Закон о невиновности

Глава 1

Понедельник, 28 октября

День выдался для защиты весьма успешным. Мне удалось добиться освобождения клиента прямо из зала суда: обвинение в тяжких телесных было переквалифицировано присяжными в оправданную самооборону. Во многом этому поспособствовал перекрёстный допрос, в ходе которого свидетели со стороны обвинения и защиты — включая бывшую супругу потерпевшего — предоставили убедительные свидетельства его склонности к насилию. Кульминацией стало приглашение самого потерпевшего на стенд: благодаря моим вопросам он вышел из себя и начал угрожать мне прямо в зале, предложив «разобраться по-мужски» уже за его пределами.

— И что же, — поинтересовался я, — вы потом заявили бы, что я на вас напал так же, как утверждаете про подсудимого?

Прокурор тут же возразил, и судья встал на его сторону. Но мне этого было достаточно: присяжные увидели всё сами. Решение они вынесли менее чем за полчаса — один из самых быстрых оправдательных вердиктов в моей практике.

В нашей фирме принято отмечать такие победы в баре, не иначе как гольфисты празднуют «хоул ин уан»: угощаются все, кому повезёт оказаться рядом. Я устроил вечеринку в «Красном Дереве» на Секонд-стрит — не элитное заведение, зато атмосферу понимали все коллеги, да и до здания суда рукой подать. Открытый бар затянулся до самой ночи, и когда татуированная барменша Мойра принесла мне счёт, цифры на чеке казались выше гонорара за любого из недавних клиентов.

Выбравшись на улицу, я решил не рисковать: машину оставил на стоянке на Бродвее. Сел, выехал налево, потом снова налево — и снова оказался на Секонд-стрит. Светофоры подыгрывали, мигая зелёным, и я въехал в туннель под Банкер-Хиллом. Как раз на его середине увидел, как синие всполохи заиграли на покрытых копотью изразцах тоннеля. В зеркало заднего вида — патрульная машина. Я включил поворотник, перестроился в правый ряд, уступая дорогу, но патрульная последовала за мной, впритык. Тут я всё понял: остановят меня.

На выезде из туннеля я свернул направо, на Фигероа-стрит, остановился, заглушил мотор и опустил стекло. В боковое зеркало увидел, как ко мне подходит полицейский.

Он был один. Бейдж: Милтон.

— Ваши права, регистрация и страховка, пожалуйста.

— Конечно, офицер Милтон. Не подскажете, за что остановили? Скорость не превышал, светофоры были зелёными.

— Документы, — повторил он сухо.

— Без проблем, но надеюсь, позже объясните причину. Права — в кармане, страховка и регистрация — в бардачке. С чего начнём?

— Покажите права.

Я достал бумажник, размышляя, не дежурит ли Милтон у «Красного Дерева» в поисках адвокатов, которые после успешной защиты решились отметить победу чуть слишком бурно. Поговаривали, что на Новый год здесь устраивали засаду, чтобы поймать пару-тройку защитников на дорожных проступках. Наутро — отстранение: отличный подарок прокурорам.

Передал права, протянул документы из бардачка. Всё по инструкции.

— А теперь скажете, в чём дело? Я же понимаю — не...

— Выйдите из машины, сэр.

Я удивился:

— Вы серьёзно?

— Пожалуйста, выходите.

Я распахнул дверь — слишком резко, Милтон отпрянул. Вылез, встал рядом.

— Чтобы вы знали: последние четыре часа провёл в «Красном Дереве», но не пил. Не пью уже больше пяти лет.

— Я рад за вас. Проходите к задней части автомобиля.

— Убедитесь, что камера у вас включена. Иначе будет неловко.

Я двинулся к багажнику, в разрезе огней патрульной машины. Бросил через плечо:

— Предложите пройти по линии? Отсчитать в обратном порядке? Коснуться кончика носа? Я юрист, знаю, к чему это — но всё это полная дребедень.

Милтон шёл следом: высокий, сухощавый, короткая стрижка, белая кожа. На плече — значок городской полиции, на рукаве — четыре нашивки за двадцать лет службы. Пожилой ветеран Лос-Анджелеса.

— Теперь вы понимаете, почему я вас остановил, — сказал он. — На вашем автомобиле нет номерного знака.

Я посмотрел на бампер: пластины не было.

— Чёрт, — прошептал я. — Это глупая шутка. Мы отмечали победу, и кто-то сдернул табличку. На ней было написано: «Невиновен». Видимо, кто-то решил, что шутка вышла удачной.

Перебрал в мыслях, кто мог это подстроить: Дейли? Миллс? Бернардо? Да кто угодно...

— Откройте багажник, вдруг номер бросили туда, — сказал Милтон.

— Нет, чтобы положить что-то в багажник, нужен ключ. Я собирался позвонить, узнать...

— Сэр, телефон уберите. Будем разбираться, когда закончим.

— Это чушь. Закон я знаю: я не под арестом, имею право на звонок.

Я задержал взгляд на нагрудной камере.

— Телефон в машине, — сказал я и начал было идти назад, к водительской двери.

— Сэр, стойте!

Я обернулся. Милтон просунул фонарик под бампер и осветил землю.

— Это кровь? — спросил он.

Я посмотрел вниз: на потресканном асфальте разливалась лужица — густо-бордовая в центре, по краям почти прозрачная.

— Не знаю, — ответил я. — Но это было здесь до меня, я...

Не успел договорить: с бампера упала свежая капля.

— Откройте багажник, пожалуйста, — сказал Милтон, убирая фонарик.

В голове закрутились вопросы: что там, в багажнике? Есть ли у Милтона законные основания вскрывать его, если я откажусь?

Следом упала ещё одна, уже явственно биологическая капля.

— Выписывайте штраф за отсутствие номера, офицер, — сказал я. — Но багажник открывать не стану.

— Тогда я вынужден вас арестовать. Положите руки на багажник.

— Арестовываете? За что? Я же...

Милтон подошёл, схватил, развернул лицом к капоту. Навалился всем весом, прижал к металлу.

— Эй! Это незаконно...

Резко заломил мне руки, защёлкнул наручники, рывком поднял меня за ворот рубашки и пиджака, оттащил от машины.

— Вы арестованы, — произнёс он.

— На каком основании? — попытался возразить я. — Вы не имеете права ...

— В целях вашей и моей безопасности вы будете находиться на заднем сиденье патрульной машины.

Он закрутил меня, ведя за локоть к патрульной. Придержал голову, чтобы я не ударился, усадил на пластиковое сиденье и пристегнул.

— У вас нет права вскрывать багажник, — сказал я. — Нет достаточных оснований. Не доказано, что там кровь, не доказано, что она из салона. Я мог наехать на это пятно!

Милтон выпрямился и посмотрел свысока.

— Чрезвычайные обстоятельства, — отчеканил он. — Может быть там человек, которому нужна помощь.

Дверца хлопнула передо мной. Я проводил взглядом, как Милтон возвращается к машине, ощупывает крышку багажника, ищет замок. Не найдя, заглянул в водительскую дверь, достал ключи. Нажал кнопку на брелоке — багажник открылся, зажегся внутренний свет. Милтон направил туда фонарь. Я не видел содержимого, но по его движениям — по тому, как он стал осторожней, чуть пригнулся, как заглянул вдоль борта и затем поспешил достать рацию, — понял всё без слов: в багажнике что-то есть.

Он что-то сказал кому-то по рации. Вероятно, вызвал подкрепление… возможно, уже из убойного отдела.

Мне даже не нужно было видеть содержимое багажника. Я и так отлично понимал: Милтон нашёл в моей машине тело.

Глава 2

Воскресенье, 1 декабря

Эдгар Кесада сидел напротив меня за столом в общей комнате, пока я дочитывал последние страницы протокола его суда. Он попросил меня взглянуть на его дело по дружбе — надеялся, что свежий взгляд позволит обнаружить какую-нибудь уязвимость либо найти шанс смягчить его положение. Мы находились в блоке повышенной безопасности исправительного учреждения «Башни-Близнецы» в самом центре Лос-Анджелеса — здесь содержат заключённых, дожидающихся суда или, как в случае Кесады, этапирования в тюрьму штата. Был первый воскресный вечер декабря, и в помещении царил пронизывающий холод. На Эдгаре были белые кальсоны под синим тюремным комбинезоном; рукава натянуты на запястья, словно защита от стужи.

Кесада выглядел здесь абсолютно своим. Он уже не раз проходил этот круг, и татуировки на его теле подтверждали это. Третий по счёту член банды «Белые Защитники» из Бойл-Хайтс в своей семье, он не раз доказывал преданность банде и мексиканской мафии — крупнейшей тюремной организации Калифорнии.

Из материалов дела, которые я только что дочитал, следовало: Кесада сидел за рулём вместе с двумя членами банды, которые открыли огонь из автомата по витринам винного магазина на Первой Восточной. Владелец задержал выплату «налога» на две недели — выплаты, которую исправно вносил вот уже четверть века. Стреляли выше голов, подразумевая «предупреждение», но рикошет увёл пулю вниз — она настигла внучку хозяина, скрывавшуюся за прилавком. Девочку звали Марисоль Серрано. Согласно заключению заместителя коронера, она погибла мгновенно.

Ни один из свидетелей не рискнул опознать стрелков — это было бы смертельным приговором. Но дорожная камера сняла номер машины, скрывшейся с места, а затем камеры в районе Юнион-Стейшн засекли угонщика — Эдгара Кесаду. Суд завершился за четыре дня: присяжные признали его виновным в заговоре с целью убийства. Оглашение приговора назначено на следующую неделю. Минимум 15 лет, скорее всего — больше. И всё это — за то, что он был за рулём, когда другие открыли стрельбу.

— Ну и как? — спросил Кесада, когда я перевернул последнюю страницу.

— Ничего хорошего, Эдгар, — ответил я. — Ты по уши в дерьме.

— Чувак, только не гони. Неужели вообще нет вариантов? Совсем никаких?

— Вариант всегда есть. Но и риск велик. На мой взгляд, у тебя есть основания ходатайствовать об «НПА» — неэффективной помощи адвоката. Твой защитник проваливал возражения один за другим, практически не сопротивлялся ходам обвинения. Вот, например, — я раскрыл страницу со знакомой отметкой, — судья прямо спрашивает: «Мистер Сеген, собираетесь ли вы возражать или мне продолжать делать это за вас?» Классическая непрофессиональная работа. Теоретически, ты можешь доказать это и добиться нового процесса. Но проблема в том, что доказательства не изменятся. Все улики останутся прежними, и перед новой коллегией присяжных ты окажешься ровно в той же ситуации, разве что с адвокатом посильнее.

Кесада опустил голову и покачал ею. Он не был моим клиентом — я не знал всех подробностей его биографии, но выглядел не старше тридцати пяти. Будущее у него рисовалось мрачным.

— Сколько у тебя судимостей? — спросил я.

— Две, — ответил он коротко.

— Оба раза — уголовка?

Он кивнул, и тут всё стало предельно ясно: шансов мало. Практически никаких.

— Ты осознаёшь, почему тебя держат в усиленном блоке, а не среди «братвы»? — продолжил я. — В любой момент могут привести в комнату и задать один вопрос: кто был с тобой в машине в тот день?

Я кивнул на стопку документов.

— Здесь нет ничего, что помогло бы тебе. Единственный выход — попытаться сократить срок: назвать имена.

Последнюю фразу я почти прошептал. Но Кесада выдал громко, на весь зал:

— Да это полная фигня!

Я бросил взгляд на зеркальное окно диспетчерской в углу — зная, что разглядеть за ним ничего нельзя. Затем посмотрел на Кесаду: было видно по раздувшимся венам на его шее, где поверху легла татуировка с кладбищем.

— Спокойнее, Эдгар, — сказал я. — Просил меня посмотреть — я посмотрел. Я не твой адвокат. Тебе стоит поговорить с ним...

— Я не могу к нему идти, — жестко перебил Кесада. — Холлер, да ты просто ничего не понимаешь!

Я задержал на нём взгляд и наконец понял: адвокат Эдгара действовал под диктовку банды «Белых Защитников». Если бы Кесада решил на него положиться — не сегодня, так завтра его бы убили.

Меня выручила сирена отбоя. Раздался сигнал: оставалось пять минут до окончания общего времени. Кесада резким движением сгреб бумаги, поднялся, собрал их в аккуратную стопку. Не поблагодарил, не бросил ни единого слова — ни "спасибо", ни "пошёл ты" — и направился к себе в камеру.

Я — к себе.

Глава 3

Ровно в восемь вечера стальная дверь моей камеры закрылась автоматически — с таким металлическим лязгом, что казалось, он сотрясал меня изнутри. Этот звук всегда проходил сквозь меня, как грохот несущегося поезда. Пять недель в одиночке, и к этому я не мог — да и не хотел — привыкать. Я сел на матрас и закрыл глаза. Знал: верхний свет ещё долго не погаснет, и это время стоило бы использовать на подготовку, но я следовал своему ритуалу. Остановиться, попытаться укротить страх и приглушить резкие звуки. Напомнить себе, кто я. Я — отец, я — адвокат, я не убийца.

— Ты, конечно, выводишь Кью из себя, — донёсся голос из соседней камеры.

Я открыл глаза. Там был Бишоп. Высоко в стене, разделявшей наши бетонные коробки, находилась решётка вентиляции.

— Не специально, — сказал я. — В следующий раз, когда тут кому-то понадобится тюремный адвокат, просто откажусь.

— Самое разумное, — заметил Бишоп.

— А где ты вообще был? — спросил я. — Встреча с Кесадой могла для меня плохо закончиться, я искал тебя, но не нашёл.

— Не переживай, Холлер. Я тебя прикрывал. Стоял на лестнице и не спускал с тебя глаз.

Я платил Бишопу четыреста долларов в неделю за защиту — деньги через третьих лиц передавались его девушке и матери его сына в Инглвуде. Его "зонтик" охватывал четверть нашего восьмиугольного сектора: два уровня, двадцать четыре одиночные камеры — двадцать два "соседа", каждый из которых представлял отдельную, пусть и невидимую, степень угрозы.

В мою первую ночь Бишоп сразу предложил выбор: безопасность или боль. Я не стал торговаться. Обычно он был рядом, когда я появлялся в комнате отдыха, но сегодня, когда я должен был сообщить Кесаде не самые радостные вести, вдруг исчез с горизонта. О самом Бишопе я знал немного: тут не принято задавать вопросы. Темная кожа скрывала татуировки, смысл которых я мог разве что угадывать. На костяшках обеих рук было выведено "Искалеченная Жизнь".

Я нагнулся под кровать, вытащил картонную коробку — здесь хранились мои бумаги по собственному делу. Сначала проверил резинки: каждую из четырёх пачек я перематывал двумя лентами — горизонтально и вертикально, чтобы пересечения приходились в разных местах. Это был мой индикатор: если кто-то, будь то Бишоп или другой "доброжелатель", лез бы в мои документы, я сразу бы это заметил. Однажды у меня чуть не сфабриковали признание для клиента — после того, как стукач пролистал его тюремные файлы. С тех пор я неукоснительно использовал резиновые "ловушки".

Теперь под угрозой пожизненного срока оказался я сам, и защищать себя собирался тоже сам. Да, я слышал, что говорил Линкольн, — многие умники тоже произносили это после и до него, — что адвокат у самого себя — не лучший вариант, но я не способен был доверить чью-либо судьбу никому, кроме себя. Так что в деле "Штат Калифорния против Майкла Холлера", центральный штаб защиты размещался в камере 13, уровень К-10, "Башни-Близнецы".

Я вынул из коробки пакет ходатайств, развязал резинки, убедился, что все цело. Уже завтра утром слушание — надо было готовиться. У меня было три ходатайства, начинал я с просьбы о снижении залога. При предъявлении обвинения мне выкрутили сумму в пять миллионов долларов: обвинение убедило суд в том, что я не только склонен к побегу, но и представляю угрозу свидетелям. И помогло им то, что судьёй на предварительных слушаниях оказался достопочтенный Ричард Роллинз Хейген, чьи решения я дважды опротестовывал в апелляции. Он, кажется, решил со мной рассчитаться, услышав прокурора, и поднял планку вдвое — от стандартных двух миллионов до целых пяти.

В тот момент эта разница на деле мало что значила — решение было простым: вложить всё в залог или потратить ресурсы на собственную защиту. Я выбрал второе и оказался здесь — "адвокатом", но в роли обвиняемого, в среде, где потенциальный враг мог найтись в каждой камере.

Но завтра меня ждёт другой судья — по иронии, единственный, с кем я почти не пересекался в суде, — и я попрошу о снижении залога. У меня было ещё два ходатайства; сейчас я штудировал свои заметки, чтобы быть готовым встать и спорить, глядя судье в глаза, а не уткнувшись в бумагу.

Гораздо важнее самой возможности выйти под залог было ходатайство об открытии материалов дела, обвиняя прокуратуру в сокрытии доказательств, а также заявление с обжалованием самой достаточности оснований для остановки, приведшей к аресту.

Я понимал: судья Вайолет Уорфилд, ведущая это дело, вряд ли даст много времени на дебаты по всем трем ходатайствам. Нужно было быть кратким, чётким и готовым к любому повороту.

— Эй, Бишоп? — позвал я. — Не спишь?

— Нет. Чего тебе?

— Хочу на тебе потренироваться.

— В каком смысле?

— Аргументы свои проверить, Бишоп.

— Это не входило в контракт, чувак.

— Знаю, знаю. Просто скоро свет вырубят, а я не готов. Выслушай меня — скажешь, что думаешь.

Как раз в этот момент свет на этаже погас.

— Ладно, — отозвался Бишоп. — Готов слушать. Но за это — доплата.

Глава 4

Понедельник, 2 декабря

Утром я отправился первым автобусом в здание суда, позавтракав сэндвичем с колбасой и красным, помятым, яблоком. Каждое утро — один и тот же рацион, который для убедительности повторялся и на обед. За пять недель, проведенных здесь, перерыв случился лишь на День благодарения, когда колбасу заменили ломтем индейки и подали ее на все три приема пищи. Отвращение к пище в «Башнях-Близнецах» давно меня покинуло: это стало рутиной, и я быстро, без суеты расправлялся с каждым завтраком и обедом. Тем не менее, по моим расчетам, за время заключения я сбросил от пяти до десяти килограмм — и расценивал это как пролог к борьбе с лишним весом, которая, несомненно, может стать для меня вечной темой.

В автобусе со мной ехали тридцать девять заключенных, большинство — на утренний суд для предъявления обвинения. Как юрист, я много раз видел испуганно распахнутые глаза своих клиентов при первой встрече — но то было уже в суде, где я успокаивал их и готовил к предстоящей процедуре. Здесь же, в автобусе, меня окружала эта паника со всех сторон. Мужчины, впервые оказавшиеся в тюрьме. Мужчины, сидевшие уже не раз. Новички или рецидивисты — от всех одинаково исходил густой запах отчаяния.

Поездки в суд и обратно были для меня самыми страшными моментами. Это был лотерейный барабан: тебя просто загружали. У меня не было ни Бишопа, ни телохранителя. Если бы что-то случилось, спереди за решеткой сидели помощники шерифа — водитель и, как его величали, помощник по безопасности. Их задача сводилась к тому, чтобы отсортировать мертвых и умирающих, когда все закончится. Они находились здесь не для того, чтобы «служить и защищать», а чтобы беспрепятственно перегонять человеческий поток вверх по ступеням судебной системы.

На этот раз нам достался один из новых автобусов с раздельными сиденьями, вид которого внушил еще большую тревогу. Новый парк появился после того, как в старых машинах вспыхнули полномасштабные беспорядки, вышедшие из-под контроля. Поскольку департамент шерифа отвечал за безопасность заключенных, все закончилось множеством исков о неспособности защитить раненых и убитых. Я сам подал пару таких исков и потому хорошо знал слабые места и прежнего, и нынешнего проекта.

Новые автобусы были рассечены стальными ограждениями на секции, каждая — на восемь мест. Так, если вспыхивала драка, в ней могли участвовать максимум восемь человек. В автобусе было пять таких отсеков, и заполняли их от хвоста к носу — начинали с задних рядов и двигались вперед. Заключенных сковывали наручниками с цепочкой по четверо— по одной цепи на каждую сторону прохода в отсеке.

Эта конструкция, впрочем, порождала новую проблему. Если автобус в пути, а драка возникает в самом хвосте, то невооруженному «помощнику по безопасности» приходилось открыть пять дверей и пройти сквозь четыре отделения — тесные клетки, набитые людьми, нередко обвиняемыми в насильственных преступлениях, — чтобы остановить драку в пятом. Затея казалась абсурдной, и, на мой взгляд, решение департамента лишь усугубляло ситуацию. Бойня в дальнем отсеке, как правило, продолжалась до прибытия к пункту назначения. Кто мог уйти — уходил, за теми, кто не мог, ухаживали.

Автобус въехал в пещерообразный гараж под Центром уголовного правосудия имени Клары Шортридж Фольц; нас выгрузили и провели в вертикальный лабиринт временных камер, обслуживавших двадцать четыре зала суда.

Как собственный адвокат, я имел право на некоторые процессуальные удобства, недоступные большинству тех, кто сходил с автобусов. Меня отвели в отдельную камеру для консультаций — там я мог встретиться со своим следователем и дублером-адвокатом: помощником, назначенным для распечатки, подачи бумаг и, временами, доработки ходатайств и иных документов по делу. Моим следователем был Деннис «Циско» Войцеховски, а дублером — моя партнерша по юридической работе Дженнифер Аронсон.

В тюрьме все течет медленно. После моего подъема в четыре утра в «Башнях-Близнецах» я добрался до своего приватного конференц-зала в 8:40 — преодолев в общей сложности четыре квартала. Я принес с собой пачку документов, перехваченную резинкой, — ходатайства — и как раз раскладывал их на металлическом столе, когда ровно в девять ко мне впустили моих помощников.

Циско и Дженнифер заняли места напротив. Никаких рукопожатий и объятий. Встреча была конфиденциальной, охраняемой адвокатской тайной. Но в углу под потолком висела камера. За нами наблюдали, однако звук, как уверяли, не передавался помощнику шерифа, следящему за монитором. Я в это верил не до конца, и на случай нелегальной прослушки, во время предыдущих совещаний, время от времени бросал реплику или отдавал «распоряжение», призванные увести обвинение по ложному следу. В каждую такую фразу я вставлял кодовое слово «Баха», чтобы команда понимала уловку.

На мне был темно-синий тюремный комбинезон с нашивкой «Арестованный» — и спереди, и на спине. Как и Эдгар Кесада накануне вечером, я был в кальсонах: опыт научил, что утренние поездки и временные камеры, в здании суда не отапливаются, и я оделся соответственно.

Дженнифер пришла одетой официально — темно-серый костюм и кремовая блузка. Циско, как обычно, выглядел так, будто собрался катить на закате по Пасифик-Кост на своем классическом «Харлее Панхед»: черные джинсы, ботинки, футболка. Холодный, влажный воздух конференц-зала будто не брал его кожу. Возможно, сказалось висконсинское происхождение.

— Как поживает моя команда в это прекрасное утро? — бодро спросил я.

Несмотря на тюремную форму и статус заключенного, я понимал: важно держать своих людей в тонусе, не давать им тревожиться из-за моего положения. Веди себя как победитель — и станешь победителем, как любил повторять Дэвид Сигел, партнер моего отца и человек, у которого я учился ремеслу.

— Все хорошо, босс, — ответил Циско.

— Как ты? — спросила Дженнифер.

— Лучше быть в суде, чем в тюрьме, — сказал я. — Какой костюм выбрала Лорна?

Лорна Тейлор была моей помощницей, а заодно — консультантом по гардеробу. Эту вторую роль она взяла еще в бытность моей женой — моей второй женой, — брак длился всего год и предшествовал ее свадьбе с Циско.

Хотя сегодня я не должен был выступать перед присяжными, я заранее получил согласие судьи Уорфилд на то, чтобы являться в открытый суд в профессиональной одежде. Мое дело привлекало повышенное внимание прессы, и я не хотел, чтобы снимки в робе заключенного стали ходовым товаром. Мир за пределами здания суда состоял из потенциальных присяжных, двенадцать из которых рано или поздно окажутся в моем деле. Я не собирался показываться им в тюремной форме. Аккуратно подобранный европейский костюм добавлял уверенности, когда я выходил спорить за свою правоту.

— Синий «Hugo Boss», розовая рубашка и серый галстук, — сказала Дженнифер. — Уже у помощника шерифа в зале.

— Идеально, — кивнул я.

Циско закатил глаза, увидев, какую важность я придаю туалету. Я сделал вид, что не заметил.

— Что по времени? — спросил я. — Секретаря застали?

— Да, судья выделила час, — ответила Дженнифер. — Хватит?

— Скорее всего, нет — учитывая аргументы Даны. Возможно, придется кое-что отложить, если Уорфилд решит держаться графика.

Дана — это Дана Берг, звезда отдела по особо тяжким, которой поручили осудить меня и упечь до конца дней. Среди защитников в центре она была известна как «Дана Эшафот» — за привычку добиваться максимальных сроков, — или, попеременно, как «Дана Скала» — за манеру вести переговоры о признании вины. Ее решимость почти невозможно было сдвинуть, и чаще всего ей давали дела, обреченные на судебный процесс.

Так было и у меня. На следующий день после ареста, я через Дженнифер сделал заявление для прессы: решительно отрицал предъявленные обвинения и обещал оправдаться в суде. Вероятно, именно из-за этого дело и отдали Дане Берг.

— Тогда от чего откажемся? — спросила Дженнифер.

— Давайте отложим залог, — сказал я, — на потом.

— Постой, нет, — вмешался Циско.

— Что? — спросила Дженнифер. — Я как раз хотела сейчас сказать то же самое.

— Нам нужно вытащить тебя оттуда, — сказал Циско, — и проводить неограниченные стратегические совещания в офисе, а не в камере.

Дженнифер подняла руки, обводя взглядом тесное пространство, где мы сидели. Я знал: оба они будут протестовать против моего решения отложить вопрос об освобождении под залог. Но я рассчитывал, как лучше использовать сегодняшнее время перед судьей.

— Послушайте, не то, чтобы я отлично проводил время в «Башнях-Близнецах», — сказал я. — Это не «Ритц». Но есть вещи поважнее, которые нужно успеть сегодня сделать. Мне нужно выяснить, какие основные причины могли привести к тому, что со мной случилось. Это вопрос номер один. А затем — перейти к вопросам залога. Вы готовы к этому, Буллокс?

Прошло много времени с тех пор, как я называл Дженнифер ее студенческим прозвищем. Я взял ее сразу после выпускного курса в Юго-Западной юридической школе, чье здание когда-то было универмагом «Bullock’s». Мне нужен был выпускник из рабочей среды — энергичный, цепкий, с волей неудачника, который отказывается сдаваться. За прошедшие годы она доказала, что я не ошибся: прошла путь от младшего юриста, которому я поручал малозатратные дела, до полноправного партнера и доверенного лица, способного встать и победить в любом суде округа. Я не собирался использовать ее как простого сборщика бумаг. Я хотел, чтобы она сама обсудила с Даной Берг, задержки обвинения в раскрытии материалов. Это было важнейшее дело в моей карьере, и мне нужно было, чтобы она сидела рядом со мной за столом защиты.

— Готова, — сказала она. — Но я также готова настаивать на залоге. Тебе нужно выйти, чтобы готовиться к процессу и перестать нуждаться в телохранителе, который прикрывает тебе спину, пока ты жрешь чертовы сэндвичи с колбасой.

Я рассмеялся. Похоже, я слишком часто жаловался на меню «Башен-Близнецов».

— Понимаю, — сказал я. — И смеяться не хотел. Но мне нужно продолжать платить зарплату, и я не хочу выйти из этого дела банкротом, оставив дочери пустые карманы. Кто-то должен оплатить ей юридическую школу, и это будет точно не Мэгги Макферсон.

Моя первая бывшая жена, мать моего ребенка, работала окружным прокурором. Настоящее имя — Мэгги Макферсон. Она неплохо устроилась: вырастила нашу дочь Хейли в безопасном районе Шерман-Оукс, за исключением двух лет в округе Вентура, куда перешла в прокуратуру переждать, пока здесь не улягутся политические пожары. Я полностью оплачивал частные школы, и теперь Хейли училась на первом курсе Университета Южной Калифорнии — после того как в мае закончила школу «Чапмен». Все расходы легли на меня, и это было дорого. Мои накопления не помогут, если я сейчас потрачу их на невозвратный залог, чтобы выбраться и готовиться к процессу. Я прикинул — оно того не стоило. Даже если нам удастся убедить судью Уорфилд сократить залог вдвое, мне все равно пришлось бы выложить 250 000 долларов, чтобы выкупить его — по сути, купить себе три месяца свободы. В конце концов, я решил не отказаться от права на ускоренное судебное разбирательство, и у штата — было шестьдесят рабочих дней, чтобы отдать меня под суд. Значит, до процесса оставалось два месяца, январь и февраль, а приговор либо вернул бы мне свободу, либо отрезал ее навсегда. Я много раз советовал клиентам не выбрасывать деньги на залог, а посидеть в «Башнях-Близнецах».

Обычно — чтобы у них оставались средства заплатить мне. Сейчас я давал этот же совет самому себе.

— Ты говорил с Мэгги об этом? — спросила Дженнифер. — Она вообще навещала тебя там?

— Да, навещала, и да, говорили, — ответил я. — Она твердит то же, что и вы, и я не спорю: так было бы лучше. Но есть приоритеты. Приоритеты в делах.

— Послушай, ты же знаешь: Лорна, Циско и я — мы все сказали, что можем отложить зарплату, пока это не кончится. Я правда считаю это делом первостепенной важности, и тебе стоит пересмотреть решение. И еще — Хейли. Вы уже пропустили День благодарения. Хочешь пропустить и Рождество?

— Хорошо, услышал. Посмотрим, хватит ли времени поднять это сегодня. Если нет, вернемся к вопросу в следующем раунде. Давайте к делу. Циско, что по проработке прежних дел?

— Мы с Лорной просмотрели больше половины файлов, — сказал Циско. — Пока ничего выдающегося. Но работаем и составляем список возможных вариантов.

Он говорил о перечне бывших клиентов и врагов, у которых могли быть мотив и возможности повесить на меня убийство.

— Отлично, это мне нужно, — сказал я. — Я не могу просто выйти и сказать присяжным, что меня подставили. Для теории о виновности третьей стороны нужна третья сторона.

— Мы понимаем, — сказал Циско. — Если это там есть, мы найдем.

— «Если»? — приподнял я бровь.

— Я не то имел в виду, босс, — быстро поправился он. — Я лишь...

— Смотрите, — сказал я. — Двадцать пять лет я повторял клиентам: мне все равно, сделали вы это или нет — моя работа защищать, а не судить. Виновный или невиновная — вы получаете одинаковые условия и одинаковые усилия. Но теперь, когда я по другую сторону, я понимаю, что это чушь собачья. Мне нужно, чтобы вы двое и Лорна поверили в меня по-настоящему.

— Конечно, верим, — сказала Дженнифер.

— Само собой, — добавил Циско.

— Не торопитесь, — сказал я. — У вас наверняка есть вопросы. Доводы штата более чем убедительны. Так что, если в какой-то момент «Дана Эшафот» обратит вас в свою веру — мне нужно, чтобы вы просто ушли. Я не хочу, чтобы вы оставались в команде.

— Этого не будет, — сказал Циско.

— Никогда, — добавила Дженнифер.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда начинаем войну. Дженнифер, сходи за моим костюмом и принеси сюда, чтобы я мог переодеться?

— Сейчас вернусь, — сказала она.

Дженнифер поднялась, забарабанила в стальную дверь одной рукой, другой помахала в объектив камеры наблюдения. Вскоре раздался резкий металлический скрежет: помощник шерифа открыл дверь и выпустил ее.

— Итак, — сказал я, как только мы с Циско остались одни. — Какая сейчас температура воды в «Бахе»?

— О, огонь, — сказал Циско. — Переговорил с моим парнем там — около восьмидесяти.

— Для меня жарковато. Передай, пусть даст знать, когда опустится до семидесяти. Это было бы идеально.

— Передам.

Я кивнул Циско и постарался не усмехнуться в камеру. Надеялся, что последняя часть разговора будет достаточно интригующей для нелегальных слушателей, чтобы отправить их за ложным следом в Мексику.

— Что по нашей жертве? — спросил я.

— Все еще копаю, — с видимой осторожностью сказал Циско. — Надеюсь, Дженнифер сегодня выбьет больше информации в отделе расследований — тогда я смогу отследить его перемещения и то, как и когда он оказался в твоем багажнике.

— Сэм Скейлз — скользкий тип. Прижать его будет непросто, но мне это понадобится.

— Не переживай. У тебя получится.

Я кивнул. Мне понравилась уверенность Циско. Хотелось верить, что она окупится. На миг я задумался о моем бывшем клиенте Сэме Скейлзе — закоренелом мошеннике, который умудрился провести даже меня. Став жертвой крупнейшей аферы, я оказался обвиненным в убийстве, которое, как я знал, будет чертовски сложно распутать.

— Эй, босс, ты в порядке? — спросил Циско.

— Да, все норм, — сказал я. — Просто думаю о разном. Будет весело.

Циско кивнул. Он понимал: ничего веселого не будет, но настроение команды улавливал верно. Веди себя как победитель — и станешь им.

Дверь камеры снова открылась, и Дженнифер вернулась, неся мою судебную одежду на двух вешалках. Обычно на выступлениях перед присяжными я надеваю розовые оксфорды, но сегодня и так сойдет. Один вид этого костюма отличного кроя поднял мне настроение на новую высоту. Я начал готовиться к схватке.

Глава 5

Костюм сидел на мне свободно. Казалось, я в нем плыву. Первое, что я сказал Дженнифер, когда меня доставили в зал суда и сняли цепи, — попросил Лорну съездить ко мне домой, выбрать два костюма и отнести портному чтобы он их перешил.

— Это будет непросто, если с тебя нельзя снять мерки, — сказала она.

— Все равно, это важно, — сказал я. — Не хочу выглядеть перед прессой, парнем в костюме с чужого плеча. Дойдет до присяжных и это станет проблемой.

— Хорошо, поняла.

— Скажи ей, пусть она меня сфотографирует в полный рост.

Прежде чем она успела ответить, Дана Берг подошла к столу защиты и положила на него увесистый пакет.

— Наши ответы на ваши ходатайства, — сказала она. — Уверена, все это будет изложено устно.

— Своевременно, — заметила Дженнифер тоном, подразумевающим обратное.

Она принялась читать. Я утруждать себя не стал. Берг будто колебалась, ожидая от меня комментария. Я просто поднял глаза и улыбнулся.

— Доброе утро, Дана, — сказал я. — Как прошли выходные?

— Уверена, лучше, чем у вас, — ответила она.

— Думаю, это можно не оспаривать, — сказал я.

Она усмехнулась и вернулась к столу обвинения.

— Неудивительно: она возражает против всего, — сказала Дженнифер. — Включая сокращение залога.

— В порядке вещей, — сказал я. — Как уже говорил, не беспокойся о залоге сегодня. Мы...

Меня оборвал раскатистый голос Морриса Чана, помощника судьи, объявившего о появлении достопочтенной Уорфилд. Нам приказали встать и соблюдать тишину.

Я считал, что нам повезло, когда это дело попало к Уорфилд. Она была жестким юристом, стояла за закон и порядок, но прежде сама работала в защите. Часто защитники, становясь судьями, из кожи вон лезут, чтобы казаться беспристрастными, и тем самым склоняются в сторону обвинения. Об Уорфилд я слышал иное. Хотя мне не доводилось вести дела в её суде, в разговорах коллег, в барах «Красное Дерево» и «Четыре зеленых поля», у меня сложилось впечатление, что судья всегда прислушивается к доводам до конца. Кроме того, она была афроамериканкой — а значит, аутсайдером. В итоге ей приходилось быть лучше других. Такой склад ума мне импонировал. Она отлично понимала, через что я прохожу, защищая самого себя. Я предполагал, что это знание она будет учитывать, вынося решения.

— Рассматривается дело штата Калифорния против Холлера. На сегодня у нас ряд ходатайств защиты — произнесла судья. — Мистер Холлер, будете выступать вы или ваш второй адвокат, мисс Аронсон?

Я поднялся, чтобы ответить.

— С позволения суда, — начал я, — сегодня мы разделим роли. Я хотел бы начать с ходатайства о прекращении дела.

— Очень хорошо, — сказала Уорфилд. — Продолжайте.

И вот тут начиналась тонкая игра. Формально я подал ходатайство об исключении доказательств, добытых неконституционным путем. Я оспаривал законность остановки автомобиля, которая привела к обнаружению тела Сэма Скейлза в багажнике моей машины. Если бы это ходатайство было удовлетворено, дело против меня, скорее всего, развалилось бы. Но трудно было поверить, что судья — даже такая справедливая, какой, по моим сведениям, была Уорфилд, — решится так подставить штат. На это я и рассчитывал, потому что и сам этого не хотел. С любым другим клиентом я предпочел бы такой исход. Но это было мое дело. Я не желал выигрывать на формальности. Мне нужно было полное оправдание.

Хитрость состояла в том, чтобы добиться полноценного слушания о конституционности самой остановки, из-за которой я и оказался за решеткой. Но нужно оно было мне прежде всего затем, чтобы вызвать офицера Милтона, положить его историю на протокол и получить ее показания под присягой. Потому что я был убежден: меня подставили, и в этой подставе, так или иначе, участвовал Милтон — сознательно или нет.

Держа распечатку ходатайства, я подошел к трибуне между столами защиты и обвинения. По пути невольно глянул в галерею и заметил, как минимум двоих журналистов, которых знал по предыдущим заседаниям. Они были моим каналом, через который я выводил свою линию защиты наружу, в мир.

Я также увидел в последнем ряду свою дочь, Хейли. Предположил, что она прогуливает занятия в университете, но сердиться не мог. Я запретил ей навещать меня в тюрьме. Не хотел, чтобы она когда-либо видела меня в тюремной робе, и даже вычеркнул ее из списка разрешенных посетителей. Суд оставался единственным местом, где она могла видеть меня и поддержать — и я это ценил. К тому же, находясь здесь, она уходила из воображаемого мира лекций и получала настоящее юридическое образование.

Я кивнул ей и улыбнулся, но, встретив ее взгляд, снова ощутил, насколько плохо сидит на мне костюм. Он выглядел чужим и каждому в зале вещал: перед вами — заключённый. Все равно что явиться в тюремной робе. Я отогнал эти мысли, поднялся на трибуну и сосредоточился на судье.

— Ваша Честь, — сказал я. — Как изложено в представленном ходатайстве, защита утверждает, что меня подставили. И эта схема сработала благодаря незаконной и неконституционной остановке полицией в ночь моего ареста. Я повторно…

— Кем установлено, мистер Холлер? — перебила судья.

Вопрос меня озадачил. Каким бы уместным он ни выглядел сам по себе, в этот момент — до завершения моей речи — он звучал неожиданно.

— Ваша Честь, это не предмет данного слушания, — ответил я. — Вопрос — в остановке и ее конституционности. Это…

— Но вы утверждаете, что вас подставили. Вы знаете, кто именно?

— Повторю, Ваша Честь, это не относится к текущему вопросу. В феврале, когда мы предстанем перед присяжными, это станет крайне актуально, но я не понимаю, почему я должен раскрывать обвинению свою теорию, одновременно оспаривая законность остановки.

— Продолжайте.

— Благодарю, Ваша Честь. Я так и сделаю.

— Это был выпад?

— Простите?

— То, что вы сказали, — это выпад в мою сторону, мистер Холлер?

Я растерянно покачал головой. Я даже не сразу понял, о чем речь.

— Э-э… нет, Ваша Честь, это не выпад, — сказал я. — У меня не было намерения вас задеть…

— Хорошо. Давайте двигаться дальше — сказала судья.

Я все еще ощущал замешательство. Судья, казалось, очень чутко реагировала на все, что можно трактовать как сомнение в ее компетенции или авторитете. Но хорошо, что мы выяснили это на ранней стадии.

— В любом случае, приношу извинения, если что-то прозвучало неуважительно, — сказал я. — Как уже отмечалось, я подал ходатайство о прекращении дела, оспаривая вероятную причину для остановки и для последующего обыска багажника автомобиля, которым я управлял. По этим вопросам необходимо провести доказательное слушание с вызовом полицейского, остановившего меня и обыскавшего машину. Я хотел бы согласовать время. Но прежде, чем мы это сделаем, есть сопутствующие вопросы. Ваша Честь, мой следователь уже пять недель безуспешно пытается поговорить с офицером Роем Милтоном — человеком, который меня остановил, — несмотря на многочисленные обращения к нему лично и в управление. Вероятно, по тем же причинам, обвинение не сотрудничает и по эпизодам ареста. С первого дня, это звено в цепочке их усилий, призванных помешать справедливому судебному разбирательству.

Берг поднялась, но Уорфилд остановила ее поднятой ладонью.

— Позвольте прервать вас, мистер Холлер, — сказала судья. — Вы только что сделали серьезное заявление. Подтвердите его сейчас же.

Я перевел дух и собрался с мыслями.

— Ваша Честь, — начал я, — обвинение очевидно не желает, чтобы я допрашивал офицера Милтона, и это видно уже из их решения пойти к большому жюри за обвинительным заключением и получить его показания тайно, вместо предварительного слушания, где я мог бы провести перекрестный допрос.

В калифорнийской практике дело о тяжком преступлении может попасть в суд после предварительного слушания, на котором судье представляются доказательства наличия вероятной причины, а обвиняемый предстаёт перед судом. Альтернатива — передать материалы большому жюри присяжных и просить вынести обвинительное заключение. Именно так поступила Берг. Ключевое различие: предварительное слушание открыто, и защита вправе допрашивать свидетелей, а большое жюри работает втайне.

— Обращение к большому жюри — вполне допустимая опция для обвинения, — заметила Уорфилд.

— И она лишает меня возможности допросить моих обвинителей, — сказал я. — В ночь моего ареста на офицере Милтоне, согласно регламенту полиции, была нагрудная камера, и эту видеозапись нам не предоставили. Я также отмечал наличие видеокамеры в патрульной машине — ее запись нам тоже не передали.

— Ваша Честь? — Дана Берг встала. — Штат возражает против манеры ведения дела защитой. Он превращает ходатайство о сокрытии улик в ходатайство о раскрытии доказательств. Я в замешательстве.

— Я тоже, — сказала Уорфилд. — Мистер Холлер, я позволила вам защищать себя, потому что вы опытный юрист, но вы все больше напоминаете дилетанта. Пожалуйста, придерживайтесь правил.

— Тогда и я в замешательстве, Ваша Честь, — ответил я. — Я подал юридически безупречное ходатайство об аннулировании результатов необоснованного обыска. Бремя доказать законность обыска — на мисс Берг. Однако офицера Милтона я в зале не вижу. Обвинение не готово на уступки, мисс Берг не готова возражать по существу. Вместо этого она демонстрирует возмущение — будто я должен верить ей на слово.

— Ваша Честь, я прошу назначить доказательные слушания и возможности подготовиться к нему после получения положенных мне материалов. Я не могу полноценно обосновать ходатайство о прекращении дела, пока обвинение нарушает по нему, правила раскрытия информации. Прошу суд снять вопрос на сегодня, обязать обвинение выполнить свои обязательства по раскрытию и назначить слушание на дату, к которой будет обеспечена явка свидетелей, включая офицера Милтона.

Судья перевела взгляд на Берг.

— Я знаю, что у нас есть ходатайство об открытии дела мистера Холлера, — сказала Уорфилд. — Но что по только что упомянутым пунктам? Видео с нагрудной камеры и из патрульной машины. Они уже должны были быть переданы.

— Ваша Честь, — сказала Берг, — у нас возникли технические трудности с передачей…

— Ваша Честь, — взорвался я, — они не могут теперь прятаться за «техническими трудностями»! Меня арестовали пять недель назад. На кону моя свобода, и ссылаться на технику как на причину нарушения моих процессуальных прав — вопиющая несправедливость. Они блокируют мне доступ к Милтону. Ясно и просто. Сначала — выбор большого жюри вместо предварительного слушания, теперь — повторение того же приема. Я не отказывался от права на ускоренный суд, а обвинение делает все, чтобы тянуть время.

— Мисс Берг? — сказала Уорфилд. — Ваш ответ?

— Ваша Честь, — сказала Берг, — если бы подсудимый перестал перебивать меня до того, как я закончу фразу, он бы услышал, что у нас были — именно так, в прошедшем времени — технические трудности. Они устранены, и у меня с собой видеозаписи и с нагрудной камеры, и из патрульной машины, готова передать их стороне защиты сегодня. Более того, штат решительно отвергает любые намеки на затягивание или давление на подсудимого с целью срыва сроков. Мы готовы начинать, Ваша Честь. Нам не нужны отсрочки.

— Очень хорошо, — сказала Уорфилд. — Передайте записи защите, и мы…

— Ваша Честь, по порядку ведения, — сказал я.

— В чем дело, мистер Холлер? — спросила судья. — Я теряю терпение.

— Обвинитель только что назвала меня подсудимым, — сказал я. — Да, я подсудимый по делу, но, выступая в суде, я — адвокат защиты. Прошу суд указать мисс Берг обращаться ко мне надлежащим образом.

— Вы зацепились за семантику, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Суд не видит необходимости давать обвинению такие указания. Вы — обвиняемый. Вы также — адвокат защиты. В данном случае разницы я не усматриваю.

— Присяжные могли бы усмотреть, Ваша Честь, — сказал я.

Уорфилд вновь подняла руку, как регулировщик, прежде чем Берг успела возразить.

— Никаких прений не требуется, — сказала она. — Ходатайство защиты отклоняется. Мы продолжим рассмотрение данного дела в четверг утром. Мисс Берг, я ожидаю, что вы обеспечите явку офицера Милтона для допроса мистером Холлером по поводу остановки транспортного средства. Я с готовностью подпишу судебную повестку, если нужно. Но учтите: если он не явится, я расположена удовлетворить ходатайство. Это ясно, мисс Берг?

— Да, Ваша Честь, — сказала Берг.

— Прекрасно. Переходим к следующему ходатайству — сказала Уорфилд. — В одиннадцать я покидаю здание для встречи вне суда. Продолжим.

— Ваша Честь, наше ходатайство об открытии дела представит мой второй адвокат, Дженнифер Аронсон.

Дженнифер поднялась и направилась к кафедре. Я вернулся к столу защиты; мы слегка коснулись друг друга руками, расходясь в проходе.

— Забери их, — прошептал я.

Глава 6

Преференции, которые я получал как «Обвиняемый, защищающий себя сам», распространялись и на центр временного содержания: мне выделяли помещение и время для ежедневных встреч с моей командой. Я назначал их с понедельника по пятницу на 15:00 — независимо от того, была ли насущная повестка или чистая стратегия. Мне требовалась связь с внешним миром, хотя бы ради собственного рассудка.

Эти встречи становились испытанием для Циско и Дженнифер: их самих и их сумки обыскивали на входе и на выходе, а правило было таким, что команда должна собраться в переговорной для адвокатов и клиентов еще до того, как меня выведут из модуля. В тюрьме все происходило в равнодушном темпе, который задавали помощники шерифа, управлявшие всем этим спектаклем. Последнее, на что мог рассчитывать арестант, даже если он профессионал, — это пунктуальность. По той же причине я вставал в четыре утра, чтобы через шесть часов отправиться на слушание, шедшее всего в четырех кварталах отсюда. Эти задержки и мелочные ограничения означали: им обычно приходилось приезжать ко входу для адвокатов к двум пополудни, чтобы я успел встретиться с ними часом позднее.

Сегодняшняя встреча, следовавшая за судом, была важнее, чем привычный «час психического здоровья». Судья Уорфилд подписала распоряжение, разрешающее Дженнифер Аронсон принести в тюрьму дисковый плеер на нашу конференцию, чтобы я мог просмотреть видеозаписи, которые, в конце концов, передало обвинение.

Я опоздал: почти четыре часа ушло на обратную дорогу на автобусе из здания суда в тюрьму. К моменту, когда меня провели в адвокатскую комнату, Дженнифер и Циско ждали почти час.

— Простите, ребята, — сказал я, когда помощник шерифа втолкнул меня внутрь. — Здесь я ничего не контролирую.

— И не говори, — отозвался Циско.

Обстановка была той же, что и в адвокатской в здании суда: они сидели напротив, камера в углу — якобы без аудио. Разница в том, что здесь мне разрешали держать ручку, чтобы делать заметки или писать от руки ходатайства. В камеру ручку брать нельзя: оружие, трубка, источник чернил для татуировок. На деле мне позволили только ручку с красными чернилами — цвет, признанный «нежелательным» для татуировок — на случай, если я каким-то образом пронесу ее тайком в свой блок.

— Уже смотрели видео? — спросил я.

— Раз десять, пока ждали, — сказал Циско.

— И что?

Я вопросительно посмотрел на Дженнифер. Она была юристом.

— Ты отлично помнишь сказанное и сделанное, — ответила она.

— Ладно, — сказал я. — Посмотрим еще раз? Хочу набросать вопросы к офицеру Милтону.

— Ты уверен, что это лучший ход? — спросила Дженнифер.

Я взглянул на нее.

— Ты о том, чтобы я сам допрашивал парня, который меня арестовал?

— Да. Присяжным это может показаться мстительностью.

Я кивнул.

— Возможно. Но присяжных не будет.

— Репортеры, вероятно, будут. И это станет достоянием общественности

— Хорошо. В любом случае я запишу вопросы, а решение примем по обстановке. Ты тоже запиши, что хотела бы спросить, и сравним завтра или в среду.

К компьютерам мне прикасаться запрещено. Циско развернул ко мне экран. Сначала — запись с нагрудной камеры Милтона. Камера была закреплена на груди. Видеоряд начинался рулем его машины, затем резко перескакивал на момент, когда он выходит и идет по обочине к машине, которую я сразу узнал, как свой «Линкольн».

— Стоп, — сказал я. — Это собачья чушь.

Циско нажал паузу.

— Что именно «чушь»? — спросила Дженнифер.

— Видео, — ответил я. — Берг знает, чего я добиваюсь, и потешается над нами, несмотря на ее сегодняшние щедрые жесты в суде. Завтра подай судье ходатайство о предоставлении полной записи. Я хочу видеть, где этот парень был и что делал ДО того, как я якобы «случайно» попался ему на пути. Скажи судье, что нам нужно минимум полчаса записи ДО первого контакта. И нам нужна полная версия до четверга, прежде чем выйдем на слушание.

— Принято, — сказала она.

— Ладно, продолжаем с тем, что дали.

Циско запустил воспроизведение, и я принялся смотреть. В углу шёл тайм-код; я сразу стал записывать время и пометки. Остановка и все, что последовало, соответствовало моей памяти. Я наметил несколько точек, где смогу набрать очки на перекрестном допросе Милтона, и пару ловушек, куда его можно загнать на лжи.

Из нового: Милтон открыл багажник «Линкольна» и заглянул внутрь, проверяя, подает ли Сэм Скейлз признаки жизни. В тот момент я сидел на заднем сиденье патрульной машины, и мой обзор был ограничен и низок. Теперь же я видел тело Сэма: он лежал на боку, колени подтянуты к груди, руки за спиной, перемотаны несколькими слоями клейкой ленты. У него был избыточный вес, и он выглядел так, словно его затолкали в багажник.

Я различал огнестрельные раны в области груди и плеча, а также то, что выглядело входным отверстием на левом виске и выходным — через правый глаз. Это не стало откровением: ранее мы уже получили фото от Берг. Но видео придавало преступлению удушающую осязаемость.

При жизни Сэм Скейлз не вызывал сочувствия, а мертвым выглядел жалко. Кровь сочилась через отверстие от пули, вышедшей из глаза, и растеклась по полу багажника.

— О, черт, — услышал я голос Милтона.

А затем — приглушенное гудение, похожее на подавленный смешок.

— Прокрути еще раз, — сказал я. — После «О, черт».

Циско повторил фрагмент, и я вновь уловил тот звук. В нем было злорадство. Я отметил: присяжным полезно будет это услышать.

— Стоп, — сказал я.

Кадр застыл. Я уставился на Сэма Скейлза. Я представлял его несколько лет по разным делам и, странно, питал к нему симпатию — даже когда частным образом разделял общую ненависть к его аферам. Одна еженедельная газета назвала его «самым ненавидимым человеком в Америке» — и это не было преувеличением. Он был мошенником-пожирателем. Без тени вины создавал сайты для сбора пожертвований «в пользу», переживших землетрясения, цунами, оползни, школьные расстрелы. Где бы ни случалась трагедия, от которой мир замирал, рядом возникал сайт Сэма, фальшивые отзывы и кнопка «Пожертвовать СЕЙЧАС!»

Я искренне верил, что каждый обвиняемый заслуживает лучшей защиты, но даже мое терпение на Сэме давало трещину. Дело было не в том, что он уклонился от последнего гонорара. Последней каплей стал эпизод, к которому я не имел отношения: его арест за сбор средств «на гробы детям», погибшим при бойне в детском центре Чикаго. Пожертвования шли через сайт Скейлза и, как всегда, оседали у него в кармане. Он позвонил мне из тюрьмы — и, услышав детали, я отказался его представлять. Потом пришел запрос на его файл от адвоката из офиса государственного защитника — и это было последнее, что я о нем слышал до того дня, когда он появился мертвым в багажнике моего автомобиля.

— На записи с автомобильной камеры что-то необычное есть? — спросил я.

— Не особо, — ответил Циско. — То же самое, только с другого угла.

— Хорошо, тогда пока оставим. Время поджимает. Что еще было в последней «посылке» от «Даны Эшафот»?

Моя попытка разбавить разговор иронией осталась без отклика. Ставки были слишком высоки для шуток. Циско ответил сухо: — Мы также получили видео из «Черной дыры», — сказал он. — Все еще целиком не посмотрел, займусь в приоритете, как только выберусь отсюда.

«Черной дырой» горожане прозвали гигантский подземный гараж под деловым центром: он спиралью уходил вглубь на семь уровней. В день убийства Сэма Скейлза я поставил машину именно там, дав водителю выходной — рассчитывал провести весь день в суде. Теория обвинения была такова: я похитил Сэма накануне, запихнул его в багажник и застрелил, оставив тело на ночь и на следующий день, пока заседал в суде. Для меня эта версия противоречила здравому смыслу, и я был уверен, что смогу убедить в этом присяжных. Но до начала процесса у обвинения оставалось время подправить теорию и выставить что-то убедительнее.

Время смерти определили примерно за сутки до того, как офицер Милтон обнаружил тело. Это объясняло и лужу под машиной — именно она, по предположению, насторожила Милтона и привела к печальному открытию багажника. Тело начинало разлагаться, а из отверстия от пули в полу багажника сочилась жидкость.

— Есть догадки, зачем обвинению понадобились эти углы в гараже? — спросил я.

— Думаю, им нужно заявить, что вашу машину весь день никто не трогал, — сказала Дженнифер. — А если ракурсы достаточно четко покажут, как из-под нее капает, то это станет еще одним аргументом обвинения.

— Узнаем больше, когда я сам посмотрю, — добавил Циско.

Меня вдруг пробрал озноб от мысли, что кто-то убил Сэма Скейлза в моей машине — скорее всего, пока она стояла в моем гараже, — а потом я целый день катал его тело по округу.

— Ладно, что еще? — спросил я.

— Есть ещё новость, — сказал Циско. — У нас есть показания вашей соседки: ночью она слышала у вас дома голоса двух мужчин, которые ссорились.

Я покачал головой.

— Ничего такого не было, — сказал я. — Кто это? Миссис Шогрен или тот идиот Чейзен, что живет ниже по склону?

Циско листнул отчет.

— Миллисент Шогрен, — прочитал он. — Слов разобрать не смогла. Только сердитые голоса.

— Хорошо. Опроси её — только не напугай, — сказал я. — Потом поговори с Гэри Чейзеном, его дом находится на другой стороне от моего. Он вечно подбирает бездомных в Западном Голливуде, а потом у них разгораются скандалы. Если Милли что-то и слышала, то это долетало от Чейзена. Район тихий, она на вершине холма — там слышимость шикарная.

— А ты сам? — спросила Дженнифер. — Что слышал?

— Ничего, — ответил я. — Я же рассказывал: в ту ночь лег пораньше и ничего не слышал.

— И спал один, — уточнила Дженнифер.

— Увы, — сказал я. — Знал бы, что на меня повесят убийство, может, и сам бы подобрал какого-нибудь бездомного.

И снова ситуация не располагала к улыбкам. Никто не усмехнулся. Но разговор о том, что и откуда слышала Милли Шогрен, подвел к следующему.

— Милли не говорила, что слышала выстрелы, верно? — спросил я.

— Здесь об этом не сказано, — ответил Циско.

— Тогда обязательно спроси, — сказал я. — Возможно, удастся повернуть их показания в нашу пользу.

Циско слегка покачал головой.

— Что? — спросил я.

— Плохие новости, босс, — сказал он. — В пакете с материалами есть баллистика — выглядит нехорошо.

Теперь я понял, почему они были такими мрачными, когда я пытался их растормошить. Они берегли ледяной душ — и вот я был готов.

— Давай, — сказал я.

— Итак, одна пуля, та, что прошла через голову жертвы и пробила дно багажника, — ее нашли на полу вашего гаража, — сказал Циско. — Рядом — кровь. Пуля ударилась о бетон и расплющилась, так что совпадение по нарезам неполное. Но провели анализ сплавов и сопоставили с другими пулями, извлеченными из тела. Судя по пакету, ДНК по крови пока нет, но можно предположить, что она тоже окажется Скейлза.

Я кивнул. Это означало, что обвинение способно доказать: Сэм Скейлз был убит в гараже моего дома в тот период, когда, по моим данным, я находился дома. Я вспомнил правовой совет, который накануне выдавал Эдгару Кесаде. Теперь я оказался в той же тонущей лодке. С юридической точки зрения я был в полном дерьме.

— Ладно, — сказал я, наконец. — Мне нужно это обдумать. Если сюрпризов больше нет, уходите, а я займусь стратегией. Это ничего не меняет. Это по-прежнему подстава. Просто подстава чертовски искусная, и мне нужно сосредоточиться и все обдумать.

— Уверен, босс? — спросил Циско.

— Мы можем поработать вместе, — предложила Дженнифер.

— Нет, мне необходимо обдумать это в одиночестве, а вы идите.

Циско поднялся, подошел к двери и оглушительно застучал по стали кулаком.

— Завтра в это же время? — спросила Дженнифер.

— Да, — сказал я. — Пора перестать разбирать их версию и начать строить нашу.

Дверь открылась, и помощник шерифа увел моих коллег оформляться на выход. Дверь захлопнулась, и я остался один. Я закрыл глаза и стал ждать, когда за мной придут снова. Где-то хлопали стальные створки, кричали люди в клетках. Эхо и звон железа — неизбежная музыка моей жизни в «Башнях-Близнецах».

Глава 7

Вторник, 3 декабря

Утром я сообщил помощнику шерифа, что мне нужна юридическая библиотека — провести исследование по делу. Прошло полтора часа, прежде чем другой помощник пришел и отвел меня туда. Библиотека оказалась небольшой комнатой на уровне «В»: четыре письменных стола и стена, заставленная полками с двумя экземплярами Уголовного кодекса Калифорнии и несколькими томами судебной практики — отчеты о решениях Верховного суда штата и апелляционных инстанций. Во время первого визита я уже листал эти книги и понял: они безнадежно устарели и бесполезны. В наше время все живет в компьютерах и обновляется в момент изменения закона или появления прецедента. Эти тома стояли там для вида.

Но библиотека была нужна мне не за этим. Мне требовалось записать мысли о деле, которые я сформулировал за бессонную ночь, а здесь мне позволяли пользоваться ручкой. Конечно, Бишоп давно предлагал «арендовать» огрызок карандаша, которым я мог бы тайком пользоваться в камере, но я отказался: знал, что прежде, чем он доберется до меня, он «погуляет» по тюрьме и не раз пройдет от блока к блоку в прямой кишке «курьеров» — посетителей и арестантов. И мне потом пришлось бы прятать его, таким же способом.

Я выбрал библиотеку — и принялся за дело, исписывая обороты страниц черновика ходатайства, уже поданного и отклоненного.

То, что я составлял, по сути, было списком задач для моего следователя и второго адвоката. С самого начала нас подкосило то, что на стоянке у «Красного Дерева», где я оставил машину в ночь вечеринки, не было камер; по крайней мере, камеры соседей напротив не работали. Моя собственная камера на крыльце не захватывала ни гараж, ни улицу внизу.

Но, как я чувствовал, еще многое можно было сделать, чтобы развернуть ситуацию в нашу пользу. Прежде всего — получить полный доступ к моему мобильному и машине, которые сейчас находились у полиции. Нужно было ходатайствовать о праве их изучить и восстановить данные. Я знал: мобильный — лучший персональный трекер на планете. В моем случае он показал бы, что в ту ночь мой телефон был дома и не двигался. Навигация «Линкольна» подтвердила бы, что машина простояла в гараже весь вечер и ночь, вплоть до предполагаемого времени смерти Сэма Скейлза. Да, это не исключало варианта, что я взял напрокат другую машину или действовал с сообщником — выезжал, похищал, возвращал, — но тут логика и здравый смысл начинают разъедать позицию штата. Если я так искусно планировал убийство, то с какой стати целый день разъезжал по городу с трупом в багажнике?

Данные телефона и машины стали бы двумя весомыми кирпичами для присяжных и одновременно загнали бы обвинение в угол по ключевому элементу — возможности. Бремя доказывания на них, а значит, им придется объяснить, как я совершил преступление в собственном гараже, когда нет доказательств, что ни я, ни моя машина не покидали дом.

Заманил ли я Сэма в дом и там убил? Доказывайте.

Пользовался ли я другим транспортом, чтобы тайно уехать, похитить Сэма, привезти его обратно, уложить в багажник «Линкольна» и застрелить? Доказывайте.

Дженнифер должна была изучить и оформить эти ходатайства. Для Циско у меня был иной фронт. Сначала я поручил ему пройтись по моим прежним делам в поиске тех, у кого мог быть мотив навредить мне: неудовлетворенного клиента, стукача, того, кого я «кинул под автобус» в суде. Обвинить меня в убийстве — это, мягко говоря, чрезмерный план мести, но меня явно подставили, и я не имел права игнорировать ни один след. Теперь я собирался снять Циско с этой линии и передать ее Лорне Тейлор. Она знала мои дела и архивы лучше всех и понимала, что искать. Бумажную рутину она осилит, пока я перевожу Сэма Скейлза в сферу постоянного интереса для Циско. Я давно не представлял Скейлза и знал о его нынешней жизни мало. Циско предстояло изучить его — кто он, с кем, зачем, почему именно он стал жертвой заговора, нацеленного на меня. Мне нужно было знать все, к чему Сэм прикасался. Я не сомневался: в момент убийства он либо готовил очередную аферу, либо уже стоял в ее эпицентре. В любом случае мне требовались детали.

Частью изучения жизни Скейлза было изучение его смерти. После первой, скудной волны раскрытия данных от обвинения, мы получили отчет о вскрытии. Там подтверждалось очевидное: смерть от множественных огнестрельных ранений. Но это был лишь первичный протокол — после осмотра тела. Токсикология в него не вошла. На нее обычно уходит две-четыре недели после вскрытия. Значит, результаты должны были быть готовы, и то, что их не оказалось в последней порции данных от прокуратуры, показалось мне подозрительным. Возможно, обвинение что-то прячет, и мне следовало выяснить — что именно. Я также хотел знать, в каком состоянии были психические функции Сэма в момент, когда его, предположительно живого, уложили в багажник моей машины и застрелили.

Это можно было решить двумя путями. Дженнифер могла просто подать ходатайство о выдаче отчета в рамках раскрытия, а Циско — съездить в офис коронера и попытаться получить копию самостоятельно. В конце концов, это публичная запись.

В моем списке я поручил это Циско по простой причине: если он добудет копию токсикологии сам, велика вероятность, что прокуратура не узнает, что она у нас. Это лучшая тактика: не сообщать обвинению, что у тебя на руках и куда ты с этим метишь, если только закон прямо этого не требует.

На данный момент — это весь список. Но возвращаться в блок мне не хотелось. Слишком шумно, слишком много отвлекающего. Тишина библиотеки мне пришлась по душе, и я решил: раз уж в руках ручка, накидаю проект ходатайства о доступе к телефону и машине. Хотел произвести этим впечатление на судью Уорфилд к четвергу, чтобы ускорить ход дела. Если завтра передать наброски Дженнифер, она быстро доведет их до кондиции.

Но едва я начал, как дежурному в библиотеке пришло сообщение: у меня посетитель. Это удивило — ко мне могли прийти лишь те, чьи имена я заранее внес в список, который заполнял при поступлении в тюрьму. Список был коротким и, в основном, состоял из людей моей защитной команды. На вторую половину дня у нас встреч не планировалось.

Я предположил, что это Лорна Тейлор. Хотя она руководила моей практикой, ни лицензии юриста, ни удостоверения следователя, у нее не было, и это не позволяло ей присутствовать на дневных встречах вместе с Дженнифер и Циско. Но когда меня провели к кабинкам для свиданий, и я посмотрел сквозь стекло, меня приятно поразило увидеть женщину, чье имя я записал последним — на авось.

По ту сторону стекла сидела Кендалл Робертс. Я не видел ее больше года. С той поры, как она сказала, что уходит, — ни разу.

Я опустился на табурет у стекла и снял трубку с рычага. Она подняла трубку на своей стороне.

— Кендалл, — сказал я. — Что ты здесь делаешь?

— Узнала об аресте и не смогла не приехать, — сказала она. — Ты в порядке?

— В порядке. Это все собачья чушь, и я докажу это в суде.

— Я верю тебе.

Когда она ушла от меня, она ушла и из города.

— Э-э… когда прилетела? — спросил я. — В город, я имею в виду.

— Вчера поздно вечером.

— Где остановилась?

— В отеле. Рядом с аэропортом.

— Хорошо. Надолго?

— Не знаю. Планов нет. Когда суд?

— Не раньше, чем через два месяца. Но заседание — уже в этот четверг.

— Может, зайду.

Сказала так, словно я пригласил ее на вечеринку. Мне было все равно. Она выглядела великолепно. Казалось, со времени нашей последней встречи она ни разу не стриглась: волосы мягко обрамляли лицо и падали на плечи. Когда она улыбалась, на щеках проступали ямочки. У меня сжалось в груди. С двумя бывшими женами я прожил суммарно семь лет. Почти столько же — с Кендалл. Казалось, всё было прекрасно на протяжении многих лет, пока внезапно мы не начали отдаляться друг от друга, и она не заявила о своем намерении уехать из Лос-Анджелеса.

Я не мог оставить ни дочь, ни практику. Предложил больше путешествовать, но уезжать не собирался. В итоге ушла Кендалл. Однажды, пока я был в суде, она собрала вещи и оставила записку. Я подключил Циско — лишь затем, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, по крайней мере, так я себе это объяснял. Он отследил ее до Гавайев, но я всё оставил как есть. Не полетел через океан, чтобы искать её и просить вернуться. Просто ждал и надеялся.

— Откуда прилетела? — спросил я.

— Из Гонолулу, — сказала она. — Я жила на Гавайях.

— Открыла студию?

— Нет, но веду занятия. Мне лучше не быть владелицей. Сейчас просто преподаю. Справляюсь.

У нее несколько лет была студия йоги на Вентуре, но она продала ее, когда начала ощущать беспокойство.

— Как долго ты здесь пробудешь?

— Я же сказала: пока не знаю.

— Если хочешь, можешь жить в моем доме. Я им все равно пользоваться не буду, а растения поливать надо — некоторые, кажется, и вовсе твои.

— Возможно. Посмотрим.

— Запасной ключ все еще под кактусом на передней террасе.

— Спасибо. Почему ты здесь, Микки? Нет способа выйти под залог или…

— На меня поставили пять миллионов. Это значит: десять процентов — и я на улице. Но эти деньги не возвращаются, виновен я или нет. Это почти все, что у меня есть, включая долю в доме. Не вижу смысла отдавать все за пару месяцев свободы. Я настоял на скором суде и собираюсь выиграть, не заплатив ни цента залогодержателю.

Она кивнула.

— Хорошо. Я верю тебе.

Визит длился всего пятнадцать минут, после чего телефоны отключались. Я знал, что время на исходе. Но, увидев ее, я заново ощутил, что поставлено на кон.

— Спасибо, что пришла, — сказал я. — Прости за короткий формат — ты проделала такой путь…

— Ты внес меня в список посетителей, — сказала она. — Я не была уверена, когда меня спросили, а потом они назвали мое имя. Это было приятно.

— Я думал, может, придешь, если услышишь. Не знал, дойдет ли новость до Гавайев, но здесь об этом шумят.

— Ты знал, что я на Гавайях?

Промашка.

— Ну, вроде того, — сказал я. — Когда ты вот так ушла, я просто хотел знать, что ты в порядке. Попросил Циско навести справки, и он сказал, что ты улетела на Гавайи. Куда именно и надолго ли — не знал. Просто — Гавайи.

Я видел, как она обдумывает мой ответ.

— Хорошо, — сказала она наконец, приняв его.

— Как там? — спросил я, стараясь сгладить оплошность. — Нравится?

— Все нормально. Уединенно. Думаю о возвращении.

— Не знаю, чем могу помочь, но, если что-то понадобится — скажи.

— Хорошо. Спасибо. Пожалуй, мне пора. Они сказали, у меня пятнадцать минут.

— Да, но они просто отключают телефоны, когда время выходит. Ты вернешься? Я тут каждый день, если не в суде.

Я улыбнулся, будто был стендап-комиком. Прежде чем она ответила, в трубке взвыло электронное жужжание — связь отключили. Я видел, как шевелятся ее губы, но не слышал. Она посмотрела на аппарат, затем на меня и медленно повесила трубку. Визит окончен.

Я кивнул и неловко улыбнулся. Она слегка помахала, встала. Я тоже поднялся и пошел вдоль ряда кабинок — со стороны заключенных они были открыты. В каждый проем я заглядывал на долю секунды и пару раз ловил ее взгляд — она шла параллельно с другой стороны.

А потом исчезла.

Сотрудник спросил, вернусь ли я в юридическую библиотеку; я ответил, что хочу в блок.

Пока меня вели обратно, я прокручивал ее последние слова, сорвавшиеся в пустоту. Я всматривался в движение ее губ над мертвым телефоном. Понял: она сказала — «Я не знаю».

Глава 8

Четверг, 5 декабря

Офицер Рой Милтон был в форме и сидел в первом ряду галереи за столом обвинения, когда меня ввели в зал. Я сразу узнал его — в ночь моего ареста он запечатлелся в памяти. По протоколу департамента шерифа я был прикован цепью к поясу, кисти закованы по бокам. Меня подвели к столу защиты; конвойный снял цепи, и Дженнифер, уже наготове, помогла мне надеть пиджак. Лорна каким-то чудом управилась с подгонкой за два дня — костюм сидел безупречно. Застегивая манжеты, я повернулся к галерее и обратился к Милтону:

— Офицер Милтон, как сегодня самочувствие?

— Не отвечайте, — сказала Дана Берг со стола обвинения.

Я посмотрел на нее, а она — прямо на меня.

— Не лезьте к свидетелю, Холлер, — сказала она.

Я развел руками.

— Просто проявляю сердечность.

— Проявляйте ее к тем, кто на вашей стороне, — отрезала Берг.

— Как скажете, — сказал я.

Я обвел взглядом полукруглый зал и увидел дочь на ее обычном месте. Улыбнулся, кивнул — она ответила тем же. Кендалл Робертс я не увидел, да и не рассчитывал. Я посчитал, что ее визит – это своего рода компенсация за внезапное исчезновение. И это все, что мог о нем сказать.

В конце концов я придвинул стул к столу защиты и сел рядом с Дженнифер.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала она. — Лорна отлично поработала.

До этого мы успели переговорить во временной камере вместе с Циско. Но он уже ушел — впереди был ворох следственных поручений.

Я услышал шепот у себя за спиной и, обернувшись, увидел двух журналисток, которые вели это дело с первых дней, — они заняли привычные места. Обе — женщины. Одна из «Лос-Анджелес Таймс», другая — из «Дейли Ньюс». Конкурентки, которым нравилось сидеть рядом и шептаться в ожидании судьи. Одри Финнел из «Таймс» я знал много лет — она освещала не одно мое дело. Эдди Гэмбл была новенькой в криминальной хронике, я знала ее лишь по статьям в газете.

Вскоре судья Уорфилд появилась в дверях позади секретаря, и зал призвали к порядку. Прежде чем перейти к ходатайству о прекращении, я обратился к судье:

— Ваша Честь, у защиты есть срочное новое ходатайство — обвинение по-прежнему нарушает правила раскрытия данных.

— Что на этот раз, мистер Холлер? — спросила судья.

В ее голосе зазвучали нотки раздражения, и это меня озадачило: слушание едва началось. Я подошел к кафедре, а Дженнифер отнесла копии нового ходатайства к столу обвинения и секретарю, после чего бумаги ушли судье.

— Ваша Честь, защита всего лишь просит то, на что имеет право, — сказал я. — Перед вами ходатайство о предоставлении данных с моей машины и моего мобильного телефона. Обвинение их не передает, потому что знает: они меня оправдывают и покажут, что я был дома, а машина стояла в гараже в тот самый момент, когда, по их версии, я якобы выехал, похитил мистера Скейлза, а затем привез к себе и убил.

Дана Берг вскочила и сразу возразила. Ей не пришлось даже объяснять основания — судья перехватила инициативу.

— Мистер Холлер, — сказала она. — Презентация вашего дела в медиа вместо суда недопустима и опасна. Вы меня понимаете?

— Понимаю, Ваша Честь, и приношу извинения, — сказал я. — Защищая самого себя, я погружаюсь в такие глубины эмоций, с какими обычно не сталкиваюсь.

— Это не оправдание. Считайте это единственным предупреждением.

— Спасибо, Ваша Честь.

Произнося извинения, я не мог не подумать: что она сделает, если обвинит меня в неуважении к суду? Посадит? Я уже там. Оштрафует? Удачи с взысканием — доход у меня сейчас нулевой, пока я отбиваюсь от обвинения в убийстве.

— Продолжайте, — велела судья. — К делу.

— Ваша Честь, суть ходатайства очевидна, — сказал я. — У штата есть эти данные, а у нас их нет. Судя по всему, в окружной прокуратуре вошло в привычку припрятывать информацию, пока защита её не попросит. Это работает не так. Речь о жизненно важной информации, касающейся моей собственности, необходимой мне для защиты. И нужна она мне сейчас, а не тогда, когда обвинению будет удобно.

Судья взглянула на Берг, приглашая к ответу. Та поднялась на трибуну и опустила микрофон до нужной высоты.

— Ваша Честь, предположения мистера Холлера неверны, — сказала она. — Запрашиваемые им данные получены полицией по ордеру на обыск, оформление которого заняло время. Материалы по этому ордеру поступили в мой офис только вчера, и ни я, ни кто-либо из команды их еще не просмотрели. Насколько я понимаю правила раскрытия, мне дозволено хотя бы ознакомиться с доказательствами, прежде чем передавать их защите.

— Когда защита их получит? — спросила Уорфилд.

— Думаю, к концу завтрашнего дня, — ответила Берг.

— Ваша Честь? — сказал я.

— Придержите коней, мистер Холлер, — остановила меня Уорфилд. — Мисс Берг, если у вас нет времени, поручите просмотр кому-то другому или не просматривайте. Я хочу, чтобы вы передали материалы защите к концу сегодняшнего дня.

— Да, Ваша Честь, — сказала Берг, потупив взгляд.

— Ваша Честь, я все равно хотел бы быть услышан, — сказал я.

— Мистер Холлер, я только что дала вам то, что вы просили, — нетерпеливо произнесла Уорфилд. — Что еще вы хотите услышать?

Когда Берг отошла, я шагнул к кафедре. Взглянув в зал, увидел Кендалл рядом с моей дочерью. Это прибавило мне уверенности. Я вновь поднял микрофон.

— Ваша Честь, — начал я, — защита обеспокоена абсурдом, будто «просмотр» должен предшествовать раскрытию любых обнаруженных доказательств. «Просмотр» — слово аморфное. Что именно считается просмотром? Сколько он длится? Два дня? Две недели? Два месяца? Я прошу суд установить четкие правила. Как вам известно, я не отказывался и не откажусь от права на скорое судебное разбирательство. Любая задержка с передачей материалов ставит защиту в заведомо слабое положение.

— Ваша Честь? — поднялась Берг. — Можно меня…

— Нет, мисс Берг, в этом нет нужды, — отрезала Уорфилд. — Разъясняю правила раскрытия в этом зале. Раскрытие — это дорога с двусторонним движением. Что входит — то и выходит. Немедленно. Никаких задержек и «необоснованных просмотров». Все, что получает государство, одновременно получает защита. И наоборот — все, что получает защита, получает и государство. Без промедления. Санкция за нарушение — исключение материалов стороны-нарушителя. Запомните. А теперь перейдем к вопросу, ради которого назначено это слушание: ходатайству об исключении, по сути — об отводе доказательств по делу. Мисс Берг, на вас лежит бремя оправдать обыск и выемку. У вас есть свидетель?

— Да, Ваша Честь, — сказала Берг. — Сторона обвинения вызывает офицера Роя Милтона.

Милтон поднялся с первого ряда и занял место у кафедры свидетеля. Он поднял руку, принес присягу. После формальностей Берг попросила его рассказать о моем аресте.

— Вы приписаны к подразделению «Метро», верно, офицер Милтон?

— Да.

— Какова юрисдикция «Метро»?

— По сути, весь город.

— Но в ту ночь вы работали в центре, на Второй улице, так?

— Верно.

— Какое у вас было задание?

— Я был на задании «ППОП», меня разместили рядом с...

— Позвольте прервать. Что такое «ППОП»?

— Подразделение по особым поручениям.

— Какая «особая» проблема стояла перед вами в тот вечер?

— Мы фиксировали всплеск преступности в деловом центре, главным образом вандализм. Внутри периметра работали наблюдатели, а я был в машине поддержки неподалеку от зоны. Стоял на углу Второй и Бродвея, видел обе улицы.

— На что вы должны были обращать внимание, офицер Милтон?

— На все, что выбивается из обыденного. Я увидел, как обвиняемый выехал с платной стоянки на Бродвее.

— Давайте об этом. Вы стояли неподвижно?

— Да. Припарковался у бордюра на юго-восточном углу Второй улицы. Передо мной просматривался тоннель, слева — Бродвей. Там я и увидел автомобиль, выезжающий с парковки.

— Место вам назначили или вы выбрали его сами?

— В результате анализа мы пришли к выводу, что моё местоположение должно соответствовать верхнему углу очерченной нами области делового центра.

— Но разве ваше местоположение не мешало обзору? Ведь здание "Лос-Анджелес Таймс Билдинг" наверняка закрывало вам вид на деловой центр, верно?

— Как я сказал, у нас были наблюдатели внутри периметра. Я выполнял функцию внешнего наблюдателя и исполнителя: моя задача была либо реагировать на выход людей из зоны в сторону Бродвея, либо, в случае необходимости, действовать внутри.

Шаг за шагом она провела его через остановку моей машины, наш разговор у багажника моего «Линкольна». Он описал, как я медлил и не хотел открывать багажник, и как он заметил, что из-под машины что-то капает.

— Я решил, что это кровь, — сказал Милтон. — В тот момент я посчитал, что возникла неотложная необходимость открыть багажник и проверить, не пострадал ли кто-то внутри.

— Благодарю, офицер Милтон, — сказала Берг. — У меня все.

Свидетеля передали мне. Моя цель — сформировать протокол, который пригодится на процессе. Берг не стала показывать видео: ей достаточно было закрепить «неотложную необходимость». Но накануне мы получили расширенные версии записей с нагрудной и автомобильной камер и три часа разбирали их в «Башнях-Близнецах». Дженнифер сохранила запись с нагрудной камеры на ноутбуке и была готова к показу.

Подходя к кафедре, я снял резинку с рулона распечатки аэрофотоснимка делового центра. Попросил у судьи разрешения подойти к свидетелю, развернул снимок перед ним.

— Офицер Милтон, вижу у вас ручка в кармане. Не могли бы вы отметить на этом снимке точку, где находились в ту ночь?

Милтон сделал пометку, я попросил добавить инициалы. Свернул лист, перевязал и попросил суд принять его как вещественное доказательство защиты «А». Милтон, Берг и судья выглядели немного озадаченными — это меня устраивало. Я хотел, чтобы Берг ломала голову, куда мы клоним.

Я вернулся к кафедре и попросил разрешения воспроизвести оба видео из переданных нам прокуратурой. Судья кивнула, и я использовал Милтона для аутентификации записей. Прокрутил от начала до конца, ни разу не остановившись для вопроса. Когда экраны погасли, я задал лишь пару уточнений.

— Офицер Милтон, вы считаете, что эти записи точно отражают ваши действия при остановке моей машины?

— Да. Все зафиксировано.

— Вы не видите признаков, что записи редактировали или изменяли?

— Нет. Все целиком.

Я попросил суд принять видео как доказательства защиты «B» и «C», и Уорфилд удовлетворила просьбу.

Я двинулся дальше, вновь оставив прокурора и судью с вопросом — Что я задумал.

— Офицер Милтон, в какой момент вы решили остановить мою машину?

— Когда вы поворачивали, я заметил отсутствие номерного знака. Это признак «машины для побега», поэтому я последовал за вами и инициировал остановку уже в тоннеле на Секонд-стрит.

— «Машины для побега», офицер?

— Иногда, совершая преступления, люди снимают номера, чтобы свидетели не смогли их запомнить.

— Понимаю. Но из просмотренного видео следует, что на машине был передний номер, верно?

— Да, был.

— Разве это не подрывает ваше объяснение причины остановки?

— Не обязательно. Обычно видят, как отъезжает машина. Для преступников важно снять задний номер.

— Хорошо. Вы видели, как я шел по улице от бара «Красное Дерево» и повернул направо на Бродвей?

— Да, видел.

— Я делал что-нибудь подозрительное?

— Насколько помню, нет.

— Я казался пьяным?

— Нет.

— Вы видели, как я выехал с парковки?

— Да.

— Это показалось вам подозрительным?

— Не особенно. Вы были в костюме, я решил, что вы просто припарковали машину на платной стоянке.

— Знали ли вы, что «Красное Дерево» — бар, где часто бывают адвокаты защиты?

— Не знал.

— Кто приказал вам меня остановить, когда я выехал со стоянки?

— Э-э… никто. Я заметил отсутствующий номерной знак, когда вы сворачивали на Вторую, покинул позицию и инициировал остановку вашей машины.

— То есть вы последовали за мной в тоннель и уже там включили проблесковый маячок, верно?

— Верно.

— Вы знали заранее, что я выеду без заднего номера?

— Нет.

— Вы были там специально, чтобы остановить именно меня?

— Нет.

Берг поднялась с возражением: мол, я изводил Милтона, повторяя один и тот же вопрос. Судья согласилась и велела двигаться дальше.

Я глянул на кафедру, на заметки, нацарапанные красными чернилами.

— Больше вопросов нет, Ваша Честь, — сказал я.

Судья выглядела слегка растерянной — допрос оборвался резко.

— Вы уверены, мистер Холлер?

— Уверен, Ваша Честь.

— Хорошо. У обвинения есть ещё вопросы к свидетелю?

Берг тоже казалась озадаченной моими действиями. Решив, что вреда я не нанес, она сказала, что вопросов не имеет. Судья перевела взгляд на меня:

— У вас есть другие свидетели, мистер Холлер?

— Нет, Ваша Честь.

— Прекрасно. Аргументы?

— Ваша Честь, мои аргументы уже изложены.

— Ничего больше? Не хотите хотя бы резюмировать свою позицию после допроса свидетеля?

— Нет, Ваша Честь.

— Сторона обвинения желает возразить?

Берг поднялась со стула, развела руками — мол, спорить не о чем, — и заявила, что представит письменный ответ на мое ходатайство.

— Тогда суд готов к решению, — сказала Уорфилд. — Ходатайство отклоняется. Перерыв.

Она произнесла это как ни в чем не бывало. В зале прошел шепот, в воздухе повисло разочарование — общее «Что?», прокатившееся по рядам.

А я был доволен. Я не хотел выигрывать сейчас. Я хотел повалить дерево обвинения перед присяжными — и победить. И только что занес топор в первый раз.

Глава 9

На трехчасовую встречу мы пришли в приподнятом настроении, несмотря на антураж. Мы сделали ровно то, что планировали — и закрепили это протоколом утреннего заседания. К тому же Дженнифер и Циско обещали хорошие новости. Я попросил Дженнифер начать.

— Помнишь Андре Лакосса? — спросила она.

— Еще бы, — сказал я. — Мой звездный час.

Это была правда. «Штат Калифорния против Андре Лакосса» можно было высечь на моем памятнике. Дело, которым я гордился больше всего. Невиновного человека, против которого навалилась вся система, обвиняли в убийстве — и я добился оправдания. Дело было не в процессуальных тонкостях, а в самой сути обвинения. Суд настолько ясно установил его невиновность, что штат был вынужден возместить ему ущерб, причиненный незаконным преследованием.

— И что с ним? — спросил я.

— Он увидел новости о твоем деле и хочет помочь, — сказала Дженнифер.

— Как именно?

— Микки, ну ты же понимаешь. Ты выбил ему семизначную компенсацию за незаконное преследование. Он хочет отплатить. Он позвонил Лорне и сказал, что может внести двести тысяч на залог.

Меня слегка качнуло. Андре едва выстоял, когда его держали здесь же, в «Башнях-Близнецах», во время суда. Потом я договорился об урегулировании, взял треть — и это было семь лет назад. Похоже, он распорядился деньгами с толком и теперь готов вложить часть, чтобы вытащить меня.

— Он понимает, что эти деньги не вернутся? — спросил я. — Двести тысяч — это порядочная доля того, что он получил.

— Понимает, — сказала Дженнифер. — И это не последние его деньги Он оказался удачливым инвестором. Лорна говорит, он вложился в криптовалюту, стартовый капитал разросся. Он предлагает две сотни без условий. Я хочу немедленно просить слушание по залогу. Уговорим Уорфилд снизить до двух с половиной — трех миллионов, как и должно быть, — и ты выйдешь.

Я кивнул. Деньги Андре могли закрыть десять процентов установленного залога. Но была загвоздка.

— Это великодушно, но делу вряд ли поможет, — сказал я. — Берг не согласится на уменьшение залога. И нет гарантий, что Уорфилд тоже. Если Андре хочет вмешаться, лучше подумать об оплате экспертов, исследований, вещественных испытаний и переработок для всей команды.

— Нет, босс, — сказал Циско.

— Мы это обсудили, — сказала Дженнифер. — И есть еще один человек, готовый помочь. Еще один донор.

— Кто?

— Гарри Босх, — произнесла она.

— Да ладно, — сказал я. — Он полицейский в отставке. Он не может…

— Микки, прошлым летом ты выбил ему миллион компенсации и не взял ни цента, — напомнила Дженнифер. — Он хочет…

— Я не взял оплату, потому что ему могут понадобиться эти деньги. Он хотел увеличить свою страховку. Кроме того, я учредил трастовый фонд, и он вложил их туда.

— Слушай, он может воспользоваться ими или занять под них, — настаивала она. — Важно другое: тебе нужно выбираться. Здесь опасно, ты худеешь, выглядишь плохо, здоровье под угрозой. Помнишь, что говорил Сигел? «Выгляди как победитель — и ты им станешь». Сейчас ты не выглядишь победителем. Костюм — это хорошо, но ты бледен и изможден. Тебе нужно выйти, прийти в форму к суду.

— Он сказал: «Веди себя как победитель…» — буркнул я.

— Неважно. Смысл тот же. Это шанс. Люди сами пришли. Мы их не просили. Андре сказал, что включил телевизор на прошлом заседании и увидел тебя — и это вернуло его туда, от куда ты его вытащил.

Я кивнул. Она права. Но брать деньги — особенно у Босха, сводного брата, которому они нужны — мне не хотелось.

— И еще: ты должен быть дома на Рождество и увидеть дочь, — сказала Дженнифер. — Твой запрет на посещения ранит ее так же, как и тебя.

Последний довод попал в сердце. Я скучал по дочери. По ее голосу.

— Ладно, я тебя услышал, — сказал я.

— Хорошо, — кивнула Дженнифер.

— Думаю, удастся сбить до трех миллионов, — сказал я. — Но, вероятно, это предел.

— Три миллиона мы закроем — произнесла Дженнифер.

— Тогда готовьте, и не намекайте, что у нас есть три. Пусть Берг думает, что мы еле-еле тянем. Просим один, она торгуется до двух-трех — и мы «соглашаемся».

— Принято, — сказала Дженнифер.

— И последнее, — добавил я. — Точно уверены, что Гарри и Андре предложили сами? Не вы их подтолкнули?

Дженнифер пожала плечами, взглянула на Циско.

— Честное слово, босс, — сказал он. — Лорна подтвердит.

Я поискал малейший признак лукавства — не нашел. Но увидел, что Дженнифер что-то тревожит.

— Что, Дженнифер? — спросил я.

— Если судья поставит условие залога, — сказала она. — Браслет на лодыжку. Справишься?

Я задумался. Это было проблемой — шаг влево, шаг вправо, всё под контролем — в период, когда мне нужно строить защиту. Но я вспомнил о Рождестве и о дочери.

— Не предлагайте это сами, — сказал я наконец. — Но, если включат в условия — приму.

— Хорошо, — кивнула она. — Подам ходатайство сразу, как выйдем. Если повезет, завтра — предстанешь перед судьей, и на выходных будешь дома.

— Хороший план — сказал я.

— И еще кое-что от Гарри Босха, — добавила она.

— Что?

— Он предлагает подключиться к защите — если нам это нужно.

Я замешкался. Между Циско и Босхом всегда тлели искры — оба детективы, только один пришел из полиции, другой — из адвокатуры. Босх уже на пенсии, но опыт и связи — золото. Это могло и помочь делу, и разгладить складки в команде. Я еще обдумывал, когда Циско снял вопрос.

— Он нам нужен, — сказал он.

— Ты уверен?

— Приводи его, — кивнул Циско.

Я понял, что он делает: ради меня отодвигает любые трения. В другом деле он бы сказал, что Босх не нужен — и, может, был бы прав. Но когда на кону моя жизнь и свобода, Циско хотел использовать любую доступную помощь.

Я поблагодарил его взглядом и повернулся к Дженнифер.

— Сначала вытащите меня отсюда, — сказал я. — Потом встречаемся с Босхом. Пусть заберет из архива все, особенно фото с места. Он в этом ас.

— Уже занимаюсь, — сказала она. — Он в твоем списке посетителей?

— Пока нет, добавлю, — сказал я. — Может, он уже пытался попасть.

Я перевел взгляд на Циско.

— Ладно, Здоровяк, чем порадуешь? — спросил я.

— Достал полный отчет о вскрытии через человека у коронера, — сказал он. — Токсикология тебе понравится.

— Говори.

— В крови Сэма Скейлза — флунитразепам. Так и записано. Другое название — рогипнол.

— Наркотик для изнасилований на свидании, — вставила Дженнифер.

— Так, — сказал я. — Сколько его было в крови?

— Достаточно, чтобы вырубить его, — сказал Циско. — Он был без сознания, когда в него стреляли.

Мне понравилось, что Циско сказал «они». Это подтверждало: он полностью разделяет теорию о подставе и допускает, что действовал не один человек.

— Итак, что это нам говорит о времени, когда он получил дозу? — спросил я.

— Пока не уверен, — ответил Циско.

— Дженнифер, нам понадобится эксперт к суду, — сказал я. — Хороший эксперт. Сможешь заняться?

— Уже занимаюсь, — сказала она.

Я помолчал несколько секунд, прежде чем продолжить:

— Не уверен, что это действительно нас выручит, — сказал я. — Обвинение просто заявит, что это я его накачал, потом похитил и отвез к себе. Нам все еще нужно разобраться со Сэмом Скейлзом — где он был и чем занимался.

— Я возьму это на себя, — сказал Циско.

— Ладно, — кивнул я. — Тогда вернемся к гаражу. Лорна свозила Уэсли, чтобы он его осмотрел?

Уэсли Брауэр был монтажником, который семь месяцев назад менял аварийный замок на воротах моего гаража. Тогда, во время пожароопасного сезона, из-за веерного отключения вырубило электричество, и я не мог открыть ворота, а мне нужно было успеть в суд на оглашение приговора. Ключ от аварийного замка я долго не находил. Вызвал Брауэра — он обнаружил, что личинка заржавела, но все же сумел открыть и выпустить меня. На следующий день вернулся и поставил новую систему аварийного отключения.

Если защита собиралась доказывать подставу, я был обязан объяснить присяжным, как именно она была устроена. Начинать следовало с того, каким образом реальный убийца или убийцы проникли в мой гараж, уложили Сэма Скейлза в багажник «Линкольна», а затем застрелили его. Я попросил команду отправить Уэсли на проверку аварийной системы: не трогали ли ее недавно, не взламывали ли.

Дженнифер ответила на вопрос жестом — подняла ладонь и покачала ею из стороны в сторону: мол, новости и хорошие, и плохие.

— Лорна привела Брауэра в гараж, он осмотрел аварийный замок, — сказала она. — Определил, что его вытаскивали, но сказать, когда именно, не может. Ты поставил новый в июле, так что максимум — это случилось уже после установки.

— Откуда он это знает? — спросил я.

— Тот, кто вытаскивал, собрал всё обратно после открытия двери. Но собрали не так, как он делал в июле. Значит, он уверен, что вмешательство было, просто не может датировать. Это провал, Микки.

— Черт.

— Знаю, но мы шли на риск.

Добрый тон начала встречи начал рассеиваться.

— Ладно, где мы со списком подозреваемых? — спросил я.

— Лорна всё еще в работе, — сказала Дженнифер. — За десять лет у тебя было слишком много дел. Перебрать предстоит массу всего. Я сказала, что помогу ей в выходные. Если повезет, ты к тому времени выйдешь и тоже подключишься.

Я кивнул.

— Кстати, Дженнифер, тебе пора идти, если собираешься сегодня подать ходатайство, — сказал я.

— Я о том же подумала, — ответила Дженнифер. — Что-нибудь еще?

Я наклонился через стол, чтобы говорить тише — на случай, если у камеры вдруг «выросли уши».

— Позвоню, как доберусь до телефона в блоке, — сказал я. — Хочу обсудить «Баху», и чтобы ты все записала. Справишься?

— Без проблем. У меня есть нужное приложение на телефоне.

— Хорошо. Тогда позже.

Глава 10

Почти час ушел на перевод обратно в блок. Я нашел Бишопа за столом: он играл в мексиканское домино с надзирателем по имени Филбин. Как обычно, он приветствовал меня:

— Советник.

— Бишоп, думал, у тебя сегодня суд, — сказал я.

— И я думал, пока мой адвокат не подвел. Ублюдок, наверное, считает, что я ночую в «Ритце».

Я сел, положил бумаги на стол, огляделся. Многие вышли из камер и шатались по комнате отдыха. В блоке было два телефона, прикрученных к стене под зеркальными окнами вышки наблюдения. Звонить можно было либо за свой счет, либо с карточки из тюремного киоска. Оба аппарата заняты; у каждого — по трое в очереди. Каждый звонок длился максимум пятнадцать минут. Значит, если встану сейчас, доберусь до трубки примерно через час.

Осматривая зал, я не заметил Кесаду. Потом увидел — дверь его камеры закрыта. В блоке, в дневное время, все камеры должны были быть открыты. Закрывать двери разрешалось только тем, кому угрожала реальная опасность или тем, кто представлял особую ценность для обвинения.

— Кесада в изоляции? — спросил я.

— Сегодня утром, — сказал Бишоп.

— Стукач, — добавил Филбин.

Я едва не усмехнулся. В тюремной среде называть кого-то "стукачом" — это как называть воду мокрой. Чаще всего сюда в изоляцию попадали именно информаторы. Насколько я понимал, Филбин был из их числа. Я не привык спрашивать у соседей, за что их держат или почему они под охраной. Не знал, за что сюда попал Бишоп — и не спрашивал. Совать нос в чужие дела в «Башнях-Близнецах» — себе дороже.

Я смотрел, как они доигрывают, пока Бишоп не выиграл, а Филбин не поднялся и не ушел по лестнице на второй ярус.

— Сыграем, советник? — спросил Бишоп. — По десять центов за очко.

— Нет, спасибо, я не азартный.

— Да ну брось. Ты рискуешь своей шкурой, сидя здесь с нами, «преступниками».

— Кстати, об этом: возможно, скоро выйду.

— Да? Уверен, что хочешь покинуть это райское местечко?

— Это необходимо. Мне надо готовиться к защите, а здесь это плохо получается. И говорю я тебе это потому, что выполню нашу сделку: буду платить до конца процесса.

— Щедро с твоей стороны.

— Я серьезно. Благодаря тебе я чувствую себя в безопасности, Бишоп, и ценю это. Выйдешь — зайди ко мне. Возможно, найду для тебя что-то. Законное.

— Например?

— Например, водитель. Права есть?

— Могу сделать.

— Настоящие?

— Настолько настоящие, насколько бывает, советник. И кого возить?

— Меня. Я работаю из своей машины, мне нужен шофер. Автомобиль «Линкольн».

Предыдущий водитель отрабатывал долг за защиту его сына, и оставалась неделя до завершения контракта, когда меня арестовали. Выйду — понадобится новый. А я видел, что помимо руля Бишоп умеет обеспечивать и безопасность.

Я снова посмотрел на телефоны. На каждом — по двое в очереди. Надо было занимать, пока не стало по трое. Я наклонился ближе к Бишопу, нарушив собственное правило — не лезть с вопросами.

— Бишоп, допустим, тебе нужно попасть в чей-то гараж. Как бы ты это сделал?

— В чей?

— Гипотетически. В любой дом. Как?

— С чего ты решил, что я взламываю дома?

— Я так не решил. Это гипотеза, и мне важно понять ход мыслей. Речь о гараже, не о доме.

— Есть окна или боковая дверь?

— Нет. Только ворота, двойная створка.

— Одна из этих выдвижных ручек аварийного открывания есть?

— Есть, но нужен ключ.

— Нет, ключ не нужен. Такие ручки открываются плоской головкой отвертки.

— Отверткой? Ты уверен?

— Уверен. Знал одного, это был его конек. Он колесил по городу и воровал всё подряд. Машины, инструмент, газонокосилки — всё, что можно сбыть.

Я кивнул и посмотрел на очередь. У одного телефона остался один человек. Я поднялся.

— Пойду займу телефон, Бишоп, — сказал я. — Спасибо за консультацию.

— Без вопросов, мужик.

Я подошел и пристроился в очередь, как раз в тот момент, когда тип у трубки со злостью швырнул ее и буркнул: «Пошла ты, сука!». Он отошел, следующий занял место. В итоге ждал меньше двух минут: парень передо мной пытался сделать платный звонок, но то ли не ответили, то ли повесили трубку. Он ушел, и я занял будку, разложил свои бумаги на полочке и набрал мобильный Дженнифер — за мой счет. Пока электронный голос сообщал, что ей звонят из окружной тюрьмы, я разглядывал табличку на стене: «Все звонки записываются».

Дженнифер приняла вызов.

— Микки?

— Да, я секунду, сделаю объявление. Это Майкл Холлер, «Обвиняемый, защищающий себя сам», говорит со своим вторым адвокатом Дженнифер Аронсон в конфиденциальном порядке. Прослушивание недопустимо.

Я сделал паузу, рассчитывая, что надзиратель займется другим заключенным.

— Итак, — сказал я. — Проверяю: ходатайство подала?

— Подала. Уведомления разосланы. Надеюсь, завтра будет слушание.

— Вы с Циско договорились насчет «Бахи»?

— Э-э… да, договорились.

— Полный пакет? Дорога и все прочее?

— Да, всё.

— Отлично. И деньги готовы?

— Готовы.

— А что насчет этого парня — доверяешь ему?

Она помолчала. Я понял: Дженнифер уловила, к чему я клоню этим звонком.

— Безусловно, — сказала она наконец. — У него всё просчитано до мелочей.

— Хорошо, — сказал я. — У меня будет только один шанс.

— А если они навесят браслет?

Дженнифер схватила мысль на лету. Она обмолвилась, что браслет «чистое золото».

— Не проблема, — сказал я. — Возьмем парня, с которым Циско работал в том деле. Он знает, как решить проблему.

— Точно, — сказала Дженнифер. — Я о нем и забыла.

Мы еще немного помолчали, я подбирал финал.

— Значит, приедешь на рыбалку со мной, — сказал я.

— Придется подтянуть испанский, — ответила она. — Что-то еще?

— Пожалуй, нет.

— Тогда хорошо. Похоже, всё, что мне осталось, — дождаться слушания. Увидимся.

Я повесил трубку и отступил, пропуская мужчину, вставшего в очередь за мной. Бишопа за столом, где мы разговаривали, уже не было. Я поднялся по лестнице на второй ярус и был на полпути к камере, когда вспомнил про свои бумаги. Вернувшись к телефонной будке, я не нашел их на месте — документы исчезли.

Я похлопал по плечу парня у телефона. Он обернулся.

— Мои бумаги, — сказал я. — Где они?

— Что? — спросил он. — У меня нет твоих, черт побери, бумаг.

Он уже отворачивался к аппарату.

— Кто их взял? — спросил я.

Я снова коснулся его лопатки, и он резко повернулся ко мне.

— Не знаю, кто, ублюдок. Отстань.

Я развернулся и оглядел зал отдыха. Несколько заключенных бродили по комнате, кто-то сидел под телевизором, висящим над ними. Я смотрел на их руки, под стулья — никаких следов моих бумаг.

Мой взгляд скользнул по камерам: сначала по нижнему ярусу, потом по верхнему. Никто и ничто не показалось подозрительным.

Я встал под зеркальным стеклом поста. Замахал руками над головой, привлекая внимание. Наконец из динамика под стеклом раздался голос:

— Что такое?

— Кто-то забрал мои юридические документы.

— Кто?

— Не знаю. Я оставил их в телефонной будке, а через две минуты их не было.

— Предполагается, что вы следите за своей собственностью.

— Знаю. Но их украли. Я защищаю себя, и мне нужны эти бумаги. Вам надо провести обыск в блоке.

— Во-первых, вы не указываете нам, что делать. Во-вторых, этого не будет.

— Я сообщу об этом судье. Вряд ли она обрадуется.

— Вы меня не видите, но я весь дрожу, — ответили с холодной насмешкой.

— Послушайте, мне необходимо найти эти документы. Они важны для моего дела.

— Тогда, пожалуй, стоило получше за ними следить.

Я еще долго смотрел в зеркальное стекло, прежде чем отвернуться и пойти в свою камеру. В тот миг я понял: неважно, сколько это будет стоить — мне нужно выбираться отсюда.

Глава 11

Вторник, 10 декабря

Дана Берг заявила, что ей нужно время, чтобы подготовить возражение на ходатайство Дженнифер Аронсон о снижении залога. Это означало, что мне предстояло провести еще одни выходные, а затем и несколько дней в своей камере в «Башнях-Близнецах». Я ждал вторника, как человек, окруженный акулами, ждет канат, который наконец вытянет его в безопасное место.

Я съел, как надеялся, свой последний тюремный сэндвич с колбасой и яблоко в автобусе до здания суда, а затем начал медленный подъем к временной камере на девятом этаже, рядом с залом судьи Уорфилд. Меня привезли незадолго до назначенного на десять утра слушания, так что увидеться с Дженнифер заранее не удалось. Принесли костюм, и я переоделся. Он был сшит по мне, но в талии снова болтался, и это было лучшей иллюстрацией, что сделала со мной тюрьма. Я завязывал галстук, когда помощник шерифа сказал, что пора в зал.

В галерее было больше людей, чем обычно. Репортеры заняли привычные места; я увидел свою дочь и Кендалл Робертс, а также моих потенциальных поручителей — Гарри Босха и Андре Лакосса: двое настолько разных мужчин сидели рядом, готовые поставить на меня собственные сбережения. Рядом с ними — Фернандо Валенсуэла, поручитель, готовый оформить залог, если удастся склонить судью. С Валенсуэлой я работал эпизодически два десятилетия и не раз клялся больше к нему не обращаться — точно так же, как он клялся не выручать других моих клиентов. Но он был здесь, очевидно, готов забыть старые обиды и рискнуть ради меня.

Я улыбнулся дочери и подмигнул Кендалл. Уже поворачивая к столу защиты, увидел, как открылась дверь, и вошла Мэгги Макферсон. Она оглядела ряды, заметила нашу дочь и скользнула к ней. Теперь Хейли сидела между Мэгги и Кендалл, которые никогда ранее не встречались. Она знакомила их, пока я занимал место рядом с Дженнифер.

— Это ты попросила Мэгги прийти? — прошептал я.

— Да, — ответила Дженнифер.

— Зачем?

— Потому что она прокурор. Если скажет, что ты не сбежишь, это будет весомо для судьи.

— И для ее начальства тоже. Не стоило так давить на…

— Микки, моя задача сегодня — вытащить тебя из тюрьмы. Я задействую все, что у меня есть. И у тебя — тоже.

Я не успел возразить: помощник шерифа Чан призвал зал к порядку. Мгновение — и судья Уорфилд вышла из двери за стойкой секретаря и быстро поднялась к кафедре.

— Вернемся к делу «Штат Калифорния против Холлера», — сказала она. — Перед нами ходатайство о снижении залога. Кто выступит за защиту?

— Я, — сказала Дженнифер, поднявшись.

— Прекрасно, мисс Аронсон, — кивнула Уорфилд. — Я изучила ходатайство. Есть ли что добавить до того, как мы выслушаем сторону обвинения?

Дженнифер подошла к кафедре с блокнотом и стопкой документов для раздачи.

— Да, Ваша Честь, — сказала она. — В дополнение к данным, упомянутым в нашем пакете, у меня есть дополнительная информация, поддерживающая ходатайство о снижении залога. В этом деле нет ни отягчающих, ни смягчающих обстоятельств — просто фактура. Ни разу государство не намекнуло, будто мистер Холлер опасен для общества. Что до риска побега, с момента ареста он демонстрирует лишь одно: твердое намерение оспорить обвинение и оправдаться, несмотря на необоснованную попытку связать ему руки, удерживая взаперти и лишая возможности полноценной подготовки. Проще говоря, обвинение хочет оставить мистера Холлера в тюрьме, потому что боится и рассчитывает предстать перед судом в неравных условиях.

Судья подождала секунду — не последует ли продолжение. Дана Берг поднялась и выждала, пока ее вызовут.

— Кроме того, Ваша Честь, — добавила Дженнифер, — у меня здесь несколько свидетелей, готовых, при необходимости, дать показания о характере мистера Холлера.

— Не думаю, что в этом есть нужда, — сказала Уорфилд. — Мисс Берг? Вижу, вы хотите высказаться.

Берг подошла к кафедре.

— Благодарю, судья Уорфилд, — сказала она. — Штат возражает против снижения залога, поскольку у обвиняемого есть и средства, и мотив к бегству. Как суду хорошо известно, речь об убийстве, жертва найдена в багажнике автомобиля обвиняемого. И улики ясно указывают, что убийство произошло в гараже обвиняемого. Фактически, Ваша Честь, доказательства неопровержимы, что дает обвиняемому все основания бежать.

Дженнифер возразила против характеристик доказательств и предположений о моем намерении. Судья посоветовала Берг воздержаться от подобных формулировок и продолжать.

— Кроме того, Ваша Честь, — сказала Берг, — штат рассматривает возможность добавить к обвинению «особые обстоятельства», что сделает вопрос о залоге спорным.

— Протестую! — вскочила Дженнифер.

Я знал: вот она, красная линия. Особые обстоятельства — убийство ради финансовой выгоды или по найму — вывели бы дело на уровень без права залога.

— Утверждения коллеги абсурдны, — сказала Дженнифер. — Здесь нет никаких особых обстоятельств. Ходатайство защиты подано на прошлой неделе; если бы у обвинения были реальные причины для их добавления, оно сделало бы это уже тогда. Это дымовая завеса, попытка помешать суду предоставить мистеру Холлеру залог.

Уорфилд перевела взгляд с Дженнифер на Берг.

— Доводы защиты весомы, — сказала судья. — Каковы эти «особые обстоятельства», которые, по-вашему, могут появиться?

— Ваша Честь, расследование продолжается, — сказала Берг. — Мы собираем доказательства финансового мотива. Как суд знает, убийство ради финансовой выгоды — это «особые обстоятельства».

Дженнифер всплеснула руками.

— Ваша Честь, — сказала она, — выходит, окружная прокуратура просит отменить залог, исходя из того, какие доказательства, возможно, будут найдены в будущем? Это невероятно.

— Невероятно это или нет, — сказала Уорфилд, — суд не станет учитывать гипотетическое будущее при вынесении решений в настоящем. Обе стороны согласны?

— Мы согласны, — сказала Дженнифер.

— Минуточку, Ваша Честь, — вмешалась Берг.

Я наблюдал, как она наклонилась к своему помощнику — молодому юристу в бабочке. Я довольно точно представлял, что они обсуждают.

Уорфилд быстро начала терять терпение.

— Мисс Берг, вы просили время на подготовку — я предоставила. Дополнительные консультации сейчас неуместны. Готовы ли вы сделать заявление?

Берг выпрямилась.

— Да, Ваша Честь, — сказала она. — Государство считает, что суду следует знать: в отношении обвиняемого ведется отдельная проверка, касающаяся его намерения скрыться в Мексику в случае освобождения под залог.

Дженнифер поднялась:

— Ваша Честь, — возмутилась она, — новые необоснованные обвинения? Неужели штат столь отчаянно хочет удержать человека в тюрьме, что…

— Ваша Честь, — сказал я, вставая, — можно я прокомментирую?

— Минуточку, мистер Холлер, — остановила меня Уорфилд. — Мисс Берг, надеюсь, вы осознаете последствия. Расскажите подробнее об этом предполагаемом плане побега за границу.

— Судья, все, что мне известно, — это то, что конфиденциальный информатор в тюрьме, где содержится мистер Холлер, сообщил следователям: обвиняемый открыто говорил о плане пересечь границу и скрыться, если ему удастся выйти под залог. По его словам, план включает обход электронного мониторинга на случай, если суд назначит его в рамках снижения залога, и второй адвокат полностью в курсе. Обвиняемый зашел так далеко, что пригласил ее на рыбалку в Мексику.

— Что скажете на это, мистер Холлер? — спросила Уорфилд.

— Ваша Честь, заявление обвинения ложно по многим пунктам, начиная с так называемого конфиденциального информатора, — сказал я. — Никакого информатора нет. Есть лишь тюремные служащие, которые прослушивают конфиденциальные разговоры, а потом передают услышанное в окружную прокуратуру как «оперативную информацию».

— Серьезное обвинение, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Поделитесь, пожалуйста, основаниями.

Судья указала на кафедру, и я подошел.

— Судья Уорфилд, благодарю, что даете возможность вынести это на обсуждение, — начал я. — Я провел шесть недель в «Башнях-Близнецах». Я решил представлять себя как «Обвиняемый, защищающий себя сам», а вторым адвокатом выступает мисс Аронсон. Это означало конфиденциальные встречи в тюрьме и звонки с общих телефонов в блоке К-10. По закону эти встречи и звонки не подлежат прослушке правоохранителями или кем бы то ни было. Эта привилегия должна быть неприкосновенной.

— Надеюсь, вы скоро дойдете до сути, мистер Холлер, — вставила судья.

— Сейчас подойду, Ваша Честь, — ответил я. — Как сказал, привилегия неприкосновенна. Но у меня возникло подозрение, что в «Башнях-Близнецах» все иначе: что сказанное нами в конфиденциальных встречах и по телефону как-то оказывается на столе у мисс Берг. Поэтому я провел небольшой тест: заявил в начале звонка, что веду конфиденциальный разговор с адвокатом и что прослушивание недопустимо. После этого, я изложил историю — и сейчас, Ваша Честь, вы слышали ее из уст мисс Берг почти дословно.

Берг поднялась, и я жестом уступил: мол, ваше слово. Я хотел, чтобы она высказалась — затем я бы повесил ее на собственных словах.

— Ваша Честь, — начала Берг, — это невероятно. В суде раскрывается план побега обвиняемого, а он отвечает: «Да, но я пошутил. Я проверял, слушает ли кто-то». Это, по сути, признание, и единственная разумная реакция — не снижать залог, а повышать его.

— Значит, представитель обвинения признает прослушивание конфиденциального разговора? — спросил я.

— Это ничего не значит, — парировала Берг.

— Довольно! — прогремела судья. — Здесь вопросы задаю я.

Она на секунду задержала взгляд на мне, потом на Берг.

— Когда был этот звонок, мистер Холлер?

— В четверг, около пяти сорока вечера, — ответил я.

Уорфилд повернулась к Берг:

— Я хочу услышать этот звонок. Это возможно, мисс Берг?

— Нет, Ваша Честь, — сказала Берг. — Конфиденциальные звонки уничтожаются тюремной службой, поскольку являются привилегированными.

— Уничтожаются после того, как их прослушают? — спросила Уорфилд.

— Нет, Ваша Честь. Конфиденциальные звонки не прослушиваются, как только идентифицируются как разговор с адвокатом или иным лицом, подпадающим под привилегию. Затем записи уничтожаются. Поэтому подтвердить или опровергнуть нелепые утверждения адвоката невозможно — и он это знает.

— Это неверно, Ваша Честь, — сказал я.

Взгляд Уорфилд сузился:

— Что вы имеете в виду, мистер Холлер?

— Мы проводили проверку, — сказал я. — Мисс Аронсон записала звонок, и запись доступна суду прямо сейчас.

В зале повисла тишина — Берг, похоже, лихорадочно пересчитывала варианты.

— Ваша Честь, возражаю против воспроизведения, — заявила она. — Нет способа удостовериться в легитимности записи.

— Не согласен, судья, — сказал я. — На записи есть объявление тюремной системы о «Звонке за счет вызываемого абонента». И главное: вы услышите точные слова и «историю», которые мисс Берг только что изложила суду. Если бы я подделал запись, как бы я угадал, что именно она скажет?

Судья задумалась на пару секунд.

— Давайте послушаем, — сказала она.

— Ваша Честь, — произнесла Берг, и в голосе послышалась паника, — сторона обвинения…

— Возражение отклонено, — перебила Уорфилд. — Слушаем запись.

Дженнифер вышла вперед с телефоном, положила его на кафедру, наклонила к нему микрофон и нажала «воспроизвести» в приложении «диктофон».

Без моих указаний Дженнифер записала звонок с самого начала — включая электронный голос, сообщающий о вызове из окружной тюрьмы Лос-Анджелеса. По завершении разговора она добавила свой тег: отметила, что звонок был тестом на предмет нарушения властями округа привилегии моего общения с адвокатом.

Мы провели безупречную комбинацию. Я хотел бы следить за реакцией Берг, но не мог оторвать глаз от судьи. Ее лицо словно потемнело, когда в записи прозвучали именно те фразы, которые Берг приписала «информатору».

Когда запись закончилась и прозвучал тег Дженнифер, я спросил судью, желает ли она прослушать запись ещё раз. Она отказалась, взяла паузу, собираясь с мыслями и подбирая формулировку. Как бывший адвокат защиты, она, вероятно, всегда болезненно относилась к идее прослушивания разговоров заключенных с защитниками.

— Могу я обратиться к суду? — спросила Берг. — Я не слушала этот звонок. Я сообщила то, что получила: отдел расследований тюрьмы, предоставил отчет, где указал источник — осведомителя. Я не собиралась лгать суду или вводить его в заблуждение.

— Верю я вам или нет — значения не имеет, — сказала Уорфилд. — Произошло серьезное нарушение прав обвиняемого, и последствия будут. Будет проведено расследование, и истина всплывет. А сейчас я готова вынести решение по ходатайству защиты о залоге. Есть что добавить, мисс Берг?

— Нет, Ваша Честь, — сказала Берг.

— Я так и думала, — сказала судья.

— Ваша Честь, могу я услышать решение? — спросил я.

— В этом нет необходимости, мистер Холлер. Нет необходимости.

Глава 12

Небольшая группа друзей, коллег и близких ждала меня у двери отделения для освобождаемых в «Башнях-Близнецах». Когда я вышел, раздались радостные крики и аплодисменты. Журналисты тоже были здесь, снимая, как я прохожу вдоль ряда, обнимаясь и пожимая руки. Неловко — и приятно. Я снова дышал свободно и не мог надышаться. Один из моих «Линкольнов» стоял у бордюра — готов к выезду. Ясное дело, не тот, в котором нашли Сэма Скейлза.

Гарри Босх и Андре Лакосс оказались в конце очереди встречающих. Я поблагодарил обоих — и за готовность вступиться, и за деньги.

— Мы отделались дешево, — сказал Босх.

— Вы отлично сыграли в суде, — добавил Лакосс. — Как всегда.

— Что ж, — сказал я, — по двадцать пять тысяч на брата — для меня все равно большие деньги. Я верну быстрее, чем вы думаете.

Они великодушно были готовы внести по двести тысяч каждый, чтобы перекрыть десятипроцентную страховку. Но судья Уорфилд была так разъярена очевидным прослушиванием моих звонков, что снизила залог с пяти миллионов до пятисот тысяч — как санкцию за нарушение. Неприятный довесок — электронный браслет на лодыжку — все же был наложен. Зато моим поручителям пришлось выложить лишь малую толику от предложенного.

День был хорошим. Я — на свободе. Я отвел Андре в сторону.

— Андре, тебе не стоило это делать, дружище, — сказал я. — Гарри — мой брат, здесь кровь. А ты — клиент, и я чертовски не хотел бы брать деньги, добытые твоими страданиями.

— А я должен был, — ответил он. — И хотел.

Я снова кивнул, пожал руку. Подошел Фернандо Валенсуэла, пропустивший аплодисменты.

— Только не держи на меня зла, Холлер, — сказал он.

— Вэл, дружище, — сказал я.

Мы стукнулись кулаками.

— Когда услышал в суде про Мексику, подумал: «Какого черта?» — сказал Валенсуэла. — Но, парень, ты все подстроил. Отличное шоу.

— Это не шоу, Вэл, — сказал я. — Мне пришлось выбраться.

— И вот ты выбрался. Я буду держать тебя в поле зрения.

— Уверен.

Валенсуэла отошел, остальные снова окружили меня. Я поискал Мэгги — не увидел. Лорна спросила, какие планы.

— Собрать команду? Побыть одному? Что?

— Знаешь, чего хочу? — сказал я. — Сесть в «Линкольн», опустить все стекла и просто укатить к океану.

— А можно со мной? — спросила Хейли.

— И со мной? — добавила Кендалл.

— Конечно, — ответил я. — У кого ключи?

Лорна вложила брелок мне в ладонь. Затем протянула телефон.

— Твой всё еще у полиции, — сказала она. — Но, кажется, мы восстановили контакты и почту.

— Отлично, — сказал я.

Я наклонился и шепнул:

— Команду собираем позже. Позвони Кристиану в ресторан «Дэн Тана» —узнай, сможем ли мы заглянуть. Шесть недель на колбасе. Сегодня хочу стейк.

— Хорошо, — сказала Лорна.

— И позови Гарри, — добавил я. — Возможно, он успел взглянуть на материалы. Пусть поделится мыслями.

— Сделаем.

— И еще: ты говорила с Мэгги в суде? Она испарилась. Надеюсь, не злится, что мы приплели ее как свидетеля добросовестности.

— Нет, не злится. Как только судья сказала, что показания не нужны, Мэгги сказала, что ей нужно вернуться в офис. Но она была на твоей стороне.

Я кивнул. Приятно было это услышать.

Открыл «Линкольн» с брелока и подошел к водительскому месту.

— Садитесь, леди, — сказал я.

Кендалл уступила переднее сиденье Хейли и села сзади. Это было мило с ее стороны, и я улыбнулся ей в зеркало заднего вида.

— Смотри на дорогу, папа, — сказала Хейли.

— Есть, — ответил я.

Мы отъехали от бордюра. Я вырулил на десятую автостраду и взял курс на запад. Пришлось поднять стекла — иначе друг друга не услышать.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Кендалл.

— Неплохо для парня, которого все еще обвиняют в убийстве, — сказал я.

— Но ты выиграешь, да, папа? — не отставала Хейли.

— Не волнуйся, Хэй, выиграю, — сказал я. — И вот тогда я буду чувствовать себя не просто хорошо — великолепно. Ладно?

— Ладно, — сказала она.

Мы проехали молча несколько мгновений.

— Можно глупый вопрос? — спросила Кендалл.

— В законе глупых вопросов не бывает, — сказал я. — Бывают только глупые ответы.

— Что дальше? — спросила она. — Теперь, когда тебя отпустили под залог, слушание отложат?

— Я этого не допущу, — сказал я. — У меня ускоренный процесс.

— И что это значит? — задала вопрос Кендалл.

Я посмотрел на дочь.

— Твоя очередь, Хэй, — сказал я. — Ответишь сама?

— Знаю только благодаря тебе, а не юрфаку, — сказала Хейли. Она повернулась через спинку сиденья к Кендалл. — Если тебя обвиняют в преступлении, у тебя есть право на ускоренное разбирательство. В Калифорнии это означает: у них десять судебных дней с момента ареста, чтобы провести предварительное слушание или получить обвинительный акт большого жюри. В любом случае тебя официально обвинят, и штат обязан обеспечить начало судебного процесса в течение шестидесяти рабочих дней — или снять обвинения и закрыть дело.

Я кивнул. Все верно.

— Сколько это в днях? — спросила Кендалл.

— Это именно рабочие дни, — сказала Хейли. — Шестьдесят, не считая выходных и праздников. Папе предъявили обвинение прямо перед Днем благодарения — двенадцатого ноября, если точно, — и эти шестьдесят уводят нас в февраль. Два дня на День благодарения и целая неделя с Рождества до Нового года не считаются. Плюс День Мартина Лютера Кинга и День президентов — когда суды закрыты. Выходит, восемнадцатое февраля.

— День «Д», — сказал я.

Протянув руку и сжав ее колено — как гордый отец, кем я и был.

Трафик был плотный, и я держался по автостраде до извилистого тоннеля, выводящего на Пасифик-Кост Хайвей. На стоянке одного из пляжных клубов я притормозил и вышел. К нам подошел парковщик. Я сунул руку в карман — и вспомнил, что все, что было при мне в ночь ареста, осталось в конверте, который я отдал Лорне, пока жали руки и обнимались.

— Налички нет, — сказал я. — У кого-нибудь есть пятерка — чтобы заплатить парню за десять минут у океана?

— У меня есть, — сказала Кендалл.

Она расплатилась с парнем, и мы втроем пошли по пешеходной дорожке, а затем по песку — к воде. Кендалл сняла туфли на каблуках и взяла их в одну руку. В том, как она это сделала, было что-то до смешного сексуальное.

— Пап, ты же не собираешься лезть в воду? — спросила Хейли.

— Нет, — ответил я. — Хочу просто послушать, как бьются волны. Там, где я был, все звенит эхом и железом. Надо промыть уши чем-то живым.

Мы остановились на уступе над влажным песком, куда накатывал прибой. Солнце клонилось к иссиня-черной воде. Я держал своих спутниц за руки и молчал. Дышал глубоко и думал о том, где я был. В этот момент я решил: я обязан выиграть. Потому что назад, в тюрьму, я не вернусь. Я готов был пойти на все, чтобы этого избежать.

Я отпустил руку Хейли и притянул ее ближе.

— Мы всё обо мне, — сказал я. — А ты как, Хэй?

— Нормально, — сказала она. — То, что ты говорил насчет моего первого года в университете — что будто будет тяжело, — правда.

— Да, но ты умнее меня в лучшую мою пору. У тебя все получится.

— Посмотрим.

— Как мама? Я видел ее в суде. Дженнифер сказала, она была готова поручиться за меня.

— С мамой все хорошо. И да, она была готова.

— Позвоню ей, поблагодарю.

— Это было бы здорово.

Я повернулся к Кендалл. Ощущение было такое, будто она и не уезжала от меня на Гавайи.

— Ну а ты? — спросил я. — В порядке?

— Теперь да, — сказала она. — Мне не понравилось видеть тебя в клетке.

Я кивнул. Понимал. Посмотрел на океан. Казалось, шум волн отдавался у меня в груди. Цвета были густыми, а не серыми, как все шесть недель. Это было прекрасно, и уезжать не хотелось.

— Ладно, — сказал я наконец. — Время вышло. Возвращаемся к работе.

В обратную сторону машин было меньше. Почти час ушел на то, чтобы отвезти Хейли в ее квартиру в Корейском квартале: она отказалась от ужина — у нее были занятия в еженедельной учебной группе. Тема недели: «Правило против бессрочного владения».

Высадив ее, я остался у бордюра и позвонил Лорне. Она сказала, что ужин ресторан «Дэн Тана» заказан на восемь вечера и что Гарри Босх будет.

— Похоже, ему есть что обсудить, — сказала Лорна.

— Хорошо, — сказал я. — Мне не терпится послушать.

Я завершил звонок и посмотрел на Кендалл.

— Итак, — сказал я. — В восемь ужин с командой. По виду — рабочий: хотят потрудиться над делом. Я не думаю…

— Все нормально, — сказала она. — Знаю, ты хочешь сразу впрячься. Можешь высадить меня.

— Где?

— Ну… я воспользовалась твоим предложением. Была у тебя дома. Ничего?

— Конечно. Забыл, но отлично. Мне в любом случае надо домой — переодеться. Это тот самый костюм, в котором меня арестовали. Он на мне висит и пахнет тюрьмой.

— Тогда хорошо. Придется раздеться.

Я посмотрел на нее, и она дерзко улыбнулась.

— Э… я думал, мы расстались, — сказал я.

— Тем лучше, — ответила она. — Вот почему и будет так весело.

— Правда?

— Правда.

— Тогда ладно.

Я вывел «Линкольн» с обочины.

Глава 13

Кто-то однажды сказал, что любимый ресторан человека — тот, где его знают. Возможно, так и есть. Меня знали в ресторане «Дэн Тана», и я знал их: Кристиан у двери, Артуро в зале, Майк за стойкой. Но это не отменяло другого факта: в этом безыскусном итальянском ресторане, с клетчатыми скатертями подавали лучший стейк в городе. Мне нравилось место, потому что знали меня, но стейк нравился еще больше.

Подъезжая к парковщику, я заметил у входа Босха. Он сидел на скамейке для курящих, хотя сам не курит. Я отдал ключи и подошел к нему. Под мышкой у него была папка толщиной в дюйм. Я решил, что это материалы по делу.

— Ты первый? — спросил я.

— Нет, они уже внутри, — сказал он. — Наш столик в дальнем углу.

— Но сам остался подождать меня. Сейчас спросишь, делал ли я это?

— Мик, ну ты же знаешь, я бы не стал предлагать деньги, если бы думал, что это ты. Поверь мне.

Я кивнул.

— И ничего из этой папки тебя не переубедило?

— По сути, нет. Просто я уверен, что тебя загнали в очень неудобный угол.

— Расскажешь по пути. Зайдем?

— Да, конечно. Но прежде, чем мы приступим к обсуждению с остальными, есть один момент. Как я уже упоминал, ты оказался в непростой ситуации. Я предположил, что тебе может быть выгодно затянуть процесс, чтобы досконально со всем разобраться. Поэтому я бы посоветовал отказаться от идеи ускоренного судебного разбирательства и не спешить с принятием решений

— Спасибо за совет, но я пас. Хочу, чтобы это всё поскорее закончилось.

— Понимаю.

— А как ты? Держишься? Таблетки принимаешь?

— Каждый день. Пока все в норме.

— Рад это слышать. А Мэдди? Как она?

— Неплохо. Учится в полицейской академии.

— Черт. Второе поколение — как и первое.

— А Хейли, вероятно, в прокуроры рвется?

— Передумает.

Я улыбнулся.

— Пошли внутрь.

— И еще одно, — сказал он. — Я должен объяснить, почему не навещал тебя.

— Не надо, Гарри. Не заморачивайся.

— Надо. Я должен был прийти, знаю. Но не хотел видеть тебя там.

— Я в курсе. Лорна сказала. Честно, я даже не внес тебя в список. Тоже не хотел, чтобы ты меня там видел.

Он кивнул, и мы вошли. Кристиан, метрдотель в смокинге, тепло поприветствовал; хватило такта не упоминать, что меня не было шесть недель — хотя наверняка знал, почему. Я представил Босха как брата. Кристиан провел нас к столику в углу, где уже сидели Дженнифер, Лорна и Циско. Стол на шестерых, но с Циско он казался тесным.

Запахи вокруг были почти невыносимыми. Я поймал себя на том, что верчу шеей, подглядывая в тарелки соседей.

— Все норм, босс? — спросил Циско.

Я встряхнулся.

— Норм. Но давайте сразу закажем. Где Артуро?

Лорна поманила кого-то позади меня — и скоро Артуро уже стоял у нашего столика с блокнотом. Все, кроме Дженнифер, которая не любила красное мясо, заказали стейк «Хелен». По совету Артуро она взяла баклажаны пармезан. Лорна — бутылку красного для компании; я — большую минералку. Я также попросил Артуро принести хлеб с маслом как можно скорее.

— Итак, — сказал я, когда мы остались одни. — Сегодня есть повод для радости: я обрел свободу, и нам удалось существенно ослабить позицию обвинения. Но только сегодня. Завтра — без похмелья. Возвращаемся в бой.

Кивнули все, кроме Босха. Он просто смотрел на меня с другой стороны стола.

— Гарри, ты явно хочешь что-то сказать, — заметил я. — Наверное, плохие новости. Готов начать? У тебя есть файл с раскрытием данных. Ты его читал??

— О да, — сказал он. — И файл из прокуратуры прочитал, и с парой старых знакомых побеседовал.

— С кем именно? — спросила Дженнифер.

Босх на мгновение взглянул на неё. Я поднял руку от стола, давая ей знак остыть. Босх давно вышел на пенсию из полиции Лос-Анджелеса, но всё ещё был тесно связан с ней. Я знал это не понаслышке и не нуждался в том, чтобы он называл свои источники.

— И что они тебе сказали? — спросил я.

— Что в прокуратуре взбешены тем, как вы сегодня загнали Берг в угол, — сказал Босх.

— Их поймали на жульничестве, и они злятся на нас, — сказала Дженнифер. — Это просто прекрасно.

— И что же в итоге? — спросил я. — Что они намерены делать?

— Во-первых, они собираются возвести «особые обстоятельства» в ранг святого Грааля, — сказал Босх. — Хотят прилюдно наказать тебя за сегодняшний номер и вернуть за решетку.

— Это чушь собачья, — отрезал Циско.

— Да, но смогут, — сказал Босх, — если найдут «доказательства».

— Доказательств нет, — сказала Дженнифер. — Финансовая выгода? Убийство по найму? Смехотворно.

— Я просто говорю, что они ищут, — сказал Босх, глядя на меня так, словно остальные за столом не считались. — И тебе нужно быть осторожнее в своих действиях.

— Не понимаю, — сказала Лорна.

— Ты поднял большой шум из-за данных с машины и телефона, — произнес Босх. — Я думаю, ты хочешь использовать их, чтобы доказать, что не покидал своего жилища. Это может послужить основанием для подозрения, что ты нанял кого-то для похищения Скейлза и доставки его к тебе. Таким образом, ты становишься ближе к обвинению в заказном убийстве.

— Как я и сказал, чушь собачья, — повторил Циско.

— Я говорю, что они так думают, — сказал Босх. — Я бы тоже так думал.

— Сэм должен был мне денег, — сказал я. — Он так и не заплатил мне за последнее дело, мы подали в суд. Сколько там, Лорна? Шестьдесят?

— Семьдесят пять, — сказала Лорна. — С процентами и неустойкой уже за сотню перевалило. Но мы сделали это только ради решения и ареста активов. Понимали, что он никогда не заплатит.

— Однако, они могли бы представить это как убийство с целью наживы, — сказал я. — Если бы удалось доказать, что Сэм владел деньгами, и они, после его смерти, перешли бы мне по решению суда.

— Так были у него деньги? — спросил Босх. — в новостях говорят о 10 миллионах, которые он украл на своих аферах.

— Я помню ту статью, - произнес я. — В ней его окрестили «Самым ненавистным человеком Америки». Конечно, это было преувеличение, и такая публикация не способствовала моей популярности, особенно в кругу друзей. Но Сэм всегда был полон энергии и, казалось, никогда не испытывал нужды в деньгах, хотя их происхождение и траты оставались загадкой.

— Ну это безумие, — сказала Дженнифер. — Они и вправду считают, что ты убил бы бывшего клиента из‑за неоплаченного счета? Из‑за семидесяти пяти тысяч? Ста?

— Они не так рассуждают, — возразил я. — Проблема не в их взглядах. Они просто злы, и, если им удастся подвести ситуацию под «особые обстоятельства», мой залог будет отозван, и я окажусь снова в «Башнях-Близнецах». Вот чего они добиваются: манипулировать мной, чтобы склонить чашу весов в свою пользу, даже если впоследствии дополнительное обвинение окажется несостоятельным в суде.

Дженнифер покачала головой:

— Все равно нелепо. Думаю, твои источники — так себе.

Она бросила на Босха красноречивый взгляд. Он для нее был новичком, человеком со стороны, и в её глазах вызывал подозрение. Я постарался не обращать внимания на этот момент.

— Ладно, сколько у меня времени, прежде чем они запустят этот план?» — спросил я.

— Им нужно найти деньги и доказать, что ты знал о них, — сказал Босх. — Если им это удастся, они снимут текущие обвинения и вернутся к большому жюри. Затем они предъявят новое обвинение, но уже с «особыми обстоятельствами».

— Это перезапустит ускоренный судебный процесс, и деньги, внесенные сегодня в качестве залога, пойдут прахом, — сказала Дженнифер. — Тебя снова закроют, залог сгорит.

— Бред, — буркнул Циско.

— Значит так: готовимся бежать к Уорфилд, как только это всплывет, — сказал я. — Гарри, держи нас в курсе. Дженнифер, нужен аргумент: препятствование ускоренному слушанию, возможная месть, злоупотребление полномочиями — что-то в этом духе.

— Уже думаю, — сказала Дженнифер. — Меня это чертовски бесит.

— Эмоции держи узде, — предостерег я. — Бесить будем судью, не себя. Сегодня, когда крутили запись, я видел, как в ней шевельнулась бывшая защитница. Если прокуратура делает это, чтобы отомстить, Уорфилд почует это раньше, чем мы договорим.

Дженнифер и Босх кивнули.

— Трусы чертовы, — сказал Циско. — Боятся играть честно.

Мне нравилось, что команда возмущена финтом обвинения даже сильнее меня. Это держало их в тонусе накануне процесса.

Я снова обратил внимание на Босха и понял, насколько удачным было его присутствие в нашей команде – это было для меня очевиднее, чем для остальных. Я поддержал его в прошлом году, и теперь он поддержал меня. Но его помощь как следователя затмила даже моральную поддержку.

— Гарри, ты когда‑нибудь работал с Друкером и Лопесом? — спросил я.

Кент Друкер и Рафаэль Лопес вели это дело в полиции Лос-Анджелеса. Отдел ограблений и убийств — элита, там Босх провел последние годы службы.

— Мы никогда прямо не пересекались, — пояснил Босх. — Хотя и работали в одном подразделении. Они были отличными детективами, это точно. В этот отдел попадают только трудолюбивые. Главный вопрос: что ты делаешь, оказавшись там? Отдыхаешь или продолжаешь работать? То, что им доверили это дело, говорит само за себя.

Я кивнул. Босх будто запнулся. Я подумал, не держит ли он в рукаве еще что-то — сам пока, не понимая, насколько это важно.

— Гарри? — спросил я. — Есть ещё что-то?

— Вроде того.

— Выкладывай, обсудим, — сказал я.

— В одном из моих последних дел в отделе, расследовалось финансовое мошенничество, — сказал Босх. — Парень присвоил деньги, его вычислили, и он убил того, кто его раскрыл. Мы сработали чисто, но деньги найти не могли. Он вел аскетичный образ жизни: не тратил, а прятал. Мы наняли финансового аналитика — отследить поток. Помочь нам их найти.

— Сработало? — спросил я.

— Да. Нашли деньги в офшоре и довели до суда —сказал Босх. — К чему это: моя тогдашняя напарница до сих пор служит в отделе. Сказала, что Друкер приходил за контактами того аналитика.

— Нам тоже нужен свой, — добавила Дженнифер, делая пометку в блокноте.

— Давайте еще раз пройдемся по нашим делам с Сэмом, — предложил я. — Может, там есть следы, как он гонял и прятал кэш. Гарри, что‑то еще?

Я обернулся в поисках Артуро. Не то чтобы я умирал с голоду, но мне не терпелось поесть по-настоящему впервые за шесть недель.

— Я только что ознакомился с материалами дела об обнаружении трупа, — сообщил Босх. Фотографии и заключение судмедэкспертизы были предельно ясны, без неожиданностей. Но затем я заметил кое-что.

Он перелистал папку, вынул два протокола и фотографию с места, раздал по кругу и дал нам минуту.

— В отчете судмедэксперта отмечено: из-под ногтей жертвы взяли образцы чего-то вроде грязи или жира, — сказал он. — Лаборатория определила: смесь растительного масла, куриного жира и немного жира для жарки сахарного тростника.

— Видел это в данных от прокуратуры, — сказал я. — Почему важно?

— Посмотри на фото: все ногти у него забиты этой субстанцией, — сказал Босх.

— И все равно не цепляет, — признался я. — Будь там кровь — другое дело…

— Я изучил его прошлое — прервал Босх. Он всегда был типичным офисным работником, занимавшимся мошенничеством, преимущественно в сети. И вот теперь, смотрите, у него под ногтями специфическая грязь.

— И что это значит? — подтолкнул я.

— Может, он чертовой посудомойкой работал, — предположил Циско.

— Я думаю, он занялся чем-то новым, — сказал Босх. — Что именно — не знаю. Но вам стоит запросить улики из-под ногтей для собственного анализа.

— Окей, сделаем, — сказал я. — Дженнифер?

— Принято, — кивнула она и записала.

Я уже собирался передать слово Лорне, чтобы узнать, не нашла ли она что-нибудь в моих прошлых делах. Однако, как только Артуро принес стейки, я замолчал, ожидая подачи блюд. После этого я принялся за еду с таким аппетитом, словно не ел ничего существенного полтора месяца, кроме яблок и бутербродов с колбасой.

Скоро, почувствовав взгляды, сказал, не поднимая головы:

— Никогда не видели, как мужик ест стейк?

— Просто не видели, чтобы настолько быстро, — сказала Лорна.

— Пожалуй закажу добавку, — сказал я. — Надо вернуться к боевому весу. А раз ты так долго жуешь, Лорна, скажи-ка, что у нас по списку моих врагов?

Прежде чем она ответила, я перевел взгляд на Босха.

— Лорна перелопатила старые дела и составила перечень недругов — тех, кто мог бы так меня подставить — пояснил я. — Лорна?

— Пока что список короткий, — сказала Лорна. — У тебя были клиенты с угрозами, но, как мне кажется, мало кто из них имеет такие навыки, находчивость и прочие ресурсы, чтобы устроить такую комбинацию.

— Комбинация непростая, — добавил Циско. — Обычный клиент так не сумеет.

— И кто способен? — спросил я. — Кто у тебя в списке?

— Пересмотрела дважды — вышло одно имя, — сказала Лорна.

— Одно? — я замер. — Это всё? Кто?

— Луис Оппарицио, — произнесла она.

— Подожди… что? — сказал я. — Луис Оппарицио?..

Это имя всплыло из глубины памяти, но понадобилось время, чтобы ухватить, откуда оно. Я был уверен: клиента по имени Луис Оппарицио у меня никогда не было. Потом вспомнил. Оппарицио не был моим клиентом. Он был свидетелем. Человек из семьи, тянувшейся корнями к мафии, балансирующий между криминальным промыслом и легальным бизнесом. Я умело использовал Луиса как инструмент. Поставив его в невыгодное положение на свидетельском месте, я представил его в образе злодея. Это позволило отвлечь внимание присяжных от моего клиента и переключить его на Оппарицио. В результате, мой подзащитный выглядел на его фоне безупречно.

Я вспомнил нашу встречу в туалете суда. Вспомнил ярость, ненависть в его глазах. Настоящий бык — с габаритами пожарной машины, тяжелыми руками, готовыми разорвать меня пополам. Он прижал меня к стене и, казалось, был готов убить прямо там.

— Кто такой Оппарицио? — спросил Босх.

— Тот, на кого я однажды в зале суда, навесил подозрение в убийстве, — сказал я.

— Он был из «мафии», — добавил Циско. — Из Вегаса.

— И он действительно это сделал? — спросил Босх.

— Нет, но я все подал так, будто сделал он, — сказал я. — Мой клиент был оправдан.

— А твой клиент был виновен?

Я замялся, но ответил честно:

— Да. Но в тот момент я этого не знал.

Босх кивнул, и я ощутил это как приговор: будто только что подтвердил, почему людей воротит от адвокатов.

— Значит, — сказал он, — не исключено, что Оппарицио захочет отплатить тем же и повесить на тебя убийство?

— Не исключено — сказал я. — То, что произошло тогда в суде, создало ему множество проблем и стоило больших денег. Он занимался тем, что пытался вложить деньги мафии в легальные сферы, а я, всё это испортил, когда вызвал его на свидетельское место.

Босх помолчал несколько секунд.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я возьму Оппарицио на себя. Посмотрю, чем он дышит. А ты, Циско, работай по линии Сэма Скейлза. Может, где-то сойдутся тропинки — тогда поймем, зачем все это было.

План звучал здраво, но я оставил последнее слово за Циско.

— Окей, — сказал он. — Так и сделаем.

Глава 14

Домой я вернулся поздно и оставил машину на улице. В гараж загонять не хотел — и не был уверен, что когда-нибудь снова захочу. Войдя, увидел, что в доме кромешная тьма. Миг — и я подумал, что Кендалл ушла. Что, побыв здесь без меня, поняла: жить со мной больше не хочет. Но потом в темном коридоре мелькнуло движение, и она вышла. На ней был только халат.

— Ты дома, — сказала она.

— Да. Засиделись, многое надо было обсудить. Ты ждала в темноте?

— Вообще-то, я спала почти весь день. Мы же не включали свет, когда приехали. Просто легли прямо в постель.

Я кивнул: понял. Глаза привыкали к полумраку.

— Так ты ничего не ела? — спросил я. — Должно быть голодна.

— Нет, все нормально, это ты, должно быть, вымотался.

— Есть такое. Да.

— Но все равно рад, что на свободе?

— Еще как.

День начался с пробуждения в тюремной камере, но затем всё перевернулось. Впервые за шесть недель я должен был уснуть в своей собственной кровати, ощущая под спиной толстый матрас и под головой мягкую подушку. И вдобавок ко всему, моя бывшая девушка появилась в дверях, в одном лишь халате, который ничего не скрывал. Обвинение в убийстве всё ещё было реальностью, но я был поражён тем, насколько непредсказуемо и драматично изменилась моя жизнь всего за один день

— Что ж, — сказала Кендалл, улыбаясь. — Надеюсь, ты не слишком устал.

— Думаю, я справлюсь, — сказал я.

Она развернулась и растворилась в темном коридоре к спальне.

И я пошел следом.