Заботы пятьдесят третьего года

- Это же баш на баш! Мне-то какая выгода?

- Как знаешь, Миня, как знаешь!

Мосин отчаянно махнул рукой:

- Ну, что мы с тобой, право, как на базаре! Бери идею задаром.

- Значит, Лентулов менять прописку не будет.

- Как это не будет? - возмутился Мося. - Мы же с тобой договорились: ты мне Лентулова, а я тебе - Добужинского.

- Ладно. Отдавай идею задаром.

- Вы в своей конторе на Петровке небось думаете, что вы самые умные и проницательные. А у некоторых на плечах тоже не кочан капусты.

- Кстати, насчет эвфемизмов. Некоторые - это ты?

У казаряновской альма-матер - юрфака - они перешли на другую сторону улицы, свернули налево и мимо старого здания МГУ, мимо американского посольства выруливали к "Националю".

- Абсолютно верно. Я. Так вот, у которого на плечах не кочан капусты вне зависимости от вас размышлял о краже и пришел к выводу, что наиболее вероятный источник о палагинской коллекции и о квартире - обслуга. Прикинул: жактовские деятели, приходящая прислуга, персональная портниха жены и, наконец, столяр-краснодеревщик, который уже много лет строит Палагину разнообразные вместилища для его коллекции.

Слесаря, водопроводчики, домработница, портниха, электрики, конечно же, могут дать кое-какие сведения о квартире Палагина. Но исчерпывающие сведения, а главное - все о коллекции, может дать только Петр Федосеевич, краснодеревщик. Я его знаю сто лет, Палагин его знает сто лет, все его знают сто лет, и поэтому почти с уверенностью можно сказать, что на сознательную зрячую наводку он никогда не пойдет. А вот втемную его использовать могли.

- Завтра с утра мы с тобой, Миня, в гостях у Петра Федосеевича.

- А ты сегодня Лентунова подготовь. Там масло, ты пыль влажной тряпочкой сотри, подсолнечным маслом протри и опять насухо вытри. - Мосин подошел к окну кафе, глянул в щель между неплотно задвинутыми гардинами, сообщил: - Юрий Карлович с Веней кукуют. Обрадовать, что ли, советскую литературу?

- Валяй. Подкорми классиков с доходов праведных.

- Компанию не составишь?

- Мне, Миня, пьянствовать в общественных местах не положено. Особенно с тобой.

- Грубишь, хамишь, а зачем?! Будь здоров тогда. - И Миня небрежно кивнул Казаряну. Наказав Казаряна за милицейскую грубость, он тут же добавил, ибо не забывал ничего и никогда: - Завтра в девять часов утра я жду тебя у метро "Дворец Советов".

У Александра было прекрасное настроение, потому что Ларионов подходил к концу своего доклада о проделанной по делу о палагинской краже работе.

- Кое-что о Леониде Михайловиче Берникове я подсобирал. - Ларионов сверился с бумажкой, - Л.М.Берников, 1896 года рождения, образование незаконченное среднее, с 1933 года постоянно работает в системе промкооперации, в основном в должности председателя различных артелей. К судебной ответственности не привлекался, однако в знаменитом текстильном деле сорокового года фигурировал как свидетель. В настоящее время заведует производством артели "Знамя революции", изготовляющей мягкую игрушку.

- Похоже, Сережа, похоже, - оценил ларионовскую работу Смирнов. - Я понимаю, у тебя времени не было, но все-таки... В УБХСС на него ничего нет?

- Я по утрянке к Грошеву успел заглянуть. Говорит, что единственное у него - подозрения.

- Что делать будем?

- Романа подождем и решим.

- А где он запропал? - вдруг высказал начальственное неудовольствие Смирнов.

- Звонил в девять, сказал, что к одиннадцати, к полдвенадцатому будет. У него там что-то по наводке выклевывается.

И действительно выклевывалось, потому что оперуполномоченный Роман Казарян сиял как медный, хорошо начищенный таз. Он вошел в кабинет Смирнова вольно-разболтанной походочкой, оглядел присутствующих, небрежно поздоровался:

- Привет! Трудитесь? Ну-ну! - И кинул себя на стул.

- Привет, гражданин Ухудшанский! - ответствовал его начальник Смирнов.

Казарян поморгал-поморгал, понял, посмеялся сдержанно, отреагировал:

- Точно отмечено. Исправлюсь, товарищ майор. Так что же у вас новенького? - Но надоело, и он торжественно сообщил: - Пока вы тут в бумажки играете, бюрократы, я, по-моему, кончик ухватил.

- И я кончик ухватил, - скромно, но с достоинством, сообщил Ларионов, а Смирнов задал им детскую загадку:

- Два конца, два кольца, посредине - гвоздик. Что это такое, друзья мои?

- Это дело о краже в квартире гражданина Палагина. Правильно? отгадал Казарян.

- Правильно, - подтвердил Смирнов. - Два конца есть. А где же гвоздик?

- На пересечении двух концов, - объяснил непонятливому начальнику Казарян.

- А если прямые не пересекаются, если они - в параллели?

- У Лобачевского все пересекается.

- Но Ты, Рома, не Лобачевский.

- Я - лучше, я - выдающийся сыщик современности. Мы когда-нибудь о деле поговорим?

- Давно жду, - признался Смирнов. - Начинай.

- Сегодня утром Миня Мосин рекомендовал меня, как заказчика, персональному краснодеревщику Палагина Петру Федосеевичу. Я сказал, что мне необходимы стенды-шкафы для коллекции миниатюр XIX века, камей и медальонов, и, зная о прекрасной домашней коллекции Палагина, хотел бы иметь нечто подобное. И подсунул ему планчик квартиры, будто бы моей, а на самом деле вариацию на темы палагинских апартаментов. Обрадованный маэстро по этому плану воспроизвел расположение стендов палагинских, отметив центральную, более ценную часть экспозиции, как его, мастера, профессиональное достижение.

Тотчас коллекционер, предъявив удостоверение, превратился из коллекционера в милиционера и попросил ответить Петра Федосеевича на вопрос: "Не приходил ли к нему еще кто-нибудь с подобным моему предложением?"

Оказывается, с полгода назад с подобным предложением обращался к нему один гражданин. Петр Федосеевич даже примерный экскиз набросал по его заказу, но больше этот человек не являлся...

- Стоп, - прервал его Смирнов. - Человечек этот и есть фигура твоего красноречия?

- Отнюдь. Это единственная характеристика, которую мог дать Петр Федосеевич.

- Два конца, два кольца, а посередке - гвоздик. Сережа, как ты считаешь? - спросил Смирнов.

- Похоже, Саня, - ответил ему Ларионов.

- Может, объясните, о чем вы? - обиделся за свое неведение Казарян.

- Сережа вышел на деятеля промысловой кооперации Леонида Михайловича Берникова, у которого в последнее время прорезался интерес к заезжим домушникам. А при Берникове вьется некто, характеристика которого и с Сережиной стороны ограничивается одним-единственным словом - "человечек".

- Горячо! Ой, как горячо!!! - заорал Казарян.

- Пока что лишь тепло, Рома, - осадил его Смирнов. - Ну да, у нас есть серьезнейшие основания подозревать гражданина Берникова Леонида Михайловича в желании вложить свой капитал, тайный капитал, не совсем законным образом в ценности на все времена. А дальше что? Дальше ничего. Пока коллекция не будет обнаружена, и так, чтобы мы могли доказать, что она - в берниковском владении, он чист перед законом.

- Да понимаю я все это, Саня! - Казарян уже не сидел барином, а бегал по кабинету. - Главное - лошадь - в наличии, а телегу мы ей быстренько приделаем!

- Начинается черная маета, ребята, - сказал Смирнов. - Давайте прикинем, что и как. Первое: обнаружение и опознание человечка. Кто берет?

- Я, - вызвался Ларионов.

- Второе, - Берников. Его контакты, его времяпровождение, его интересы, и, главное, его берлоги, как официальные, так и тайные.

- Я, - решил Казарян и тут же стал ставить условия: - Но только предупреждаю, Саня, все эти дела - и мои, и Сережины, требуют серьезного подкрепления. Нам необходимы каждому по два оперативника в помощь, это по самому минимуму. Иди к начальству, размахивай письмом Комитета по делам искусств, ручайся, но людей обязательно выбей.

- Людей я постараюсь выбить.

- Не постарайся, а выбей! - поддержал Казаряна Ларионов. - Хватит на амнистийные трудности ссылаться, кончилось уже все, выбей, и никаких разговоров.

- Разговоры будут, - вздохнул Смирнов. - Но выбью.

Людей - молоденьких, только что принятых в МУР пареньков, - дали.

Человечка Ларионов определил на раз, два, три. Вернее, сложил из двух человечков одного. По фотографии Вадик определил своего человечка, а Петр Федосеевич - своего. А на фотографиях фигурировал один и тот же человек: Дмитрий Спиридонович Дудаков, завскладом артели "Знамя революции", где начальствовал производством Леонид Михайлович Берников.

Ларионов приставил к Дудакову двух горячих пареньков из пополнения, а сам ринулся на подмогу Казаряну.

Леонид Михайлович Берников, наделенный ярко выраженным холерическим темпераментом, незаурядной энергией, требовал к себе внимания пристального и непрерывного: Казарян, наблюдая вместе с Ларионовым за тем, как грузит в полуторку узлы и этажерки Леонид Михайлович Берников, продекламировал из Фета:

Как первый луч весенний ярок!

Какие в нем нисходят сны!

Как ты пленителен, подарок

Воспламеняющей весны!

- разумея под подарком нынешней воспламеняющей весны Леонида Берникова.

Начальник производства артели "Знамя революции" усадил в кабину жену Зою, а сам вместе с дочкой забрался в кузов. Полуторка тронулась.

На дачу, на дачу! Катили по Ярославскому, Дмитровскому, Ленинградскому, Можайскому, Калужскому, Рязанскому шоссе полуторки и трехтонки, набитые нарочито небогатым дачным скарбом. Матрасы и одеяла, корыта и умывальники, табуретки и столы, керогазы и примусы, ночные горшки и зеркала. Прочь от надоевшего за зиму города, прочь от коммунального многолюдства, прочь от знакомых лиц, избитых каждодневных единообразных перемещений, прочь от столичной неволи. К улочкам, заросшим желтыми одуванчиками, к вечерней - с туманом - прохладе, к извивающейся речушке, к волейбольным площадкам меж сосен, к выдуманной дачной свободе.

Роскошествовали в собственных, ютились у знакомых, снимали у круглогодичных. Ввергали семейный бюджет в кризисное состояние, залезали в долги, отказывали себе в самом необходимом... Но - на дачу, на дачу!

Для того чтобы ни свет ни заря мчаться под нежарким солнцем раннего утра к электричке, для того чтобы поздним вечером, изнемогая под непосильной тяжестью авосек и рюкзаков, возвращаться к временному своему очагу и тут же засыпать от усталости на неудобной раскладушке.

Но не таков был Леонид Михайлович. Поселив семейство в Кратове, то ли у дальних родственников, то ли у ближайших друзей, он посещал милый теремок на берегу пруда лишь в выходные дни, отдавая будни трудам и заботам в Москве.

Ужасно деловой, он в синем сатиновом халате метался, руководяще размахивая руками, по производственным помещениям и территории артели, в солидном костюме из чисто шерстяной ткани "Метро" навещал свое кооперативное начальство, в бобочке из крученого шелка требовательно появлялся у смущенных смежников. Работа.

Вечерами - заботы. Заботился он о тридцатилетней искусственно платиновой блондинке Зиночке Некляевой, чей бревенчатый обихоженный домик в селе Хорошеве, охраняя покой владелицы, он навещал ежевечерне и, как водится, охранял его еженощно.

Золотая рыбка (на посылках) Дмитрий Спиридонович Дудаков при Зиночке исполнял обязанности чичисбея, ловя ее желания и угадывая ее капризы.

- Квартира на Зацепе, дача в Кратове, артель, домик в Хорошеве, загибал пальцы Смирнов. - Неделю водите, и только-то?!

- И только-то, - раздраженно откликнулся Казарян. - Больше никуда и ни с кем.

- Не узнаю тебя, Рома, - укорил Смирнов. - Неужто трудно блондинку Зинку пощупать, пока Леонид Михайлович горит на работе?

- Не беспокойся, со временем пощупаю, - пообещал ему Казарян, и от такого обещания Смирнов, естественно, забеспокоился:

- Я в переносном смысле говорю.

- Я тебя так и понял.

- Зинкин дом и дворовая пристройка - наиболее перспективные объекты, - подал голос Ларионов.

- А почему не дача?! - возразил Смирнов. - Дача-то наверняка куплена на его деньги подставным родственничком.

- Людей там много, Саня, - разъяснил Ларионов. - Близких и дальних родственников. Каждый смотрит в оба и мечтает увидеть что-нибудь такое, что поможет вырвать у богатого главы семейства хоть малую толику.

- Дудаков?

- Этот вообще комнату снимает. Кстати, с ним бы по картотеке пройтись. До того сер, что следует обязательно проверить.

- Он сер, а ты, приятель, сед, - перефразируя Крылова, продекламировал Казарян.

- Сед я, - сказал Смирнов. - Ростов запросили?

- Запросили. Приметы отправили, теперь картинок для опознания ждем. Только что это дает? Ну, опознает его мой осведомитель, и что? Берников откажется, домушник откажется - следов-то никаких не оставил - и все. Только спугнем их. Коллекцию надо у Берникова искать, - сделал вывод Ларионов.

- А ведь если бы не амнистия, Берников не рискнул бы, - вдруг сказал Смирнов. - А тут разгул, так сказать, преступности. Тогда можно хватать под шумок, кто в этом навороте разберется. Он и схватил. Цап - и сидит тихонько, в норку забившись.

- К чему твой психологический экскурс? - поинтересовался Казарян.

- Характер гражданина Берникова это проясняет. И обывательскую его ограниченность в оценке событий, - ответил Смирнов.

- Все общие рассуждения, Саня. А как его с поличным прихватить? вздохнул Ларионов.

- Исходя из общих рассуждений, - невинно ответил Смирнов.

Зиночке было скучно оттого, что Леонид Михайлович, как всегда по воскресеньям, отбыл в Кратово. Она прямо и заявила об этом Дудакову, который тоже не прыгал от веселья:

- Скучно, Митька!

- Давай водки выпьем, - нашел Дудаков выход из положения.

- Тебе только бы нажраться! - поморщилась Зина и предложила сама: - А что, если в Татарово на пляж махнуть?

- Спятила! Вода еще знаешь какая холодная?!

- А мы загорать. - Она глянула в окно, стала убирать со стола грязную посуду и остатки царского завтрака. - День-то какой!

Дудаков понял, что сопротивляться бесполезно. Изволил только тактично намекнуть:

- Бутылочку бы с собой нелишне захватить.

День-то какой! Еще по-весеннему трепетна и мягка пронзительно-зеленая, светлая листва, а уже жаром отдает от асфальта.

Зина сразу взяла быка за рога: в ожидании неторопливого воскресного троллейбуса стала загорать, закрыв глаза и подставив лицо лучам яростно палившего с безоблачного неба солнца. Два паренька подтянулись к остановке и стали ждать троллейбуса.

В троллейбусе-то еще лучше. Влетел в открытые окна теплый ветер и стал гулять среди немногочисленных пассажиров, заставляя трепетать, как знамена, женские косынки, круглым горбом надувая мужские рубашки, лохматя волосы и принуждая всех радостно щуриться.

От троллейбусного круга, от пятачка идти до пляжа минут пятнадцать.

- Далеко-то как идти еще! - выразила неудовольствие Зина.

- А мы не торопясь, - подбодрил ее Дудаков. Настроение у него было замечательное: в авоське, привалившись к свертку с закусью, отдыхала перед боем бутылочка. Мимо заборов начальнических дач спустились к пляжу. Несмотря на то, что вода действительно была холодна, все же кое-какой народец на пляже колбасился.

Дудаков и Зина присели на песочек и, сидя, обнажились. Зина расстелила на песке принесенное из дома одеяло и раскинула на нем богатые свои, по-зимнему белые формы. Дудаков же продолжал сидеть, слегка стесняясь бледно-голубого тельца, густо испещренного мрачно-синими картинками. Не человек, а выставка графики: тут и деревенский пейзаж с церковью, и свидание двух приятелей с пивными кружками, и жанровая зарисовка на темы свободной любви, и ню (вроде бы даже Леда с лебедем), и нечто из немецкого позднего романтизма, повествующего о похищении орлом глубоко несчастного от этого юноши. Ну и, естественно, там и сям разбросанные каллиграфические лозунги: "Не забуду мать родную", "Нет в жизни счастья", "За друга в огонь и в воду".

Перед тем, как дремотно закрыть глаза, Зина осмотрела экспозицию и спросила без интереса:

- Кто это тебя так изукрасил?

- Сам. Молодой был и глупый.

- Как же ты до спины доставал?

- Товарищи помогли.

- Это за которых в огонь и в воду? - догадалась Зина и, не ожидая ответа, сладострастно задремала. Через некоторое время из дремоты ее вывел комплимент, произнесенный оглушительным шепотом:

- Нет, ты посмотри, какая женщина, Сережа!

Неизвестно, посмотрел ли Сережа на женщину, но женщина - это уж точно - украдкой посмотрела на говорившего. Могучий армянин тоже поймал этот взгляд и улыбнулся. От такого обходительного нахальства Зина гордо отвернула голову.

- Сережа, это женщина моей мечты! - продолжал настаивать армянин.

- Девушка, - поправил его неизвестный Зине Сережа.

- Откуда знаешь?

- Кинокартина такая была - "Девушка моей мечты".

- Так то - кино, а это - жизнь! - темпераментно прокричал армянин, а тот, кого он называл Сережей, вежливо обратился к Дудакову:

- У вас случайно чем открыть бутылку пива не найдется?

- А ты зубами, - грубовато посоветовал Дудаков.

- Не умею.

- Дай, - потребовал Дудаков.

Сережа протянул ему темную бутылку. Дудаков зацепился клыком за рифленый край крышки и сорвал ее. Теплое пиво аккуратной шапочкой явилось на свет.

- Буксы горят после вчерашнего, - объяснил Сережа свою жажду и припал к горлышку. Наблюдая за его ходящим кадыком, Дудаков нравоучительно заметил:

- Не очень-то, мужик, тебе пиво поможет. Покрепче бы чего нибудь.

- А может, не надо? Заведусь опять, - слегка посомневался Сергей.

- Надо, надо, - настаивал Дудаков.

- На круг далеко идти.

- У меня для начала имеется, - успокоил его Дудаков. - А потом ты ответишь.

Дудаков потянул к себе авоську и перебрался поближе к Сергею. Его место осторожно занял армянин.

- Девушка! - позвал он, но девушка глаз не открывала. Тогда он сказал: - Девушка, у вас купальник разорвался!

- Где?! - бодрым голосом вскричала Зина и села, подтянув ноги, прикрываясь.

- Вот здесь, - армянин осторожно, пальчиком, указал на купальниковое декольте.

- Так это же вырез, специально так задумано, - хихикнув, сказала Зина.

- Специально так задумано, чтобы сводить кавказского человека с ума, да?

- Будем, - решил Дудаков и чокнулся с Сережей. Граненые стаканы глухо брякнули.

- Будем, - подтвердил Сережа, и они взяли по сто двадцать пять одним глотком. Передернулись, закусили охотничьими сосисками. У Сережи открылись глаза, и он, увидев этими новыми глазами своего приятеля, решил позаботиться о нем:

- Рома, давай по самой маленькой!

- Э-э-э, что мне ваша водка! - брезгливо поморщился армянин. - Я пьян и без нее! Такая женщина, такая женщина! Голова кружится, никакой водки не надо!

- Какие глупости вы говорите, - укорила его сияющая Зина.

- Почему глупости? Разве правда - глупость?! Я правду говорю!

Дудаков наконец вспомнил о своих обязанностях и заметил строго:

- Ты, парень, того... Полегче.

- А что, если это твоя женщина, так и любоваться нельзя? Восхищаться нельзя, да?!

- Уж так и его, - обиделась Зина.

- Моя - да?! Моя - да?! - возликовал Роман.

- И не ваша, - парировала справедливая Зина. Уж она-то четко представляла, чья она.

- А чья? А чья?!! - продолжал бесноваться Роман.

- А ничья, - высокомерно обнародовала свою жизненную позицию Зинаида.

- Э-эх!! - простонал Роман и обхватил голову руками.

- Охолонь чуток, парень, - сочувствующе посоветовал ему Дудаков.

Роман поднял голову, оглядел всех ошалелым глазом - и бросился к Москве-реке. Охолонуться.

- Вы простудитесь! - слабо ахнула вслед ему Зина, но Роман, не раздумывая, с ходу кинулся в москворецкую пучину. Вынырнул и заскользил по воде сверкающей бабочкой. Мощный баттерфляй.

Пер по реке широкобедрый буксирчик, и команда одобрительно взирала на Романа, а он, покачавшись на крутых буксирчиковых волнах, рванул к берегу, на теплый песок, под теплое солнышко. Вода-то действительно холодная была. Зина слезла с одеяльца и закутала им синегубого армянина, а Дудаков уже подносил щедро наполненный стакан:

- Прими. В момент согреешься.

Роман принял и в момент согрелся. Дудаков и Сережа прикончили остатки и обреченно смотрели на пустую бутылку.

- На круг? - спросил Сережа.

- А что делать? - согласился Дудаков.

Натянув штаны, они пошли туда, где им станет еще лучше. Дудаков забеспокоился вдруг, обернулся и сурово предупредил свою спутницу:

- Зина, ты здесь не очень чтоб! Я скоро вернусь.

- Иди, иди, раз душа просит! - ворчливо отозвалась Зина и посмотрела, как Дудаков последовал ее совету.

Жаждущая парочка скрылась за деревьями.

- Вай, какое красивое имя - Зина! - восхитился Роман.

- Ты - армян? - догадалась Зина.

- Армян, армян! - чрезвычайно обрадовавшись, подтвердил Роман.

- А почему в Москве?

- Потому что я здесь живу, золотце ты мое.

- Армян должен в Армении жить, - убежденно сказала Зина.

- Тогда бы я тебя не встретил.

- У вас что, красивых женщин нет?

- Почему же, есть. Но таких красивых, как ты, - нет, - сказал Роман и осторожно погладил могучее ее бедро. Зина для порядка отстранилась. - И это все такому маленькому человеку!

- У вас на юге хорошо. Тепло все время и фрукты, - не желая говорить про маленького человека, мечтательно произнесла Зина.

- Хочешь поедем? - предложил Роман, бурно задышал, сбросил с плеч уже ненужное одеяльце и кинул его на песок. - Ложись!

- Зачем? - испуганно поинтересовалась Зина.

- Отдыхать будешь! Как на юге!

- Зачем мне это?! Я послезавтра на настоящий юг еду!

- Согласна, значит?! - завопил Роман.

- И не с тобой вовсе, а сама по себе.

- Зина, любовь моя, я к тебе приеду!

- А я вот и не скажу, где я буду.

- Тогда я тебя здесь буду ждать, можно?

- А я вот возьму и навсегда там останусь.

- Не надо, - взмолился он и поднял на нее глаза. Слезами наливались эти глаза, слезами!

Зина погладила его по голове и спросила с надеждой, проведя ладонью по жестким его волосам:

- Ты - страстный?

Уже хорошо принявшие, Дудаков и Сергей стояли у мраморного столика и смотрели на серый асфальт за окном, на синий троллейбус, на зеленые деревья. Картинка была яркой-яркой, как всегда с поддачи.

- А то переходи к нам в институт. Там начальник отдела кадров - мой кореш, - предложил после молчания Сергей. Они уже обдумывали возможность не расставаться никогда.

- Ты-то инженер. А я кем там буду? Старший помощник младшего дворника? Нет, я лучше у себя куковать останусь.

- Ну и сколько у вас там зарплата?

- А что зарплата, что зарплата? Мне много не надо.

- Такую бабу имеешь, и денег, говоришь, тебе не надо! Не верю я тебе, Митяй! Такая профурсетка денег много требует!

- Она мне не баба, она мне друг, - заявил Дудаков и заволновался, вспомнив: - Твой кавказец там не того? Руками чтоб?..

- Руками - не страшно, - заверил его Сергей.

- И руками - запрещено!

- У тебя, у завскладом, все запрещено, все под замком. А она женщина молодая, ей удовольствия подавай.

- Я ей дам удовольствия! Пошли-ка на пляж!

- С собой возьмем? - советуясь, спросил Сергей.

- В палатке, - решил Дудаков.

И они, отоварившись в палатке, двинулись на пляж.

Зинаида и Роман бегали по песку и, повизгивая, ловили друг друга.

- Рысаки, к столу! - позвал их Сергей.

Дудаков лишь сопел осуждающе. Уселись. Зинаида приготовила закусь, Дудаков разлил по стаканам.

- За знакомство! - возгласил Сергей и поднял свой стакан.

В понедельник в 15.00 они докладывали Смирнову:

- Пальчики, которые оставил Дмитрий Спиридонович Дудаков на бутылке, принадлежат Хохлачеву Борису Флегонтовичу, находящемуся в розыске в связи с растратой, которую он совершил, будучи кассиром механического завода в Туле.

На фотографиях, присланных из Ростова, Сырцов Всеволод Сергеевич, по кличке Почтарь, домушник, осужденный в пятьдесят первом году и выпущенный в январе этого года по амнистии.

- Ну и что это нам дает? - перебил его Смирнов. - То, что Берников связан с уголовниками, только и всего. Но это, как известно, законом не запрещено.

- Ты, как всегда, прав, - обиделся Ларионов. - Но это дает нам главное: уверенность, что мы на правильном пути.

- Все в пути, в пути! Когда дойдем?! - выразил свое неудовольствие Смирнов. - Какие мероприятия предполагаете?

- Где легче спрятать лист? В лесу, - вставил Роман. - Так сказал патер Браун.

- Не морочь мне голову. Давай по делу.

- Где легче спрятать лист? В лесу, - повторил Роман. - Мы с Сережей предлагаем произвести обыск на складе, коим заведует наш многофамильный друг. Вселенский, так сказать, шмон у Митяя. Я уверен, что похищенное хранится там. Надежно, выгодно, удобно. И всегда отказаться можно: я не я, и лошадь не моя.

- Вполне, - согласился Смирнов. - Нашли мы, скажем, похищенное. И, как правильно ты говоришь, нам сообщается, что я не я и лошадь не моя.

- Ты не знаешь главного, Саня. Вернее, той маленькой детальки, которая может стать главным. Тебе неизвестно об отъезде на юг любви последней, зари вечерней Леонида Михайловича Берникова Зинки. Об отъезде, как она сообщила мне, надолго, а может быть, и навсегда. Она юг любит. Там тепло и фрукты.

- Думаете, она повезет? - спросил Смирнов.

- Уверены, - твердо ответил Казарян.

- А если Берников отправит почтой?

- Не решится. Мало ли что может случиться, Зинка - ход вернее.

- Не лишено. А если всем этим будет заниматься один Дудаков?

- Саня, ты нам сильно надоел своими "если". Еще Остап Бендер утверждал, что полную гарантию может дать только страховой полис, - грубо заметил Роман. - Но мы думаем, что Берников провожать любимую женщину придет обязательно. С чемоданом.

- Даешь разрешение на обыск склада или нет? - раздраженно спросил Сергей.

- А что с вами делать? Шмонайте!

Прокол! Какой прокол! Вконец измотанный Казарян прилег на тюки с ватой и от стыда закрыл глаза. Три часа с двадцати четырех ноль-ноль они шерстили склад. Шесть человек - Казарян с Ларионовым и четыре приданных им паренька. Рулоны разнообразной материи: шерсти, шелка, ситца, полотна, бархата; ящики с фольгой, листы с пуговицами, бидоны с краской, тюки с ватой, мешки с волосом, пакеты с мелом, брикеты сухого клея, оплетенные бутыли с денатуратом и кислотой, даже две фляги по двадцать литров с притертыми пробками - спирт. Богатое было хозяйство у Дудакова Хохлачева. За три часа все осмотрено, прощупано, истыкано, распотрошено.

Прокол. Казарян, лежа на тюках, отдыхал.

- Что ж, будем наводить порядок, - сдаваясь, решил Ларионов. Придется.

Казарян открыл глаза. Он лежал на спине и поэтому посмотрел вверх. Не прикрытые потолком переплетения кровельного крепежа увидел он.

- Мы верх не смотрели, - хрипло кинул Казарян.

- А как они туда могли забраться? - спросил один из пареньков.

- Меня интересует, как мы туда заберемся, - жестко ответил Ларионов.

- Во дворе лестница, - предложил однорукий начальник охраны, единственный человек из артели, который знал об операции и участвовал в ней.

Паренек лез вверх по пружинящей лестнице. Все, задрав головы, смотрел вверх. Паренек пошел по центральной балке.

- Есть! - тихо (он знал, что его услышат) сообщил паренек.

Гора с плеч. Удача. Большая удача - маленькое счастье. И лежащий на тюках Казарян попросил капризно:

- Можно, я посплю?

На работу Леонид Михайлович Берников пришел с чемоданом. С таким же, какой обнаружили при обыске склада. К окончанию рабочего дня услужливый Дудаков-Хохлачев подогнал к проходной таксомотор, и Берников с одним из чемоданов-близнецов уселся в таксомотор к Дудакову-Хохлачеву. Поехали на Хорошевское шоссе, где у собственного своего домика их ждала с чемоданом Зинка-путешественница. Забрали Зинку и покатили на Казанский вокзал. У центрального подъезда Берников расплатился с таксистом, а Дудаков-Хохлачев разыскал носильщика с тележкой, куда уложили весь багаж (три чемодана).

У девятого вагона поезда Москва-Новороссийск Зина предъявила проводнице билет. Дудаков-Хохлачев взял Зинкины чемоданы, а Берников тот, что вынес с территории артели. Фотограф, фиксировавший каждое соприкосновение Берникова с этим чемоданом, щелкнул затвором аппарата в последний раз. К троице у вагона подошла четверка молодых людей.

За этой жанровой сценкой издали наблюдали Смирнов и Казарян.

- Чемодан после церемонии - сразу же к Лидии Сергеевне, распорядился Смирнов. - Пусть пальчики Сырцова поищет на предметах. А то у нас против него - одни лишь косвенные. Зинаиду напугайте до смерти и отпустите. Берникова и Дудакова трясите по отдельности. Первым - Дудакова. В паре - ты и Сережа. Ему сразу объяснить, кто он такой на самом деле. А Берникову полезно часа три в одиночестве подумать.

- А ты?

- А я подойду, когда вы Берникова разогревать начнете. Часам к двенадцати ночи. У меня еще встреча с Грошевым в ОБХСС.

...Дудаков покорно грузил чемоданы обратно на тележку. Зинка плакала, Берников возмущенно размахивал руками. Но молодые люди поторопили их, и кавалькада тронулась с перрона по боковому выходу, у которого ожидал финала операции спецтранспорт.

- Сколько вы ему можете отсчитать? - спросил Грошев.

- Если постараться, то восьмерик. Коллекция Палагина имеет государственное значение.

- Ну и ладушки! - обрадовался Грошев. - Ему достаточно, как ты считаешь? У нас ведь пока только подозрения, наметки, фактики мелкие вразброс. Не уцепим мы его серьезно по хищениям. Да и преждевременно активно включаться, можно всю компанию распугать. Тогда концов вообще не найдешь. Так что по Берникову действуйте пока одни, а?

- Клиент-то общий, - напомнил Смирнов.

- Клиент-то общий, но уголовное дело одно. Ваше дело.

- А капиталы его, и не малые, судя по всему, не ваши?

- "Деньги были наши, стали ваши. Это дело перекурим как-нибудь", внеся легкие коррективы в блатную песню, спел Грошев и рассмеялся, довольный собственным остроумием.

- Что ж, перекурим, - согласился Смирнов и достал папиросы. Закурили. Смирнов огляделся, осматривая грошевский чертог. - У тебя кабинет побольше моего будет.

- У меня же бумаг - ого-го! - воскликнул Грошев. - Если их по листочку выложить, можно весь земной шар по экватору опоясать.

- Этим и занимаешься?

- Чем - "этим"?

- Опоясыванием.

- Ну ладно, Смирнов! Когда мне Берников понадобится, я его из лагеря по этапу вызову. А сейчас отложим это дело, ладно?

К ребятам идти было еще рано, и он решил прогуляться. По Петровскому бульвару спустился к Цветному, добрался до Неглинной и зашел в кафе "Арарат".

Устроился на диванчике со светлой полосатенькой обивкой, сделал заказ и стал рассматривать подсвеченную снизу стенную роспись: пейзажи с обязательным Араратом, на пейзажах трудились жизнерадостные армяне.

Смирнов съел пару изящных полупрозрачных чебуреков и запил их стаканом холодного "Эчмиадзинского". Кинуло в сон, он подремал слегка. Подремав, посмотрел на часы. Было ровно двенадцать. Армяне вон трудятся, пора и ему.

Его молодцы, скинув пиджаки, в рубашечках с закатанными рукавами перекрестно трепали Берникова. Бледен был Берников, бледен и потен: доставалось.

- Здравствуйте, Леонид Михайлович! - добродушно поприветствовал его Смирнов и осведомился у Казаряна: - Как он?

- Недопонимает гражданин, - сообщил Казарян.

- Как же так, Леонид Михайлович? - изумился Смирнов.

- Я не могу понять, чего хотят от меня эти люди! - со сдержанным гневом заявил Леонид Михайлович.

- Оперработники МУРа Сергей Ларионов и Роман Казарян хотят от вас чистосердечного признания в том, что по вашему наущению за определенную суму домушник-рецидивист Сырцов по кличке Почтарь ограбил квартиру гражданина Палагина и передал вам похищенную им коллекцию монет и орденов, имеющую государственное значение. Они хотят все это зафиксировать в официальном протоколе и чтобы вы подписали этот протокол. Теперь вам понятно, чего хотят от вас мои люди?

- Я понимаю, что вам нужно как можно скорее раскрыть это преступление. Но в отношении меня вы роковым образом заблуждаетесь. Я уже объяснял товарищам...

- Гражданам, - поправил его Смирнов. - Хотите, я вкратце изложу то, что вы тут говорили, объясняя? Чемодан, естественно, не ваш, а человека, с которым вы познакомились в электричке, возвращаясь из Кратова. Человек этот, ну, допустим Елпидофор Флегонтович, просил вас взять на хранение чемодан, так как он уезжает на сравнительно долгий срок, знакомых в Москве у него нет, единственная родственница - полусумасшедшая старуха, которой он не может ничего оставить - потеряет, разбросает, подарит неизвестно кому его вещи; а в камере хранения срок без продления всего две недели. Вы, как человек отзывчивый, согласились, и вот недавно, дней пять тому назад, звонит вам Елпидофор Флегонтович из Новороссийска, извиняется и говорит, что задержится там еще на месяц.

Вам уже надоело хранить этот чемодан, и вы, к счастью или к несчастью, вспоминаете, что в Новороссийск дня через два отправляется ваша добрая приятельница Зина, и вы можете, дав ему телеграмму до востребования о номере поезда и номере вагона, переправить сей чемодан, что и делаете, отправившись провожать Зину со своим злополучным грузом. И здесь вас хватает милиция. Так?

Казарян ржал. Отсмеявшись, подтвердил:

- Слово в слово, товарищ майор! Даже про сумасшедшую родственницу угадали!

- А что он мог еще придумать за два часа сидения в предвариловке? не принял комплиментов в своей прозорливости Смирнов и вновь принялся за Берникова: - Не хотите говорить правду, и не надо. Вам же хуже. Завтра, а вернее, сегодня, в НТО, вы сыграете на рояле...

- Я не умею, - поспешил сказать Берников.

- Наша игра умения не требует. Пальчиками сделаете вот так. - Смирнов на крае стола показал, как сделает пальчиками Берников. - И мы ваши отпечаточки сравним с отпечаточками, которые вы почти наверняка оставили на содержимом чемодана. Небось интересно было посмотреть, пощупать штучки, в которые вы вложили немалые деньги?

Берников молчал.

- Через два дня здесь будет Почтарь, который заложит вас с потрохами, - встрял в разговор Ларионов. - Он еще не знал, идя на дело, что коллекция эта, по сути, государственное достояние. Ему лишних три года ни к чему. А фрайера заложить - это ему раз плюнуть.

Берников молчал.

- И последнее. - Смирнов подготовил эффектный финал. - Пока мы привлекали вас за кражу коллекции. Но если вы будете, обманывая следствие, врать, выкручиваться, тянуть резинку, мы объединим усилия с ОБХСС и, так сказать, коллективно постараемся выяснить источники ваших доходов, и уж тут держитесь! Вместо восьмерика (может быть, найдется хороший адвокат и еще пару годиков отхлопочет), в совокупности по пятнадцати, с конфискацией имущества. Считайте, Берников. Судя по вашим доходам, вы - неплохой бухгалтер.

Берников помолчал, считая. Подсчитав, поднял голову и сказал:

- Пишите. Буду говорить.

...Во втором часу подбили бабки. Уже был написан и подписан протокол, уже был вызван конвой. Сидели просто так, отдыхая. И вдруг раздался длинный непрерывный телефонный звонок: зов дежурного вестник беды.

Они проникли сквозь щель меж прутьями ограды, растянутыми неизвестной могучей рукой, и очутились на территории Ленинградского парка культуры и отдыха. Впрочем, парка давно уже не существовало.

- Ну, пошли, пошли, - говорил он срывающимся голосом и тянул ее за руку. Они нацеловались, наобнимались, дотерлись до того, что никакого терпежа у него уже не было.

- Ой, Валюша, страшно! - говорила она, нервно хихикая и слабо упираясь.

- Да чего здесь страшного! - Он хотел сказать, что бывал здесь по ночам неоднократно, но вовремя спохватился, поняв некоторую бестактность такого высказывания. И поэтому повторил только: - Пошли, пошли!

Она перестала упираться, и они спустились в лабиринт.

...Года два-три назад Василий Сталин решил возвести на этом месте первый в стране крытый каток с искусственным льдом для своей команды ВВС. Никого не спросясь, потому что не считал нужным спрашивать у кого-либо, всесильный командующий военно-воздушными силами Московского военного округа стал немедленно претворять решение в дела. На строительство объекта были брошены военные подразделения, работа кипела день и ночь. В считанные дни был выложен сложнейший фундамент, возведен металлический каркас. Но, как говорили, об этой стройке века случайно узнал папа и чрезвычайно разгневался на сыновнее самоуправство. Сын получил соответствующую головомойку, и строительство было заморожено.

Отняв у парка большую часть территории, железный скелет на каменном постаменте стоял бессмысленным памятником. Днем в запутанных катакомбах фундамента мальчишки играли в войну, а ночами здесь находили приют парочки, не имевшие при существующем жилищном кризисе места для любовных утех.

...Он облюбовал укромный отсек, скинул пиджак, не жалея, расстелил его, и они для начала уселись. Он обнял ее, поцеловал и потихоньку стал заваливать. Она, с усилием высвободив рот, сказала жалобно:

- Валя, может, не надо здесь?

И тут как гром небесный грянул выстрел. И сразу второй - потише, поглуше.

- Мне страшно, - прошептала она и прижалась к нему. Еще выстрел. Пуля, со звоном срикошетив о стальную балку, пропела над их головами.

- Стой, Столб! - неизвестно откуда донесся истерический крик. И опять выстрелы. Один, другой, третий. Пули, визжа, носились над ними.

- А-а-а-а... - непроизвольно подвывала она.

Выстрел. И еще один. Последний. От этих двух выстрелов полета пуль слышно не было. Они сидели, обнявшись, что есть силы прижавшись друг к другу, и ждали неизвестно чего. Долго.

- Пойдем отсюда, - наконец сказал он.

- Я не могу, я боюсь, Валя!

- Милочка! Девочка! Пойдем отсюда, пойдем! - Он поднял ее, взял за руку, и они осторожно пошли извилистыми проходами. Вот и пологий спуск в лабиринт. Они увидели пики ограды, кроны деревьев, освещенные уличным фонарем, и рванулись наверх. У самого выхода в небольшой темной луже лежало человеческое тело.

Обежав его, они кинулись к спасительному лазу. В Чапаевском переулке, не в силах сдерживаться больше, она завыла в голос.

- Молчи, молчи, - просил он ее до тех пор, пока она не замолчала. А когда замолчала, сказал: - Обязательно что-то делать надо, что-то надо делать!!!

- В милицию позвонить! - догадалась она и при свете фонаря увидела свои ноги: - Валя, я чем-то туфли испачкала.

- Кровью, - сказал он, и она снова заплакала.

Телефонная будка стояла у военной гостиницы. Они забились в коричневый домик, и он набрал 02. И милиция осведомилась: что, мол, надо.

- В Чапаевском переулке у недостроенного катка только что убили человека! - сказал он и потом долго слушал, что говорили ему. Повесив трубку, ввел ее в курс дела: - Просили подождать их.

- Валя, я боюсь из будки выйти, - призналась она.

- Давай в будке ждать.

- Нас все равно через оконце видно.

- А мы присядем, - решил он, и они присели. В темноте, в тесноте было еще страшнее, но выходить на улицу, прятаться где-то еще просто не было сил. Она извлекла из рукава кофточки носовой платок и стала оттирать им носок светлой матерчатой туфли.

- Не оттирается, - пожаловалась она.

- Кровь, - во второй раз пояснил он, и она заплакала, и плакала до тех пор, пока в Чапаевский не ворвались, мелькая лечебным синим светом, три милицейские машины.

- Роман Петровский, Цыган, - опознал труп Смирнов.

Цыган лежал на спине, и две дырки было в нем - в груди и в шее. Видимо, пуля, угодившая в шею, зацепила аорту, поэтому и крови много натекло. Смирнов обернулся к Казаряну:

- Очень мы с тобой, Рома, дело ловко закрыли. Колхозника вылечат и под суд. Полный порядок! А куда мы с тобой это тельце денем?

- В морг, - ответил за Романа Андрей Дмитриевич. Смирнов сильным батарейным фонарем освещал труп, и они втроем, ожидая, когда кружным путем подъедут машины, рассматривали Цыгана.

Он и в смерти был красив, любимец путешествующих дамочек. И одет был шикарно: мокли в кровавой луже светлые фланелевые брюки, новенькая американская кожаная куртка, свитер с оленями.

Подпрыгивая на ухабах, подобрались все три машины и шестью фарами, включенными на ближний свет, уставились на распростертое на земле тело.

- Не отходить пока от машины! - приказал Семеныч и торжественно вывел Верного. Оперативники, влюбленная парочка, которую сюда подвезли, эксперт, шоферы прижались к автомобилям, и Семеныч приступил к священнодействию, двигаясь с Верным шаманскими кругами.

- Когда это произошло? - криком спросил у парочки Смирнов.

- Полчаса тому назад, наверное, - ответил робко парень, а девушка добавила:

- Совсем-совсем недавно, даже полчаса не будет!

Верный рывком натянул поводок.

- Взял! - обрадовался Смирнов. Семеныч кивнул. - Тогда действуй, Семеныч. Тебе сегодня раздолье. Вряд ли кто след затопчет.

Верный поволок Семеныча к лазу. За ними двинулись два оперативника.

- Только бегом, бегом! Может, достанете? Семеныч, выдержишь? крикнул вдогонку Смирнов.

- Мы-то выдержим! - не оборачиваясь, крикнул Семеныч. - Твои бы не отстали!

Опергруппа отлепилась от автомобилей и приступила к делам. Только парочка стояла. Там, где поставили. Смирнов отыскал глазами Ларионова, поймал его взгляд, распорядился:

- Сережа, за тобой - тщательный осмотр. - Сам же подошел к парочке: Ребята, давайте в машину. Там и поговорим, не спеша.

Они устроились сзади, а Смирнов, встав коленями на переднее сиденье "Победы", сначала разглядывал их, а потом стал спрашивать.

- Успокоились, ребятки?

- Мы, как ваши машины увидели, сразу успокоились, - сказала девушка Мила.

- Да нет, - не согласился парень Валя. - Как только в Чапаевский вышли. Раз они убежали, эти, с пистолетами, так чего их бояться?!

- Говоришь - "они". Значит, много их было? Двое? Трое?

- Откуда знаю! - сказал Валя. - Но стреляли-то сколько! А у убитого пистолета нет.

- Глазастый, - отметил Смирнов. - Насчет убитого. А тех-то сколько ты видел?

- Никого мы не видели, только выстрелы слышали, много выстрелов.

- Сколько?

- Я же говорю - много. Что мне их, считать тогда надо было, что ли? обиделся Валя.

- А я считала. От страха считала, чтобы они прекратились скорее. Восемь их было, - сказала Мила.

- Это ты серьезно? - спросил удивленный Смирнов.

- Вы не удивляйтесь, товарищ майор. Восемь их было, ровно восемь, заверила Смирнова девушка и для полной уверенности еще раз посчитала про себя. - Восемь.

- Ах, ты мое золотце, ах, ты моя умница! - похвалил ее Смирнов и, распахнув дверцу "Победы", крикнул: - Казарян, ко мне!

Казарян тотчас явился, заглянул в салон, улыбнулся молодым, сказал, чтобы ободрить их:

- Вижу, отошли самую малость, девочки-мальчики?

Девушка Мила покивала головой, поморгала глазами - благодарила за доброе внимание.

- Было восемь выстрелов, Рома. - Смирнов вводил Казаряна в курс дела.

- Стволов, следовательно, не менее двух.

- Именно. Сходи-ка ты к Андрею Дмитриевичу и эксперту, пусть правую ручку у Цыгана посмотрят повнимательнее.

- Уже смотрели, Саня. Он стрелял.

- А пистолетика-то и нет. Забрал его более удачливый стрелок.

- Или стрелки, Саня.

- Вряд ли. Свиданка здесь, по-моему, была один на один.

- Или двое на одного.

- Слишком много выстрелов. Двое бы просто убили. В один выстрел или, в крайнем случае, в два. Двое против одного - это всегда запланированное убийство. Здесь - сначала разговор, а в результате разговора перестрелка. Дуэль, можно сказать.

- Ну да, - полусогласился Казарян. - Значит, Дантес в бега кинулся?

- У нас с тобой, Рома, пока только одно сомнительное утешение. К счастью, Цыган - не Пушкин.

- Ну что, место осматривать будешь?

- Зачем? Сережа это сделает лучше меня. Только мешать.

- А я все-таки гляну, - решил Казарян. - Осмотр закончим и в контору?

- Семеныча дождемся.

- Нужно ли? Полчаса - время, куда угодно и как угодно уйти можно. А орудовал или орудовали не мальчик или не мальчики. Его Верный про это уж знает наверняка.

Вот пусть Верный нам об этом и скажет.

- Идеальный вариант, но Верный, увы, говорить не умеет.

Девушка Мила и парень Валя с восхищенным недоумением слушали их треп. Казарян почувствовал их взгляды, обернулся:

- Ребятки, извините, но вам придется еще немножко подождать. Пока фары нужны, а как закончим, так вас сразу на машине по домам отправим.

- А мы что, больше не понадобимся? - с беспокойством спросил парень Валя.

- Не волнуйся. Еще надоест к нам ходить показания давать, - обрадовал парня Казарян и, захлопнув дверцу, пошел в свет. Смирнов уже сидел и смотрел, не видя, в ветровое стекло, где, как под театральными софитами, лежал труп.

...Семеныч с компанией ушел в два часа. Ровно в два тридцать они вернулись.

- Ну и как? - спросил Смирнов. Он даже из машины вылез, чтобы задать этот вопрос.

- А как? Да вот так! - раздраженно ответил Семеныч. - Минут на пятнадцать пораньше бы, и Верный наверняка бы его взял. Чуток не хватило. Он отсюда на Ново-Песчаную кинулся, пересек ее и в лесок до Песчаной. Как же, умный! Верного пробовал сбить, по Таракановке метров пятьдесят, дурак, шлепал. Но мы бережок в момент отработали и опять на след вышли. А он, мерзавец, к Окружной. Там след исчез с концами. Он за проходящий состав уцепился. Мы постояли, посмотрели, каждые пять минут, а то и меньше, состав.

- Ты говоришь - "он". А что, и в правду, он один был?

- Один, один! - уверенно отвечал Семеныч. - Верный как по нитке шел, без всяких отвлечений. Домой когда поедем? А то Верный сильно устал и нервничает.

Верный в подтверждение Семенычевых слов махнул хвостом и жалобно посмотрел на Смирнова.

- Мы пойдем? - спросила разрешения Мила.

- Подождите немного. Мы вас довезем.

- Так мы рядом живем, - разъяснил паренек Валя. - Мила - на Песчаной, а я - в Амбулаторном.

- Что ж, идите, - кивнул Смирнов. - Только адреса свои оставьте. У вас какие-нибудь документы при себе есть?

- У меня паспорт, - сказала Валя.

- Вот его и покажи Казаряну. Ну, бывайте. Еще увидимся.

Молодые доложились Казаряну и через любимый свой лаз отправились домой.

Кончили, слава богу. Смирнов глянул на часы. Два часа пятьдесят семь минут. По Чапаевскому выехали к Ленинградскому шоссе. Выезд на шоссе перегораживали два патрульных "газика" военной автоинспекции.

- Включи сирену, - приказал Смирнов шоферу. Испуганный и пугающий вой огласил безмолвную Москву. "Газики" стояли, и никакого намерения двигаться у них не было. Смирновский шофер злобно дал по тормозам.

Из ближнего "газика" выбрался майор в походной форме и не торопясь двинулся к милицейским машинам. Подошел, опознал в Смирнове старшего, небрежно кинул ладонь к козырьку, представился и доложил:

- Майор Нечаев. Проезд по Ленинградскому шоссе временно закрыт.

- Майор Смирнов, - холодно отвечал Смирнов. - У меня дела чрезвычайной важности, связанные с раскрытием опасного преступления.

- Сейчас самые важные дела - у нас, - убежденно сказал майор Нечаев. В подтверждение его слов из "газиков" выпрыгнули шестеро с автоматами и выстроились в линию. Против силы не попрешь.

Смирнов смотрел. Грузно и почти неслышно шли по шоссе бронетранспортеры. В каждом строго и неподвижно сидели солдаты в касках, держа автоматы на груди. Бронетранспортеры шли и шли, и не было им числа. В Москву входила Кантемировская дивизия. Наконец промелькнули две походные подвижные ремонтные мастерские, четыре санитарные машины, крытый грузовик и последний - "газик" с флажком.

- Ну а теперь можно? - поинтересовался Смирнов.

- Еще десять минут, - безапелляционно отрубил майор Нечаев.

- Что же моего доктора проморгали? - насмешливо спросил Смирнов.

- Машины "скорой помощи" и санитарные машины пропускаются беспрепятственно. По инструкции.

- А мы по инструкции, значит, через десять минут.

Майор Нечаев движением руки освободил часы от рукава.

- Через восемь.

- Что происходит? - решился наконец на главный вопрос Смирнов.

- Регулярные части введены в Москву для поддержания порядка, - четко и неясно ответил майор Нечаев.

- А мы порядок не поддерживаем? У нас, следовательно, беспорядки?

- Возможны беспорядки. - Нечаев еще раз козырнул и удалился к "газикам", в которые уже рассаживалась грозная шестерка.

Ровно через семь минут две милицейские машины взобрались на Ленинградское шоссе и на всякий случай, не торопясь, покатили на Петровку. У площади Маяковского улица Горького была перекрыта, и им пришлось ехать не по привычному бульвару, а по Садовому кольцу, завернув с Каретного ряда.

Смирнов выбрался из "Победы" и ощутил нечто необычное в ночном существовании МУРа. Он поднял голову и посмотрел вверх. Окна кабинета Самого ярко светились.

Удобно посещать начальство поздно ночью: ни безнадежной очереди сослуживцев, ни телефонных звонков, каждый из которых отодвигает радость встречи с любимым руководителем на несколько минут, но - главное - нет культурной и бдительной секретарши Веры, твердо знающей, кого пускать, а кого не пускать.

Распахнув по очереди две тяжелые двери (одна - в тамбур, другая прямо в кабинет), Смирнов очутился в кишкообразной резиденции главного своего начальника.

Главный его начальник, Сам, стоял на телефонном столике, придвинутом к дальней стене, и снимал с этой стены портрет в рамке из красного дерева.

- Здравствуйте, Иван Васильевич! - не по уставу поприветствовал его Смирнов.

Сам резко повернулся на смирновский голос, шаткий столик под ним зашатался, и поэтому портрет вырвался из рук и скользнул вниз. Грохнулся, но не упал - замер у стены. Был, так сказать, поставлен к стенке.

- Ты что же это наделал, мерзавец?! - то ли у Смирнова, то ли у себя самого грозно спросил Сам, осторожно ступил со столика на стул, а со стула неумело спрыгнул на пол.

- Радостная и, к великому счастью, соответствующая действительности картинка: несгибаемый Лаврентий за решеткой.

- За какой решеткой? - тупо боясь понимать, спросил Александр.

- За тюремной, Александр, за тюремной! - ликующе-злобно прокричал ему в лицо Сам. - Господи, счастье-то какое!!!

- Иван Васильевич, как же так?!

- А так, вот так и эдак! - Сам суетливо расставил мебель по местам. Скотина, палач, вонючка!

Расставил мебель, постоял, подумал, схватил портрет и, как дискобол, метнул его на ковровую дорожку. Картинкой вниз. Успокоенный, прошел к столу, зажег настольную лампу, уселся.

- Может, вынести его? - предложил свои услуги Смирнов.

- Пусть лежит, глаз радует, - возразил Сам и растер обеими руками лицо. - Садись, поговорим, нам теперь о многом говорить надо.

- У меня к вам срочные дела, Иван Васильевич.

- Сейчас самое срочное - это. - Кивнул Сам на распростертый портрет.

- Мне один майор уже объяснил какое дело самое важное, - сказал Смирнов и сел в угол между столами - письменным и заседательским. - А, оказывается, оно и самое срочное. В Москву войска ввели, Иван Васильевич.

- Знаю.

- Нам не доверяют, да?

- Не доверяют кое-кому поважнее нас с тобой. - Сам опять вылез из-за стола, подошел к портрету, приподнял, еще раз посмотрел на гражданина в пенсне. - Пятнадцать лет на эту рожу глядели и видели, что рожа-то мерзавца и убийцы. Однако терпели, молчали, убеждали себя, что внешность обманчива. Ни хрена она не обманчива!

Оставив лежать портрет картинкой вверх, Сам возвратился на место.

- Личико, конечно, не ахти, - согласился Смирнов.

- Я - человек маленький. Я в высокой политике не силен.

- Это - не политика. Это или-или. Или мы - послушное стадо, или мы люди.

- А я - человек, и всегда был им. И на войне, и здесь. Я не знаю, что я должен допускать, а что не допускать. Я твердо знаю одно: я должен честно и добросовестно делать свое дело.

- А кто будет делать наше дело, Саня?

- Каждый свое дело делает, и это есть наше общее дело.

- Общее дело надо делать вместе. Ты сейчас пугаешься еще неведомой ответственности, твоей личной ответственности за все. Нам придется отвечать прошлому и будущему. Так что думай, много думай. - Сам хлопнул ладонью по столу, кончая абстрактный разговор и приступая к конкретному: Ну, что там у тебя срочного?

Он мне волосы трепал, Ванькой называл, скот! Это в порядке поощрения, Саня, за санацию Москвы к восьмисотлетию. А я стоял и благодарно улыбался. Неужели конец безнаказанному хамскому самодурству и нашему трусливому раболепству?! Саня, теперь - в наших силах не допускать этого больше.

- Убийство, Иван Васильевич.

- Ну, знаю. Что там срочного-то?

- Дело, которое мы с легкой душой быстренько закрыли - убийство в Тимирязевском лесу, - сегодняшней ночью снова открылось. Самовольно, так сказать. Убитый - Роман Петровский по кличке Цыган вместе с Ленькой Жбаном и Самсоновым проходил по меховому делу.

- Ну, а все-таки, если это чисто случайное совпадение?

- Я в такие совпадения не верю.

- А зря. Бывает, Саня.

- Конечно, все бывает. Но в любом случае идти придется по старым, того дела связям. Я прошу вашей санкции на возобновление дела об убийстве Леонида Жбанова.

- Хрен ты от меня эту санкцию получишь!

- А говорили об общем деле, за которое всем сообща браться надо.

- Ты, Саня, помнится, тоже о чем-то говорил. Так вот, сделаешь свое дело честно и добросовестно, докажешь связь между этими двумя убийствами, тогда и возобновим. Пока же открывай новое: об убийстве Романа Петровского по кличке Цыган.

- В чем, в чем, а в логике вам не откажешь. В логике с малой примесью демагогии.

- Ой, Смирнов, ой, Смирнов! Ты хоть понимаешь, что со мной так разговаривать нельзя?!

- Ночью, один на один, в приватной беседе - можно.

- Никогда нельзя так с начальством разговаривать. Ни днем, ни ночью, ни один на один, ни в приватной беседе, ни в общей дискуссии. В любом случае тебе же хуже будет. Запомни это, Смирнов. Но сегодня ночью я добр и слабохарактерен. В первый и последний раз. Пользуйся, паразит. Спать приспособился Смирнов у себя в кабинете, на сдвинутых стульях. Успел прихватить часика три. Но какой это, к черту, сон: пиджак-одеяло с поясницы сползает и плечи не закрывает, стулья разъезжаются, откуда-то все время дует. Не спал - маялся в полудреме. От всех этих неудобств разнылась давно не напоминавшая о себе искалеченная пулей левая рука.

Смирнов рассвирепел, проснулся окончательно, расставил стулья по местам и пошел в сортир - личность сполоснуть. От холодной воды взбодрился и захотел чайку. Из сейфа извлек электрический чайник, пачку индийского чая, пачку сахара, кулек с сухарями. Вскипятил, заварил и попил, стеная от удовольствия. Теперь можно было ждать без нервов.

В восемь часов включил радио и прослушал сообщение о разоблачении преступника Берии, завербованного в свое время английской разведкой, который многие годы безнаказанно чинил убийства и беззакония.

В восемь тридцать пришел Ларионов и, поздоровавшись, сказал:

- Кто бы мог подумать, Саня, а?

В восемь тридцать семь явился Казарян и, поздоровавшись, сказал:

- И обязательно чей-то шпион! Будто мы сами негодяев и мерзавцев вырастить не можем!

- Все-то ты знаешь, Ромка! - подначил Ларионов.

- Кое-что знаю, а кое-чего не знаю. Не знаю, был ли он шпионом, но то, что он был негодяем, мерзавцем, растленной скотиной, знал давно. Знал, как он всю грузинскую интеллигенцию уничтожил, знал, как он над людьми глумился, знал, как адъютанты хорошеньких девушек ему по Москве в наложницы искали.

- Мне было легче: я не знал, - вздохнул Смирнов.

- Ты просто не хотел знать, - ответил ему Казарян. - Никто ничего не хотел знать. Как говорится, меньше знаешь - крепче спишь.

- Тебя, верно, все время бессонница мучила? - поинтересовался Ларионов.

- К сожалению, не мучила. Что знал, забывал старательно.

- А сегодня к месту вспомнил, - вставил Смирнов. Казарян глянул на него, рассмеялся.

- Все мы хороши! Но, действительно, кое-что сегодня вспомнил. Хотите рассказ?

- Байку, что ли? - спросил Ларионов.

- Вовсе нет. Как говорит Вера Инбер, это - не факт, это было на самом деле. Ну?

Смирнов глянул на часы и разрешил милостиво:

- Валяй. Сроку - восемь минут.

- Итак, начинаю. Была у меня знакомая чудачка в пятидесятом году, ВГИК она тогда кончала актерский факультет, с ней-то все это в сорок седьмом и приключилось. Вводная: хороша, обаятельна, простодушна и глупа до невозможности. И не понять - простодушна от того, что глупа или глупа от того, что простодушна.

- Ты по делу давай, - поторопил его Ларионов.

- Прошу не перебивать. Если согласились, то слушайте внимательно. Излагаю ее рассказ почти дословно. Что такое осень сорок седьмого, вы знаете: главное - не дремлющее никогда желание пожрать. Так вот, бредет моя девица по Гоголевскому бульвару к общежитию в Зачатьевском переулке и горько думает о том, что спать ложиться сегодня ей придется не жрамши. Краем глаза, а вы, естественно, знаете, что каждая хорошенькая женщина всегда краем глаза сечет мужскую реакцию на нее, замечает, как ее медленно-медленно обгоняет большая машина, и пунем, обращенный к ней из глубины салона, замечает. Она, понятное дело, вскинулась, как боевой конь на зов трубы, но машина обгоняет ее и уезжает. Бредет она себе дальше уже в полной безнадеге, как вдруг рядом останавливается еще одна черная машина, правда, размером поменьше, и из нее выходит бравый полковник со счастливой от возможности видеть нашу девушку улыбкой на лице и приглашает ее прокатиться. Отказывается поначалу дева для порядка, а потом лезет в лимузин: авось пожрать дадут. Прогулка в автомобиле была недолгой: от Гоголевского бульвара до особняка на Садовом.

А там чудеса: галантерейное обхождение, крахмальные скатерти, серебряная посуда, пища, которая может присниться только бывшему аристократу, и напротив за столом вежливый, милый и такой домашний, Лаврентий Павлович.

Но, как говорится, кто нас ужинает, тот нас и танцует. Ее визиты в особняк продолжались довольно долго, ибо это устраивало и девицу, и Лаврентия Павловича. Следует, однако, заметить, что героиня моего рассказа - девушка весьма общительная и любящая поклубиться в компании. Поэтому сеансы тет-а-тет постепенно стали ей надоедать. И вот однажды за очередным ужином она и говорит: "Лаврентий Павлович, что это мы все одни, да одни. Ведь скучно так! Давайте в следующий раз я подружку приведу, а вы Иосифа Виссарионовича пригласите".

Казарян сделал паузу, достойную его соплеменника, трагика Папазяна, неожиданно и вовремя. Смирнов и Ларионов грохнули. Отсмеявшись, Александр сказал:

- Обязательно тебе надо было Сталина в эту историю впутать.

- А он и не впутался, - невинно объяснил Казарян. - Интимный суаре на четыре пуверта не состоялся. Да и вообще после этого замечательного ее монолога мою деву к Лаврентию Павловичу не приглашали. Даже в пятидесятом по этому поводу она удивлялась и обижалась со страшной силой. Меня все спрашивала: "А что я такого ему сказала?" И, действительно, что она ему такого сказала?

- Все. Разминка закончена, - решил Смирнов. - Что там у нас?

- Не у нас. У них, - пояснил Ларионов. - Ждем НТО и медицину.

- Ты же предварительный шмон делал. Должно быть, что-нибудь стоящее?

- Обязательно, Саня. Два письма при нем нашли, но все в крови. Под пулю угодили. Очкарики обещали прочитать их во второй половине дня.

- И вернулся пес на блевотину свою, - процитировал из Библии Казарян.

- Довожу до вашего сведения, - объявил Смирнов, - что разрешения на возобновления дела об убийстве в Тимирязевском лесу Сам не изволил дать. Так что все начинается с первой страницы дела об убийстве гражданина Петровского в Чапаевском переулке.

- Но ведь пойдем обязательно по старым связям! - взорвался Роман.

- Идти мы можем куда угодно и как угодно. Даже туда, куда нас в сердцах послать могут. Добудем прямые доказательства взаимосвязи двух этих дел, нам их без звука объединят. А пока надо действовать. У нас есть половина дня. Роман, тебе отработать Васина и, если успеешь, шофера Шульгина. Позже займешься Иванюком, поищешь выход на Стручка.

- Мне сейчас Шульгин интереснее, - возразил Казарян.

- Что ж, начинай тогда с Шульгина. Сережа, на тебе - завершение палагинских дел. Пальчики, пальчики и пальчики. Если все сойдется, как мы предполагаем, то быстренько передавай дела следователю. Пусть он уже без нас этапированного Сырцова дожидается. И еще просьба: спровадь мальчиков, чтобы они мне Коммерцию, Межакова Валерия Евсеевича отыскали. Отыскали и для разговора доставили.

- Коммерция ведь по палагинскому косвенно фигурирует, только и всего. Тебе-то он зачем?

- В меховом деле он тоже промелькнул. Явился на квартиру Петровского в картишки перекинуться, когда там уже засада была. По этому делу внешне чист. Но явился-то к Петровскому, а Петровского убили. Пусть доставят, он мой давний знакомец, авось разговорю.

Шофер Шульгина после заключения на свою автобазу не вернулся. И шоферить не шоферил: работал водителем троллейбуса. В парке на Ленинградском шоссе Казарян узнал, что Шульгин в смене. Работал Шульгин на двенадцатом маршруте. Слава богу, далеко не мотаться. И еще раз повезло, машина, в которую Казарян сел, шла на конечную остановку "Больница МПС".

Выкатились пассажиры, пошла малость отдохнуть кондукторша. Выйдя из кабины с путевкой в руке, Шульгин увидел в салоне Казаряна.

- Что вы тут делаете, гражданин? А ну выходите! - потребовал Шульгин.

- Мне с тобой, Арнольд, поговорить надо, - тихо сказал Казарян.

Не отвечая, Шульгин исчез в кабине и вышел из нее уже не с путевкой, а с монтировкой в руках.

- Мотай отсюда, паскуда! Быстро, быстро! - приказал он Казаряну.

- Ты меня, Нолик, видимо, спутал с кем-то, - не вставая с сиденья, лениво протянул Казарян. - Ты присаживайся, присаживайся. Сейчас мы с этим недоразумением разберемся.

И извлек из кармана красную книжечку. С монтировкой в руках Шульгин подошел поближе, разглядел знак конторы на корочках и опустился на сиденье через проход от Казаряна. Спросил устало:

- Что надо?

- В связи с твоими телодвижениями порядок вопросов несколько изменится. Сразу же, по горячему - кто к тебе приходил в последнее время и почему ты этого гостя столь невзлюбил, что посланца его готов по куполу монтировкой огреть?

- Приходили тут.

- Значит, не один, а несколько. Твои меховые собратья, естественно?

- Они.

- Так кто же?

- Куркуль и этот пацан с ним, Стручок, что ли.

- Что хотел от тебя Куркуль?

- Хотел, чтоб я у них баранку покрутил.

- Откуда у них машина?

- Я тоже спросил. Сказал, что не моя забота.

- Когда они приходили?

- Позавчера. Сюда же.

- А когда ты должен был баранку крутить?

Шульгин, вспомнив, улыбнулся и ответил:

- Не успел он сказать. Я им тоже монтировку показал.

- Гражданский твой гнев, Арнольд, я одобряю. Но Куркуль в ответ на угрозу, конечно, сказал тебе что-то?

- Сказал, что придут ко мне еще. Вот вы и пришли, а я вас встретил.

Казарян красной книжечкой, которую забыл положить в карман, почесал перебитый свой нос, - думал. Потом поразмышлял вслух:

- Многое, многое сходится... И время, и фигуранты... Вот что, Арнольд, я спешу очень, а мне с тобой еще о многом поговорить надо. Завтра ко мне в МУР можешь заглянуть?

- Могу. Я через день работаю.

- Тогда завтра к десяти. Пропуск тебе будет заказан. - Казарян пожал руку Шульгину и как ошпаренный бросился вон.

В таком деле и своих кровных на такси не жалко.

Через пятнадцать минут он был на Пресне и звонил в дверь квартиры Иванюков.

- Кто там? - басом спросил через дверь Геннадий.

- Я, Геночка. Казарян из МУРа. Открывай!

- Не могу, - мрачно ответствовал Геннадий. - Меня отец снаружи закрыл, а ключи с собой забрал.

- Тебя - на замок?! - изумился Казарян. - Ты же уркаган, Гена, для тебя любой замок - тьфу!

- Вот и любой. Сижу здесь, кукую.

Не положено, конечно, но отмычка у Казаряна была. Он извлек ее из кармана и осмотрел запоры. Два английских и один русско-советский простой, под длинный ключ с бородкой. Английские изнутри без ключа открываются. Следовательно, загвоздка - в русско-советском.

- Ах, Гена, Гена! А еще воровать хочешь! - посочувствовал заключенному Казарян. Затем он осторожно вставил отмычку в замочную скважину. Ласково и вкрадчиво повращал ее туда-сюда. Есть, соединилось. Щелкнуло раз, щелкнуло два, и - вуаля! - Здравствуй, Бим!

- Здравствуй, Бом! - уныло ответил начитанный Геннадий Иванюк. Казарян вошел в переднюю и поправил Гену:

- Здравствуйте, Бом. Со старшими надо на "вы".

- Тогда не получается как положено.

- А у тебя вообще ни хрена не получается, Гена. За что тебя под арест? - Казарян, не спросясь, отправился в столовую, сел на зачехленный стул. - Не стесняйся, мы люди свои.

Геннадий не садился, стоя в дверях, обмозговывал, что говорить, а что утаивать. И сказал:

- Отец застукал, когда мы с Виталькой разговаривали.

- Уже интересно, - констатировал Роман. - Виталька, насколько я понимаю, - это Стручок. Да ты садись, садись, Гена. Когда состоялось это злосчастное для тебя свидание?

Гена сел, как в гостях, на краешек стула. И ответил:

- Позавчера утром. Я думал, отец еще спит, и к Витальке на улицу вышел. А отец из окна увидел.

- Зачем приходил к тебе Стручок?

- Не знаю.

- Как это не знаешь? Раз приходил, значит, что-нибудь ему нужно было.

- Да ничего ему не было нужно. Просто так приходил.

- А что говорил?

- Говорил, что худо ему, что податься некуда. Что в переплет попал ни туда и ни сюда. Завидовал, что я в стороне. - Упреждая казаряновский вопрос, Геннадий добавил: - Имен никаких не называл. Я спрашивал, а он только рукой махал. Жалко его.

- Ты к нему хорошо относишься, Гена?

Совсем не боялся сейчас Казаряна Иванюк-младший. И не скрывал от него ничего:

- Он мой друг, Роман Суренович. Лучший друг. И человек он очень хороший. Простой, добрый, последнее готов для других отдать.

- Слушай меня внимательно, Гена. Если он придет к тебе еще раз, уговори его прийти к нам. Что угодно сделай, но уговори. Не нам, милиции, - ему поможешь. В смертельную заваруху он влез. Он друг тебе, так спасай друга!

- Я постараюсь, Роман Суренович, я постараюсь. Если придет - конечно.

Роман поднялся, хлопнул Геннадия по плечу. Встал и тот.

- Тебя опять закрыть на замок?

- Закройте, если можете. А то отец узнает, что вы были, еще больше шуму поднимет.

- Ну, пошли.

В дверях, перед тем, как они должны были закрыться, Геннадий сказал:

- Я так понял, Роман Суренович, что он по Рижской линии, за городом кого-то ищет. Сказал, что сильно железнодорожной милиции глаза намозолил, боится теперь с Рижского вокзала ездить. Это вам пригодится?

- Пригодится. Спасибо, Гена, - поблагодарил Казарян, закрыл дверь и запер ее на замок.

Навестил Васина, благо это по пути. Но Васина дома не оказалось, а жена его Нина с гордостью сказала, что муж ее уже работает и ни с какой шпаной не общается. Закончив с ней беседу, Казарян заторопился: наступала вторая половина дня.

У Смирнова - сбор всех частей. Неизвестно как, но расселись в его кабинете. Казарян, Ларионов, Андрей Дмитриевич, Лидия Сергеевна, трое молодых оперативников, Семеныч без Верного. Смирнов оглядел народ и решил начать с Семеныча:

- Что-нибудь дополнительно нашел, Семеныч?

Семеныч встал как положено, откашлялся, прикрываясь ладошкой, доложил:

- С пяти тридцати, как до конца рассвело, мы с Верным обследовали все закоулки фундамента и вокруг него. Нами были обнаружены две пули, которые не были замечены оперативными работниками. Пули я передал в НТО.

- Молодец, - похвалил Смирнов. - Останешься послушать или к себе пойдешь?

- К Верному пойду, кормить его пора, - сказал нелюбопытный Семеныч. Он свое главное дело сделал: умыл оперативников и отстоял честь собаки.

- Тогда иди, - разрешил Смирнов. Семеныч быстренько исчез. - Теперь Андрей Дмитриевич.

Андрей Дмитриевич, не вставая, развел руками:

- Говорить, собственно, нечего. Первая же пуля, попавшая в шею Цыгана, была смертельной. Выстрел произведен с расстояния пяти-шести метров, так как на коже не обнаружено порохового ожога. Второй выстрел, в сердце, был произведен в упор, уже в лежащего. Добивали для верности. Вот и все. О времени инцидента и смерти вы осведомлены достаточно точно и без помощи медицины.

- Спасибо, Андрей Дмитриевич. - Смирнов ласково посмотрел на Лидию Сергеевну: - Лидия Сергеевна, ваше слово.

- Егоров, который был с вами на месте преступления, всю ночь и до часу дня работал с вещественными доказательствами и следами. Вот его материалы. - Болошева протянула Смирнову бумаги.

- А сам он где? - недовольно спросил тот.

- А сам он спит, - ответила Болошева. - Наше начальство, в отличие от вашего, считает, что человек не должен работать по двадцать четыре часа в сутки, и поэтому погнало его домой, полагая, что его записка в достаточной для оперативной работы степени освещает суть дела. Той же точки зрения придерживаюсь и я. Еще вопросы будут, Александр Иванович?

- Сегодня нас все умывают, Саня, - поделился своими наблюдениями с руководителем Казарян, - Семеныч умыл, Лидия Сергеевна опять же...

- Мне продолжать? - игнорируя казаряновскую реплику, спросила Болошева. Смирнов кивнул. Она кивком же поблагодарила его и продолжила: Я занимаюсь баллистической экспертизой. Нам были представлены сначала четыре пули, а потом еще две...

- Значит, две не нашли, - перебил ее Смирнов и тут же извинился: Пардон!

Смешливый Казарян, сдерживаясь, не рассмеялся - хрюкнул. Лидия Сергеевна опять на него не отреагировала:

- Начну с пуль, которые были выпущены в Петровского. Выстрелы произведены из револьвера английского производства "виблей", часто именуемого "бульдогом". Револьвер в нашей картотеке не фигурирует. Оставшиеся четыре пули сильно деформированы, так как попадали в металл и камень. За исключением одной. Сравнительный анализ позволяет с достаточной точностью сказать, что все четыре пули выпущены пистолетом австрийского производства "штейер". Этот пистолет также в нашей картотеке не значится.

- Ничего себе! Еще два неизвестных ствола! - констатировал Ларионов, а Смирнов спросил:

- Лидия Сергеевна, "штейер" - это машинка, которую, помимо магазина-обоймы, через ствол заряжать можно?

- Вы не ошибаетесь, Александр Иванович.

- И последнее, Лидия Сергеевна. Две пули от "бульдога" обнаружены в теле убитого?

- Нет. Первая пуля, которой Цыган был смертельно ранен в шею, не найдена. Ожидая Цыгана, убийца залег, и выстрел произведен снизу. Пуля, легко пробив мягкие ткани, ушла в неизвестность.

- А не могло быть такое - первый выстрел, выстрел из "штейера", был произведен в шею, а добивал убийца Цыгана из револьвера?

- Один шанс из ста: это в том случае, если убийца не совсем нормален. Мыслимое ли дело - наклоняться, не будучи полностью уверенным, что не получишь в ответ пулю от легкораненого?

- Логично. Дети, скажите тете Лиде "спасибо", - скомандовал Смирнов. Опергруппа, как один, поднялась и по слогам, будто школьники в классе, отчеканила:

- Спа-си-бо!

Не смутил ироничный рык Лидию Сергеевну. Она насмешливо глянула на Смирнова и сказала:

- Не за что. Тем более за "тетю Лиду".

И вышла, чтобы не дать возможности Смирнову подобрать достойный ответ.

- Сегодня один-ноль в ее пользу, - зафиксировал счет Казарян.

- Я ушел, Саня, - сообщил Андрей Дмитриевич и удалился. Трое молодых преданно смотрели на Смирнова. Тот осведомился у них:

- Ребята, вам задания дали?

- Мы их с Романом задействовали, - сообщил Ларионов, и ребята согласно покивали.

- Тогда вперед, орлы! Вас ждут великие дела! - Ребята быстренько выкатились. Смирнов полистал записку эксперта и предложил:

- В Перекидку?

Начал умевший читать абзацами Казарян, за ним листы принимал Смирнов, и уже последним изучал материалы Ларионов. Казарян отстрелялся за несколько минут. Смирнов с Ларионовым еще водили носами по строчкам, а он топтался у окна, разглядывал "Эрмитаж" свой ненаглядный, надо полагать, думал. Смирнов дочитал, дождался Ларионова, спросил:

- Ты уже помозговал, Рома. Что скажешь?

- Существенны для нас только записка и письмо. Начну с записки, поскольку она коротка и в принципе ясна. "Он будет в час ночи у "Всех святых". Простенько и со вкусом. Кто-то сообщил Цыгану, что еще кто-то будет ждать его в час ночи у "Всехсвятской", насколько я понимаю, церкви. То есть совсем рядом от того места, где через полчаса, если допустить, что свидание и убийство произошли в один и тот же день, Цыган получит две пули. Теперь два вопроса. Первый: кто автор записки? Второй: кто должен был явиться к часу ночи?

По первому у меня твердое убеждение, что автором записки является Виталий Горохов, Стручок. Фото записки и письма нашим НТО сделаны выше всех похвал. Я ж видел их залитыми кровью - ни черта не разберешь. А по фоткам - ну, просто чистовик! Так вот: не надо быть графологом, чтобы с ходу понять - записка написана полудетским почерком человека, еще недавно водившего пером номер восемьдесят шесть по линованной бумаге.

Думаю, что в своих путешествиях по Рижской линии Стручок отыскал неизвестного третьего и передал ему по просьбе Цыгана или письмо, или устное предложение о встрече. Я уже говорил, как запуган, по словам Геннадия Иванюка, Стручок. Еще бы! Меж двух огней попал.

- Пропадет, блатарь сопливый, - пожалел Стручка Смирнов.

- Пропадет! - согласился Казарян и продолжил: - Теперь о том, кто согласился на свидание. Фигурантов по меховому делу, по сути, осталось двое: Куркуль и Столб.

- Столб, - поправил Смирнов, - Куркуль отпадает. Их со Стручком визит к Шульгину - подтверждение, что они - в одной команде с Цыганом.

- Именно об этом я и хотел сказать. Команда всеми правдами и неправдами стремится узнать, где Столб. Зачем? Единственный ответ: по твердому убеждению Куркуля и Цыгана Столб совершил в свое время отначку похищенного. Столб понимает это, соглашается на свидание, заманивает самого активного и опасного из команды, Цыгана, в укромное место и ликвидирует его. По записке у меня все.

- Подожди. Почему неглупый и осторожный Цыган пошел в это укромное место?

- Точно, Саня! - с лету поймал смирновскую догадку хитрый Казарян. Тайником заманил, ямой, которая в этих катакомбах!

- Нету там ни хрена, - сказал Смирнов, - хотя еще разок посмотреть не мешает. Пусть ребятки для практики займутся. И не убивать он его вел. Столб о чем-то хотел поговорить с Цыганом, договориться. Если только убить, чего проще. О чем он хотел говорить с Цыганом, о ком?

- Работенка, - мрачно резюмировал Смирнов.

- О письме давайте, - вставил наконец Ларионов.

- Роман, прочти его еще раз вслух, - попросил Смирнов.

Роман взял из справки скрюченную, как кусок засохшего сыра, фотокопию и прочел:

- "Ромка, родной! Нет ни дня, минуты, нет ни секунды, чтобы я о тебе не думала. И ты должен так, потому что мы все равно обязательно будем вместе. Он уговорил меня, что пока нам с тобой лучше не видеться, но я последнее время сомневаюсь в этом. Рома, я стала его бояться. Вроде бы он желает нам добра, но мне все равно страшно. А может, я просто дура? Не умею писать письма, да я и не писала их никому. Живу себе помаленьку, с местными ни с кем не дружу, гуляю одна, хожу поезда встречать. Знаю, что ты не можешь приехать, а все равно встречаю и надеюсь. Он мне про Леньку сказал, с ухмылочкой так сказал, а я заплакала. Какой бы ни был этот Ленька, а все же я на него зла не держу. Ты, пожалуйста, не ревнуй к покойнику. Писать больше не о чем. Люблю тебя и хочу, хочу, хочу увидеть тебя как можно скорее. Твоя, вся твоя Ри".

- Черт-те что, - подумав, сказал Сергей. - Имечко тоже - Ри.

- Что же ты понял? - спросил Смирнов.

- Во-первых, не из дамочек - постоянного контингента Цыгана. Девица, и молодая девица. Импульсивна, я бы сказал, экзальтированна, из допустимо интеллигентной семьи, но воспитания крайне небрежного. Влюблена в Цыгана, как кошка.

- А кто это "он"? - поинтересовался Ларионов.

- Чего не скажу, того не скажу, - признался Казарян. Смирнов взял из его рук фотокопию, еще раз просмотрел текст и подытожил раздраженно:

- Сережа, за тобой - все бабские связи Цыгана. Ты, Роман, возглавляешь группу, которая будет прочесывать Рижскую дорогу. Больше пока ничего в башку не приходит. Да, что можете сказать по карманной клади Цыгана и следам?

- Карманная кладь - джентльменский набор маршрутника: тысяча сто двадцать три рубля 65 копеек денег, шикарный бумажник, расческа в серебре, пачка папирос "Тройка", австрийская зажигалка и - смерть бабам - темные очки, - по бумажке перечислил Ларионов. - Из этого ничего не выжмешь: есть только то, что есть. А следы, какие могут быть особые следы на песке? Так, тени следов.

- Не скажи, Сережа, - не согласился Казарян. - Тени, как ты говоришь, в какой-то степени определяют объект, который их отбрасывает. В данном случае - размер ноги. Очкарики же пишут - ориентировочный размер обуви сорок четыре - сорок пять. Не меньше. Косвенно подтверждается Столб с его ростом метр восемьдесят семь.

- Согласен, - подтвердил его правоту Ларионов.

- И я согласен, - кивнул Смирнов. - Согласен-то согласен, а что это нам дает? Опять в маету. Да, а где тот парень, Витя, которого за Коммерцией я посылал?

...Паренек Витя - младший лейтенант Виктор Гусляев - явился через полчаса и доложил:

- Еле я его разыскал, товарищ майор.

- Так тащи его сюда!!!

- Я его не смог доставить, товарищ майор, - виновато пояснил Гусляев. - Он в сорок восьмом в предвариловке сидит.

- Как это сидит?! Он что, спятил, чтобы в тюрьму садиться?!

- Был пойман с поличным во время кражи в гастрономе возле метро "Сокол".

- Что украл-то?

- Пытался стащить у гражданки одной из хозяйственной сумки кошелек.

- Совсем интересно. А когда это преступление века свершилось?

- Сегодня в двенадцать часов двадцать три минуты.

- Ой, как мне захотелось поговорить с Валерием Евсеевичем! Утром думал, что придется ловить наудачу, а теперь жареным пахнет. Так почему же ты его не приволок?

- Они без бумажки не отдают, бюрократы чертовы! - обиженно пожаловался Гусляев.

- Ну, бумажку-то мы им мигом спроворим!

Был Валерий Евсеевич Межаков по кличке Коммерция одет несколько не по сезону. В добротной стеганке, в диагоналевых галифе, в крепких и тяжелых яловых сапогах. Смирнов оглядел его со всех сторон, обойдя для этого кругом, потом спросил:

- Не жарко ли?

- Жар костей не ломит, - скромно отвечал Межаков.

- Тебя что, оперативники домой после ареста переодеться водили?

- Зачем? Таким взяли.

Смирнов легким толчком в плечо направил Коммерцию к табурету, а сам сел за свой стол. Лейтенант Гусляев продолжал стоять.

- Друг мой Коммерция, я тебя очень прошу ответить на один вопрос: от кого ты узнал, что сегодня ночью убили Цыгана? - витиевато спросил Смирнов.

Коммерция покосился на Гусляева, потом на Смирнова.

- Нам с тобой, Александр, без свидетелей, без протокола следовало бы говорить. И тебе полезнее, и мне.

- Принято, - согласился Александр. - Витя, будь добр, оставь нас одних.

- Слушаюсь, - по-военному ответил огорченный Гусляев и удалился.

- Так кто же сказал тебе, что убили Цыгана?

- А почему ты думаешь, что мне известно об убийстве Цыгана? вопросом на вопрос ответил Коммерция.

- Я не думаю, я знаю.

- Так откуда же, дорогой Александр Иванович?

Смирнов направил свой твердый, как пистолет, указательный палец на дверь, за которой скрылся Гусляев:

- От младшего лейтенанта Виктора Гусляева, драгоценный Валерий Евсеевич.

- А что он может знать?

- Хотя бы то, чем ты сегодня с утра занимался. И мне этого вполне достаточно.

- Загадками говорите, уважаемый Александр Иванович.

- Я удивлен, Коммерция. - В смирновском басе погромыхивала гроза. Ты сам напросился на разговор без свидетелей и протокола. И тут же начинаешь мне, как фофану, заливать баки. Я перестаю тебя понимать.

- Зачем же сердиться, Александр? - Коммерция был готов ликвидировать легкое недоразумение. - Меня до некоторой степени смущает некорректность постановки тобой вопроса. Если бы ты спросил просто: "Коммерция, тебе известно, что Цыган убит?" - я бы тотчас ответил: "Да". Но ты с ходу требуешь персонификации источника и ставишь меня в положение весьма и весьма унизительное. В положение доносчика.

- Ладно. С этим разобрались. Следующий вопрос я, правда, тоже хотел задать персонифицирующий, начав его с сакраментального: "Кого?" Но, щадя твое обостренное чувство собственного достоинства, изложу его несколько по-другому: "Чего ты так испугался, Коммерция?"

- Я свое давным-давно отбоялся, Александр.

- Не скажи, Коммерция, не скажи. Тебя надо очень сильно напугать, чтобы ты, быстренько прибежав домой, потеплее приоделся для лагерных зим и ринулся в открытую крутить сидора у первой попавшейся гражданки. Фармазон на покое, катала на подхвате, ежедневно ужинающий стерлядкой в ресторане на бегах, польстился на кошелек со ста двадцатью рублями!

- Черт попутал.

- Я скорее поверю, что ты черта попутал. Одно только скажу: перепуганный, ты грубо работаешь. Читается как по букварю.

- Это вами читается. А народный суд, не умея прочитать, отстегнет мне пару лет, и дело с концом.

- А если я помогу народному суду прочитать текст?

- Какой именно?

- Случайный свидетель по меховому делу Валерий Евсеевич Межаков как только узнает, что освобожденные участники этого дела начинают всерьез постреливать друг в друга, быстренько совершает липовую кражу в надежде отсидеться в лагере, пока эта перестрелка не закончится естественным путем, то есть пока фигуранты не перестреляют друг друга, и гражданину Межакову нечего будет опасаться. Гражданин Межаков опасается, боится, паникует, не желая получить пулю.

Эрго: гражданин Межаков не простой случайный свидетель, а полноправный фигурант по делу.

- Блестящая версия! - восхитился Коммерция. - Только жаль, никакими фактами не подкреплена.

- Так я и стал бы излагать тебе факты!

- У тебя их нет, Александр, - убежденно заявил Коммерция.

- Считай, Коммерция, что предварительную беседу мы закончили. Теперь суть. Мне необходимо раскрыть убийство Цыгана. Это сравнительно нетрудно. Значительно труднее предварить вполне возможные грядущие убийства. Для сведения: ревизовать меховое дело я не собираюсь, хотя твоя роль в нем предыдущим следствием совершенно не изучена. Но обстоятельства, подробности того дела необходимы мне для поиска и разработки плана предотвращения последующих уголовных акций. Итак, условия: я тебя не трогаю по меховому делу, а ты - откровенно, естественно, в приемлемых для тебя и меня рамках, отвечаешь на мои вопросы. Согласен?

- Согласен.

- Вопрос первый: почему ты считаешь, что у тебя нет фактов?

- Я был связан только с Цыганом, а Цыгана нет на этом свете.

- Кто задумывал и разрабатывал план грабежа склада?

- Я, - скромно ответил Коммерция.

- Мне казалось, что ты от этого открещиваться будешь.

- Но мы же договорились, Александр! - слегка удивился Коммерция.

- Тогда подробности. На каком этапе тебя привлек Цыган?

- Когда уже был выбран объект.

- Кто нашел этот объект?

- Не знаю. Ко мне все шло через Цыгана.

- Тебе известно, почему это преступление было так быстро раскрыто?

- Откуда?! Секрет вашей фирмы.

- Могу сообщить: Колхозник для того, чтобы опохмелиться, шкурку на Перовском рынке продавал.

- Знал, что дурак, но такой! Скорей всего его кто-то спровоцировал на это.

- Я тоже так думаю. Но кто?

- Не надо больше вопросов, Александр. Я сам отвечу на все, что ты хочешь узнать. Ты думаешь, я этих законников неумытых испугался? Да плевать я на них хотел, если бы они только между собой эти пять контейнеров делили. Я испугался того, кто их сталкивает лбами, кто знает про них все, делает с ними что хочет. Вот он-то и меня, вероятнее всего, подвести под монастырь мог.

- Хоть догадываешься - кто?

- Не догадываюсь и не хочу догадываться. Себе дороже.

- Я, Коммерция, искал этого человека. Но теперь этот человек раздвоился. Я-то думал, что это он так неглупо разработал план операции. Оказалось - ты.

- Спасибо за комплимент.

- Может, еще что-то скажешь?

- Сказать больше ничего не имею.

Смирнов стукнул кулаком в стенку, Казарян явился на зов.

- Рома, привет! - радостно поздоровался с ним Коммерция.

- Привет, - кивнул Роман и поинтересовался у Смирнова: - Нужен я, Саня?

- Не ты. Разыщи Гусляева. Он где-то здесь. Пусть везет Коммерцию в районное училище.

- Дал что-нибудь? - спросил Казарян.

- Ты не у него, ты у меня спрашивай, - встрял Коммерция. - Как на ипподроме спрашиваешь, на кого ставить.

- Лерик, - с угрозой сказал Казарян. - Ты зачем меня дискредитируешь перед начальством?

- Не зачем, а отчего. От скуки.

Бумажных дел по палагинскому делу хватило до позднего вечера. А утром привезли Сырцова-Почтаря, который для порядка поломался полдня. Потом мучил следователя, требуя уточнений, подтверждений и неукоснительного соблюдения протокола. Мучил Ларионова, мучил Смирнова. Отмучились и собирались домой отоспаться, когда из проходной позвонил Алик.

- Что случилось? - спросил Александр.

- Ничего, - ответил Алик. - Пойдем погуляем.

Смирнову шибко хотелось спать, но и прогуляться тоже было неплохо. По бульварам до Москвы-реки. Любимый маршрут. Спустились к Трубной.

- Как Иван Павлович? - осторожно поинтересовался Александр.

- Скоро умрет, - стараясь приучить себя к неизбежному, Алик вслух произнес страшные слова.

- Не надо так, Алик, - попросил Смирнов.

- А как? Как надо?! - заорал, чтобы не пустить слезу, Алик. - Я у них сегодня ночевал. Он не спит, понимаешь, не спит! Он задыхается, а не кашляет только сидя. Так ночь в кресле просидел.

- Может, лекарство какое-нибудь есть, чтобы не задыхался?

- Есть. Понтапон, морфий. Но он не хочет помирать блаженным кретином под действием наркотиков. Я вот все думаю: скоро, совсем скоро его не станет в этой жизни, а все его мысли о том, что будет без него, что будет с нами, что будет со страной. Сила духа это или ограниченность жуткая?

- Это храбрость, Алик. И ответственность за все, что совершил. Доброе или недоброе. Как он к аресту Берия отнесся?

- Смеялся очень над заявлением, что Берия - английский шпион. А так радовался, говорил, что пора начинать.

- Я его тоже поправил в этом роде. Разозлился он ужасно. Кричал, чтобы мы освобождались от идиотских иллюзий, погубивших его поколение. Иллюзий, что кто-то сверху решит все самым правильным образом.

- Сверху виднее, - сказал Александр.

- Ты, как попугай, за мной повторяешь. Именно так я ему и ляпнул.

- А он что?

- Он сказал, что снизу - виднее.

Они миновали Трубную и поволоклись вверх. Невыносимо остро верещал железом о железо трамвай, спускаясь на тормозах по Рождественскому.

- Помнишь, Алик, он мне сказал, чтобы я боялся профессиональных шор? Так вот, поймал я себя тут на одной мыслишке. Понимаешь, на допросах Ларионов, Ромка, да и я грешный, остроумны, находчивы, красноречивы. А допрашиваемые - несообразительны, тупы, косноязычны. Они глупы, а мы умны? Часто, но не всегда. Вся загвоздка в том, что мы играемся, чувствуя за собой силу. Силу своего положения, силу сведений, силу убеждения в том, что перед тобой преступник, человек второго сорта. И поэтому играемся с людьми, как кошка с мышкой. А это - плохая игра, потому что кошка играется с мышкой перед тем, как ее съесть. Удовлетворение от собственного превосходства, веселье злорадства - вот что значит наше прекрасное остроумие.

- А ты что, няньчиться с ними должен?

- Не няньчиться. Разобраться по-человечески.

Вот и Сретенские ворота, яркие огни, многолюдье.

- По кружечке, а? - предложил Алик.

Зашли в угловую пивную и взяли по кружечке. Тихий звон стеклянной посуды, мирный и мерный рокот доброжелательных бесед, уютный запах табака, свежего пива, горячих сосисок. Непонятно кто поприветствовал Смирнова из дальнего темного угла. Он ответил вежливо.

- Москва знает своих героев, - отметил, забавляясь, Алик.

- Надоели они мне все, - вяло сказал Александр.

- Саня, я тут сорок пятый вспомнил, - ни с того, ни с сего вдруг переключился Алик. - Какой ты с войны пришел. Какой замечательный ты был, озорной, легкомысленный! Я тогда ужасно серьезный был, глобальными категориями мыслил, вопросы мироздания решал ежечасно. А ты ерничал, шутковал, радовался как дитя, по лезвию ножа разгуливая. Допил? Пошли.

Направились к Чистым прудам.

- А теперь наоборот, - через молчаливых пять минут констатировал Александр.

- Почему? - грустно спросил Алик.

- Черт его знает, но мне все кажется, что временно. Что-то непременно надо доделать, и все вернется: и молодость моя, и радость, и легкость.

- Тоже мне старик?

- Иногда себя чувствую стариком. Честно, Алик.

Дошли до Покровских ворот. Испортилось настроение.

- Как живешь? - спросил Александр.

- Живу - хлеб жую, - нелюбезно ответил Алик.

- Варя как? Нюшка как?

- Тоже хлеб жуют.

- Что это ты? - удивился Александр.

- Устал, извини.

- Тогда что же я тебя мучаю? Домой езжай.

- Это я тебя, Саня, мучаю. Тебе тоже отдохнуть не мешало бы.

Александр рассмеялся, потому что сегодня ему не хотелось тащиться до Москвы-реки. Рассмеялся и предложил:

- Пойдем, я тебя на троллейбус провожу.

Алик поехал домой, так и не сказав Александру того, ради чего он с ним встретился сегодня: его, Александра Ивановича Спиридонова, утром повесткой вызвали к следователю и сообщили о возбуждении против него уголовного дела о превышении им мер самообороны.

Владлен Греков не стучал вольнолюбиво и победительно каблучками по коридорам. Он сидел в той самой приемной и послушно ждал, понимал, что сегодня он не по звонку. Сегодня рядовой функционер мечтал хоть на минутку прорваться к высокому начальству. Прорваться по счастливому случаю. Секретарша неодобрительно поглядывала на него. Он изредка вставал, здороваясь: мимо, к высокому начальству направляясь, пробегало просто начальство. Наконец вышел из кабинета последний, и утихло все. Секретарша холодно сообщила:

- Через пять минут Николай Александрович отбывает в ЦК.

Отбывает. Через площадь - и всего делов-то.

Отбывающий выглянул в приемную и любезно попросил:

- Люба, чайку. - И увидел Владлена. Недолго моргал, вспоминая. Поинтересовался: - Тебе чего?

- Пять минут для срочного разговора, Николай Александрович.

Пять свободных минут он выкроил для паренька: пока чай готовится, пока чай пьется... Да и настроение хорошее, демократичное. И поэтому предложил:

- Заходи.

Николай Александрович быстро прошел к столу, незаметно перелистал типографским способом изготовленный список для своих сотрудников и, усевшись, сообщил Грекову:

- Слушаю тебя, Владлен. Только покороче. Времени у нас мало.

- Постараюсь. Совершенно случайно от одного общего знакомого я сегодня утром узнал, что против моего школьного друга, молодого, подающего надежды журналиста Александра Спиридонова возбуждено дело. Он один - я подчеркиваю: один! - пресек трамвайный грабеж и обезвредил трех бандитов, вооруженных пистолетом и ножами. Более того, бандит с пистолетом оказался опасным убийцей, которого до этого тщетно разыскивала московская милиция.

- Как это - "обезвредил"? - недоуменно спросил Николай Александрович.

- Нокаутировал, Николай Александрович. Алик - хороший боксер, и именно это теперь ставится ему в вину.

Вошла секретарша, поставила перед Николаем Александровичем стакан темно-коричневого чая:

- Вам пора, Николай Александрович.

Тот отхлебнул из стакана в юбилейном подстаканнике, спросил:

- А ему чайку?

- Сейчас будет, Николай Александрович, - заверила секретарша и вышла. Николай Александрович смотрел на Грекова и соображал. Сообразив, сказал:

- Ты чего стоишь? Садись, в ногах правды нет.

Греков, зная место, сел на один из стульев, что стояли в ряду у стены, и завершил речь:

- Человек, смело вставший на защиту людей, которые подвергаются насилию со стороны уголовного элемента, комсомолец, для которого наши идеалы - превыше всего, оказывается, преступник?

- Ты не очень приукрасил действия своего приятеля? - спросил Николай Александрович.

- Я беседовал по телефону с начальником отделения милиции, которое ведет дело Спиридонова. И он мне зачитал по телефону все материалы, относящиеся к схватке в трамвае. Я излагаю все по этим материалам, тем более, что со Спиридоновым я еще не разговаривал. Да дело сейчас и не в Спиридонове. Главное, что смелый поступок настоящего комсомольца милицейские чинуши пытаются подать как хулиганство.

- И это не главное, Владлен. - Николай Александрович большим глотком ополовинил стакан, вышел из-за стола: - Главное то, что ко времени.

Вошла секретарша, и Греков взял из ее рук стакан в эмпээсовском подстаканнике.

- Николай Александрович, опоздаете, - зловеще предрекла секретарша и вышла.

- Вот что, Владлен, - Николай Александрович, прогуливаясь по ковровой дорожке, посмотрел на часы. - Я сейчас в ЦК, думаю, на час, не более. А ты у меня посиди, чай попей. Когда напьешься, от моего имени срочно вызови редактора газеты. Срочно! Чтоб к моему возвращению был.

- Будет исполнено, - стоя ответил Греков. Стакан он держал как ружье на караул.

Уже в дверях Николай Александрович обернулся:

- Хорошо начинаешь, хорошо! Комсомольский задор, гражданский пафос и человеческая страстность - не последнее в нашей работе. Отмечу тебя, обязательно отмечу, не беспокойся.

И ушел. Греков сел на стул допивать чай. Приказали.

Сергей Ларионов по списку, составленному по рекомендации Вадика Клока, и по собственным соображениям ума шерстил соответствующих марух. Работенка эта была нервная.

Роман Казарян с пареньком отрабатывал Рижскую дорогу. Сколько их, станций от Москвы до Волоколамска! И, на всякий случай, - до Шаховской. На каждой сойди, на каждой в пивную зайди, на каждой с людьми поговори, человечка подбери, фотографию Столба покажи как бы ненароком - кореша, мол, ищу. Маета, как говорит любимый начальник Александр Смирнов.

А любимый начальник с удовольствием рассматривал карту-схему, которую он составил по двум убийствам, когда зазвонил телефон.

- Он умрет, Саня, - сообщил далекий голос Алика.

Пятерка дударей задула в медные. Шестой ударил колотушкой по старческой коже огромного барабана. Начался траурный, шопеновский марш. У подъезда выноса тела ждала оживленная кучка старух. Немолодые приятели вынесли крышку гроба, а гроб несли молодые.

- Еврей? - заглянувши в гроб, вопросительно поделилась с товаркой своими соображениями одна из старушек. Товарка тоже глянула и не согласилась:

- Не-е! Верно татарин!

И все стало на свои места. Ушел накат рыданий, который спазмами навалился на Алика во время выноса гроба из квартиры, и он увидел старушек, полуторку с откинутыми бортами, зеленый двор и детей, игравших в песочнице. Носом убрал слезы из глаз и взял под руку тихо плачущую мать.

- Давай гроб сюда - зычно распорядился с полуторки председатель профкома завода, который строил перед уходом на пенсию Иван Павлович Спиридонов. Уважил завод, уважил: и полуторку прислал, и ограду к могилке, и представительную делегацию из четырех человек.

- На руках понесем! - злобно ответил Александр Смирнов. И они несли на руках, вернее, на плечах гроб до самого кладбища. Правда, и нести было недалеко: до берега Таракановки, на маленькое уютное Арбатовское кладбище.

У выкопанной уже могилы, опершись на лопаты, стояли кладбищенские старики. Божьим, а не хлебным делом было тогда еще копанье могил. Гроб поставили на козлы, и председатель профкома авторитетно и скорбно приступил:

- Мы провожаем в последний путь коммуниста и отличного производственника Ивана Павловича Спиридонова. За время совместной работы коллектив нашего предприятия горячо полюбил Ивана Павловича за принципиальность, щедрость души, и глубоко партийное отношение к порученному делу. Память о нем будет жить в наших сердцах, - и, сурово насупив брови, отступил, предлагая продолжить начатое им. Все молчали, прибитые ненужностью профсоюзных слов.

- Заканчивать будем? - негромко предложил один из кладбищенских стариков.

- Обожди, - властно сказал Смирнов. Был он в форме, при многочисленных наградах, и поэтому стал здесь главным. Он подошел к гробу, глянул на усохшее мертвое лицо. - Мы осиротели. Осиротел Алька, осиротели Лариса, которой сегодня нет с нами, осиротела Алевтина Евгеньевна. Осиротел и я, его крестник, его приемыш. Осиротели мы все потому, что всем нам он был отцом. Отцом, настоящим отцом своим детям, своей жене, чужому будто пацану со двора - всем. Я помню все, что вы говорили мне, Палыч. Я помню все и постараюсь быть таким, каким вы хотели меня видеть. Прощайте, Иван Павлович.

Алевтина Евгеньевна икающе рыдала. Алик нежно гладил ее по спине. Виллен Приоров шагнул вперед, скрипнул зубами и начал:

- Ушел из жизни замечательный человек, ушел преждевременно, до срока, отпущенного ему природой, ушел, не успев сделать того, что мог, а мог он многое, ушел, унеся с собой горечь несправедливых обид и бесчестных наветов. Когда же постигнет кара тех, кто на много лет укоротил его жизнь? Над этой могилой клянусь преследовать, разоблачать, уничтожать, оборотней, вурдалаков, палачей, изломавших нашу жизнь!

Грустный немолодой гражданин усмехнулся на Вилленово слово и, опираясь на палку, хромая, подошел к гробу.

- Жизнь ты прожил настоящую, Ваня. Мы гордимся тобой, твоими делами, твоими мечтами, твоими наследниками. Я не говорю тебе, прощай. Если есть какой-нибудь тот свет, то скоро свидимся. До свиданья, Ваня.

Смирнов кивнул кладбищенским старикам. Вонзились в голову удары молотка. Господи, кто это придумал - заколачивать гроб гвоздями?

На веревках спустили гроб в могилу. Алевтина Евгеньевна наклонилась и бросила на гроб первую горсть земли. Бросила и отошла от гроба, чтобы не видеть дальнейшее! Бросили по горсти и все остальные. Что горсть? Замахали лопатами старики. Опять рявкнул оркестр.

К могиле, опираясь на изящную трость, тихо приблизился высокий поджарый седой человек. На взгляд не советский даже гражданин - залетная чужеземная птица: светло-коричневый костюм, бежевая с короткими полями жестко, по-американски, замятая шляпа, до остолбенения непривычный галстук-бабочка и черно-красный креп на рукаве. Человек снял шляпу, он понял, что уже все закончилось, увидел Алевтину Евгеньевну и подошел к ней.

- Здравствуй, Аля, - сказал человек и, взяв ее руку обеими руками, поцеловал. - Так и не удалось увидеть Ивана живым. Опоздал. Не по своей вине опоздал. Прости.

Алевтина Евгеньевна не понимала сначала ничего, потом поняла и поняла так много, что заговорила бессвязно:

- Ника, Ника! Ты разве живой? Да что я говорю: живой, живой. Счастье-то какое! А Ваня умер. Не дождался тебя. - И заплакала, опять заплакала.

- Утешить тебя нечем, Аля. Ивана нет, и это невосполнимо. Но надо жить.

- Тебя совсем освободили? - осторожно спросила Алевтина Евгеньевна.

- Выпустили по подписке. Буду добиваться полного оправдания. Продолжить человек не смог: налетел Алик, сграбастал его, приподнял, закружил, совсем забыв, где они находятся. Поставил на землю, полюбовался и поздоровался:

- Дядя Ника, здравствуй!

- Алик? - боясь ошибиться, узнал человек. - Господи, совсем вымахал!

Подошел Смирнов, пожал человеку руку.

- Здравствуйте, Никифор Прокофьевич!

- Спасибо тебе, Александр.

- За что?

- За то, что войну выиграл. За то, что дрался с фашистами вместо меня.

- Все дрались.

- А я не дрался. - Никифор Прокофьевич взял Алевтину Евгеньевну под руку, и они подошли к холмику, на который наводили последний глянец старички: лопатами придали могилке геометрическую правильность, воткнули в рыхлую землю палку с фотографией под стеклом.

Хваткие заводские представители умело ставили ограду.

Все. Уложили венки, расправили ленты с торжественными надписями, музыканты сыграли в последний раз.

- Всех прошу к нам помянуть Ивана, - пригласила Алевтина Евгеньевна.

Лабухи равнодушно вытряхивали слюни из медных мундштуков - это к ним не относилось. Остальные цепочкой потянулись с кладбища.

На кладбище казалось, что народу мало, а в квартире набилось столько, что молодым сидеть было негде. Алевтина Евгеньевна, Никифор Прокофьевич и немолодые приятели Спиридонова-старшего тотчас организовали свою компанию, представители составили свою, соседи со старого двора - свою. Молодые выпили по первой, и Смирнов тихо приказал:

- Смываемся, ребята. Не будем мешать старикам, помянем Палыча отдельно.

- Ко мне? - спросил Лешка.

- Нам бы просто вчетвером посидеть. Одним. А у меня как на грех, мать с рейса.

- Ко мне пойдем, - решил Виллен.

Саня предупредил Алика, и они незаметно исчезли из квартиры.

- Только у меня в дому ни хрена нет, - предупредил на улице Виллен.

- Купим, - успокоил его Александр. - Все купим. Я вчера зарплату получил.

- Ты не зарплату получил, а жалованье - поправил его Владлен Греков. - А зарплату получаю я. И тоже вчера получил. Тронулись, бойцы?

Зашли в гастроном у метро "Сокол", отоварились под завязку и пошли в Шебашевский, в маленький уютный бревенчатый дом с заросшим палисадником. Смирнов оглядел внутреннее помещение и оценил с военно-милицейской безапелляционностью:

- Бардак у тебя, Виля.

- Один живу.

- Бабу заводи.

- Завел. Но только я к ней езжу. Так удобнее. Да и сеструха скоро вернется.

- Где у тебя веник?

- Был где-то. Да только она и без стерильной чистоты вполне употребится.

- Хватит языком трепать! Леша, селедку почисть, банки открой, картошки навари! Володя, на стол накрывай, а ты, Виля, им покажи, где что лежит.

Смирнов снял кителек и принялся за уборку. Старательно мел пол, тряпкой собирал пыль, расставляя по полкам разбросанные книги. На одной из полок стоял фотопортрет, угол которого был перехвачен черной лентой.

- Кто это? - спросил Смирнов.

- Отец, - ответил Виллен.

- Там умер? Давно?

- Не знаю.

- Не знаешь когда или не знаешь, умер ли? - со следовательской дотошностью поинтересовался Смирнов.

- Оттуда живыми не возвращаются.

- Может, рано еще отца-то отпевать?

- Его, Саня, в тридцать седьмом взяли.

- Ты запрос в органы делал?

- Мать до своей смерти каждый год делала. Ни ответа, ни привета.

- А ты сейчас сделай.

- Какая разница - сейчас или тогда?

- Все же попробуй.

- Попробую, - сказал Виллен и стал резать хлеб.

Уселись, когда сварилась картошка в мундире. Рюмок не было, - стакан граненый, стакан гладкий, чашка, кружка. Но разномастность посуды не явилась препятствием для майора Смирнова, с военных лет он с точностью до грамма разливал на щелк. Налил всем, оглядел всех, невысоко поднял кружку:

- Помянем Ивана Павловича.

По иудейской неосведомленности Лешка полез чокаться. Смирнов тут же его осадил:

- Не чокаться, "Дитя Джойнт".

Выпили, выдержали паузу. После паузы Лешка позволил себе обидеться:

- Без антисемитских штучек не можешь? А еще милиционер!

- Я не милиционер, а майор милиции. И не говори глупостей.

Ни к селу, ни к городу Виллен наизусть прочел стишок:

В кафе сидел один семит

И жрал, что подороже.

Как вдруг вошел антисемит

И дал ему по роже.

- Во-во! - обрадовался Лешка. - Все вы такие!

- Леша, прекрати, - потребовал комсомольский работник Владлен.

- А что они?

- А они - ничего, - успокоил Лешу Виллен. - Сдавай по второй, Саня.

Саня сдал. Виллен подумал, покачал водку в стакане и предложил:

- За Альку, за Алевтину Евгеньевну, за Ларису, чтобы без Ивана Павловича жилось им так, как положено семье такого человека.

- Теперь чокайся, "ошибка Коминформа", - разрешил Лешке ехидный Смирнов. Чокнулись, выпили и Лешка сказал, отдышавшись:

- Называешься ты не майор милиции, а несусветная балда.

Александр довольно заржал. В дверь буйно забарабанили. Виллен крикнул так, чтобы было слышно во дворе:

- Не заперто!

Вломился Костя Крюков, брякнул свою бутылку на стол и проорал радостно:

- Вот вы где! А я уж и к Лехе забегал, и у Саньки проверил - нету вас!

- Ты почему на кладбище не был? - неодобрительно спросил Александр.

- Ты же знаешь, меня Алевтина Евгеньевна не любила. Все боялась, что я Альку ходить по ширме завлеку. Вот и решил - чего ей глаза в такой день мозолить.

Виллен разыскал еще одну чашку, Саня налил до краев, а Костя выпил.

- За упокой души хорошего человека, - сказал Костя, не закусывая.

- А что он тебе хорошего сделал? - непонятно спросил Виллен. Костя поставил чашку на стол, посмотрел на Виллена, как на дурачка, обстоятельно ответил:

- А то, Виля, что жил рядом со мной. Я не из книжек, а собственными глазами видел человека, который всегда и всюду жил по правде. И оттого я понимал, что живу не по правде. Вот и все, что он для меня сделал.

- Поэтому ты теперь щиплешь, слесаришь, - догадался Виллен.

- Фрезерую, - поправил его Костя.

И снова стук в дверь. Стук, и сразу же явление. Пришел Алик, уселся за стол, потер, как с мороза, руки.

- Что там? - потребовал отчета Смирнов.

- Удивительная штука! Разговорились старики, развоспоминались, смеются, ахают. И будто отец живой, будто с ними. Налей-ка мне, Саня.

Саня налил в свою кружку. Алик выпил. Закусил селедочкой, спросил у Виллена:

- Валюхи-то нет еще?

- Экзамены на аттестат сдаст и приедет, - пояснил Виллен и доложил Алику: - Письмо тут прислала и фотографию.

- Покажь, - попросил Алик. Фотография пошла по рукам. Блистательная моментальная фотография: сморщив нос, хорошенькая девушка сбрасывает с плеч казакин - жарко. И по белому - надпись: "Ехидному братцу от кроткой сестренки".

- Красотка стала, - констатировал Алик.

- А то! - отвечал довольный брат.

- Да, теперь с такой сестренкой забот не оберешься, - сказал Костя.

- А то, - грустно согласился Виллен.

- Алик, ты вчерашнюю нашу газету читал? - со значением спросил усиленно молчавший до того Владлен Греков.

- Мне в эти дни только газеты читать... Я свою-то не читал, а уж вашу...

- И зря, - сказал Владлен и вытащил из кармана аккуратно сложенную газету. Алик развернул газету. Владлен указал: - Вот здесь читай!

- "Лучше, когда "моя хата с краю"?" - прочел название трехколонника Алик.

- Вслух не читай, - распорядился Владлен.

Алик долго читал вслух. Закончив, спросил без выражения:

- Откуда им все известно о моем деле?

- Я им дал все материалы, - признался Владлен.

- А ты от кого узнал, что меня привлекают?

- Это я Владлену сказал, - тихо доложил Лешка.

- Все известно, один я ничего не знал, - раздраженно заметил Смирнов. - Друг, тоже мне!

- Ты ничем не мог мне помочь, Саня.

- Зато Владлен тебе помог!

- Помог, - согласился Владлен. - Разве не так?

- И мне помог тоже! Изящно обосрал с головы до ног!

- Не тебя, а ваши порядки.

- Трепотня и демагогия эта ваша статья! - раздраженно закончил Смирнов.

- Зато Алик будет в порядке, - не опровергая его, отметил Владлен. Помолчали все, понимая, что после такой статьи у Алика действительно все будет в порядке.

Греков поднялся:

- Ну, мне пора. Алик, будь добр, проводи меня немного. Мне тебе пару слов надо сказать.

Они Шебашевским вышли к Ленинградскому шоссе и мимо автодорожного института направились к метро "Аэропорт".

- Спасибо, - выдавил наконец из себя Алик.

- Не за что! - легко отмахнулся Владлен и добавил: - А у меня к тебе маленькая просьба...

- Излагай. Я теперь тебе по гроб обязан.

- Ничем ты мне не обязан, - сказал Владлен. - А я тебе буду по-настоящему благодарен, если ты захочешь выполнить мою просьбу. Как ты знаешь, с понедельника я начинаю сдавать экзамены на вечерний юридический. Конечно же, меня примут. И я уверен, что историю там, устную литературу я сдам легко. Но вот за сочинение немного опасаюсь. А хотелось бы нос утереть всем, чтобы со всеми пятерками...

- Хочешь, чтобы я сочинение написал? А как?

- Раз плюнуть, Алик. На листке фотографию переклеим, кто там разбирать будет! А сочинение пишут всем кагалом, вечерники всех факультетов. Человек триста. Пойди там разберись. Это будет ровно через неделю, в следующую пятницу.

- Сделаю, Влад, - заверил Алик.

- Помни, за мной - не пропадет.

Они пожали друг другу руки, и Владлен спустился в метро.

Алик вернулся в сильно прокуренный уют приоровского дома. Лешка, как мог, подтренкивал на гитаре, а Саня, Виля и Костя, расплывшись по громадному дивану, громко и хорошо пели:

Выстрел грянет,

Ворон кружит.

Мой дружок в бурьяне

Неживой лежит.

А дорога дальше мчится,

Кружится, клубится.

А кругом земля дымится,

Родная земля.

Эх, дороги

Пыль да туман.

Холода, тревоги,

Да степной бурьян.

В следующую пятницу Алик благополучно написал грековское сочинение, а в субботу ехал в подшефный колхоз, в деревню Дуньково, направленный туда рассудительным начальством, которое твердо знало, что он герой-то, конечно, герой, но лучше ему пока быть подальше.

Скверное это дело, - пить водку в кузове грузового автомобиля на полном ходу. Из горлышка еще так-сяк, но Алик не умел из горлышка. Кричали девчата, и ребята из цехов.

- Александр Иванович, просим, Александр Иванович, давайте!

Машина шла по сравнительно ровному Волоколамскому шоссе, но шатало таки порядочно: горлышко три раза опасно ударилось о край гладкого стакана, вызвав тонкий и веселый звон. Алик опрокинул стакан в себя, и водка пошла под язык, в нос, по углам рта и - частично - в горло. Непопавшее туда он жевал и заглатывал. Он страдал и плакал.

- Летят утки, летят утки...

- ...Да два гуся, - запели девчата из типографии. Отходили на конус большие леса вдоль дороги, было пасмурно, отлетая, вяло пролетали галки, а где-то далеко летели утки и два гуся! Алик пробрался к кабине - поближе к девчатам - и стал подпевать. Он сейчас любил всех девчат, но подсел к хорошенькой блондинке Асе.

- Пьяненький, - тихо сказала Ася. Песня кончилась, и девчата заговорили. Поэтому Алик ненавязчиво прижался к теплому Асиному боку. Ася нерешительно пошевелилась. Тогда он обнял ее за талию, и она сразу же громко сказала:

- Ох, девочки, колхоз этот мне совсем уж не нужен. Колька на неделю приехал, Клава. Ты его знаешь? - крикнула она в угол. - А я - на месяц в колхоз загремела. С кем теперь погуляешь в удовольствие.

Она стремительно обернулась к Алику, он увидел ее удалые глаза, заробел и убрал руку. Она отвернулась, и он опять обнял ее за талию. Уставшие от дороги и водки, все замолчали. Алик положил голову на Асино плечо и стал подремывать. Изредка встряхивало, и тогда он виском ударялся о какую-то костяшку из худенького Асиного плеча, от которого пахло бедным жильем и большой семьей.

- Через десять минут на месте! - громогласно объявил рыжий Тимка из электроподстанции. Зашевелились все.

- А где мы здесь жить будем? - спросила Ася, еще раз резко, на мгновенье обернувшись к Алику. Шутила, видно, с ним.

- Это ты у председателя спросишь, - ответил Тимка.

- Я спросил сегодня у менялы,

что дает за полтумана по рублю:

Как сказать мне для прекрасной Лалы

По-персидски нежное "люблю".

Ася замолкла.

Та, что звалась Клавой, попросила:

- Ася, дальше.

А Тимка мрачно сказал:

- Меняла - председатель ответит тебе по-русски кратко. Большой барбос.

Машина въехала в село Буньково и вскоре остановилась. Все еще сидели по лавкам, когда через борт заглянула в темный кузов хитрая славяно-азиатская харя.