом произнесли тост за здоровье живых. Не слышно было обычных шуток, песня так и не прозвучала. А какая это свадьба, если без песен?

Молодежь ради танцев и песен собирается на свадьбы, посмотреть друг на друга, приглядеться к девушкам, чтобы потом годы носить в сердце полюбившийся образ. А там, может, посчастливится жениться на своей избраннице.

Пожелал тамада счастья всем, не забыл и род Кониевых. На этом все кончилось. Бза объявил, что мужчины пойдут отдать последний долг Лади.

— Молодые пусть занимаются своим делом! Мы поручаем им привести нашу невесту. Ее нельзя оставлять в чужом доме,— сказал старик и направился к выходу, за ним последовали остальные.

Опустели дворы Каруаевых и Кониевых. Остались в них только женщины да Юноши с девушками.

Тем временем в доме Тулатовых оформился заговор... Щеголеватый Сафар, развалясь на тахте, дрыгал вытянутыми ногами и с усмешкой рассматривал Кудаберда. Хромой говорил торопливо, взахлеб, подкрепляя слова быстрыми движениями коротких рук.

— Знаур ненавидит тебя, Сафар. Ей-богу, не вру! Своими ушами слышал, как проклинал весь род Тулатовых... Зверь, а не человек!

Сафар подтянул к себе ноги, шлепнул ладонями по коленям:

— Ну, вот что, принеси мне голову Знаура, и Тулатовы отрежут тебе десятину земли. А? Ты же хочешь разбогатеть, Кудаберд?

Сник хромой, куда делась горячность, поднялся, постоял на здоровой ноге; болезненно сморщилось птичье лицо.

— Трудно, Сафар,— произнес хромой после долгого раздумья.

— Ха-ха-ха! А ты как хотел? Приобрести богатство и ничем не рисковать? Хитер, брат! Трус ты, а не мужчина! И правильно делают, что тебя все презирают в ауле. Чего ты злишься на Знаура? Он не то, что ты, хромой... Знаур не побоится средь бела дня отрубить тебе голову. Вот он — джигит... А ты? Я тебя больше не пущу в свой дом, несчастный. Думаешь моими руками убить Знаура. Нет, я заставлю тебя самого сделать это. Молчишь? А вот я сейчас свяжу тебя и отнесу на нихас, людям скажу, с чем ты пришел ко мне.

Вздрогнул хромой, поверил в угрозу, понял, что попался в капкан, забегали маленькие глазки.

— Боишься? А ты будь таким, как Знаур... Все, что ты услышишь из уст этих оборванцев, запоминай! Только ко мне днем не приходи, догадаются люди, тебе же достанется. А теперь иди!

Вернулся к себе хромой, не рад, что наговорил Сафару на Знаура и Бекмурзу. Спохватился, но уже поздно. Как-никак он бывал у них в доме не раз, ел-пил, а у Сафара и скамейки не нашлось, чтобы усадить гостя. Может, напрасно затеял ссору с аульцами? Ему же жить с ними по соседству. Случись несчастье— Сафар не прибежит к нему.

Кудаберд сидел на высоком пороге и от досады на самого себя часто сплевывал. Думал рассердить Сафара, чтобы тот в гневе посчитался со Знауром. Но не получилось, как задумал хромой, разгадал его коварные мысли Сафар. Теперь ему самому-надо столкнуться с ним.

После случившегося на нихасе между приставом и Цараем все чего-то ждали. Люди знали, что Хаджи-Мусса горд, самолюбив, мстителен, как и весь род Ку-батиевых. Аульцы понимали, что беды не миновать.

Правда, почтенные старики о Хаджи-Муссе речей не вели и не потому, что забыли о нем: презирали его.

Ссору с приставом особенно тяжело переживала мать Царая. Старуха боялась потерять сына. В ее памяти много примеров, когда из спора правым всегда выходил сильный. В последние дни она бродила по дому и беспрестанно что-то шептала, но расслышать ее слов было нельзя. ЦарЗй не мог уже смотреть на мать и, боясь за нее, послал брата к своей незамужней тетке. Не дождавшись ее, он поспешил со двора. Но едва успел спуститься под гору к дороге, как услышал крик ребят. Они бежали со стороны моста и размахивали в воздухе шапками:

— Кабардинцы!

— Едут кабардинцы!

Дети пронеслись мимо Царая и вскоре скрылись в узкой улочке аула. На крыши высыпали мужчины и с тревогой смотрели вниз, под гору: двое верховых кабардинцев поднимались к аулу. Человек десять, тоже кабардинцы, остались у речки, по ту сторону моста. Догадавшись, что это Тасултановы, люди вышли им навстречу. И только Царай вернулся домой. Он понимал, что с кабардинцами разговор будет трудный, но почему-то был спокоен за себя. То ли потому, что не заблуждался насчет сыновей Тасултана, понимал, что братья не из робкого десятка и не оставят ему коня, чтобы не навлечь на себя позора. Другое дело, как они собрались заполучить его обратно? Если силой, то Царай, конечно, не пощадит ни своей жизни, ни чужой.

Дома его встретил встревоженный брат с ружьем в руке, бледный и тоже готовый на все.

— Повесь ружье на место... Ты как овца среди волков,— велел ему Царай, а сам пошел было к коню, но передумал.

Конь стоял под навесом и скреб копытами землю. Дрогнуло сердце Царая, он почувствовал легкий озноб. Нет, коня он не вернет, даже если кабардинцы будут грозиться убить его тут же. Они сами виноваты. Окажи Тасултановы ему честь, достойную мужчины,— не стал бы Царай уводить коня. Но ведь Тасултановы нехотя пригласили его сесть рядом с именитыми гостями. Пусть теперь почувствуют такое же унижение.

Оставаясь посреди двора, Царай незаметно для себя положил руки на кинжал и, широко расставив ноги, смотрел в землю. Брат сидел на колоде у входа в саклю и теребил полу черкески. Мать ничего не знала о кабардинцах, а то бы неизвестно, что сталось с нею, и без того обезумевшей от горя и страха за судьбу своего дома.

С улицы послышались голоса, и Царай направился к выходу. Перед калиткой остановились Дзанхот и кабардинец: в последнем Царай узнал распорядителя в доме Тасултановых.

— Принимай гостей, Царай,— произнес торжественно Дзанхот.

Приложив руку к сердцу, Царай слегка поклонился:

— Дом моего отца — ваш дом! Добро пожаловать! Разве тебе, Дзанхот, нужно приглашение? Каждому, пришедшему с тобой, Дзанхот, открыта дорога сюда!

Отступив в сторону, Царай жестом руки пригласил гостей. Первым вошел Дзанхот, за ним кабардинец. Остальные остались за калиткой. Они смотрели во двор, поверх низкого каменного забора. То ли жеребец почувствовал хозяина, то ли еще почему, но он громко заржал, и Царай заметил, как вздрогнул кабардинец. «Больно тебе? То ли будет еще»,— Царай от радости, что причинил кабардинцу боль и унизил его, забыл о неприятных мыслях, только что одолевавших его.

— Тасултановы просят вернуть им коня,— произнес Дзанхот, не глядя на Царая.

Почувствовав на себе взгляд кабардинца, Царай поднял голову: в глазах гостя была мольба. «Нет, не отдам, пусть встанет на колени»,— Царай смотрел на кабардинца, пока тот не отвел взгляда.

— Конь освящен молитвой.— проговорил кабардинец по-осетински.— Он дорог Тасултановым!

Снова скрестились два взгляда. Царай наслаждался, видя мучения кабардинца. В эту минуту он подумал о том дне в доме Тасултановых. Может, и кабардинец вспомнил, как Тасултановы отнеслись к Цараю.

— Что ты молчишь, Царай?

Кабардинец переступил с ноги на ногу, его доселе прямая спина ссутулилась. Царай перевел взгляд на высокую каракулевую папаху кабардинца: «Ишь, как нарядился... А я и в гости хожу, и сплю в одной и той же черкеске. Бешмет у меня преет на спине... Будь у меня такая папаха, продал бы за целый гурт баранов. Сволочи, бесятся от жира».

— Разве ты не слышал моих слов, Царай? — мягко спросил Дзанхот.

Встрепенулся Царай, словно очнулся после забытья, долго собирался с мыслями.

— Может быть, гость скажет, сколько коней угнали кабардинцы из Дигории? Табуны... Но я не помню, чтобы они вернули нам хоть одного,— Царай поднял глаза на Дзанхота и добавил: — Да простят старшие мое многословие!

— Твои слова идут от сердца, но ты подумай...

Перебил Царай кабардинца:

— Нет, не верну я коня! — он сказал это решительно, со злостью.

— Ты был нашим гостем,— сквозь черную щетину на впалых щеках кабардинца пробивалась бледность.— И никто из нас не подумал о тебе плохое. Разве тебя оскорбили?

Не сдержался Царай, позабыл о Дзанхоте.

— Тасултановы встречали в своем доме не мужчин, а знатных гостей... Ну а моя черкеска хозяевам не понравилась. Ты сказал, что честь мне была оказана? У Тасултановых гости сидели за праздничным столом, а на меня никто не обратил внимания. Кажется, братья выбирали своей сестре не достойного мужа, а табун скакунов,— Царай улыбнулся.— В зятья я не напрашивался... Хотел доказать, что в Осетии не перевелись мужчины!

Волнуясь, Царай говорил невпопад. Заметил Дзанхот, что племянник, теряя голову, забыл о приличии, если разговаривает таким тоном с гостем.

— Те, кто помнит твоего отца и считает его своим братом, решили, как им подсказала совесть: ты должен вернуть коня,— Дзанхот ткнул палкой в землю.— Так поступил бы твой почтенный родитель! Мы не желаем позора, Царай!

Ни слова не сказал Царай. Только бросил короткий взгляд на кабардинца и снова увидел на его лице мольбу. Конечно, Царай мог сказать Дзанхоту: «Нет». Но старик напомнил ему об отце. А может, правда Хамиц поступил бы так же?

Пересек Царай двор. Люди за калиткой напряженно следили за ним. Вот он вывел жеребца, и кабардинец не выдержал, поспешил к нему. Но Царай отстранил его и вывел коня за ворота, снял уздечку и похлопал по крутому лосйящему крупу. Жеребец, почувствовав свободу, поскакал по дороге вниз, туда, к мосту, где стояли кабардинцы.

— Пусть бог продлит на многие годы твою жизнь, Царай! — громко воскликнул Дзанхот, ему пришлось по душе неожиданное решение Царая.— Ты еще раз поступил, как подобает мужчине!

Гость впал в минутное замешательство. Наконец, он поклонился Дзанхоту, а на Царая и не посмотрел.

— Тасултановы будут помнить сегодняшний день!— сказал кабардинец и полез за пазуху.

Дзанхот увидел на его широкой ладони монеты: золото блеснуло на солнце.

— Возьми,— сказал кабардинец, протянув руку Цараю.

Чувствуя, как кружится голова, Царай исподлобья глянул на Дзанхота. У старика хмурое, морщинистое лицо, колючий взгляд. Взял Царай деньги, пересчитал: десять рублей. Дзанхот повернулся было к нему спиной, да в этот момент Царай взмахнул рукой — и монеты полетели в пропасть.

— О! — воскликнул гость.

Царай вытер руки об полу черкески. Кабардинец сорвал с головы папаху и с волнением обратился к Цараю:

— У меня много братьев! Но среди них нет ни одного, похожего на тебя! Забудем обиды, Царай!

Дзанхот подошел к племяннику и обнял его:

— Спасибо, теперь я могу умереть спокойно!

Гость шагнул к Цараю и протянул ему папаху:

— Мужчина, оказывается, красив не тем, что он говорит... Давай обменяемся шапками, прошу тебя! Ты молод, но я видел тебя в деле уже дважды, и правильно сказал Дзанхот: ты мужчина, достойный уважения! Давай побратаемся.

Закинув руки за спину, Царай смотрел мимо гостя: за ним стоял Дзанхот.

— Брат брату, Царай, должен радоваться,— проговорил старик.

Отказался, однако, Царай от такой чести, и кабардинец приложил папаху к груди.

— Пусть у осетин не переводятся мужчины! Отказал ты в моей просьбе, Царай... Но не обиделся я иа тебя. Видно, так надо было унизить меня! Люди, Тасултановы многое потеряли. В этом я убедился сейчас! Ох, как поздно теперь!.. Прощайте!

И все поняли, на что намекал кабардинец!

Стиснув ладонями голову, Христо уткнулся лицом в колени. Ему надо было забыться хоть на минуту и дать отдых телу, иначе не хватит сил дойти. Он не спал двое суток, а самое трудное испытание еще ждало его впереди.

В лесу противно выли шакалы. Временами Христо казалось, что они подкрадывались к нему, и он слышит клацанье их зубов. Нервы сдали, он вскочил и, не удержавшись, повалился назад, ударился затылком о дерево. Это привело его в себя, и шакалы куда-то девались. Погладив ушибленное место, Христо засмеялся тихо, беззвучно. «Дурень, шакалов испугался? А еще против турок восстал! Эх, Христо, Христо, сидел бы ты лучше дома да играл с ребятами в «чижа»,— он резко дернул плечами раз-другой и пошел к речке. Впереди мост, но его охраняют турки. А Христо обязательно нужно пройти по нему, чтобы попасть в Болгарию. Эх, тогда никто не поймает доброго молодца. «Да поможет тебе бог, Христо... Проскочишь пост — считай, ты дома, и горе вам тогда, турки проклятые. Не будет пощады никому от гайдуков»,— Христо вышел на опушку и остановился. Воздух сырой, тяжелый, в горле першит. Но кашлять нельзя, разве только в шапку, да и то опасно: могут услышать там, у моста.

До чего же хочется гайдуку вступить на землю болгарскую, забраться в лес, растянуться на траве да выспаться! А сейчас надо спешить. Легко сказать, спешить! Пойди узнай, сколько их там, жандармов? Наверняка потребуют у него документ, выданный турецкими властями. А что предъявить? Сказать им, как

бежал из крепости в Румынию? Или об участии в Апрельском восстании поведать? О Бабу и сербах поговорить с ними?

Христо еще не придумал, что скажет им, и даже не представлял хорошо, как будет пробиваться через мост. Зато гайдук твердо знал одно: быть ему на той стороне реки. Даже если земля и небо столкнутся. И домой проберется. И соберет себе отряд из самых отчаянных гайдуков. Уведет их в горы. И туркам станет мстить за Басила, за мать, за бабку — за всех! Вот только пост проскочить бы. Но как? Тревожил один вопрос; «Как?»

Нащупав под курткой рукоятку кинжала, Христо настороженно пересек открытую поляну и направился к сторожевому посту. Шел тем спокойным шагом, каким ходят люди, которые ничего не опасаются. Навстречу поднялись двое полицейских. Христо продолжал свой путь, хотя и заметил их.

— Селям алейкум,— почтительно приветствовал полицейских Христо.

Он говорил по-турецки без акцента, и полицейские не сразу признали в нем болгарина.

— Алейкум селям! Куда это ты так рано идешь? Может, ты нам скажешь и мы поспешим туда же? — пошутил один из них.

— Работник я, иду в город,— Христо приблизился еще на шаг.

«Из будки никто не вышел, значит, они одни... Сначала ударю ногой верзилу. Надо угодить чуть ниже живота. Потом брошусь на безусого»,— Христо сделал к туркам полшага; ступня припечаталась к земле.

— Э, да ты никак гяур? — присвистнул безусый.— А я разговорился с тобой, как с братом.

— Болгарин я, эфенди,— переступил с ноги на ногу Христо, стараясь казаться простоватым и глупым.— У меня нет братьев. Один я на земле...

— Баран ты, понял? — взревел другой полицейский, тот, что выше ростом и в плечах шире.

— Как не понять, эфенди! Только баранов стригут, и людям польза, а с меня нечего взять.

В эту минуту Христо вспомнил о своем ружье, которое оставил в лесу. Опасно было идти с ним сюда. Полицейские бы поняли, с кем имеют дело. Мелькнула

мысль, от которой он внутренне содрогнулся: «А что, если мне не удастся перейти мост?»

— А ну, покажи документ. Видно, говорун ты. Иди за мной,— приказал безусый и скрылся в будке.

Христо смотрел ему вслед, пока другой полицейский не прикрикнул на него:

— Чего уши развесил?

Ему велели взять пузатый глиняный кувшин ведра на два и отнести в будку. Поднял Христо кувшин на грудь и неожиданно ударил им по голове полицейского, который назвал его бараном. Потом грудью упал на дверь будки, задвинул засов. Выхватив кинжал, он покончил с тем, что лежал, и метнулся к будке, раскрыл дверь, и разъяренный турок, вскрикнув, отступил. Но было поздно...

Втащив убитого в будку, Христо закрыл дверь и спокойно перешел мост. Не оглядываясь, он удалялся от реки. Вот и спасительный лес. Оказавшись в нем, Христо побежал, как бывало в детстве. Теперь-то он дома!

... Христо лежал под кустами и не отрывал взгляда от деревни, в ожидании, когда в ней все угомонятся. Но близость жилья не давала гайдуку покоя, манила. Ему чудился запах хлеба и молока. Не дождавшись ночи, вылез он из своего укрытия и прислушался. Тишина. Забыв опасность, Христо бесшумно пошел к деревне. Снова остановился. И вдруг он пришел в себя: чуткий слух уловил плач ребенка. Вмиг вспомнил то, с чем не расставался всю жизнь; с мыслью о турках.

Присев на корточки, присмотрелся вокруг. Ни огня, ни домов уже не различал — все слилось с ночью. Делая короткие перебежки, Христо ощупью двигался в темноте, пока не наткнулся на плетень. Осторожность, чувство опасности по-прежнему владели им, и он замер. Потом, перебирая руками плетень, Христо медленно, шаг за шагом шел вперед и нашел калитку. Она и нужна ему. Попробовал надавить на нее: видно, на большом запоре.

Вернулся назад, перелез через плетень и оказался в огороде. Двигался, выставив перед собой руки, спотыкаясь о грядки. Но вот руки уперлись во что-то твердое: «Забор кирпичный. Может, вернуться?»

— Дядя! — услышал он вдруг чей-то голос и замер.

С трудом он различил около себя мальчика.

— Чего тебе? — промолвил Христо.

— Ты из этих.... Из комитов, что ли?

— А зачем тебе это?

— Ты настоящий гайдук?

— Настоящий.

— Дай мне ощупать твой револьвер...

— Нет у меня револьвера, вот потрогай кинжал.— В горле застрял комок, закружилась голова.

Мальчик зашептал прерывающимся от волнения голосом:

— Беги, дядя! Я дам тебе хлеба, сыра... Только ты не входи в дом. Я уже пять дней обманываю папу, будто у меня болит живот, а сам сижу здесь. Я жду гайдуков.

— А зачем они тебе?

— Папа их ненавидит... Пять дней назад я подслушал, как он говорил своему брату, что уже предал туркам троих гайдуков. Вчера у нас был читак, он сказал папе, что если к нему придет человек и скажет: «Много тебе здоровья от содержателя кафе, значит, он свой. Папа мне не настоящий отец... Я найденыш... А ты подожди, я сейчас принесу тебе еду.

— Кто дома?

— Только папа и я. А мама в гостях в Ловече, а работник пасет овец в горах.

— Вот что, иди домой и ложись спать. Да смотри не проговорись, что видел меня.

И мальчик ушел.

... После полуночи Христо постучал в калитку. Не сразу вышел хозяин, спросил недовольным тоном:

— Кто ты, человек божий, что будишь меня в такое время?

— Ябанджи1 я, хозяин... Ищу хлеба и ночевку...— шепотом ответил Христо.

— У меня, слава богу, есть и то, и другое... Входи! Ага, вот какой ты ябанджи! — ласково сказал хозяин, увидев на Христо кинжал.— Не дай бог, если кто-то увидел тебя...

— Если кто-то и увидел меня, так, должно быть, болгарин...

— Да что ты? Мир велик, люди — разные...

Вошли в дом. Хозяин поставил перед Христо софру.

— Что делать, хозяйки нет дома.

Но Христо отказался от еды. Тогда хозяин предложил идти ему спать в одае1 2.

— Лесные люди отвыкли спать в одае. Лучше я лягу в плевнике,— сказал Христо.

Хозяин поднял плечи, мол, как хочешь, гость.

Они поговорили о суровой гайдуцкой жизни. Вдруг хозяин предложил ему познакомить его с другими гайдуками. Они, мол, уже собираются после Апрельской резни.

— Хорошо, хорошо, вот настанет утро, а сейчас пойду спать.

Угодливый хозяин понесся впереди Христо.

Гость не лег. Он притаился за дверью.

Вдруг от дома отделилась крадущаяся тень. Христо узнал хозяина и последовал за ним. У калитки Христо положил ему руку на плечо.

— Куда спешишь так, хозяин?

— А... Это ты? У моего соседа спрятано немного патронов... Я хотел порадовать тебя...

— Я забыл сказать: «Много здоровья тебе от содержателя кафе».

— Что же ты молчал? А я подумал ты гайдук.

— Тсс! У меня к тебе поручение, подойди ближе.

Предатель нашел в темноте руку Христо и прильнул

к нему:

— В село должен приехать учитель.

— Ну?

— Он бежал из крепости.

— Учитель? Так, так...

— Связан с теми, кто в лесу...

— Сволочь! Но кто тебя послал?

— Не твое дело!

— Хорошо, молчу.

— Узнаешь, с кем он будет якшаться, и передашь о нем... Сам знаешь, кому. Понял?

— Да, да... Значит, бежал из Крепости. Ну, й ему покажу. Отправлю к праотцам.

— Не смей трогать... А еще вот что,— Христо слышал дыхание предателя.

— Ну, говори!

Рука с кинжалом легла на спину предателя.

— О-о!

Для верности еще раз... Теперь уже в грудь.

Потом он поспешил в дом и долго стоял над мальчиком. Не выдержал он и погладил его голову. Мальчик вздрогнул и проснулся.

— Дядя?! Папа...

— Твой отец вышел в деревню, а я пришел, чтобы поблагодарить тебя за все,— ласково сказал Христо.— Возьми,— он положил в руку мальчика карманные часы.

Ошеломленный мальчик приложил часы к уху.

— Тикают! — воскликнул он, повертел в руках и неожиданно вернул подарок.— Такая вещь не для меня... Мой папа... А ты возьмешь меня с собой в горы, когда я стану взрослым?

— Конечно!

— Дядя, а комиты всегда говорят правду, да?

— Да...

— Тогда ты не возьмешь меня в гайдуки. Я солгал тебе насчет папы.

— Что? — вскрикнул Христо.

— Он мне настоящий отец...

— А,— облегченно вздохнул Христо.— Ну, прощай, сынок!

Ханифа, подойдя к хлеву, собралась было гнать скотину на улицу, как из мазанки вышла свекровь и остановила невестку.

— Подожди, я сама. Тебе еще рано показываться людям.

Подхватив пустое деревянное ведро, Ханифа засеменила через двор. Женщина чувствовала на себе взгляд мужа, но оглянуться на него не смела; стыдилась показать ему свои чувства. И все же не выдержала. Остановилась у входа в саклю, опустила ведро к ногам и сделала вид, будто поправляет на голове платок, а сама быстро посмотрела в сторону Знаура. Он улыбнулся ей и даже кивнул. Но тут же послышались шаги свекрови, и Ханифа юркнула в дом.

Задав корм коню, Знаур забросил за плечо хордзен и отправился, как обычно, в поле. «Кукуруза у Тулатовых нынче хорошая... Ну почему бог так несправедлив ко мне? Чем богаче человек, тем больше он его одаривает. Да будь у меня земля, так на ней бы ничего не уродилось... Неужели Тулатовы мне не заплатят больше обещанного? Как будто я для себя стараюсь, словно ишак, работаю на их поле... Э, ишак бы давно издох, а я еще стою на ногах».— Знаур зашагал по улице, размахивая свободной рукой.

На углу стояли сельчане, среди них он заметил Бекмурзу. «Что-то случилось, наверное. Почему люди не в поле?» — встревожился Знаур, прибавив шагу. Уже ближе услышал:

— Надо вырезать весь их род...

Это сказал Кудаберд. Он метнул взгляд на Знаура.

— Вот еще один работник... Иди, иди, чего остановился? Тулатовы давно тебя ждут.

Знаур сбросил хордзен под ноги и подступился к хромому, замахнулся кулаком, но ударить не успел: рука Бекмурзы легла на плечо зятя. И все же Знаур не сдержался:

— Что ты мне на рану соль посыпаешь? Других учишь, как поступить, а сам боишься и курицы Тулатовых.

Закружился на месте Кудаберд, взывая к справедливости. Но откуда люди знали о намерении хромого вызвать на ссору Знаура и заставить его в гневе высказаться в адрес Тулатовых. А вместе с ним выпытать, что на душе у Бекмурзы. Кудаберд притворно застонал, стараясь показать, что его очень обидели слова Знаура. И кто знает, чем бы закончился спор, не вмешайся в разговор Бекмурза.

— Кудаберд говорит нужные слова. Скоро Тулатовы заставят нас грызть землю, а на шею наденут ярмо.' У кого в доме есть мука? Скажите? Где вы станете косить траву? А? Наверное, ваш скот будет сыт одной водой! Но и ее скоро у нас отберут, как и наши земли...

— О, слышите, Бекмурза мудр, как и я,— хромой ударил себя в грудь.— Разве я вам не сказал то же самое? Но что значит; для вас Кудаберд...

— Ну чего ты раскудахтался?! — прикрикнул кто-то на Кудаберда, и тот умолк.— Ты никогда плохого о Тулатовых не посмеешь даже подумать, а тут раскричался. С чего бы это?

— Между собой мы ругаемся, готовы головы оторвать друг другу. А за что? Ну, кто мне скажет? А стоит появиться Сафару, как у нас языки отнимаются и ноги подкашиваются. Разве не так? Если хоть одно мое слово будет неправдой, жизнь не пожалею. Так вот и умрем...— Бекмурза закатал рукава черкески.

Люди молчали, понурив головы. Что они могли ответить? Их отцы и деды жили в горах и сотни лег выращивали ячмень на заоблачных лоскутках. А случалось, проливалась и кровь соседа, если он нечаянно бросал зернышко за межу. «Или бог нас возьмет к себе, или мы погибнем, и никто не узнает, что на земле когда-то жили осетины»,— говорили в те далекие времена на нихасах. Горцы молились богу, а чтобы было надежнее, совершали жертвоприношение. Но оттого никому не становилось легче. Прошли долгие годы, пока горцам разрешили поселиться в долинах, на землях их отцов. Сто лет прошло с тех пор, а спор о земле продолжается. Она досталась алдарам. Да разве же ее возвратят теперь богатеи? У них сила. Тулатовы тоже сумели отделить себе лучшие земли. А какие у них особые права на нее? Этот вопрос задавали друг другу сельчане, и никто из них не мог ответить на него. Даже самые мудрые старцы становились в тупик. С думой о земле начинался день, с ней ложились спать.

— Может, напишем прошение? — предложил Бекмурза.

У хромого заблестели глаза, и, облизав губы, он прежде всего посмотрел на Знаура. Ему хотелось крикнуть: «Соглашайся, Знаур! Ну, обругай же Тулатовых!»

Никто не ответил Бекмурзе, и тот вскипел:

— Нам бы только на кувдах красивые тосты произносить. Это мы можем! Ну и живите, как думаете, а я подамся в Грозный...

— Конечно, надо,—вмешался в разговор Кудаберд с тайной надеждой все-таки выпытать, что на душе у Знаура.— Но кто из нас напишет жалобу? Разве ты когда-нибудь держал в руках бумагу? Или знаешь язык русский? Нет, ничего не получится из этой затеи.

— У меня есть знакомый писарь,— произнес, наконец, Знаур, стараясь не смотреть ни на кого.— Говорят, он сочиняет прошения...

— Что же ты молчал до сих пор! — закричал Кудаберд и развел руками.— Вы только посмотрите на него! Да ты знаешь, если он поможет написать жалобу, так Тулатовы тут же вернут наши земли!

Бекмурза презрительно махнул рукой:

— Подожди, не стрекочи. Правда, Знаур, мы все соберем по рублю, а если надо, дадим и по барану... Ничего не пожалеем, все отдадим ему, пусть только поможет добиться правды. А оттого, что мы будем ссориться между собой, нам не станет легче. Ты уж, Знаур, не тяни, завтра же отправляйся в город.

— Хорошо, пойду к нему,— согласился Знаур,— может, получится.

— Обязательно получится!

— Да если русский генерал узнает...

— Э, а то он не знает?

Кудаберд дышал часто, открытым ртом.

— Генералу бы неплохо барашка подсунуть. Знаю я их...

Но Знаур не взглянул на него. Дождавшись, когда все разошлись, хромой, несмотря на предупреждение Сафара не ходить к нему днем, понесся к Тулатовым.

Все передал Кудаберд, ничего не утаил. Обрадовался Сафар, даже рубль дал хромому.

— Иди, да пусть твои уши слышат даже ночью, когда ты спишь. Понял?

— О, а как же... Только,— хромой покрутил в руке рубль.

— Что? Ты хочешь сказать, мало? Ах ты, предатель! Да если я им расскажу о тебе, так они сожгут твой дом, да и тебя самого, а пепел пустят по ветру. Несчастный! Пошел вон, да не забудь, что я тебе сказал.

Кудаберд уходил, трусливо оглядываясь на Сафара.

Отец и сын стояли посреди комнаты. Руки старика лежали на широких плечах Христо. Всхлипывая, он шептал ему на ухо:

— Опять ты уходишь, Христо... А как же мы?

— Ты бы хотел, чтобы твой сын сидел дома, когда гайдуки готовятся к новому восстанию?

— Нет, нет... Бог с тобой. Мне трудно расставаться с тобой. Пойми, ты же мне сын! Вот и голова твоя поседела. Давно тебе пора жениться... Тяжело жить в разлуке, сын.

— Ты не один. Иванна, спасибо, рядом. А у кого нет ни сына, ни дочери? Они как? — Христо стиснул зубы, он вспомнил сына предателя.

— Ладно, хватит, а то сейчас разорвется сердце. Или ты думаешь здесь камень? — Петр ударил себя по груди.

У порога, склонившись над сумкой, возилась Иванна. Сестра уложила в торбу три круга овечьего сыра, лепешки, холодную баранину и большую флягу ракия. А на дне лежали деньги, собранные отцом.

— Вот й Иванна не хочет выходить замуж из-за тебя...

— Что ты говоришь, папа! — Иванна зарумянилась и еще ниже склонилась над торбой.

— Эх, папа! — вздохнул сын.— Разве ты забыл поговорку: «Гайдук не кормит мать»? А у меня и матери нет. Говоришь, убили ее потому, что не уступила дорогу имаму? Нет, неправда! Убили, потому что родила комита. И за то, что была гордая, как девушка-воевода Сирма... Да, много домов сожгли турки, сколько людей убили... Но они, сами того не желая, убили то, что для них самое нужное...

— Кого убили, говоришь? — спросил старик, положив руку на ухо.

— Страх смерти убили они в болгарах... Теперь мы не такие покорные. Пришло такое время, когда и мертвые пойдут против душманов1. Власти считают меня мертвым, а подлая турецкая шкура часто пробует острие моего кинжала. И еще попробует...