Закон о невиновности

Глава 37

Среда, 19 февраля

Мир балансировал на краю хаоса. В Китае загадочный вирус уже унес больше тысячи жизней. Почти миллиард людей сидел в изоляции, американцев эвакуировали. В Тихом океане кружили круизные лайнеры — плавучие инкубаторы болезни, — а о вакцине и речи не было. Президент уверял, что кризис скоро минует, тогда как его собственный эксперт по вирусам советовал готовиться к пандемии. Отец Дженнифер Аронсон умер в Сиэтле от неизвестной болезни.

А в Лос‑Анджелесе шёл второй день отбора присяжных в главном судебном процессе моей жизни.

Всё ускорялось. Судья, тоже чувствуя надвигающуюся волну, урезала отведённые на предварительные процедуры четыре дня вдвое. Она хотела провести процесс до удара волны, и, хотя торопиться с жюри мне не нравилось, здесь мы были заодно: я тоже хотел, чтобы это закончилось быстрее. В «Башнях‑Близнецах» некоторые помощники шерифа уже ходили в масках — я воспринял это как знак. Я не хотел оказаться за решёткой, когда накроет.

И всё же выбор двенадцати незнакомцев, которым суждено судить, — самое важное решение всего процесса. Эти двенадцать держали мою жизнь в руках, а времени на их отбор у нас стало вдвое меньше. Пришлось прибегнуть к экстраординарным мерам, чтобы как можно скорее понять, кто они.

Отбор присяжных — искусство. Здесь важны и исследования, и знание социальных и культурных нюансов, и интуиция. В итоге нужны внимательные люди, готовые держаться истины. И вы стараетесь исключить тех, кто смотрит на факты через призму предубеждений — расовых, политических, культурных — и тех, у кого есть скрытые мотивы стать присяжным.

Сначала судья отсеивает тех, у кого проблемы со временем, кто не способен судить других или не понимает смысла таких принципов, как «разумное сомнение». Затем дело переходит к адвокатам: они допрашивают присяжных, выясняя основания для отвода — из‑за предвзятости или прошлого опыта. Обвинение и защита получают равное число безапелляционных отводов — можно убрать человека без объяснений. И именно здесь чаще всего работает интуиция.

Всё это нужно свести воедино, чтобы решить, кого оставить, а кого отпустить. В этом искусство — собрать коллегию из двенадцати, которые, как вам кажется, будут открыты вашей позиции. Я отдаю себе отчёт, что у защиты есть одно преимущество: для успеха достаточно одного присяжного — единственного, кто усомнится в правоте обвинения. Одного голоса иногда достаточно, чтобы сорвать вердикт, вынудить Штат начинать заново или и вовсе пересмотреть, стоит ли идти на второй раунд. Штат же обязан завоевать двенадцать сердец и умов. Но прочие преимущества государства столь велики, что наше «право на одного» — ничтожно мало. Берёшь, что дают. Поэтому отбор присяжных для меня всегда был священным — а теперь особенно, потому что на скамье подсудимых сидел я.

Было два часа дня, и судья не просто ожидала — требовала, — чтобы жюри было сформировано к закрытию заседания через три часа. Теоретически я мог продавить перенос на завтра: судья не стала бы настаивать на графике, который может быть оспорен в апелляции. Но это имело бы дальнейшие последствия— в её будущих решениях. Да и сил на ещё один рывок не оставалось. Надо было закрыть все бумаги до сумерек. Утром — суд по убийству Сэма Скейлза.

К счастью, состав присяжных оказался в основном благоприятным для защиты, с преобладанием тех, кто оценивался как "средне благоприятные" и "явные сторонники" (тёмно-зелёный). Защита ценила чернокожих и латиноамериканских присяжных из-за исторического недоверия к полиции в этих сообществах, поскольку они склонны более критично относиться к показаниям полицейских. Мне удалось сохранить четырёх афроамериканцев и двух латиноамериканок в составе, несмотря на настойчивые попытки прокурора Даны Берг исключить чернокожих присяжных. Когда одна из кандидаток упомянула о пожертвовании организации «Жизни чёрных важны», Берг попыталась отвести её под этим предлогом. Это требовало смелости, учитывая, что судья была афроамериканкой, и явно демонстрировало намерение Берг подорвать мою позицию. Судья отклонила первое ходатайство, и тогда прокурор прибегла к безапелляционному отводу. Я возразил, указав на расовую предвзятость как на прямое нарушение правил. Судья согласилась, и кандидатка осталась в составе. Это решение отбило у Берг желание манипулировать составом присяжных по расовому признаку, что позволило мне действовать аналогичным образом, но в рамках закона и по существу.

Защита одержала значительный успех, но в последний момент в состав присяжных вошли трое новых участников – две женщины и мужчина, все белые. У меня оставался лишь один шанс на безапелляционный отвод. Именно здесь пригодилось мое нетрадиционное исследование потенциальных присяжных. Накануне, рано утром, мой помощник Циско дежурил у гаража на Первой улице, куда направляли присяжных. Несмотря на то, что он не мог знать, кто попадет именно в мою команду, он тщательно фиксировал детали автомобилей: марку, модель, номерные рамки, наклейки и содержимое салона. Ведь стиль вождения и выбор автомобиля, будь то «Мерседес» или «Тойота Приус», отражают мировоззрение человека.

Иногда вам нужен владелец «Мерседес». Иногда — владелец «Приус».

После первого утреннего заседания, куда пригласили сотню, Циско вернулся в гараж в обеденный перерыв, а затем — в конце дня. К четвёртому заходу, в среду утром, он уже узнавал многих, кого подтянули к моему процессу, и насобирал на них немало сведений.

Когда заседание возобновилось, он поднялся с гаража на галерею, сел и шёпотом передал моему коллеге всё, что знал о каждом потенциальном присяжном. Я был за столом не один — но и не с Дженнифер Аронсон. Моим «вторым номером» стала Мэгги Макферсон. Она взяла отпуск в окружной прокуратуре и откликнулась на мой зов. Я не мог представить лучшей напарницы рядом в самый трудный момент жизни.

Последний отвод присяжного — это ценный ресурс, который не стоит тратить попусту, ведь неизвестно, кто займет освободившееся место. Его лучше приберечь для ситуации, когда нужно устранить идеального кандидата для обвинения.

Я усвоил это на собственном горьком опыте. В деле моего клиента, обвиненного в нападении на полицейского и сопротивлении аресту, я был убежден в предвзятости офицера из-за расовых различий (белый полицейский против чернокожего подзащитного). На отборе я использовал последний отвод против кандидата, который показался мне предвзятым. В итоге вызвали афроамериканку, но выяснилось, что она дочь опытного отставного шерифа. Несмотря на мои активные поиски поводов для ее дисквалификации в качестве присяжной, она твердо заявляла о своей непредвзятости. После того как судья отклонила мою просьбу об отводе, в состав присяжных вошла дочь сотрудника полиции, что фактически исключило возможность пересмотра вынесенного приговора. Мой клиент был признан виновным и провел год в тюрьме за преступление, которое, как я считал, он не совершал.

Я придерживался своего привычного порядка: вел записи и следил за процессом отбора присяжных. На столе для защиты лежала раскрытая папка-скоросшиватель. На ее створках была нарисована схема, которую я прозвал "лотком для кубиков льда". Это был длинный прямоугольник, разделенный на четырнадцать квадратов: двенадцать для основных присяжных и два для запасных. Каждый квадрат, размером пять на пять сантиметров, идеально подходил для самоклеящейся этикетки. В каждом квадрате содержались ключевые напоминания и информация о потенциальном присяжном, соответствующая его номеру места. Если кого-то отводили и его место занимал новый человек, я заклеивал старые записи стикером и начинал заполнять заново. Эта система наглядной картографии, в папке, позволяла мне быстро закрыть ее, если я замечал, что сторона обвинения проявляет излишнее любопытство

Сначала обвинение допрашивало новую тройку. Пока Берг шла по проторенной колее вопросов, мы с Мэгги следили за сообщениями, которые приходили на её ноутбук от Циско. Ему приходилось конспирироваться — электронные устройства в зале разрешены только адвокатам по делу. Чтобы скрыть телефон от помощников шерифа, Циско незаметно положил его на скамью, прикрыв своим массивным бедром.

Чтобы сохранить анонимность, потенциальных присяжных называли по номерам, присвоенным при регистрации на втором этаже. Точно так же они были пронумерованы и в сообщениях Циско.

17 припаркован в зоне для инвалидов — без опознавательных знаков.

Это касалось мужчины — одного из новой тройки. Информация полезная, но в лоб я сослаться на неё не мог, не раскрыв источник. История о том, что мой следователь «пасёт» потенциальных присяжных на парковке, не понравилась бы ни судье, ни Коллегии адвокатов Калифорнии. И Мэгги Макферсон — тоже. Она стремительно проходила курс «уголовная защита для начинающих» и не всегда была в восторге от учебного материала. Но я не волновался: теперь она была внутри отношений «адвокат — клиент».

Я видел, как № 17 поднялся с галереи, когда его вызвали. Протиснулся, сел для допроса — никаких видимых физических трудностей. Разумеется, могли быть скрытые основания для статуса инвалида. Но меня это тревожило. Если человек — мошенник, ему не место в моём жюри.

Вслед за этим Циско прислал про одну из женщин:

68 - Бамперная наклейка: «Трамп 2020».

Ценная деталь. Политика — отличный перископ в душу. Если 68‑я — сторонница президента, значит, вероятнее всего, сторонница «закона и порядка», что не лучшая новость для обвиняемого в убийстве. А ещё важнее: если она продолжала поддерживать президента после того, как СМИ задокументировали ворох его ложных заявлений, — это сигнал слепой преданности и индикатор того, что истинность для неё не доминанта.

Я согласился: её нужно убирать.

Про третьего — № 21 — у Циско было меньше:

21 — «Приус». Наклейка «Восстание против вымирания» на заднем стекле.

Символ я бы сходу не опознал, но смысл прозрачен. Обе детали и полезны, и ни о чём. Это может говорить о категоричности взглядов — особенно в экологии и уголовном деле. Я сам ездил на прожорливом «Линкольне» — в суде это наверняка всплывёт. Плюс меня судили за тяжкое преступление, да ещё и убийство человека, который профессионально сотрудничал с другими «мошенниками».

Мы с Мэгги параллельно вытянули анкеты троих — заполненные ими перед отбором.

По № 21 я быстро передумал. Анкета мне понравилась. Тридцать шесть, не замужем, живёт в Студио‑Сити, шеф‑повар в одном из дорогих ресторанов при «Голливуд Боул». Это намекало на любовь к музыке и культуре и на сознательный выбор места, где их много. Хобби № 1 — чтение. Я не верю, что постоянный читатель может не наткнуться — в документалистике или художественной прозе — на истории о слабостях американской судебной системы: полиция не всегда права, невиновных порой обвиняют и сажают. Я верил, что это поможет № 21 быть непредвзятой. Она выслушает меня.

— Хочу её, — прошептал я.

— Да, удачная, — шепнула Мэгги.

Я посмотрел две другие анкеты. Вторая женщина, № 68, — примерно моего возраста, замуж вышла в год выпуска из «Пеппердайна», консервативной христианской школы в Малибу. В комплект к бамперной наклейке — и я был уверен окончательно: ей надо уходить.

Мэгги кивнула.

— Хочешь отдать последний отвод? — спросила она.

— Нет. Пройдусь по вопросам, — сказал я. — Попробую снять «по причине».

— А мужчина? Тут пусто.

Она имела в виду № 17. Я пролистал его анкету — действительно ничего, что бросалось бы в глаза. Сорок шесть, женат, замдиректора частной школы в Энсино. Место знакомое: много лет назад мы с Мэгги думали отдать туда Хейли в начальную школу. Съездили на экскурсию — остались равнодушны. Большинство учеников — из очень обеспеченных семей. Мы не бедствовали, но Мэгги была госслужащей, а у меня доходы прыгали. Мы решили, что дочери давление среды ни к чему, и выбрали другое место.

— Узнаёшь? — спросил я. — Мог работать там, когда мы ездили.

— Не узнаю, — сказала Мэгги.

— Ладно. Посмотрю, что ответит. Не против, если я поведу всех троих?

— Конечно. Это твоё дело. Приступай.

Пока Берг докатывала свои вопросы, я сделал пометки на стикерах и наклеил их на «кубики». № 21 — зелёным. № 68 — красным. В клетке № 17 — жёлтый вопросительный знак. Потом захлопнул папку.

Глава 38

Когда дошла моя очередь говорить с кандидатами, от которых зависело моё будущее, судья обрубила меня ещё до того, как я подошёл к кафедре.

— У вас пятнадцать минут, мистер Холлер, — сказала она.

— Ваша честь, формально у нас три свободных места, а затем — двое запасных, — возразил я. — Обвинению понадобилось куда больше пятнадцати минут на допрос этой тройки.

— Нет, вы ошибаетесь. Четырнадцать минут, я засекала. Вам — пятнадцать. С этого момента. Можете потратить их на спор со мной или на вопросы присяжным.

— Спасибо, Ваша честь.

Я начал с № 68.

— Присяжная номер шестьдесят восемь, в анкете я не понял, чем занимается ваш муж.

— Мой муж погиб в Ираке семнадцать лет назад.

Я замер, словно задержав дыхание, и сменил интонацию. Было важно, чтобы уже присутствующие присяжные не увидели, что мое обращение к этой женщине отличалось от моей обычной, обходительной манеры.

— Приношу свои извинения, — сказал я. — за то, что невольно заставил вас вспомнить.

— Не стоит, — ответила она. — Это не то, что стирается из памяти

Я кивнул. Прокол уже случился, но уход требовал аккуратности.

— В анкете вы не отметили, что становились жертвой преступления. Вы не считаете, что потеря мужа — в каком‑то смысле преступление?

— Это была война. Это другое. Он отдал жизнь за страну.

Бог и страна — ночной кошмар для адвоката защиты.

— Значит, он был героем, — сказал я.

— И остаётся им, — сказала она.

— Верно. И сейчас. Спасибо.

— Вы были присяжной раньше?

— Это было в анкете. Нет. И, пожалуйста, не называйте меня «мэм». Чувствую себя моей матерью.

Лёгкий смешок по залу. Я улыбнулся.

— Постараюсь. Скажите: если полицейский говорит одно, а гражданский — другое, кому вы склонны верить?

— Думаю, нужно взвесить обоих и понять, кто ближе к правде. Это может быть полицейский. А может — и нет.

— То есть офицеру вы не даёте презумпции большей правдивости?

— Не обязательно. Я бы хотела знать об офицере больше — кто он, какова репутация.

Я кивнул. Становилось ясно: передо мной «присяжная Джуди» — та, кто хочет попасть в жюри и даёт правильные ответы, независимо от истинных чувств. Я всегда настороженно отношусь к тем, кто рвётся судить других.

— Как вчера объяснила судья, в этом процессе я выступаю и обвиняемым, и своим адвокатом. Если в конце вы решите, что я, вероятно, совершил убийство, как проголосуете в комнате присяжных?

— Я бы доверилась своей интуиции, взвесив все доказательства.

— И что это значит? Как бы вы проголосовали?

— Если меня убедят, что у меня нет разумных оснований сомневаться, я проголосую за виновность.

— То есть полагаю, я выступил достаточно убедительно? Это вы имеете в виду?

— Нет. Как я сказала, я должна буду признать вас виновным вне разумного сомнения.

— Что для вас значит «разумное сомнение», мэм?

Судья вмешалась:

— Мистер Холлер, вы пытаетесь загнать присяжную в ловушку? И она просила не называть её «мэм».

— Нет, Ваша честь. Южные манеры. Прошу прощения.

— Замечательно, но я знаю, что вы родились в Лос‑Анджелесе. Я знала вашего отца.

— Просто речевой оборот, Ваша честь. Больше не повторится.

— Очень хорошо, продолжайте. Вы тратите всё время на одну присяжную. Отсрочки не будет.

Пятнадцать минут на разговор с людьми, от которых зависит твоя жизнь. Я отметил будущую апелляционную ниточку, если дело пойдёт плохо. И переключился на № 17.

— Сэр, вы заместитель директора частной начальной школы, верно?

— Да.

— В анкете сказано, что вы магистр педагогики и работаете в школе.

— Да. Не на полный день.

— Почему не университет?

— Мне нравится работать с младшими школьниками. В этом моё призвание.

— Вы тренируете школьную баскетбольную команду. Это требует поддержания формы?

— Мальчишки должны видеть в тренере того, кто может за ними угнаться. Человека в тонусе.

— Практикуете силовые тренировки?

— Иногда.

— Бегаете вместе?

— Да, круги в спортзале.

— Ваша философия в спорте? Победа — всё?

— Я конкурентен, но не думаю, что победа — единственно важное.

— А что думаете вы?

— Лучше побеждать, чем проигрывать.

Зал вежливо хихикнул. Я сменил тему.

— Ваша жена — тоже учитель?

— Да, в той же школе. Там и познакомились.

— Предположу, ездите на работу вместе?

— Нет. После уроков я на тренировку, а она подрабатывает в магазине рукоделия. Разные графики, разные машины.

— Бывают ли «непреступные» преступления?

— Простите?

— Есть ли деяния, которые не стоило бы считать преступлением?

— Не совсем понимаю.

— О градации. Убийство — преступление?

— Конечно.

— И убийцы должны отвечать?

— Разумеется.

— А мелочи? Преступления без жертв — стоит ли о них беспокоиться?

— Преступление есть преступление.

Судья снова вмешалась:

— Мистер Холлер, вы намерены успеть задать вопросы № 21?

Меня передёрнуло. Я как раз подходил к решению по № 17, и её вмешательство было некстати.

— Как только закончу, Ваша честь. Могу продолжать?

— Продолжайте.

— Спасибо.

Я вернулся к № 17.

— Итак, преступление — это преступление, и не важно, велико оно или мало?

— Да. Конечно.

— Переход в неположенном месте — незаконен. Это преступление?

— Если таков закон, да. Мелкое правонарушение.

— А парковка на месте для инвалидов?

Риск. Всё, что я знал о № 17, — анкета да сообщение Циско о парковке для инвалидов. Мне нужно было «прозвонить» его.

Мы смотрели друг на друга, пока № 17 не сказал:

— Возможно, у кого‑то есть разумное объяснение, почему он так сделал.

Ключ. Он не считал, что должен играть по правилам. Мошенник. Ему не место в жюри.

— То есть вы хотите сказать, что…

— Ваше время вышло, мистер Холлер, — оборвала Уорфилд. — Адвокаты, к скамье.

Мы обсуждали отводы у барьера — чтобы не ставить потенциальных присяжных в неловкое положение. Подойдя, я кипел слишком сильно, чтобы шептать.

— Ваша честь, мне нужно время для № 21, — сказал я. — Нельзя ориентироваться на то, сколько времени взял Штат. Это несправедливо.

Мэгги слегка коснулась моей руки — остынь.

— Мистер Холлер, ваш тайм‑менеджмент — не моя проблема, — сказала Уорфилд. — Я ясно дала понять: заканчиваем отбор сегодня, завтра — вступительные. Почти три часа, нам ещё назначать запасных, и, думаю, как минимум одного‑двух присяжных. Ваше время вышло. Итак, у кого возражения?

Прежде чем Берг раскрыла рот, я сказал:

— Сначала мне нужно посоветоваться с коллегой. Десять минут перерыва — и отводы?

— Хорошо. Десять минут. Разойдитесь.

Мы вернулись к столам. Судья объявила перерыв и строго предупредила: через десять минут — обратно. Я придвинулся к Мэгги.

— Пятнадцать минут на троих — безумие. Это обжалуемо, — выдохнул я.

— Мик, остынь. Нельзя входить в клинч с судьёй до начала процесса. Это самоубийство.

— Знаю. Дышу.

— И что делаем? Один отвод.

Я глянул на стол обвинения: Берг советовалась с напарником в бабочке. Меня осенила мысль.

— Сколько у них отводов?

— Три, — посмотрела Мэгги.

— Наш я держать не хочу. Хочу кое‑что попробовать. Выйди в коридор на весь перерыв. Вернёшься ровно через десять минут.

— Что?

— Не думай об отводах. Просто выйди.

Она неуверенно поднялась и вышла. Я кивнул Чану, помощнику шерифа, чтобы подошёл. Раскрыл папку, выставив мою «форму для льда». Быстро поменял стикеры: № 21 — зелёный, № 17 — тоже зелёный, отдав «зелёный свет» школьному администратору.

Подошёл Чан.

— Нужно в туалет, — сказал я. — Кто‑нибудь проводит?

— Вставайте.

Он направил меня в туалет. Я специально тянул время, чтобы дать парню в бабочке возможность как следует рассмотреть мою открытую схему.

— Пора, Холлер, — крикнул Чан.

— Иду.

Вернувшись, я закрыл папку и посмотрел на обвинение. Берг с коллегой больше не переговаривались — смотрели прямо перед собой.

Вскоре вернулись присяжные. Мэгги села рядом.

— План? — спросила она.

— Добиваюсь отвода № 68 по причине, — сказал я. — И надеюсь, Штат снимет учителя.

— С какой стати? Он для них идеален. Будь это моё дело — я бы его оставила.

Я приоткрыл папку и показал стикеры. Мэгги вгляделась, поняла трюк — и в этот момент судья вернулась и позвала нас к барьеру.

Первым выступило обвинение.

— Ваша честь, Народ заявляет отвод № 17, — сказала Берг.

Я дёрнулся, как от пощёчины, потом покачал головой. Надеюсь, не переиграл.

— Уверены? — уточнила Уорфилд.

— Да, Ваша честь.

Судья сделала пометку.

— Мистер Холлер, что от защиты?

— Защита просит отвести № 68 по причине, Ваша честь.

— Какой именно? — спросила судья.

— Явная враждебность к защите, — сказал я.

— Из‑за того, что ей не нравится, когда её называют «мэм»? — уточнила Уорфилд. — Я и сама не хочу, чтобы меня так называли.

— И это, и в целом воинственный тон, — сказал я. — Я ей очевидно неприятен, а это основание для отвода по причине.

— Ваша честь, можно меня выслушать? — вступила Берг.

— Нет нужды, — сказала Уорфилд. — Ходатайство об отводе по причине отклоняется. По моим подсчётам, у вас остался последний безапелляционный отвод, мистер Холлер. Будете пользоваться?

Я замялся на миг. Если сожгу его, не останется ничего, когда доберёмся до замены № 68 и № 17. Я не хотел пускать в коллегию «трампистку», но это игра с огнём: я не контролировал последние два места. Заместители будут отбираться отдельно — с новыми отводами.

— Мистер Холлер, — поторопила судья. — Я жду.

Я нажал на курок.

— Да, Ваша честь. Защита благодарит № 68 и заявляет безапелляционный отвод.

— Это ваш последний? — уточнила судья.

— Да, Ваша честь.

— Хорошо. Ступайте на места.

Просить дополнительных отводов смысла не было: Берг возразила бы, а судья, свято держащаяся графика, милосердия не проявила бы. Я вернулся за стол защиты и сосредоточился на единственном хорошем: одним отводом я убрал сразу двоих потенциально проблемных — и «вдова‑герой», и школьный администратор ушли. Узнаю ли я когда‑нибудь, помогла ли в этом открытая схема на моём столе, которую мог подглядеть напарник Берг? Сомнительно. Но я предпочитал верить, что помогла. Я слушал, как судья благодарит и освобождает их.

Шеф‑повар из «Голливуд Боул» пока была в безопасности.

Судья быстро просмотрела список, случайно сформированный компьютером, и вызвала ещё двоих.

Оставался час с небольшим, чтобы закончить.

Глава 39

Четверг, 20 февраля

"Время пришло. Четверг, десять утра – переход от подготовительных этапов к вступительным заявлениям. Вчерашняя рассадка основного и запасного состава присяжных прошла гладко, оставив меня почти спокойным. Последний отвод оказался удачным: финальные кандидаты были приняты без существенных возражений. Присяжные принесли клятву, и мы готовы к началу процесса.

В целом, состав присяжных меня устраивал. У обвинения не было агрессивных фигур, и, по моим ощущениям, трое из них склонялись на мою сторону. Обычно в таких делах удача – это хотя бы один такой присяжный.

Тем не менее, чувство уверенности омрачалось тревогой. Физически я оправился после нападения в автобусе, но бессонная ночь измотала меня. Я нервничал. Имея за плечами множество судебных процессов, я знал, что в зале суда может произойти что угодно. Это осознание не приносило утешения. Я был готов бороться, но понимал, что будут потери, и никто не гарантировал, что среди них не окажется правда. Невиновных признавали виновными, и я не собирался стать одним из них.

Вступительное слово – это лишь набросок предстоящего пути. Моя стратегия – "третья рука": кто-то другой совершил преступление, а меня либо подставили, либо полиция так небрежно сфабриковала дело, что всё свалили на меня. Я понимал, что это может прозвучать не лучшим образом из моих уст. Поэтому вступительное слово я доверил Мэгги Макферсон. Пусть она укажет на меня и ясно заявит: я невиновен, а у обвинения нет доказательств "вне разумных сомнений".

При этом – ни шагу дальше. Мой наставник по праву, Лигал Сигел, учил меня: "Береги порох". Лучше меньше, чем больше; не раскрывай все карты и сюрпризы до стадии представления доказательств – тогда они будут иметь максимальный эффект. И ещё: не затягивай вступительное – его быстро затмит рассказ обвинения, а затем и нашу защиту.

Формально мы могли отложить вступительное до начала нашей части процесса. Я так делал, но мне это не нравилось: глупо упускать возможность сказать присяжным несколько слов с самого начала. Суд начался в четверг, а до нашей очереди пройдет шесть-семь дней. Слишком большой перерыв, чтобы молчать.

Я обсудил это с Мэгги, хотя это было излишне, ведь она прекрасно понимает, что краткость — сестра таланта, и знает это лучше меня. Похоже, Дана Берг не усвоила этот урок. Она начала свою речь, которая затянулась почти на полтора часа. Я, вместо того чтобы отдохнуть, внимательно слушал и делал записи. Вступительное слово обвинения — это обещание присяжным, что именно будет доказано. Обещал — выполняй. Я фиксировал каждое обещание, чтобы потом указать на невыполненные пункты.

Берг начала с ночи моего ареста и обнаружения тела Сэма Скейлза в багажнике. Сразу же она допустила ошибку, заявив, что офицер Рой Милтон расскажет, как «обычная» остановка из-за отсутствия номерного знака привела к находке. Я записал её слова дословно. В тот вечер не было ничего «обычного» ни в остановке, ни в чем другом.

Далее Берг представила Сэма как мелкого мошенника без моральных принципов. — Мистер Скейлз был знаком с мистером Холлером, поскольку тот часто выступал его защитником, — сказала Берг. — Но, несмотря на все его проступки, Сэм не заслужил такой смерти в багажнике машины своего адвоката. Помните: что бы вы ни услышали о Сэме Скейлзе, в этом деле он — жертва.

Несмотря на затянутость, её речь придерживалась основной линии: два ключевых момента — жертва в моём багажнике и баллистика, которая, по её словам, укажет на мой гараж как на место преступления. Я мог бы возразить несколько раз, когда она переходила от фактов к рассуждениям, но воздержался, чтобы не показаться присяжным мелочным спорщиком. Через восемьдесят пять минут она подвела итог, почти как в заключительной речи.

— Дамы и господа, доказательства ближайших дней покажут, что мистер Холлер был вовлечён в длительный денежный спор с Сэмом Скейлзом. Они покажут, что, по его расчёту, единственный шанс получить деньги — убить Сэма и забрать их из его имущества. И они докажут, вне всякого сомнения, что он реализовал план — убил мистера Скейлза в своём гараже. Это было бы идеальное убийство, если бы не зоркость офицера, заметившего отсутствующий номерной знак. Прошу вас внимать доказательствам и не поддаваться попыткам отвлечь вас от вашей важной работы. Спасибо.

Судья объявила пятнадцатиминутный перерыв перед вступительной речью защиты. Я остался сидеть на месте. Оглянувшись на зрителей, я увидел, как люди потянулись к выходу, чтобы воспользоваться перерывом. С каждым заседанием зал заполнялся всё больше: прибывали журналисты и просто любопытствующие. Я заметил среди присутствующих знакомых адвокатов и сотрудников суда. В первом ряду сидели мои близкие: Циско, Лорна, Босх, который даже привёл свою дочь Мэдди. Она сидела рядом с моей дочерью Хейли. Я ободряюще улыбнулся им.

Кендалл Робертс в зале не было. После моего ареста она, видимо, пересмотрела ситуацию и решила уйти из моей жизни во второй раз. Она съехала, не оставив адреса. Я не испытывал сильной боли из-за этого. Напряжение, возникшее, между нами, из-за этого дела, чувствовалось задолго до моего повторного заключения. Я не винил её за то, что она решила уйти. Она пыталась поговорить со мной лично, пришла на одно из слушаний, но не получилось. В итоге она написала мне записку и отправила в тюрьму. Это было последнее известие от неё.

Когда перерыв подходил к концу, Хейли подошла к барьеру, отделявшему нас от зрителей, и остановилась возле Циско. Мне, как подсудимому, было запрещено прикасаться к ней или подходить слишком близко. Но Мэдди подкатила стул к самым перилам.

— Спасибо, что пришла, Хэй, — сказал я.

— Конечно, — ответила она. — Ни за что не пропущу. Ты победишь, папа. И мама. Вы докажете то, что я уже знаю.

— Спасибо, малыш. Как Мэдди?

— Отлично. Рада, что она здесь. И очень рада видеть дядю Гарри.

— Надолго сможешь остаться? — спросила Мэгги.

— Я освободила день. Никуда не уйду. Мои мама и папа — в одной команде. Что может быть лучше?

— Надеюсь, это не ударит по учёбе, — сказала Мэгги.

— Не переживайте за учёбу, — сказала будущий юрист. — Переживайте за это.

Она кивнула на фронт зала.

— Мы уверены, — сказал я. — В себе.

— Это хорошо, — сказала Хейли.

— Сделай одолжение: не спускай глаз с присяжных, — сказал я. — Если заметишь, что‑то — улыбку, кивок, кто‑то клюёт носом — скажи мне на перерыве. Я тоже буду смотреть. Любые считывания пригодятся.

— Поняла, — кивнула она.

— Спасибо, что ты здесь, — тихо сказал я. — Люблю тебя.

— И я тебя, — ответила она. — Вас обоих.

Она вернулась на место, а Циско и Босх наклонились к перилам, чтобы негромко переговорить со мной— ближе нельзя.

— Мы обо всём договорились? — спросил я.

— Всё в силе, — сказал Циско. Босх кивнул.

— Хорошо, — сказала Мэгги. — По списку свидетелей Даны у Штата дело растянется как минимум до вторника. Значит, к понедельнику у нас должны быть готовы повестки и весь пакет — на всякий случай.

— Будет, — сказал Циско.

— Отлично, — сказала Мэгги.

Люди возвращались. Перерыв заканчивался.

— Ну, вот и всё, — сказал я. — Мы в игре. Спасибо вам за всё.

— Это наша работа, — сказал Циско.

Я повернулся к столу и наклонился к Мэгги: она вчитывалась в пометки.

— Готова? — спросил я.

— Конечно, — сказала она. — Коротко и по делу.

Зал опустел, судья заняла место.

— Мистер Холлер, — сказала она. — Ваше вступительное.

Я кивнул, но вперед вышла Мэгги. Взяв блокнот и стакан воды, она направилась к кафедре. Ни судье, ни обвинению мы не раскрывали, кто выступит. Я увидел, как Берг удивленно обернулась – она ждала меня. Пусть это станет первым из многих случаев, когда мы ее удивим.

— Доброе утро, уважаемые присяжные, — обратилась к ним Мэгги Макферсон, один из адвокатов защиты.

— Меня зовут Мэгги Макферсон. Как вы знаете, подсудимый Майкл Холлер сам представляет свои интересы, но сегодня вступительное слово произнесу я. Я внимательно смотрела на каждого из вас, видя ваш интерес, но понимая, что это лишь первое знакомство с нашей позицией, и некоторые детали могут быть не сразу понятны. Я буду кратка. Прежде всего, поздравляю вас. Вы — неотъемлемая часть нашей демократии, основанной на институте суда присяжных. Двенадцать незнакомцев, объединенных общей целью, где каждый голос имеет вес. Ваша миссия — решать судьбу гражданина, что является огромной и срочной ответственностью. После этого вы вернетесь к своей обычной жизни, но принятая вами обязанность — первостепенна.

Я видел, как Мэгги не раз убедительно говорила о демократичности присяжных, и это всегда производило впечатление. Теперь она выступает на стороне защиты. Переходя к делу, она подчеркнула:

— Ваша работа начинается. Помните, вступительные слова — это не доказательства. Обвинение говорило полтора часа, но не представило ни одного факта. Мы же будем опираться на доказательства, или, в данном случае, на их отсутствие. Мы докажем, что обвинение ошибочно и невиновный человек оказался под судом.

Она подняла руку и указала на меня.

— Этот человек невиновен, — сказала она. — И, по сути, мне больше нечего добавить. Нам не нужно доказывать его невиновность, чтобы вы вынесли оправдание. Но я обещаю: мы это сделаем.

Пауза. Взгляд в блокнот.

— В ходе этого разбирательства вы услышите две разные версии событий, – продолжила она. — Будет представлена позиция обвинения и наша. Обвинение укажет на подсудимого как на виновного. Мы же докажем, что истинный виновник, чьё имя государство намеренно скрывает и даже не желает, чтобы вы его знали, несёт ответственность за гибель Сэма Скейлза. Только одна из этих историй может быть истинной. Мы просим вас проявить терпение и внимательность, сохраняя объективность, пока не будут представлены все аргументы защиты. Повторюсь, только одна версия правдива, и вам предстоит её определить. Тщательно анализируйте представленные факты. Однако помните, что факты могут быть представлены в искажённом свете. Мы продемонстрируем это в ходе процесса. Вам всем выдали блокноты. Отмечайте, кто искажает факты, а кто нет. Записывайте всё, чтобы в конце разбирательства, при обсуждении, вы чётко понимали, где правда, а где ложь.

Мэгги сделала паузу, чтобы сделать глоток воды из своего стакана. Это был известный приём адвокатов. Всегда полезно иметь на трибуне что-то вроде стакана воды во время вступительной или заключительной речи. Глоток воды помогает выделить ключевое утверждение или собраться с мыслями перед продолжением.

Поставив стакан, она перешла к заключительной части своей речи.

— Судебный процесс – это путь к истине, – заявила она. — И в этом процессе именно вы являетесь искателями истины. Вы должны быть беспристрастны и смелы. Вам следует подвергать сомнению всё. Оспаривать каждое слово, произнесённое любым свидетелем с трибуны. Сомневайтесь в их показаниях, сомневайтесь в их мотивах. Задавайте вопросы прокурору, допрашивайте защиту. Оспаривайте представленные доказательства. Если вы проделаете это, вы найдёте истину. А именно, что за столом защиты сидит невиновный человек, в то время как настоящий убийца остаётся на свободе. Благодарю вас.

Она взяла стакан и блокнот и вернулась к столу защиты. Я повернулся к ней, когда она села, и кивнул.

— Отличное начало, – прошептал я. — Спасибо, – прошептала она в ответ.

— Это лучше, чем ты могла бы когда-либо сделать.

Она прищурилась, словно не была уверена, что услышала правду. Но я говорил искренне. Это была правда.

Глава 40

Прокурорская линия защиты строится на хронологии событий, подкрепленной доказательствами, имеющими четкое начало и конец. Это последовательное изложение, которое, хоть и может быть долгим и кропотливым, является обязательным. Чтобы доказать факт обнаружения тела в багажнике моего "Линкольна", прокурору Дане Берг пришлось последовательно объяснить присяжным, как именно моя машина была остановлена и почему был открыт багажник. Для этого ей пришлось начать с показаний офицера Роя Милтона.

Милтона вызвали в зал суда сразу после перерыва на обед. Берг кратко изложила, где находился офицер и что он делал, когда заметил отсутствие заднего номерного знака на моем автомобиле и принял решение его остановить. Затем, используя показания Милтона, она представила видеозаписи с его патрульной машины и с камеры наблюдения. Присяжные смогли практически ощутить присутствие при обнаружении тела Сэма Скейлза в багажнике моего "Линкольна".

Я внимательно наблюдал за реакцией присяжных во время просмотра записи с камеры наблюдения. Некоторые из них явно выражали отвращение, когда багажник "Линкольна" открылся, обнажив тело. Другие же, словно завороженные, наклонялись вперед, будто погружаясь в процесс раскрытия убийства.

По мере развития событий Мэгги внимательно отслеживала слова Милтона, сравнивая их с расшифровкой его показаний, данных на слушании по раскрытию информации в декабре. Любые расхождения могли быть выявлены и озвучены во время перекрестного допроса. Однако Милтон придерживался своей первоначальной версии, в некоторых случаях используя те же формулировки. Это свидетельствовало о том, что до суда Берг настаивала на его следовании уже зафиксированным показаниям.

Единственной задачей Милтона как свидетеля было представить видеозаписи в качестве доказательств присяжным. Эти записи стали сильным началом для обвинения.

Однако затем наступила моя очередь вызвать Милтона на перекрестный допрос. Я ждал этого два месяца, и мои тщательно продуманные и вежливые вопросы на декабрьском слушании остались в прошлом. Я поправил микрофон на трибуне и задал ему первый вопрос. Моей целью было вывести его из равновесия любыми доступными способами и как можно быстрее. Я знал, что если мне это удастся, то это также выбьет из колеи и Дану Берг.

Я начал с вежливого обращения: — Офицер Милтон, добрый день. Не могли бы вы объяснить присяжным, кто именно отдал вам приказ следить за моим «Линкольн Таун Каром» в ночь на 28 октября и впоследствии остановить его?

Милтон коротко ответил: — Нет, не могу. Потому что такого приказа не было.

Я уточнил: — Вы утверждаете, что вас не предупреждали и не давали указаний остановить меня после моего выхода из бара «Красное Дерево»?

— Именно так. Я заметил вашу машину и отсутствие номерных знаков, и...

Я перебил: — Да, мы слышали ваше объяснение мисс Берг. Но сейчас вы утверждаете перед присяжными, что никаких предварительных указаний остановить меня вы не получали. Это правда?

—Правда.

— Вам поступал радиовызов с требованием моей остановки?

— Нет.

— Сообщение на компьютерный терминал в вашей машине?

— Нет.

Я повторил вопрос несколько раз, чтобы подчеркнуть его важность, каждый раз получая отрицательный ответ.

— Вы получали звонок или сообщение на свой личный мобильный телефон?

— Нет.

Берг, очевидно, раздраженная, возразила, обвинив меня в повторении одного и того же вопроса. — Вопрос уже был задан и на него дан ответ, Ваша Честь, - заявила она.

Судья Уорфилд согласилась: — Мистер Холлер, пора двигаться дальше.

— Да, Ваша Честь, - ответил я. — Итак, офицер Милтон, если бы на этом процессе появился свидетель, утверждающий, что предупредил вас о моем выходе из бара, он бы лгал, верно?

— Да, это была бы ложь.

Я обратился к судье с просьбой о совещании у скамьи. Она разрешила, и я, Берг и Макферсон подошли.

— Ваша Честь, - начал я. - — Я хотел бы представить собственную версию записи с видеорегистратора патрульной машины и нательной камеры офицера Милтона.

Берг вскинула руки в жесте недоумения. — Мы только что посмотрели видео! Мы что, хотим усыпить присяжных?

— Мистер Холлер, объяснитесь, - потребовала судья Уорфилд.

— Мой специалист по техническим вопросам расположил их бок о бок на одном дисплее и синхронизировал их показ, — пояснил я. — Присяжные увидят оба изображения одновременно, что позволит им наблюдать за происходящим внутри автомобиля и снаружи.

— Ваша честь, сторона обвинения возражает, — заявил Берг. — Мы не можем быть уверены, что эти записи не были отредактированы или изменены этим так называемым техническим специалистом. Вы не можете этого допустить.

— Ваша честь, мы также не знаем, редактировало или изменяло обвинение то, что они демонстрировали присяжным, — возразил я. — Я предоставлю копию обвинению, и они смогут изучать ее сколько угодно. Если они обнаружат какие-либо изменения, я признаю свою вину. Но на самом деле обвинение прекрасно понимает, к чему я стремлюсь, знает, что это весомое доказательство, и просто не хочет, чтобы присяжные это увидели. Это поиск истины, судья, и защита имеет право представить это присяжным.

— Я совершенно не понимаю, о чем он говорит, судья, — сказал Берг. — Обвинение по-прежнему возражает, ссылаясь на отсутствие должных оснований. Если он хочет использовать это на этапе представления доказательств защиты, он может вызвать своего технического специалиста и попытаться установить их. Но сейчас это дело штата, и ему не следует позволять его перехватывать.

— Ваша честь, — вмешалась Мэгги. — Обвинение уже представило доказательства, показав видео присяжным. Если позволить обвинению показывать присяжным то, что оно желает, и при этом запретить защите делать то же самое, это нанесет совершенно неприемлемый ущерб защите.

Судья замолчал, обдумывая весомость неожиданного аргумента Мэгги. Это заставило меня задуматься.

— Мы закончим сегодня раньше, и я вернусь со своим решением, — объявил Уорфилд. — Подготовьте оборудование, мистер Холлер на случай, если я дам разрешение. А теперь можете расходиться.

После удачных аргументов, особенно благодаря намеку Мэгги о возможности обжалования запрета на видео, я вернулся к столу защиты. Пятнадцатиминутный перерыв не дал нам расслабиться. Я решил остаться в зале суда, а Мэгги, не теряя времени, подключала ноутбук к аудиовизуальной системе. Наша надежда – убедить судью разрешить демонстрацию синхронизированного видео на большом экране, прямо перед присяжными.

Я заметил, как Хейли и Мэдди Босх поддерживают нас, и обменялся с ними кивками. Вернувшись, судья сразу же дала добро на воспроизведение. Пока Берг пыталась возражать, я повернулся к Мэгги.

— Мы готовы?

— Да, – ответила она.

— Где временные коды?

Мэгги быстро нашла нужную страницу в своих документах. Я подошел к кафедре с пультом и кодами, готовый к перекрестному допросу Милтона. Судья отклонила возражение Берг, и я начал.

Я объяснил Милтону, что сейчас он увидит синхронизированное видео с его машины и его нательной камеры. На экране появилось изображение с камеры патрульной машины, показывающее вид на "Секвойю", и одновременно – вид из машины Милтона, где были видны руль и его рука. Я попросил Милтона описать присяжным то, что он видит.

— Если честно, не так уж много, — поделился он своим мнением. — Слева у нас камера наблюдения, направленная на запад, вдоль Второй улицы. Справа — запись с моей нательной камеры, а я сам просто сижу в машине.

С нательной камеры доносился прерывистый треск полицейской рации. Я включил запись и сверился со своими временными метками. Затем снова взглянул на экран.

— Итак, видите вход в бар «Красное Дерево» слева от Второй улицы? — уточнил я.

—Да, вижу, — подтвердил Милтон.

Дверь бара распахнулась, и из нее вышли две фигуры. В тусклом свете неоновых вывесок было невозможно разглядеть их лица. Они переговорили на тротуаре несколько секунд, после чего один направился на запад, в сторону туннеля, а другой — на восток, к полицейской машине.

Вскоре послышался тихий гул, явно от мобильного телефона. Я остановил воспроизведение.

— Офицер Милтон, это было электронное письмо или сообщение на ваш телефон? — спросил я.

— Похоже на то, — безразлично ответил Милтон.

— Вы помните, что было в сообщении?

— Нет, не помню. За ночь я мог получить до пятидесяти сообщений. Я не помню их все на следующий день, не говоря уже о трех месяцах спустя.

Я нажал кнопку воспроизведения, и видео продолжилось. Вскоре фигура, двигавшаяся на восток по Второй улице, оказалась в поле зрения уличного фонаря. Это был я.

Как только меня стало возможно узнать, ракурс камеры изменился, и Милтон, судя по всему, выпрямился в кресле.

— Офицер Милтон, кажется, вы здесь напряглись, — заметил я. — Можете ли вы объяснить присяжным, что вы делали?

— На самом деле ничего особенного, — ответил Милтон. — Я увидел кого-то на улице и просто наблюдал. Оказалось, это вы. Можете трактовать это, как угодно, но для меня это ничего не значило.

— Двигатель вашей машины работал в тот момент, верно?

— Да, это стандартная процедура.

— Это сообщение на вашем телефоне было предупреждением о том, что я выхожу из «Красного Дерева»?

Милтон усмехнулся.

— Нет, не было, — сказал он. — Я понятия не имел, кто вы, что вы делаете и куда направляетесь.

— Правда? — переспросил я. — Тогда, возможно, вы сможете объяснить следующую цепочку событий.

Я запустил видео, и в зале воцарилась тишина. Все взгляды, как один, были прикованы к экрану. Я бросил взгляд на присяжных – они не отрывались от изображения. Свидетель, Милтон, сидел передо мной, и я чувствовал, что момент настал.

На экране я поворачивал за угол и исчезал из поля зрения камеры, направляясь к парковке, где стоял мой "Линкольн". Секунды тянулись мучительно медленно, но я не смел перематывать. Важно было, чтобы присяжные увидели все, как есть, без купюр.

Наконец, "Линкольн" появился в кадре камеры патрульной машины, когда я выезжал на полосу для левого поворота на перекрестке Бродвея и Второй улицы. Машина замерла, ожидая зеленого света.

На видео с камеры Милтона было отчетливо видно, как он поднимает правую руку и переводит рычаг коробки передач из положения "парковка" в положение "движение". Этот момент отразился на цифровой панели – на экране загорелась буква "D". Я замер, глядя на Милтона. Он по-прежнему сохранял невозмутимый вид.

— Офицер Милтон, – начал я, – во время прямого допроса вы утверждали, что не собирались преследовать мою машину, пока не заметили отсутствие заднего номерного знака. Видите ли вы задний бампер с этого ракурса?

Милтон лениво взглянул на экран, изображая скуку. — Нет, не вижу.

— Но на записи с вашей нательной камеры отчетливо видно, что вы только что приготовились к движению. Зачем вы это сделали, если не видели задний бампер моей машины?

Милтон замолчал, явно обдумывая ответ.

— Э-э, полагаю, это были просто полицейские инстинкты, – пробормотал он наконец. – Чтобы быть готовым к движению, если это потребуется.

— Офицер Милтон, – продолжал я, – хотите ли вы изменить какие-либо из ваших предыдущих показаний, чтобы они более точно отражали факты, как они видны и слышны на видео?

Берг вскочила, пытаясь возразить против моих настойчивых вопросов, но судья отклонил ее протест, заявив: — Я хочу услышать его ответ сам.

Милтон отказался менять свои показания.

— Итак, – подвел я итог. – Вы дали показания под присягой, что не находились там специально, чтобы поджидать меня и нападать. Я правильно понял?

— Верно, – ответил Милтон.

В его голосе прозвучал вызов. Именно этого я и добивался – чтобы присяжные услышали этот тон, этот знакомый многим тон полицейского, который, я надеялся, заставит их усомниться в правдивости его слов. Тон, который, как я верил, посеет в их умах зерно сомнения.

— Вы не желаете внести какие-либо коррективы или уточнения в свои предыдущие показания? — обратился я к нему.

— Нет, — твердо заявил Милтон. — Не желаю.

Я сделал паузу, чтобы придать веса его ответу, и украдкой бросил взгляд на присяжных, прежде чем снова погрузиться в свои записи. Я был убежден, что Берг и Милтон восприняли мою реплику как блеф, как театральный прием, намекающий на наличие у меня некоего «козыря в рукаве», который еще сильнее подорвет доверие к Милтону и его версии событий. Но меня это мало волновало. Гораздо важнее было то, какое впечатление это произведет на присяжных. Таким образом, я заключил с ними негласное соглашение, своего рода обещание. И мне придется его выполнить, иначе я сам окажусь в неловком положении.

— Перейдем к следующему моменту, — сказал я.

Я перемотал запись до того момента, когда Милтон открыл багажник и обнаружил там тело. Я понимал, что повторное предъявление этого зрелища присяжным было рискованным шагом. Вид жертвы насильственной смерти, мог вызвать у присяжных сочувствие к погибшему и пробудить в них инстинктивное желание справедливости, возможно, даже мести, направленной против меня, обвиняемого. Однако я рассчитывал, что потенциальная выгода перевесит возможные риски.

Во время воспроизведения видео Берг установила низкий уровень громкости. Я же, напротив, сделал звук достаточно громким, чтобы его было хорошо слышно. Когда багажник поднялся и показалось тело, раздался отчетливый возглас: «Вот черт!», за которым последовал приглушенный смех, в котором безошибочно угадывалось злорадство.

Я остановил воспроизведение.

— Офицер Милтон, почему вы рассмеялись, обнаружив тело? — спросил я.

— Я не смеялся, — возразил Милтон.

— Что же это было? Хихиканье?

— Меня поразило то, что я увидел в багажнике. Это было выражение удивления.

Я понимал, что он готовился к этому вместе с Бергом.

— Выражение удивления? — переспросил я. — Вы уверены, что это не было злорадство по поводу той неприятной ситуации, в которую, как вы знали, я попаду?

— Нет, совершенно нет, — настаивал Милтон. — Мне показалось, что мой довольно скучный вечер вдруг стал интереснее. После двадцати двух лет службы я собирался совершить свой первый арест по делу об убийстве.

— Я обращаюсь к судье с ходатайством о признании показаний свидетеля недостоверными, - произнес я.

— Вы задали вопрос, он ответил, - парировала она. — Ходатайство отклонено. Продолжайте, мистер Холлер.

— Давайте прослушаем этот фрагмент еще раз, - предложил я. Я вернул запись на видео, увеличив громкость. Злорадный смех был отчетливо слышен, несмотря на все попытки офицера Милтона его скрыть.

— Офицер Милтон, вы хотите сказать присяжным, что не смеялись, когда открыли багажник и обнаружили тело? - спросил я.

— Я утверждаю, что, возможно, почувствовал легкое головокружение, но никакого злорадства не было, - ответил Милтон. — Это был просто нервный смех.

— Вы знали, кто я?

— Да, у меня было ваше удостоверение. Вы представились адвокатом.

— Но вы знали обо мне до того, как остановили меня?

— Нет, я не знал. Я не особо обращаю внимание на адвокатов и тому подобное.

Я почувствовал, что выжал из этого момента максимум возможного. Я посеял, по крайней мере, некоторое сомнение относительно первого свидетеля обвинения. Я решил остановиться на этом. Что бы ни произошло дальше, я чувствовал, что мы начали судебное разбирательство с убедительного опровержения доказательств обвинения.

— Вопросов больше нет, - заявил я. — Однако я оставляю за собой право вызвать офицера Милтона для дачи показаний на этапе защиты.

Я вернулся к столу защиты. Берг заняла кафедру и попыталась минимизировать ущерб от моего перекрестного допроса, но с представленными мной видеодоказательствами сделать это было сложно. Она еще раз попыталась добиться от Милтона внятного объяснения, но он не смог привести убедительной и правдоподобной причины, по которой он начал движение до того, как увидел задний бампер моего автомобиля. А жужжание мобильного телефона непосредственно перед этим окончательно подтвердило, что ему было приказано меня остановить.

Я наклонился к Мэгги и прошептал: — У нас готова повестка на его мобильный? - спросил я.

— Все готово, - ответила она. — Я передам ее судье, как только объявим перерыв.

Мы собирались просить судью разрешить нам запросить записи звонков и текстовых сообщений с личного мобильного телефона Милтона. Мы планировали следить за его показаниями и просмотром видео, чтобы не выдать наши намерения Милтону или Берг. Я предполагал, что если бы мы получили записи мобильного, то не было бы ни звонка, ни текстового сообщения, которые бы соответствовали звуку жужжания, услышанному на видео, которое мы только что показали присяжным. Я был почти уверен, что Милтон использовал бы одноразовый телефон для подобной операции. В любом случае, это была бы победа, если бы я вернул его для дачи показаний на этапе защиты. Если бы не было записи о СМС-сообщении на его зарегистрированный номер, ему пришлось бы объяснить присяжным, откуда исходил жужжащий звук. А когда я спросил бы, был ли у него с собой в ту ночь одноразовый телефон, его отрицание показалось бы присяжным ложным, так как они явно слышали этот необъяснимый жужжащий звук.

В целом, я считал, что перекрестный допрос Милтона стал значительным успехом для защиты, и Берг, казалось, была вынуждена пересмотреть свою стратегию. За полчаса до конца заседания она попросила Уорфилд отпустить ее раньше, чтобы подготовиться к допросу следующего свидетеля, детектива Кента Друкера. Она явно недооценила продолжительность вступительного слова защиты и перекрестного допроса Милтона. Уорфилд неохотно согласилась, но напомнила обеим сторонам о необходимости полного рабочего дня и соответствующего планирования времени для свидетелей.

Сразу после перерыва Мэгги отправилась к секретарю за повесткой для получения записей телефонных разговоров Милтона. Я попрощался с командой и близкими и направился во временную камеру. Там я сменил деловой костюм на синюю форму, готовясь к возвращению в «Башни-Близнецы» в патрульной машине шерифа. Ожидая в камере, пока меня проводят на лифте в гараж для погрузки заключенных, я увидел Дану Берг, вошла в зону содержания и посмотрела на меня через решетку.

— Хорошая работа, Холлер, — сказала она. — Один балл в пользу защиты.

— Первый из многих, — ответил я.

— Посмотрим.

— Что тебе нужно, Дана? Пришла признать свою неправоту и отказаться от обвинений?

— Мечтай. Я просто хотела сказать: — Отличная игра». Вот и все.

— Да, это была не игра. Для тебя, возможно, игра, но для меня — вопрос жизни и смерти.

— Тогда наслаждайся сегодняшней победой. Больше таких не будет.

Сказав это, она отвернулась и исчезла, направляясь обратно в зал суда.

— Эй, Дана! — крикнул я. Через несколько секунд она вернулась к решетке.

— Что?

— Шеф-повар из «Голливуд Боул».

— И что с ней?

— Я хотел, чтобы она была в жюри. Я специально её отметил красной биркой на своей карте во время перерыва, потому что знал, что ты пришлешь своего парня в галстуке-бабочке, чтобы он незаметно все проверил.

Я заметил, как на ее лице промелькнуло удивление, которое тут же исчезло. Я кивнул.

— Вот это - была игра, — сказал я. — Но сегодня? Это было по-настоящему.

Глава 41

Пятница, 21 февраля

Может, это была реакция на вчерашние показания Милтона, но утром в пятницу Дана Берг явилась с планом не просто сравнять счёт, а завести его далеко вперёд. День был выстроен так, чтобы навесить на меня столько улик и мотива, чтобы присяжные больше ничего не видели и ушли на уик-энд с тяжестью убеждения: я виновен. Ход сильный — и мне предстояло этому противостоять.

Кент Друкер — ведущий детектив дела. А значит — главный рассказчик. Берг использовала его, чтобы неторопливо, шаг за шагом, провести присяжных по траектории расследования. Иногда я возражал — и возражал по делу, — но на фоне одностороннего повествования это было лишь комариное жужжание. До перекрёстного допроса я не мог их остановить. А задача Берг была в том, чтобы не подпустить меня к такому допросу до самого конца недели.

Утро ушло на «мелочёвку», как они это называли. Она провела Друкера с самого начала: выезд его из дома в Даймонд-Бар, развёртывание работ на месте преступления. И — разумно — признала огрехи, сообщив устами Друкера, что портмоне жертвы куда-то исчезло: то ли с места, то ли из офиса коронера.

— Бумажник нашли? — спросила Берг.

— Пока нет, — сказал Друкер. — Он просто… исчез.

— Проводилось расследование по факту пропажи?

— Проводится.

— Помешала ли потеря бумажника расследованию убийства?

— В некоторой степени — да.

— Каким образом?

— Личность мы установили быстро — по отпечаткам, здесь проблем не было. Но прошлое жертвы указывало: он часто менял документы и имя, адрес, банки — под каждую новую аферу. Я уверен, что в кошельке были удостоверения той личности, которой он пользовался на момент убийства. Этого у нас не стало, а иметь это с начала было бы полезно.

— В итоге вы установили эту личность?

— Да.

— Как?

— Узнали в ходе расследования. Команда защиты владела этой информацией, и мы вышли на неё после того, как они включили в список свидетелей имя домовладельца жертвы.

— Команда защиты? Почему они узнали это раньше полиции?

Я поднялся с возражением: вопрос наводящий. Судья, однако, захотела услышать ответ и отклонила. Друкер, прожжённый залами убийств, шагнул дальше, чем следовало.

— Мне не вполне понятно, как защита нас опередила, — сказал он. — Обвиняемый воспользовался своим правом и перестал с нами говорить после ареста.

— Протестую! — рявкнул я. — Свидетель только что пренебрёг моим правом по Пятой поправке — хранить молчание и не свидетельствовать против себя.

— К барьеру, — резко сказала судья, бросив недовольный взгляд на Берг, пока та шла к боковой панели.

Мэгги присоединилась ко мне у скамьи. Я видел: она злилась на дешевый трюк Друкера не меньше моего.

— Мистер Холлер, вы заявили возражение, — произнесла Уорфилд. — Настаиваете на объявлении процесса несостоявшимся?

Берг попыталась вставить слово:

— Ваша Честь, я не думаю, что…

— Тихо, мисс Берг, — отрезала судья. — Вы достаточно давно в прокуратуре, чтобы знать: своих свидетелей нужно инструктировать никогда не комментировать право обвиняемого хранить молчание после ареста. Я расцениваю это как проступок стороны обвинения и учту для последующего рассмотрения. А сейчас — выслушаю мистера Холлера.

— Я бы хотел инструкцию, — сказал я. — Самую строгую.

— С этим я справлюсь, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Но хочу убедиться, что вы отказываетесь от каких-либо ходатайств о дальнейших мерах восстановления в правах.

— Я не прошу признать процесс несостоявшимся, Ваша Честь, — ответил я. — Меня судят за преступление, которого я не совершал. Я здесь за оправданием, а не за формальным прекращением. Даже если суд прекратит дело с предвзятостью из-за проступка обвинения, тень останется. Я хочу довести процесс до приговора присяжных. Мне достаточно строгой инструкции.

— Очень хорошо, — сказала Уорфилд. — Ходатайство удовлетворяю, присяжных проинструктирую. Все — по местам.

Когда мы расселись, судья повернулась к коллегии.

— Члены жюри, детектив Друкер только что недопустимо прокомментировал конституционное право мистера Холлера хранить молчание, — сказала она. — Колокол, однажды прозвенев, уже не «раззвонить», но я предписываю вам проигнорировать этот комментарий и не делать из него никаких выводов о виновности. Пятая поправка к Конституции США даёт каждому обвиняемому право молчать и не быть вынужденным свидетельствовать против себя. Это право старо, как и наша страна. Причин для него много, и сейчас мы их не обсуждаем. Достаточно того, что, как вы слышали, мистер Холлер — адвокат по уголовным делам и прекрасно понимает, почему обвиняемый может не желать допроса своими обвинителями. Он имел полное право не давать показаний после ареста. Детективу Друкеру, напротив, следовало бы знать, что упоминать об этом праве — нельзя. И потому — повторяю: игнорируйте его слова. Тот факт, что мистер Холлер ссылался на право молчания, не свидетельствует о его виновности.

Затем она повернула голову и впилась взглядом в Друкера. Его лицо и без того полыхало от стыда.

— Итак, детектив Друкер, — сказала она, — вам нужно время, чтобы с мисс Берг обсудить, как давать показания без неконституционных, несправедливых и непрофессиональных ремарок?

— Нет, судья, — пробормотал он, глядя в пространство.

— Смотрите на меня, когда я к вам обращаюсь, — сказала Уорфилд.

Друкер развернулся на свидетельском месте и встретил ее взгляд. Судья задержала на нем «лазеры» — должно быть, вечность — а затем повернула их к Берг.

— Продолжайте, мисс Берг.

Возвращаясь к кафедре, Берг спросила:

— Детектив, известно ли вам, был ли обвиняемый знаком с Сэмом Скейлзом?

— На протяжении ряда лет Майкл Холлер выступал официальным адвокатом почти по каждому уголовному делу против Сэма Скейлза. У них были длительные отношения, и, скорее всего, он знал его распорядок и место проживания.

— Протестую! — вскинулся я. — Снова — домыслы.

Судья строго посмотрела на свидетеля:

— Детектив Друкер, вы не будете свидетельствовать, исходя из собственных наблюдений и опыта. Я ясно выражаюсь?

— Да, судья, — ответил детектив, дважды наученный.

— Продолжайте, мисс Берг, — сказала Уорфилд.

Берг пыталась обернуть провалы полиции в подозрения на защиту и подсудимого. Я понимал: возможно, она не набирала «больше разумного сомнения», но цепочка выговоров судьи в адрес обвинения была неожиданной победой — идеально ложившейся в мою стратегию: показать их расследование неряшливым и предвзятым.

Приятно было собирать эти маленькие очки посреди длинной прецессионной вереницы свидетелей обвинения. Берёшь, где дают. Я вернулся к своим пометкам — отметил, чтобы на перекрестном допросе давить на эти кнопки ещё энергичнее… когда, наконец, до него доберусь.

Берг допрашивала Друкера до самого обеда и успела лишь дойти до первого вечера расследования. На дневную сессию у неё оставалось немало «вкусного», и становилось всё очевиднее: до своего участия я не доберусь до конца выходных. Я проводил присяжных взглядом — многие потягивались, зевали. Шеф-повар даже прикрыла рот ладонью. Это было нормально — пусть устают от обвинения, лишь бы не успели сложить мнение обо мне.

В перерыв я обедал в зале суда с Мэгги и Сиско. Судья разрешила им приносить мне еду во время рабочих сессий. В пятницу ужин был от «Литл Джуэл», и я с аппетитом уплетал бутерброд с креветками, как человек, только что поднятый с дрейфующего плота посреди Тихого океана. Разговаривали о деле, хотя чаще я только кивал — рот занят.

— Нам нужно сорвать ей темп, — сказал я. — После обеда она включит форсаж — и присяжные уйдут в уик-энд с мыслью, что я виновен.

— Это называется «обструкция», — сказала Мэгги. — Держать свидетеля подальше от защиты как можно дольше.

Я понимал: теперь Берг перейдёт к части, что, по их мнению, «цементирует» обвинение. Подтянет мотив. К концу дня её картина будет почти собрана. А у меня — более сорока восьми часов до первой контратаки.

Фактически дневная сессия — три часа. С 13:30 до 16:30 — ни один судья не задержит присяжных в пятницу. Надо выкраивать время у этих трёх часов и как-то перекинуть «дело Берг» через выходные на понедельник. Не важно, сколько она оставит себе на понедельник: как только закончит, я зайду с перекрестным допросом. Два дня в головах присяжных — только их версия? Такого уик‑энда я ей не подарю.

Я взглянул на остатки сэндвича. Аппетитные жареные креветки были искусно уложены в домашний соус ремулад.

— Микки, нет, – прервала меня Мэгги. Я повернулся к ней.

— Что такое?

— Я понимаю, о чем ты думаешь. Судья ни за что не поверит в такую историю. Она же была адвокатом защиты, она знает все эти приемы.

— Ну, если меня стошнит прямо на стол защиты, она точно поверит.

— Да брось. Пищевое отравление – это же такая мелочь.

— Тогда, хорошо, придумай, как задержать «Дану Эшафот», и сбить ее с толку.

— Смотри, почти все ее вопросы наводящие. Начинай возражать. И каждый раз, когда Друкер высказывает свое мнение, указывай ему на это.

— Но тогда я буду выглядеть как придира в глазах присяжных.

— Тогда я возьму это на себя.

— То же самое – мы команда.

— Лучше выглядеть придирой, чем убийцей. Я кивнул. Я понимал, что возражения затянут процесс, но этого будет недостаточно. Они замедлят Берг, но не остановят ее. Мне нужно было что-то более весомое. Я перевел взгляд на Циско.

— Итак, слушай, твоя задача, как только мы вернемся, – наблюдать за присяжными, – сказал я. — Не своди с них глаз. Они и так выглядели уставшими с утра, а теперь еще и пообедали. Если кто-нибудь начнет клевать носом, напиши Мэгги, и мы сообщим об этом судье. Это даст нам немного времени. — Понял, – ответил Циско.

— Значит, ты проверял их соцсети с вчерашнего дня? – спросил я.

— Мне нужно будет поговорить с Лорной, – сказал Циско. — Она занималась этим, так что я был свободен для твоих поручений.

Частью его обязанностей по сбору сведений о присяжных было продолжать собирать о них любую доступную информацию. Работая в гараже, он мог по номерным знакам автомобилей узнавать имена владельцев и другими способами устанавливать личности присяжных. Затем он использовал эти данные, чтобы отслеживать их аккаунты в социальных сетях, где только возможно, выискивая любые упоминания о процессе.

— Ладно, позвони ей до начала дневного заседания, — сказал я. — Пусть проверит всё ещё раз. Посмотрим, не хвастается ли кто-нибудь тем, что сидит присяжным, не говорит ли чего-нибудь такого, о чём суд должен знать. Если найдём что-то стоящее, обсудим это и, возможно, добьёмся слушания о ненадлежащем поведении присяжных. Это отложит план Берг до понедельника.

— А если это окажется один из наших присяжных? — спросила Мэгги.

Она имела в виду семерых присяжных, которых я отмечал у себя в таблице симпатий зелёным цветом. Пожертвовать одним из них ради двухчасовой задержки — сомнительная сделка.

— Разберёмся, когда дойдём до этого, — ответил я. — Если вообще дойдём.

На этом обсуждение прервалось: заместитель шерифа Чан подошёл к двери комнаты ожидания и объявил, что меня пора возвращать в зал суда — начиналось послеобеденное заседание.

Когда заседание возобновилось, я начал с возражения против наводящих вопросов, которые Берг задавала детективу Друкеру. Как и ожидалось, это вызвало у неё резкую реакцию: она назвала мою жалобу необоснованной. Судья же счёл её доводы убедительными.

— Защитник знает, что возражение, заявленное постфактум, не является обоснованным, — сказала Уорфилд.

— С позволения суда, — сказал я. — Моё возражение направлено на то, чтобы обратить внимание суда: это происходит систематически. Оно не лишено оснований, и я полагал, что указание судьи может положить этому конец. При этом защита, разумеется, будет и далее заявлять возражения по мере необходимости, по ходу допроса.

— Пожалуйста, так и поступайте, мистер Холлер.

— Благодарю вас, Ваша честь.

Спор отнял у меня десять минут и слегка выбил Берг из колеи. Вернув Друкера на свидетельское место и продолжив допрос, она уже гораздо осторожнее относилась к форме вопросов. Не желая давать мне удовольствие от успешно заявленных возражений, она тратила больше времени на их формулировку. Именно этого я и добивался, надеясь, что более медленный темп даст дополнительный бонус — утомит ещё не успевших привыкнуть к залу суда присяжных. Если кто-нибудь из них задремлет, я смогу выиграть ещё немного времени, попросив судью дать присяжным специальное указание.

Но все эти хитрости оказались лишними. Через час после начала дневного заседания Берг сама дала мне всё, что было нужно, чтобы отработать время. Она перевела показания Друкера в плоскость личности Сэма Скейлза и того, чем тот мог заниматься в момент убийства. Друкер описал, как выяснил, что Скейлз использовал псевдоним Уолтер Леннон, а затем нашёл заявки на кредитные карты и последующие выписки по счетам, оформленные на имя и адрес, которыми Скейлз пользовался в последний раз. После этого Берг перешла к представлению документов в качестве вещественных доказательств обвинения.

Я наклонился к Мэгги и прошептал:

— Мы это получали?

— Не знаю, — ответила Мэгги. — Не думаю.

Берг передала нам копии, оставив дубликаты у секретаря суда. Я разложил страницы на столе, между нами, и мы быстро их просмотрели. Дело об убийстве всегда порождает горы документов, и учёт всего этого вполне тянет на отдельную должность. Наше дело не было исключением. К тому же, Мэгги присоединилась к нам всего две недели назад, сменив Дженнифер. Ни один из нас не держала в руках весь массив бумаг целиком. Это была скорее зона ответственности Дженнифер, чем моя, поскольку я хотел по возможности минимизировать количество документов, которые храню в тюрьме.

Но сейчас я был почти уверен: эти бумаги я вижу впервые.

— У тебя есть отчёт об обнаружении? — спросил я.

Мэгги открыла портфель, достала папку и нашла распечатку — однострочное описание каждого документа, полученного от окружной прокуратуры в порядке раскрытия информации. Она провела пальцем по списку и перевернула страницу.

— Нет, их тут нет, — сказала она.

Я немедленно поднялся.

— ВОЗРАЖЕНИЕ! — выкрикнул я с такой страстью, какую в зале суда за собой давно не помнил.

Берг остановилась на полуслове, задавая вопрос Друкеру. Судья вздрогнула, будто с грохотом захлопнулась стальная дверь камеры предварительного заключения.

— В чём ваше возражение, мистер Холлер? — спросила она.

— Ваша честь, обвинение вновь сознательно нарушило правила раскрытия информации, — сказал я. — Масштаб их усилий по недопуску защиты к законным доказательствам просто ошеломляет…

— Позвольте прервать вас на этом, — быстро сказала судья. — Давайте не будем обсуждать это при присяжных.

Уорфилд повернулась к присяжным и объявила короткий послеобеденный перерыв. Она попросила их вернуться через десять минут.

Мы молча дождались, пока присяжные покинут ложу и по одному выйдут из зала. С каждой секундой моего молчания гнев только рос. Уорфилд выждала, пока за последним присяжным закроется дверь, и лишь затем заговорила:

— Хорошо, мистер Холлер, — сказала она. — Теперь говорите.

Я поднялся и подошёл к кафедре. Я уже продумывал тактику затягивания, которая позволила бы перенести самую опасную часть показаний Друкера на понедельник, когда у меня будет время всё изучить и подготовиться. Меня не слишком заботило, насколько формально законной будет эта задержка, но сейчас мне буквально вручили нарушение правил раскрытия информации настолько очевидное, что лучшего и придумать было нельзя. Я замахнулся и ударил изо всех сил.

— Ваша честь, это просто невероятно, — начал я. — После всех проблем, которые у нас уже были с раскрытием информации, они спокойно делают это снова. Я никогда не видел этих документов, их нет ни в одном дополнительном списке раскрытия, это полный сюрприз. И сейчас это вдруг — вещественные доказательства? Обвинение хочет, чтобы присяжные их увидели, но мне их не показывают, а ведь это меня судят за убийство. Ну как такое может повторяться снова и снова — и без санкций, без каких-либо сдерживающих мер?

— Мисс Берг, мистер Холлер утверждает, что не получал этих материалов в порядке раскрытия информации. — Что вы скажете? —спросила Уорфилд.

Пока я говорил, Берг листала толстую белую папку со словом «РАСКРЫТИЕ» на корешке. Сейчас она просматривала её уже во второй раз, теперь — с конца, когда судья обратилась к ней за объяснениями. Берг поднялась и заговорила, не отходя от своего стола:

— Ваша честь, я не могу это объяснить, — сказала она. — Эти документы должны были быть включены в пакет, переданный две недели назад. Я поручила проверить электронную переписку с адвокатами защиты, но в основном списке раскрытия я этих документов не вижу. Всё, что я могу сказать: это была оплошность, ошибка. И я могу заверить суд, что она не носила преднамеренного характера.

Я покачал головой так, словно мне предлагали вложиться в ферму по производству льда в Сибири. Меня это не впечатлило.

— Ваша честь, «упс» не является оправданием, — сказал я. — Я не могу оценить подлинность, относимость или значимость этих документов, и я не готов к их разбору с этим свидетелем, к очной ставке и перекрёстному допросу. Мои возможности подготовить и представить защиту серьёзно подорваны. Неуважение государства к моим правам должно быть компенсировано. Речь идёт о уважении к системе, к суду, к правилам, по которым мы обязаны играть.

Судья поджала губы — было видно, что нарушение правил раскрытия информации подтверждено и требует реакции.

— Хорошо, мистер Холлер, — сказала она. — Принимая во внимание слова госпожи обвинителя, можно предположить, что это была ошибка. Но сейчас вопрос в том, как действовать дальше. Это зависит от того, какое значение эти доказательства имеют для дела и в какой мере обвиняемый способен противостоять этим свидетельским показаниям и уликам. Госпожа Берг, каковы относимость и существенность этих документов и показаний? К какому вопросу они относятся?

— Это документы, касающиеся финансов и банковских счетов Сэма Скейлза, он же Уолтер Леннон, — ответила Берг. — Они напрямую связаны с мотивом убийства, в котором обвиняется подсудимый. Для дела, в части особых обстоятельств эти доказательства имеют решающее значение.

— Мистер Холлер, — сказала Уорфилд, — ознакомьтесь с переданными вам документами и скажите, сколько времени вам потребуется на их изучение и проведение расследования.

— Ваша честь, могу сказать сразу: мне нужны как минимум выходные, а возможно, и больше. Банки в выходные закрыты, так что мои возможности проверки и расследования будут ограничены. Но это лишь одна сторона вопроса. Эти документы и связанные с ними показания должны быть исключены из доказательств. Обвинение, в своём рвении…

— Мы тратим время, мистер Холлер, — перебила судья. — Пожалуйста, ближе к сути.

— Именно так, — вмешалась Берг. — Ваша честь, очевидно, что адвокат просто затягивает показания моего свидетеля. Ему меньше всего хотелось бы…

— Ваша честь, — громко перебил я, — я что-то упускаю? Здесь жертва — я. А обвинение теперь пытается сделать меня виноватым в её служебном проступке — преднамеренным он был или нет.

— Это была ошибка! — выкрикнула Берг. — Ошибка, Ваша честь, а он раздувает из этого конец света. Он…

— Ладно, ладно! — резко сказала судья. — Все просто успокойтесь и замолчите.

В Калифорнии судьи не используют молотки — считается, что это более мягкая и человечная система правосудия, — иначе молоток сейчас точно бы опустился. В наступившей тишине я увидел, как её взгляд поднялся над нашими головами к часам на задней стене зала.

— Уже после трёх, — сказала она. — Страсти накаляются. На деле вы оба приносите в процесс больше огня, чем света. Я верну присяжных и отправлю их домой на выходные.

Берг опустила голову, признавая поражение, а Уорфилд продолжила:

— Мы вернёмся к этому вопросу в понедельник утром, — сказала она. — Мистер Холлер, к восьми утра в понедельник передайте моему секретарю письменные доводы по вопросу о санкциях. Копию вашего проекта ходатайства направьте госпоже Берг по электронной почте не позднее вечера воскресенья. Госпожа Берг, вы, в свою очередь, представите свои аргументы — почему эти доказательства не следует исключать и почему другие возможные санкции были бы неуместны. Как я неоднократно заявляла в этом зале суда, я очень серьёзно отношусь к правилам раскрытия информации. Понятия «добросовестная ошибка» в этой сфере не существует. Раскрытие информации — основа подготовки дела, и эти правила должны строго и неукоснительно соблюдаться. Любое нарушение, намеренное оно или нет, должно рассматриваться как потенциальное посягательство на фундаментальное право обвиняемого на надлежащую правовую процедуру. А теперь давайте вернём присяжных, чтобы они могли пораньше начать свои выходные.

Я вернулся к столу защиты и сел. Наклонился к Мэгги:

— Это как упасть в дерьмо и вылезти оттуда, пахнущим розой, — сказал я.

— Сейчас рад, что я не позволила тебе заявить о пищевом отравлении? — спросила она.

— Эм… это подпадает под адвокатскую тайну. Никогда больше этого не вспоминай.

— Ладно. Я заберу распечатки и завтра всё прочту. А ты напишешь ходатайство. Насчёт санкций…

— Думаешь, нам только что повезло? — спросил я. — То, что она отложила это до понедельника, — для нас «Хоум-Ран»?

— Мне тоже так кажется, — сказала она. — Но я не говорила, что санкций не будет. Нельзя упускать шанс добиться санкций против государства — он выпадает слишком редко. Я просто не хочу отмены всего процесса. И если Берг права и эти доказательства действительно критически важны для её «особых обстоятельств», судья их не исключит. Подумай, у нас есть выходные.

Можешь прийти в «Башни-Близнецы» в воскресенье? Встретимся, всё обсудим.

— Я буду там, — сказал Мэгги. — Может, только сначала пообедаю с Хейли.

— Хорошо. Звучит как план.

Дверь зала открылась, и присяжные начали занимать свои места в двух рядах ложи. Заканчивался второй день выступления обвинения, и, по моим подсчётам, я всё ещё шёл впереди.

Глава 42

Воскресенье, 23 февраля

Меня начали выводить в одну из адвокатских переговорных только без четверти три. Курьер, сопровождавший меня, был в маске, цветом подходящей к форме. Это говорило о том, что повязка выдана официально Управлением шерифа, а значит, надвигающаяся волна — не пустая тревога, а реальная угроза.

Когда он провёл меня через дверь комнаты для допросов, Мэгги уже была там. И тоже в маске.

— Ты шутишь? — спросил я. — Это всё по‑настоящему? Оно идёт?

Она молчала, пока помощник шерифа усаживал меня на стул и снимал наручники. Затем проговорил правила:

— Не прикасаться. Никаких электронных устройств. Камера включена. Звука нет, но мы наблюдаем. Если встанете со стула, войдём. Понятно?

— Да, — ответил я.

— Понятно, — сказала Мэгги.

Он вышел и запер за собой дверь. Я посмотрел на камеру в углу под потолком. Несмотря на скандал и начатое внутреннее расследование, о котором я уже сообщал, камера всё так же висела на месте, и от нас по‑прежнему ожидали, что мы поверим — никто не подслушивает.

— Как дела, Микки? — спросила Мэгги.

— Волнуюсь, — сказал я. — Все в масках, кроме меня.

— У вас в модуле телевизор не показывают? «СНН»? В Китае уже умирают от этого вируса. Похоже, что он, скорее всего, уже здесь.

— В пузыре сменились смены, и новые ребята с пультами показывают только «ЭС-ПИ-ЭН» и «Фокс-Ньюс-Чэннел».

— «Фокс» прячет голову в песок. Они лишь пытаются скрыть правду, пока президент продолжает настаивать на том, что всё под контролем.

— Ну, если он так сказал, значит, так и есть.

— Ага, конечно.

Я заметил перед ней на столе разложенные бумаги.

— Давно ты здесь? — спросил я.

— Не переживай, — ответила она. — Я успела поработать.

— Ты видела сегодня Хейли?

— Да, мы обедали в «Мортон Фиг». Было приятно.

— Обожаю это место. Скучаю по нему. И по ней скучаю.

— Ты отсюда выйдешь, Микки. У нас сильные доводы.

Я только кивнул. Хотелось видеть её лицо целиком — понять, она просто поддерживает меня или действительно в это верит.

— Слушай, у меня этого нет, что бы это ни было, — сказал я. — Вируса. Тебе не обязательно быть в маске.

— Ты можешь и не знать, есть ли он у тебя, — ответила она. — И вообще, я беспокоюсь не о тебе, а о воздухе в этом здании. Говорят, тюрьмы и колонии будут особенно уязвимы. По крайней мере, ты больше не катаешься каждый день на автобусах туда‑обратно в суд.

Я снова кивнул и принялся изучать её. Маска подчёркивала её тёмные, пронзительные глаза. Именно глаза в первую очередь притянули меня к ней двадцать пять лет назад.

— Как думаешь, куда Хейли в итоге пойдет? — спросил я. — В обвинение или защиту?

— Сложно сказать, — ответила Мэгги. — Честно, не знаю. Она сама решит. Она сказала, что на этой неделе на занятия ходить не будет — хочет посмотреть процесс целиком.

— Не стоит ей так делать. Сильно отстанет.

— Знаю. Но для неё слишком многое поставлено на карту. Я не смогла её отговорить.

— Упрямая. Я знаю, откуда у неё это.

— Я тоже, — сказала она, и я почти увидел улыбку за маской.

— Может, она станет адвокатом по уголовной защите, и у нас будет семейная фирма, — сказал я. — «Холлер, Холлер и Макферсон, адвокаты».

— Забавно, — ответила она. — Может быть.

— Ты правда думаешь, что тебя примут обратно после всего этого? Ты предала племя, перешла на тёмную сторону и всё такое. Не уверен, что тебе позволят это делать временно.

— Кто знает. И кто сказал, что я сама захочу возвращаться? Я смотрю на Дану в зале суда и спрашиваю себя: хочу ли я снова в это? Когда меня убрали из отдела особо тяжких, освобождая место для молодых «жёстких профессионалов», как она, я поняла: моя карьера… не то, чтобы закончилась, но зашла в тупик. И стало уже не так важно.

— Да ладно. Охрана окружающей среды — то, чем ты сейчас занимаешься, — всё равно важно.

— Если мне придётся ещё раз гоняться за химчисткой за слив растворителей в канализацию, я, пожалуй, просто застрелюсь.

— Не делай этого. Лучше стань моим партнёром.

— Очень смешно.

— Я серьёзен.

— Вот это как раз и страшно.

Я воспринял её быстрый отказ как удар. Он напомнил, что между нами случилось и что всё давно кончено, даже если наша дочь навсегда связывает нас друг с другом.

— Ты всегда считала меня грязным из‑за того, чем я занимаюсь, — сказал я. — Будто это как-то прилипает. Я не грязный, Мэгс.

— Ну, ты знаешь поговорку, — ответила она. — Ляжешь с собаками…

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Я уже говорила. Что бы я ни думала о твоих методах, я знаю тебя. Знаю, что ты этого не делал. Не мог. И потом, Хейли пришла ко мне сама. Попросила помочь тебе. То есть, она прямо сказала: «Маме, он нуждается в тебе».

Я об этом не знал. Всё, что касалось Хейли, было сейчас для меня болезненно новым.

— Ого, — только и сказал я. — Хейли мне ничего об этом не говорила.

— Честно говоря, она могла бы и не говорить, — продолжила Мэгги. — Я и так хотела это сделать, Микки. Я серьёзно.

Мы помолчали. Я кивнул, поблагодарив её взглядом. Когда поднял глаза, Мэгги уже стягивала резинки с ушей и снимала маску.

— Может, перейдём к делу? — спросила она. — Нам дали всего час.

— Конечно, — ответил я. — Есть что‑нибудь по телефону Милтона?

— Они тянут время, но, если что — пойду к судье.

— Отлично. Я хочу поджарить этого парня.

— Поджарим.

— Санкции?

На губах у неё не было помады, и я понял, что она не хотела пачкать маску макияжем. Глядя на её лицо, я ощутил знакомую острую боль в груди. Никто никогда не действовал на меня так, как она. В маске или без, с макияжем или без — она была для меня прекрасна.

— Либо по‑крупному, либо домой, — сказала она. — Попросим судью восстановить залог в качестве санкции.

Я вынырнул из своих мыслей.

— В качестве санкции? — переспросил я. — Сомневаюсь, что Уорфилд на это пойдёт. Процесс, скорее всего, закончится к концу недели. Она не станет выпускать меня на четыре–пять дней просто затем, чтобы приговором вернуть обратно. К тому же я не уверен, что хочу вносить залог ради пары дней свободы.

— Знаю, — сказала Мэгги. — Судья не согласится, и спор мы, скорее всего, проиграем. Но в этом и смысл. Мы начинаем неделю с конфликта, и Дане придётся тратить весь энергетический запас понедельничного утра на этот спор.

— Это немного выбивает её из колеи, — сказал я.

— Именно. Собьёт её темп.

Я кивнул. Идея мне нравилась.

— Умно, — сказал я. — Давай так и сделаем.

— Хорошо. Я напишу и разошлю всем до шести. Завтра разберусь с аргументами.

Я невольно улыбнулся. В который раз она подтверждала репутацию Макферсон — и перед «той» стороной, и, главное, в моих интересах.

— Идеально, — сказал я. — А что будем просить, когда Уорфилд нам откажет?

— Ничего, — ответила она. — Просто закроем вопрос.

— Ладно.

Она, похоже, обрадовалась, что я не стал спорить с её планом.

— Ну что, как у нас дела по остальному фронту? — спросил я.

— Оппарицио, — сказала Мэгги. — Он понял, что что‑то не так, и вчера уехал из города. На машине. У Сиско там были свои люди.

— Только не говори, что он уже пересёк границу штата. Вегас?

— Нет. Наверное, решил, что там его слишком легко найти. Он поехал в Аризону, в Скоттсдейл. Остановился в отеле «Финикийский». Завтра Сиско подъедет и вручит ему повестку.

— А если он знает, что не обязан отвечать на повестку из другого штата? Возможно, именно по этой причине он и уехал.

— У меня ощущение, что не знает. Он уехал, потому что почувствовал, что ситуация становится для него опасной. Он не может не понимать, что идёт процесс по делу об убийстве, к которому он имеет отношение. Самое разумное — переждать его, где‑нибудь в стороне. В любом случае, Сиско сказал, что всё снимет на видео, чтобы было видно, что всё по закону. Вопрос в другом: в какой день мы хотим видеть Оппарицио в суде?

Мы задумались. У нас был список свидетелей Даны Берг, и примерно можно было рассчитать, сколько ей осталось до конца дела. Мы уже затормозили процесс, добившись переноса показаний Друкера в пятницу, до того, как она пыталась растянуть их до выходных. Теперь Берг, скорее всего, сменит тактику и будет торопиться, чтобы набрать темп. В её списке ещё оставались заместитель коронера, ведущий криминалист и несколько дополнительных свидетелей.

— Думаю, максимум два дня, — сказал я.

— Я тоже так считаю, — ответила Мэгги. — Значит, выведем Оппарицио в среду?

— Да. В среду. Отлично. Значит, свою версию событий я начну рассказывать менее чем через семьдесят два часа. Не дождусь.

— Я тоже, — сказала она.

— Остальные свидетели готовы?

— Все наготове. В среду утром прилетает пенсионер из «АООС» — Арт Шульц. Остальные — местные. Так что у нас полный комплект, и ты сможешь вызывать их в любом порядке, как сочтёшь удобным.

— Идеально.

— В зависимости от того, что получим из телефонных записей, Милтона можно поставить где угодно — или оставить на финал. Сначала Мойра из бара, потом он — двойной удар в конце.

Я кивнул. Нормальная организация свидетелей была критически важна — ничто не раздражает судью сильнее, чем присяжные на месте и отсутствие готовых свидетелей.

— Каков запасной вариант, если Оппарицио не вернётся или отошлёт адвоката с ходатайством об аннулировании повестки? — спросил я.

— Я думала об этом, — сказала Мэгги. — Можно попросить у Уорфилд ордер на арест. Он будет действовать и в другом штате. Просто придётся подключить местную полицию.

— Это может затянуть дело на несколько дней.

— Вот тут мы и давим на Уорфилд. Никто не хочет завершения процесса больше тебя. Но она — следующая в этом списке. И мы дадим понять: она должна использовать свои полномочия, чтобы обеспечить явку Оппарицио. Он — ключевой элемент защиты. Всё пойдёт насмарку, если нам не дадут возможности его допросить.

— Будем надеяться, до этого не дойдёт.

Мы на пару минут замолчали, и я повернул разговор в другую сторону:

— А как насчёт ФБР? Мы уже отказались от этой идеи? — спросил я.

— Нет, ещё нет, — ответила Мэгги. — Я говорила с парой людей оттуда, звонила из своего кабинета. Помогает, когда на определителе — номер окружной прокуратуры. На такие звонки отвечают. Я пытаюсь договориться об неофициальной встрече с агентом Рут.

— Вероятность — ноль.

— Знаю. Но думаю, если я смогу с ней просто поговорить, что‑то придумаю. Я понимаю, что разрешения на показания ей не дадут. Но если она хотя бы придёт в суд и послушает, когда мы будем рассказывать нашу историю, возможно, удастся её сдвинуть с позиции.

— До чего? До показаний без разрешения бюро?

— Может быть. Не знаю.

— Было бы красиво. Но не верю.

— Никогда не знаешь. Она уже однажды тебе помогла. Может, сделает это ещё раз. Нужно только найти для неё приемлемый путь. Думаю, она всё равно явится посмотреть, чем закончится история с Оппарицио и «Биогрин».

— Тогда пришли ей приглашение на тиснёной бумаге. Оставим ей место в первом ряду. Хотя, боюсь, оно так и останется свободным.

Казалось, мы продумали всё, что могли. Предстоящая неделя должна была решить мою судьбу. Я верил в Мэгги, в себя и в наше дело. Но страх никуда не уходил. В суде может случиться всё.

Мэгги снова надела маску. Резинки были тугие и слегка оттягивали её уши вперёд. В этот момент я вдруг увидел в ней нашу маленькую дочь. Её уши в детстве тоже были заметной особенностью.

— Что? — спросила Мэгги.

— Что? — переспросил я.

— Почему ты улыбаешься?

— Да так… Маска уши оттягивает. Напомнила мне Хей. Помнишь, мы говорили, что ей надо дорасти до своих ушей?

— Да, помню. И доросла же.

Я кивнул, вспоминая это, и увидел, как Мэгги скрывает улыбку.

— Ладно, — сказал я. — С кем ты сейчас встречаешься?

— Э‑э, это не твоё дело, — ответила она.

— Верно. Но я хочу позвать тебя на свидание. Не хочу, чтобы это стало проблемой.

— Правда? Зачем? Куда?

— В следующее воскресенье. Через неделю. Отпразднуем нашу победу. Я отведу тебя в «Моцца».

— Уверен в себе, как всегда.

— Иначе нельзя. Это мой единственный выход. Ты в деле или нет?

— А как же Хейли?

— Хейли тоже. Вся наша фирма — Холлер, Холлер и Макферсон — придаст семейному праву новый смысл.

Мэгги рассмеялась.

— Ладно, я в деле, — сказала она.

Она собрала бумаги и поднялась. Постучала в стальную дверь, а затем обернулась ко мне.

— Береги себя, Микки.

— Это в моих планах. Ты тоже.

Дверь открыл помощник шерифа — на этот раз без маски, — и я проводил её взглядом. Когда дверь закрылась, я понял, что снова влюбляюсь в Мэгги Макферсон.

Глава 43

Понедельник, 24 февраля

Я уже сидел за столом защиты, когда вошла Мэгги. Она бросила передо мной сложенный раздел «Метро» из «Таймс» и отодвинула стул.

— Полагаю, газету ты ещё не видел, — сказала она.

— Нет. Я просил приносить её утром с завтраком, но так и не дождался.

Она постучала пальцем по заметке в нижнем углу страницы. Заголовок говорил сам за себя: «Шериф: заключённый действовал в одиночку, напав на адвоката «Линкольна».

Я пробежал глазами строк десять, но Мэгги пересказывала параллельно:

— Говорят, Мейсон Мэддокс действовал полностью самостоятельно, когда пытался тебя убить. Никто его не подстрекал, департамент шерифа — чист. Само расследование, естественно, провели они же.

Я перестал читать и швырнул газету на стол.

— Чушь собачья, — сказал я. — Тогда с какого чёрта он это сделал?

— В статье говорится, что он сказал следователям: перепутал тебя с другим заключённым, с которым у него «личные счёты», — сказала Мэгги.

— Да ну. Как я и говорил…

— Чушь собачья.

— Я всё равно подам на них в суд, когда выйду отсюда.

— Вот это правильный настрой.

Итог расследования не стал для меня сюрпризом, но усилил ощущение уязвимости. Если нападение Мэддокса действительно организовали тюремные помощники шерифа в качестве мести, ничто не мешало им попытаться снова. Первый раз всё выглядело как случайность — второй раз оформят так же.

Но времени думать об этом не было. Судья Уорфилд вскоре вошла, и присяжных пока не приглашали: предстояло продолжить слушание по нарушению правил раскрытия информации, вскрывшемуся в пятницу. Мэгги Макферсон выступила с доводами в пользу восстановления залога в качестве санкции против обвинения, но судья отклонила предложение сразу, даже не дав Дане Берг ответить. Уорфилд просто сказала:

— Мы этого не делаем.

Затем судья спросила, желает ли защита предложить другие санкции. Мэгги отказалась, и вопрос остался «подвешенным» — на случай, если суду потребуется жёсткое решение, при котором её усмотрение может склониться в нашу пользу. Мы рассчитывали, что при необходимости Уорфилд вспомнит о неустранённом нарушении обвинения и это повлияет на её решение.

Детектив Кент Друкер вернулся на место свидетеля, и обвинение продолжило с того, на чём остановилось в пятницу. Как я и ожидал, Берг сократила количество вопросов и ускорила темп. За утро она провела Друкера по ходу расследования после осмотра места преступления. Это включало обыск моего дома на следующее утро после ареста, в ходе которого нашли кровь и пулю на полу гаража.

Для меня это были самые серьёзные, почти неопровержимые улики во всём деле — и самые запутанные. Чтобы поверить в мою невиновность, надо было поверить, что я проспал убийство, совершённое прямо подо мной, а затем, ничего не подозревая, целый день ездил с телом в багажнике. Чтобы поверить в мою виновность, требовалось принять версию, что я накачал Сэма Скейлза наркотиками, похитил или велел кому‑то похитить его, положил в багажник «Линкольна», застрелил, а потом катался с трупом весь день, пока ездил в суд. В любом случае история выглядела натянутой. И обвинение, и защита это знали.

В какой‑то момент Берг установила перед ложей присяжных несколько увеличенных фотографий моего дома, чтобы визуализировать свою теорию. Дом стоял на склоне: задняя часть участка была выше, передняя — ниже. На уровне улицы — гараж на две машины. Справа от него лестница вела наверх, в жилую часть, включая террасу, где я встречался с агентами Айелло и Рут. Входная дверь открывалась в гостиную и столовую, расположенные прямо над гаражом. В глубине находились спальня и домашний кабинет.

Берг провела Друкера по результатам экспериментов с выстрелами — с глушителями и без, при открытых и закрытых воротах гаража. Цель была очевидна: выяснить, мог ли кто‑то проникнуть в гараж, уложить одурманенного Сэма Скейлза в багажник и несколько раз выстрелить в него так, чтобы я наверху ничего не услышал.

Прежде чем Берг успела спросить детектива о выводах, я возразил и попросил подойти к судье.

— Ваша честь, я понимаю, к чему ведёт обвинение, — начал я. — Она собирается спросить, были ли слышны эти выстрелы наверху. Но Друкер не эксперт ни в баллистике, ни в акустике. Он не может давать заключений по этому поводу. Да, строго говоря, никто не может — слишком много неизвестных. Был ли включён телевизор? Музыка? Стиральная машина, посудомойка? Видите, Ваша честь, вы не можете разрешить это в таком виде. Где я был в доме в момент предполагаемой стрельбы? В душе? Спал в берушах? Она пытается ударить по позиции защиты ещё до того, как мы её официально заявили.

— Адвокат делает верное замечание, мисс Берг, — сказала Уорфилд. — Я склоняюсь к тому, чтобы пресечь эту линию вопросов.

— Ваша честь, — возразила Берг, — мы уже двадцать минут идём по этому пути. Если мне не позволят закончить, присяжные будут несправедливо считать, что штат показал себя не с лучшей стороны. Свидетель описывает усилия полиции, предпринятые, чтобы исключить невиновность подозреваемого. Что будет на этапе защиты, когда мистер Холлер начнёт разыгрывать свою избитую карту «туннельного зрения»? Он обвинит детектива Друкера в том, что тот сосредоточился только на его вине, проигнорировав оправдательные доказательства. Он не может усидеть на двух стульях.

— Вы правы, мисс Берг, — сказала Уорфилд. — Сейчас у нас обеденный перерыв. Когда вернёмся ровно в час, я вынесу решение по возражению.

Суд отложили, и меня на час вернули в камеру предварительного заключения. Мэгги не было рядом почти полчаса. Наконец она вошла с сэндвичем из «Коул С.» от Лорны и новостями из Аризоны.

— Его нашли, — сказала она. — Он жил в номере, заказывал еду наверх. Они уже готовились стучать к нему в дверь с повесткой, как вдруг он вышел к бассейну. В халате и плавках.

— Тони Сопрано, — сказал я, вспомнив, как герой сериала любил валяться у бассейна в халате.

— У меня те же ассоциации, — ответила она.

— Они всё снимали?

— Да. У меня видео на телефоне. Покажу тебе в зале суда, сюда его не пустят.

Я развернул сэндвич — ростбиф на булочке — откусил и, не проглотив, сказал:

— Отлично. Значит, на среду у нас Оппарицио, если придёт.

Я снова откусил. Сэндвич был великолепен, но я заметил, что Мэгги не ест.

— Хочешь кусок? — предложил я.

— Нет, я слишком нервничаю, чтобы есть, — сказала она.

— Насчёт суда?

— А о чём ещё?

— Не знал, что Мэгги Макферсон умеет нервничать.

— Ещё как умеет, — ответила она.

— Так кого сейчас использует Оппарицио? В деле Лизы Траммел он нанимал Циммера и Кросса, чтобы отбить нашу повестку. Не вышло. Я слышал, он их сразу после этого выгнал.

— Насколько видно из документов «Биогрин», большинство его дел ведёт фирма «Демпси и Джеральдо», — сказала Мэгги. — Занимаются ли они уголовной защитой, я не уверена.

— Интересно.

— Что именно?

— Я уже пересекался с ними. Они представляют многих полицейских. Особенно Демпси. Странно видеть, что Оппарицио — их клиент. Противоположная сторона улицы.

Мэгги поджала губы. Я понял, что она о чём‑то думает.

— Что? — спросил я.

— Просто мысль, — ответила она. — Я бы хотела получить список их клиентов‑полицейских. Проверить, нет ли среди них офицера Милтона.

— Можно достать.

— Они мне его просто так не выдадут.

— Нет, но у тебя есть доступ к базе окружных судов. Вбиваешь их имена — и видишь все их дела.

— Я в отпуске, Микки. Помнишь? Меня уволят, если я полезу.

— Вчера ты сказала, что пробиралась в свой кабинет, чтобы звонить по служебному…

— Это другое.

— Чем…

Заместитель шерифа Чан открыл дверь и сказал, что пора возвращаться в зал. На этом мы с Мэгги и прервали разговор.

Вернувшись за стол защиты, Мэгги достала телефон и показала видео, которое прислал Сиско из Скоттсдейла. Звук был почти на нуле, но того, что просачивалось, хватало. По перекошенному, красному лицу Оппарицио было видно: он в ярости. Злило его не только вручение повестки, но и камера, снимавшая всё происходящее. Он рванулся к оператору, халат развевался, белый живот нависал над плавками. Человек за камерой — один из «индейцев» Сиско — оказался проворнее, и объектив, не теряя Оппарицио из кадра, легко ушёл из‑под удара.

Ассоциация с Тони Сопрано была настолько точной, что я задумался, осознаёт ли сам Оппарицио, насколько похож на него.

Промазав по камере, он проследил взглядом за её движением и повернулся к самому Сиско. Оппарицио сделал два широких шага в его сторону. Сиско спокойно стоял на месте. Я видел, как напряглись его плечи и руки. Оппарицио увидел это тоже. Он передумал. Вместо драки он ткнул ему пальцем в лицо и выкрикнул пару пустых угроз. Ничего о недействительности повестки в другом штате он не сказал. Было очевидно: он об этом просто не знает.

Мэгги выключила видео как раз в тот момент, когда Чан объявил, что суд продолжается.

— Всё, конец, — прошептала она. — Дальше он просто уходит к себе в номер, обматерив Сиско.

Она бросила телефон в портфель, и судья Уорфилд заняла место.

Прежде чем позвать присяжных, судья вынесла решение по моему утреннему возражению.

— Мисс Берг, вы получили, что хотели, — сказала она. — Детектив Друкер дал показания об экспериментах в доме подсудимого. Но его оценка значения этих экспериментов для дела не будет допущена. Переходите к другим аспектам расследования.

Ещё одна небольшая победа защиты.

Присяжных ввели, и Друкер вернулся на место. Берг закончила его прямой допрос ровно через час, завершив серией вопросов о предполагаемом мотиве моего убийства Сэма Скейлза — деньгах. Когда речь зашла о моём складе, она представила письмо, которое я якобы, когда‑то отправил Скейлзу, в последней попытке выбить из него долг. Письмо приобщили как вещественное доказательство без моих возражений. Я и не собирался его скрывать. Я считал, что это палка о двух концах, и собирался показать присяжным вторую сторону, когда наступит мой черёд.

Вопросами Берг старалась создать впечатление, что письмо — ключевая улика, которую я отчаянно пытался спрятать в дальнем углу огромного склада среди прочего хлама.

— Где именно вы нашли это письмо на складе мистера Холлера? — спросила она.

— Там был небольшой шкаф в дальнем углу, — ответил Друкер. — Дверь частично прикрывал стеллаж‑вешалка с одеждой. Но мы его нашли. Внутри были несколько картотечных шкафов. В ящиках — папки, на первый взгляд в беспорядке. Мы нашли досье на Сэма Скейлза, письмо лежало внутри.

— И когда вы прочли письмо, вы сразу поняли, что это потенциальное доказательство? — уточнила Берг.

— Да, сразу, — ответил он. — Это было требование — последнее требование — заплатить деньги, которые, по мнению Холлера, ему причитались.

— Вы восприняли письмо как угрозу в адрес Сэма Скейлза?

Мэгги толкнула меня локтем, кивнув в сторону свидетельской трибуны. Она хотела, чтобы я возразил — остановил свидетеля, прежде чем он высказался там, где судить должны присяжные. Но я покачал головой. Мне нужен был его ответ, чтобы потом обратить его против него же.

— Да, определённо угрозу, — сказал Друкер. — В письме прямо говорится, что это последнее требование, после которого последуют серьёзные меры.

— Спасибо, детектив, — сказала Берг. — И последнее, что я хочу сделать, — показать присяжным видеозапись вашего разговора с подсудимым, когда вы беседовали с ним как с его собственным адвокатом. Помните этот разговор?

— Помню.

— Он записывался на видео?

— Да.

— Тогда давайте покажем его присяжным.

Мэгги наклонилась ко мне:

— Что это? — прошептала она.

— Его последняя попытка выбить из меня признание, — ответил я. — Я послал его к чёрту.

Видео вывели на большой экран над столом секретаря. Это была запись из комнаты для допросов в «Башнях‑Близнецах». К тому моменту я провёл в тюрьме около недели, когда Друкер и его напарник Лопес пришли «обсудить дело» и проверить, не захочу ли я признаться.

— Мы понимаем, что вы собираетесь защищать себя сами, — сказал на видео Друкер. — Поэтому сегодня мы разговариваем с вами как с адвокатом, а не как с обвиняемым, понятно?

— Как скажете, — ответил я. — Но, если вы разговариваете со мной как с адвокатом, вам нужен прокурор. Вы, Друкер, с самого начала засунули голову в это дело. Почему мне достаются самые тупые детективы отдела, которые не понимают, что происходит?

— Простите, что мы такие тупые, — сказал Друкер. — Чего мы не видим?

— Это подстава, — сказал я. — Кто‑то сделал это со мной, а вы заглотили наживку. Вы жалки.

— Вот поэтому мы и здесь, — ответил Друкер. — Я знаю, вы сказали, что не будете с нами говорить, и это ваше право. Так что мы разговариваем с вами как с адвокатом в этом деле и рассказываем, что у нас есть, что показывают улики. Может, это изменит мнение вашего «клиента», а может, и нет. Но если он захочет поговорить, сейчас самое время.

— Давай, рассказывай, что у тебя, — ответил я.

— У нас в багажнике твоей машины — тело Сэма Скейлза, — сказал Друкер. — И мы можем доказать, баллистически и другими уликами, что его убили в твоём гараже в то время, когда ты якобы сидел наверху и бездельничал.

— Чушь, — сказал я. — Ты пытаешься меня развести. Думаешь, я идиот?

— У нас кровь на полу и пуля из твоего гаража, Холлер. Ты сделал это, и мы сможем это доказать. И должен сказать, похоже, всё было спланировано. Это первая степень, пожизненное без права досрочного. У тебя… у твоего клиента… ребёнок. Если он когда-нибудь захочет увидеть этого ребёнка на свободе, сейчас самое время рассказать нам, что случилось на самом деле. Ссора? Драка? Понимаешь, о чём я, адвокат? Твой клиент влип. И сейчас есть маленькое окошко, когда мы можем пойти к окружному прокурору и договориться о лучшем варианте для твоего клиента.

На записи повисла долгая тишина. Я просто смотрел на Друкера. Я понимал, что именно ради этого момента Берг и показывает видео присяжным. Моя пауза выглядела как колебание — как будто я всерьёз взвешивал предложение. Виноватому человеку такое простительно — невиновному гораздо меньше. На самом деле я пытался выжать больше информации. Друкер только что впервые упомянул два ключевых доказательства: кровь и пулю. Я хотел услышать максимум. Поэтому и молчал. Но присяжные этого не знали.

— Ты хочешь, чтобы я заключил сделку? — наконец сказал я на видео. — К чёрту твою сделку. Что ещё у тебя есть?

На экране Друкер явно улыбнулся. Он понял, чем я занят, и прекратил свою игру.

— Ладно, — сказал он. — Просто запомни этот момент, когда мы дали тебе шанс.

Он начал подниматься из‑за стола. Берг остановила видео.

— Ваша честь, — сказала она, — на данный момент у меня нет больше вопросов к детективу Друкеру, но я прошу разрешения вызвать его повторно при необходимости.

— Хорошо, — ответила судья Уорфилд. — До послеобеденного перерыва ещё рано. Г‑н Холлер, г‑жа Макферсон, есть вопросы к свидетелю?

Я поднялся и подошёл к кафедре.

— Ваша честь, — сказал я, — детектив Друкер будет ключевым свидетелем на этапе защиты, и основную часть вопросов я оставлю до этого момента. Но, если позволите, я задам несколько вопросов относительно показаний, данных после обеденного перерыва. Там прозвучали вещи, которые, если оставить их без уточнений даже на день, будут для присяжных искажением.

Берг тут же вскочила.

— Ваша честь, я возражаю против характеристик свидетеля и его показаний, — сказала она. — Адвокат пытается…

— Возражение удовлетворяется, — оборвала её Уорфилд. — Задавайте вопросы, мистер Холлер. Не спорьте и держите своё мнение при себе.

— Благодарю, Ваша честь, — сказал я, сделав вид, что замечания не последовало.

Я взглянул на жёлтый блокнот, куда недавно записал несколько ключевых пунктов.

— Итак, детектив Друкер, — начал я, — давайте поговорим о письме, которое, по вашим словам, вы восприняли как угрозу.

— Я назвал его угрозой, — ответил он. — Я не говорил, что это угроза насилия.

— Но именно это вы и подразумеваете, не так ли, детектив? Мы же здесь по делу об убийстве, верно?

— Да, это дело об убийстве. Но я не говорил, что в письме была угроза насилия.

— Словом вы этого не сказали, но хотите, чтобы присяжные сделали такой вывод сами — так?

Берг возразила, заявив, что я «докучаю» свидетелю уже на третьем вопросе. Судья одёрнула меня насчёт тона, но позволила ответить.

— Я излагаю факты, — ответил Друкер. — Присяжные сами делают выводы.

— Вы сказали, что этот «потаённый шкаф» был спрятан за вешалкой с одеждой, так? — продолжил я.

— Да. Там была вешалка, которая закрывала дверь, и нам пришлось её отодвинуть.

— То есть теперь он не спрятан, а просто закрыт? — уточнил я. — Кстати, вешалка была на колёсах?

— Да, вроде.

— Значит, вам «пришлось» просто откатить её в сторону, верно?

— Да.

— И я присутствовал при этом обыске?

— Да.

— Но об этом вы в своих показаниях почему‑то не упомянули?

— Нет, не упоминал.

— Разве я не указал вам, что за этой вешалкой находится шкаф с моими финансовыми документами? — спросил я.

— Не помню.

— Правда? Не помните, как пришли ко мне домой с ордером на обыск, а я предложил провести вас на склад, чтобы вы не ломали замок?

— Вы согласились встретиться с нами на складе и открыть его, — сказал он.

— Отлично. И когда мы там были, — продолжил я, — разве я не указал вам, в каком ящике лежат документы о моей переписке с Сэмом Скейлзом?

— Не помню, — ответил он.

— Сколько вообще картотек было в том шкафу, детектив? — спросил я.

— Не помню.

— Больше одной?

— Да.

— Больше двух?

— Не помню, сколько именно.

Я повернулся к судье:

— Ваша честь, возражаю, — сказал я. — Свидетель уклоняется от ответа.

— Ответьте на вопрос, детектив, — сказала Уорфилд.

— Их было больше двух, — сказал Друкер. — Возможно, до пяти.

— Благодарю, детектив, — сказал я. — Вы проверили все пять?

— Нет. Вы сказали, что большая часть там — клиентские дела, защищённые адвокатской тайной. Вы отказались их показывать.

— Но картотеку с финансовыми документами я вам открыл, верно?

— Не помню, был ли он заперт.

— Зато вы прекрасно помните, что к части картотек доступ вам был закрыт, а к той, которую вы обыскивали, — нет, верно?

— Полагаю, верно.

— Итак, сначала вы не помнили, что я показывал вам картотеку со своими финансовыми документами, а теперь признаёте, что я направлял вас туда. Я имею на это право, детектив?

— Возражаю! — выкрикнула Берг.

Судья подняла руку, останавливая перепалку.

— Это перекрёстный допрос, мисс Берг, — сказала она. — Оспаривание достоверности — допустимая цель. Ответьте, детектив.

— Вы действительно направили нас к картотечному шкафу, — сказал Друкер. — Прошу прощения за неточность. Я не так визуализировал события.

— Хорошо, идём дальше, — продолжил я. — Вы сказали, что обыскали шкаф, нашли дело Сэма Скейлза и извлекли документ, теперь отмеченный как «улика L». Всё верно?

— Да.

— Вы искали или забрали какие‑то ещё документы с моего склада?

— Да. У нас было ещё два письма Сэму Скейлзу аналогичного характера — с требованиями оплаты судебных расходов.

— То есть я требовал, чтобы он оплатил судебные расходы, верно?

— Да.

— В тех письмах были угрозы расправы, если он не заплатит? — спросил я.

— Насколько помню, нет.

— Поэтому вы их сегодня не показали присяжным?

Берг возразила и попросила подойти к судье. У меня пошёл хороший темп с Друкером, и я не хотел его терять. Поэтому я снял вопрос сам, отметив возражение и необходимое уточнение, и продолжил:

— Итак, больше ничего из моих бумаг вы не изымали?

— Нет. Ордер касался только финансовой переписки между вами и жертвой.

— Значит, вы не просили судью, выдавшего ордер, разрешить проверку моих налоговых деклараций, чтобы выяснить, списал ли я долг Сэма Скейлза как убыток?

Он замялся — вопрос был для него новым.

— Вопрос простой, детектив, — подсказал я. — Вы…

— Нет, мы не запрашивали налоговые декларации, — наконец сказал он.

— Как думаете, если бы вы узнали, что этот долг списан как безнадёжный, это ослабило бы вашу уверенность, что долг был мотивом убийства? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он.

— Считаете, что такая информация могла бы быть полезна для расследования? — продолжил я.

— Любая информация полезна. Мы любим закидывать широкую сеть.

— Но в этом случае сеть оказалась не такой уж широкой, верно?

Берг возразила, заявив, что вопрос спорный. Судья удовлетворила возражение — что мне и было нужно. Я не хотел, чтобы Друкер отвечал. Вопрос был адресован присяжным.

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов, — сказал я, — но я вызову детектива Друкера как свидетеля защиты.

Я вернулся к столу, пока Берг вызывала следующего свидетеля. Мэгги кивнула, признавая удачный первый удар в сторону Друкера.

— Хорошая линия, — сказала она тихо. — Может, поручим Лорне сходить на склад и достать твою налоговую декларацию? Мы могли бы использовать её как доказательство.

— Не стоит, — прошептал я. — Вычета нет.

— В смысле? — спросила она.

— Ты этого не знаешь, потому что всю жизнь на госслужбе, — сказал я. — То же самое — Берг и Друкер. Даже судья — бывший государственный защитник. Но частник не может списать неоплаченные гонорары как убыток. Налоговая этого не позволяет. Просто живёшь с этим.

— То есть это был блеф? — уточнила она.

— Почти, — ответил я. — Примерно столько же «правды», сколько и в том, будто моё письмо Сэму было завуалированной угрозой убийства.

Мэгги откинулась на спинку стула и уставилась перед собой, переваривая сказанное.

— Добро пожаловать в уголовную защиту, — прошептал я.

Глава 44

Линейная, методичная, рутинная — Дана Берг шла по классическому сценарию представления дела. Обвинение почти всегда обладало подавляющим преимуществом — в ресурсах, статусе, влиянии, — и этого в большинстве случаев было достаточно. Государство давило массой и мощью. Прокуроры могли позволить себе быть безыдейными и даже занудными. Они преподносили дело присяжным так, будто зачитывали инструкцию по сборке мебели из ИКЕА: по шагам, с крупными картинками, с полным набором «инструментов». Не нужно искать особый угол, не нужно изобретать. В итоге у присяжных должен был получиться крепкий «стол» — решение, одновременно стильное и функциональное.

Берг закончила день показаниями и видеозаписями ведущего криминалиста, руководившего работой на месте преступления, а затем — заместителя коронера, проводившего вскрытие тела. Оба были частью «скелета» обвинения, фундаментом, даже если ни один из них не представил улик, напрямую указывающих на меня. От перекрёстного допроса криминалиста я отказался — взять было нечего. С коронером иначе: Берг начала его прямой допрос в привычные 16:30, когда обычно уже не вызывают новых свидетелей.

Судья Уорфилд любила использовать последние полчаса дня, чтобы отпустить присяжных с напоминанием держаться подальше от СМИ и не обсуждать дело ни в сети, ни в реальной жизни, а потом — обсудить с адвокатами любые организационные вопросы. Но я поднялся, прежде чем она успела перейти к этой части.

— Ваша честь, у меня всего несколько вопросов к свидетелю, — сказал я. — Если я задам их сейчас, обвинение завтра сможет начать с нового свидетеля, а доктор Джексон вернётся к своей работе в офисе коронера.

— Если вы уверены, мистер Холлер, — ответила судья, в голосе прозвучало сомнение.

— Пять минут, Ваша честь. Может, меньше.

— Очень хорошо.

Я подошёл к кафедре с экземпляром протокола вскрытия и кивнул свидетелю, доктору Филипу Джексону.

— Доктор Джексон, добрый день. Скажите присяжным: считаете ли вы, что жертва страдала ожирением?

— У него был лишний вес, — ответил Джексон. — Не уверен, что это можно назвать ожирением.

— Какой вес был указан в протоколе вскрытия?

Он заглянул в свою копию.

— 94 килограмма.

— Рост?

— 173 сантиметра.

— Знаете ли вы, что по таблице желательного веса Национальных институтов здравоохранения максимальный «нормальный» вес взрослого мужчины ростом 173 сантиметра — 72 килограмма?

— На память — нет.

— Хотели бы взглянуть на таблицу, доктор?

— Нет, звучит похоже на правду. Я не спорю.

— Хорошо. Какой у вас рост?

— 183 сантиметра.

— А вес?

Как я и ожидал, Берг поднялась и возразила, сославшись на нерелевантность.

— Куда он клонит, Ваша честь? — спросила она.

— Мистер Холлер, — сказала судья, — мы можем прервать заседание и вернуться к этому…

— Ваша честь, — перебил я, — ещё три вопроса — и всё. Связь станет очевидной.

— Заканчивайте, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Доктор, можете ответить.

— 86 килограмм, — сказал Джексон. — По последним данным.

Из ложи присяжных и галерки прошёл лёгкий смешок.

— Итак, вы довольно крупный мужчина, — сказал я. — Когда при вскрытии возникла необходимость осмотреть спину жертвы, вы сами переворачивали тело?

— Нет, мне помогали.

— Почему?

— Перекатывать тело тяжелее собственного веса трудно.

— Полагаю, да, доктор. Кто вам помогал?

— Насколько помню, на вскрытии присутствовал детектив Друкер, я попросил его помочь перевернуть тело.

— Ваша честь, у меня нет больше вопросов.

Берг не стала задавать дополнительные вопросы, и Уорфилд объявила перерыв. Пока судья давала присяжным обычные инструкции, Мэгги наклонилась ко мне и слегка похлопала по руке.

— Это было хорошо, — прошептала она.

Я кивнул. Мне понравилось, как легко она меня коснулась. Я надеялся, что этот пятиминутный перекрёстный допрос останется у присяжных в голове по дороге домой.

На данный момент Берг ещё не дала ни единого внятного ответа на вопрос, как именно я, будучи легче Сэма Скейлза килограмм на 25, засунул его — в багажник своей машины, чтобы застрелить. Версии могли быть разные: от сообщника, который помог бы переместить обессиленного Сэма, до сценария, где я накачиваю его наркотиками и приказываю залезть в багажник под дулом пистолета, прежде чем вещества подействуют. Я не знал, собиралась ли Берг вообще обходить этот вопрос стороной или у неё припасено что‑то ещё.

Но пока я контролировал поле. Удачно помогала и моя потеря веса — с момента ареста я сбросил почти 14 килограмм. Задавая вопросы Джексону, я наблюдал за присяжными: несколько человек смотрели уже не на свидетеля, а на меня — явно прикидывая, смогу ли я в одиночку запихнуть почти 100 килограмм в багажник.

Суд всегда был азартной игрой. Обвинение — это казино. У него банк, колода и дилеры. Всё, что может сделать защита, — ухватить любой выигрыш, какой только удаётся. Когда заместитель шерифа Чан пришёл за мной и увёл обратно в камеру предварительного заключения, я был доволен прошедшим днём. Я потратил на перекрёстный допрос свидетеля обвинения меньше пятнадцати минут, но чувствовал, что заработал очки и сумел ударить по казино. Иногда это максимум, о чём можно просить. Ты просто сеешь семена — мысли, сомнения — и надеешься, что они прорастут и расцветут уже на стадии защиты.

Третий день подряд я ощущал, как растёт импульс.

Я переоделся в тюремную робу в камере предварительного заключения и стал ждать помощника шерифа, который должен был отвезти меня обратно в «Башни». Сидя там, я размышлял, как Берг поведёт дело дальше. Казалось, основное ядро её версии уже донесли до присяжных через Друкера.

Завтрашний день почти наверняка будет посвящён моему гаражу. В списке свидетелей обвинения значились ещё один криминалист, обследовавший гараж утром после убийства, эксперт по ДНК, который подтвердит, что кровь на полу принадлежит Сэму Скейлзу, и баллистик, который расскажет об анализе пуль.

И всё же не покидало чувство, что будет что‑то ещё. Что‑то, чего нет в списке. «Октябрьский Сюрприз» — так защитники называли внезапный «подарок» от обвинения в середине процесса.

Что‑то назревало. Я отметил, что Кент Друкер ушёл из зала сразу после своих показаний. Его напарник Лопес не занял его место за столом обвинения. Значит, остаток дня Берг работала фактически «вслепую» — без ведущего детектива, который мог бы подсказать по документам или деталям дела. В делах об убийстве такое почти не случается, и это было сигналом: Друкер и Лопес чем‑то заняты. И если их уже сняли со всех прочих дел на время процесса, значит, это связано именно с моим. Я был уверен: их «Октябрьский Сюрприз» где‑то рядом.

Так нарушали дух справедливого процесса. Откладывая представление нового свидетеля или улик до самого начала суда, прокурор мог потом утверждать, что речь идёт о «вновь открывшихся обстоятельствах» — и что у него просто не было возможности сообщить о них защите заранее. Защита тоже играла в такие игры. У меня, например, были люди, вручившие повестку Луису Оппарицио — моему собственному «Октябрьскому Сюрпризу». Но когда такими хитростями пользовалось государство, имея все рычаги и все карты, это казалось особенно нечестным. Как «Нью‑Йорк Янкиз»: которые всегда забирают лучших игроков, потому что могут себе это позволить. Поэтому моей любимой бейсбольной командой была любая, которая играла против «Янкиз».

Мысли прервал помощник шерифа, пришедший за мной и проводивший вниз, к подземному гаражу для доставки заключённых. Через двадцать минут я сидел на заднем сиденье патрульной машины шерифа — меня везли в «Башни‑Близнецы» по личному распоряжению судьи Уорфилд. За рулём был другой помощник, не тот, что возил меня утром и на прошлой неделе. Лицо казалось знакомым, но я не мог его связать ни с каким эпизодом: за четыре месяца между тюрьмой и судом мимо меня прошли десятки разных помощников шерифа.

Когда мы выехали от здания суда на Спринг‑стрит, я наклонился к металлической решётке, отделявшей меня от водительского места.

— Что с Беннетом? — спросил я. На форме нового водителя значилось имя «Пресли». Оно тоже крутилось, где‑то в памяти, но вспомнить я не мог.

— Перераспределение, — ответил Пресли. — Я буду возить вас до конца недели.

— Звучит неплохо, — сказал я. — Вы недавно работали в блоке для задержанных?

— Нет. Я из транспорта.

— Кажется, я вас уже видел.

— Наверное, потому что я пару раз сидел за вами в суде.

— В этом деле?

— Нет, раньше. Элвин Пресли — мой племянник. Он был вашим клиентом.

Имя и лицо всплыли сразу. Двадцатиоднолетний парень с района, пойманный на продажах наркоты в таких объёмах, что ему светил большой срок. Мне удалось выбить ему год окружной тюрьмы.

— Точно. Элвин — сказал я. — Вы выступали за него на вынесении приговора. Помню, дядя был помощником шерифа.

— Верно.

Вот где был «крючок».

— Как у Элвина дела?

— Нормально. Для него это был тревожный звонок. Взялся за ум, переехал в Риверсайд, подальше от всей этой суеты. Живёт с моим братом, они там ресторан держат.

— Рад это слышать.

— В общем, вы поступили по‑честному по отношению к Элвину, так что я поступлю честно по отношению к вам. В тюрьме есть люди, сильно недовольные вами.

— Можете мне не рассказывать. Я и так знаю.

— Нет, серьёзно. Вам нужно быть начеку.

— Поверь, я в курсе. Вы ведь везёте меня потому, что меня уже пытались задушить в автобусе. Слышали об этом?

— Все слышали.

— А до этого? Кто‑то вообще знал, что такое может случиться?

— Не знаю, мужик. Не я.

— Сегодняшняя газетная статья — полный бред, — сказал я.

— Да, ну… дерьмо случается, когда поднимаешь шум. Запомните.

— Я это знаю всю жизнь, Пресли. Есть что‑то, чего я не знаю?

Я замолчал, давая ему шанс. Он тоже молчал. Я попытался подтолкнуть.

— Похоже, вы рискнули, когда попросили себе мою машину, — сказал я. — Раз уж рискнули, может, и скажете?

Мы свернули в подземный гараж «Башен‑Близнецов». К машине подошли двое помощников шерифа.

— Просто будь осторожен, — сказал Пресли.

Я давно понимал, что являюсь потенциальной мишенью для любого из четырёх с половиной тысяч заключённых за восьмиугольными стенами тюрьмы. Поводом может стать что угодно — стрижка, цвет кожи, случайный взгляд. Но предупреждение о тех, кто по должности должен обеспечивать мою безопасность, — это совсем другой уровень.

— Всегда, — сказал я.

Дверь открылась, и один из помощников потянулся, чтобы отстегнуть наручник от кольца в сиденье и вытащить меня наружу.

— Дом, милый дом, придурок, — бросил он.

Глава 45

Вторник, 25 февраля

Утреннее заседание прошло для защиты неудачно. Благодаря анализу места преступления, ДНК и баллистике свидетели обвинения убедительно показали: Сэм Скейлз был застрелен в багажнике моего «Линкольна», припаркованного в моём гараже. Орудие убийства так и не предъявили, ни одна улика прямо не связывала меня с нажатием на курок, но это было то, что адвокаты защиты называют «доказательством здравого смысла». Жертву убили в машине подсудимого, в гараже подсудимого. Здравый смысл диктует: ответственность несёт подсудимый. Конечно, в этой цепочке достаточно звеньев для разумного сомнения, но иногда именно здравый смысл становится решающим для присяжных.

Каждый раз, когда я смотрел на лица присяжных в течение утра, я не видел в них ни намёка на скепсис. Они внимательно следили за вереницей свидетелей, которые хотели похоронить меня заживо.

Двоих я даже не стал допрашивать. В их показаниях не было ни одного слабого места, за которое можно было бы ухватиться, ни одной ниточки, за которую стоило тянуть. Мне показалось, что я набрал очко, когда спросил у баллистика, есть ли на пулях следы глушителя. Он ответил, как я и ожидал: звукопоглощающие устройства не соприкасаются с пулей, поэтому определить, был ли установлен глушитель, невозможно.

Но тут Берг отыграла своё. На переадресации она выжала из моего вопроса максимум, добившись от эксперта разъяснения: глушитель вовсе не превращает выстрел в тишину, как в кино; звук всё равно остаётся громким. Я сравнил выход из зала суда в обеденный перерыв с уходом команды в раздевалку, проигрывая по счёту. Мы были близки к поражению, и я чувствовал тяжесть страха, когда заместитель шерифа Чан вёл меня в камеру предварительного заключения.

После того как меня заперли, он должен был привести Мэгги Макферсон с обедом, и я был уверен, что мы разберём утренние удары и попытаемся понять, можно ли что-то исправить на стадии защиты.

Но эти планы рассеялись, как дым, едва я прошёл через стальную дверь из зала суда и Чан повёл меня по коридору в комнату для свиданий адвоката с клиентом. Сразу донёсся женский голос, эхом отражающийся от стали и бетона. Проходя мимо камер по обе стороны, я заглянул через решётку в одну из них — внутри сидела Дана Берг. Теперь я вспомнил, что она поднялась из-за стола обвинения сразу после того, как судья вышла. Но голоса, которые я слышал, принадлежали не ей. Второй женщину я не видел — камера тянулась вправо вдоль стены, за дверью.

Я узнал голос, но не мог сразу вспомнить, кому он принадлежит.

Чан довёл меня до комнаты адвоката и клиента.

— Эй, с кем это Берг сидит? — как будто между прочим спросил я.

— С твоей бывшей девушкой, — так же небрежно ответил Чан.

— С какой именно?

— Скоро узнаешь.

— Да ладно, Чан. Если я всё равно узнаю, скажи сразу.

— Честно — не знаю. Всё под секретом. Слышал только, что её привезли из Чоучилла.

Он захлопнул за мной тяжёлую стальную дверь, и я остался один с единственной зацепкой: Чоучилл. Центральная долина Калифорнии, одна из крупнейших женских тюрем штата. Хотя около восьмидесяти процентов моих клиентов были мужчины, у меня было и несколько заключённых-женщин. Обычно я не отслеживал их судьбу после приговора, но одну бывшую клиентку я запомнил: она, согласно последним сведениям, отбывала пятнадцать лет за непредумышленное убийство именно в Чоучилле. И теперь эхом от бетона точно искажался её голос.

Лиза Траммел. Вот он — «Октябрьский Сюрприз».

Дверь отъехала в сторону, и вошла Мэгги с пакетом нашего обеда. Аппетит пропал моментально. После того как дверь снова громко захлопнулась, я объяснил ей ситуацию.

— Они привели свидетеля, с которым нам придётся бороться, — начал я.

— Кого? — спросила Мэгги.

— Слышишь голоса в другой камере? Это она. Лиза Траммел.

— Лиза Траммел… Откуда я её знаю?

— Моя бывшая клиентка. Её обвиняли в убийстве, и я её «отмазал».

Я увидел, как в лице Мэгги проявился прокурор.

— Господи, точно, — сказала она.

— Её только что привезли из Чоучилла для дачи показаний. Вопрос — о чём?

— И правда, о чём? — спросила Мэгги.

— Не знаю. Но голос узнаю, да и с кем ещё ей там сидеть, как не с Даной Берг. В её деле я перекинул всё на Оппарицио. Он был «козлом отпущения». Я уговорил его использовать «Пятую Поправку».

— Ладно, давай думать, — сказала Мэгги, разворачивая пакет и доставая сэндвичи из «Нискел Динер». Лорна помнила, что мне нравится их «бекон с беконом», и конечно же, его заказала.

Мэгги уже подносила сэндвич ко рту, но остановилась:

— Микки, никого просто так из Чоучилла не возят. Тут что-то особенное. Подумай.

— Пойми, она — лгунья, — сказал я. — И очень хорошая лгунья. Девять лет назад, когда её дело дошло до суда, она убедила и меня. Полностью.

— Ладно. И что она может соврать, чтобы помочь обвинению?

Я покачал головой. Не знал.

— Что угодно, — сказал я. — Я вёл её дело о вымогательстве, потом — по убийству. Она была очень похожа на Сэма Скейлза: искусная лгунья, которая в итоге и меня провела, а потом…

Я щёлкнул пальцами — меня осенило.

— Деньги. Как и Сэм, она мне так и не заплатила. Берг использует её, чтобы подтянуть мотив. Она соврёт про деньги, скажет, что я ей угрожал, требовал, шантажировал, — что угодно.

— Ладно, это нам придётся гасить в суде. Сначала — возражения, потом перекрестный допрос, если её допустят. Но твоя атака на неё будет выглядеть некрасиво.

— Согласен.

— Тогда расскажи мне всё, что нужно знать.

Через полчаса обед закончился, и меня вернули в зал суда. Сиско, вернувшийся из Аризоны, стоял у перил и, по его виду, хотел что-то срочно сообщить. Я попросил Чана снять с меня наручники.

— Можно мне поговорить со следователем? — спросил я.

— Быстрее. Судья уже почти готова.

Я подошёл к перилам, и мы с Сиско могли поговорить достаточно конфиденциально.

— Две новости, — сказал он. — Во‑первых, мы потеряли Оппарицио в Скоттсдейле.

— Что значит «потеряли»? — спросил я. — Я думал, твои ребята должны были с него глаз не спускать.

— Так и было. Они устроились в соседней комнате и ждали, когда он пошевелится, но он так и не пошевелился. Мне только что позвонили: сегодня утром горничная убрала его номер. Его нет. Машина стоит на месте, а самого нет.

— Чёрт.

— Извини, Мик.

— Что-то тут не так. Скажи им, пусть продолжают наблюдать за машиной. Он может вернуться за ней.

— Они уже в машине, — сказал Сиско. — Плюс пытаются понять, как он вообще вышел из номера. В коридоре же камеры.

— Ладно. А вторая новость?

— Помнишь Херба Даля, этого мерзкого кинопродюсера, который когда-то встречался с Лизой Траммел?

— И что с ним?

— Он сидит в коридоре у входа в зал. Думаю, его тоже позвали свидетелем.

Я кивнул. Картина становилась яснее.

— Лизу привезли из Чоучилла, — сказал я. — Она тоже ждёт своей очереди.

— В списке свидетелей их не было, — сказал Сиско.

— «Октябрьский Сюрприз», — сказал я. — Слушай, вот что: выйди, позвони Лорне, пусть поднимает дело Лизы Траммел и приносит её письма, которые она мне писала все эти годы. Как только Лорна подойдёт, передай всё Мэгги. Придётся, возможно, подождать её на Спринг‑стрит.

— Понял.

— И держи меня в курсе насчёт Оппарицио.

— Сделаю.

Сиско вышел, а я сел как раз в тот момент, когда заместитель шерифа Чан объявил о возобновлении заседания, и судья вошла в зал. Мэгги поднялась одновременно со мной, давая Уорфилд сигнал: есть вопросы до приглашения присяжных. Я ещё не успел рассказать ей ни о Хербе Дале, ни о «письмах ненависти» от Лизы.

Я посмотрел на стол обвинения и увидел, как вслед за Мэгги встаёт и Берг.

— Вернёмся к протоколу, — сказала Уорфилд. — Мисс Макферсон, я видела, что вы поднялись первой. Хотите обратиться к суду?

— Да, Ваша честь, — ответила Мэгги. — Защите стало известно, что государство намерено представить свидетеля, имя которого не было ни в одном из списков, предоставленных нам. Этот свидетель — осуждённая убийца, ранее лгавшая под присягой, и она сделает это снова, если ей позволят дать показания.

— Для меня это новость, — сказала Уорфилд. — Мисс Берг, вы тоже стоите. Выскажетесь?

— Да, Ваша честь, — ответила Берг.

Пока она представляла Лизу Траммел как свидетеля и обосновывала необходимость её показаний, я потянул Мэгги за рукав, и она наклонилась ко мне.

— У неё есть запасной свидетель в коридоре, — прошептал я. — Кинопродюсер Херб Даль. Лиза и Даль уже сговаривались против меня во время её процесса.

Мэгги лишь кивнула, выпрямилась и снова сосредоточилась на аргументах Берг перед судьёй.

— Это систематические доказательства, Ваша честь, — говорила Берг. — Доказательства прошлых неправомерных действий: того, как подсудимый обращался с клиентами — требовал денег, а потом угрожал и реализовывал угрозы, если денег не получал. Кроме того, у меня есть второй свидетель, Герберт Даль, который лично сталкивался с подобным и которому мистер Холлер также угрожал из‑за денег.

— Вы пока так и не объяснили, почему эти свидетели внезапно появляются сегодня в моём зале без уведомления защиты и суда, — сказала Уорфилд. — Я почти уверена, что следующий аргумент мисс Макферсон будет о том, что защита поставлена в заведомо невыгодное положение. И это очень весомый аргумент.

Берг возразила: мол, никакого «заговора» нет, поскольку она узнала о Траммел и Дале лишь в субботу, когда вскрыла письмо Лизы, отправленное после просмотра телерепортажа о деле Скейлза. Прокурор передала судье письмо и конверт с почтовым штемпелем. Копию она дала Мэгги.

— Ваша честь, это письмо оказалось на моём столе в прошлую среду, — сказала Берг. — Вы видите штемпель: день до этого. Как вы знаете, на прошлой неделе суд шёл без перерывов. У меня физически не было времени разбирать почту. Я занялась ей в субботу и обнаружила письмо. Немедленно связалась с детективом Друкером, и мы поехали в Чоучилл поговорить с мисс Траммел и оценить её как свидетеля. Мы выслушали её историю и решили, что присяжные должны её услышать, если нам удастся её подтвердить. Она назвала имя Герберта Даля. Пока мисс Траммел везли сюда вчера, детектив Друкер закончил показания и поехал допрашивать мистера Даля. Никаких хитростей тут нет. Мы представили этих свидетелей суду, как только убедились в их правдивости и значимости.

Пока Мэгги возражала, я читал письмо. Там в однобокой манере рассказывалось, как плохо я якобы обращался с Лизой Траммел. Она обвиняла меня в том, что я посадил её в тюрьму и оставил без копейки. По её версии, мной руководили жадность и жажда внимания прессы — качества, которые, по иронии, лучше всего описывали её саму.

В конце концов, Мэгги не удалось переубедить судью. Уорфилд постановила: Траммел и Даль могут дать показания, а присяжные сами решат, верить им или нет.

— Однако, — добавила она, — я дам защите достаточно времени для подготовки к допросу этих свидетелей, если это необходимо. Мисс Макферсон, сколько вам нужно?

— Могу ли я посоветоваться с клиентом? — спросила Мэгги.

— Конечно, — ответила судья.

Мэгги села и придвинулась ближе ко мне.

— Прости, — сказала она. — Я должна была это предотвратить.

— Не бери в голову, — сказал я. — Ты сделала всё, что могла. И не переживай: обвинение только что совершило большую ошибку.

— Правда? По ощущениям, она как раз добилась своего.

— Да. Но теперь мы можем использовать Траммел, чтобы открыть дверь к Оппарицио. А потом уничтожим её на перекрёстном.

— Значит, сколько времени на подготовку?

— Нисколько. Сразу берём её.

— Ты уверен?

— Я уже послал Сиско за Лорной и досье Траммел с её письмами. Думаю, мы сможем ответить на их «Октябрьский Сюрприз» собственным.

— Ладно. Рассказывай.

Глава 46

Я услышал голос Лизы Траммел ещё до того, как увидел её в зале. Её ввёл заместитель шерифа Чан. Я увидел женщину, которую едва узнал. Волосы поседели и были подстрижены почти под машинку. Бумажно-бледная кожа обтягивала скулы, словно она стала вдвое легче той женщины, которую я защищал десять лет назад. На ней висел мешковатый оранжевый тюремный комбинезон, над левой бровью — расплывшаяся синяя татуировка: ряд звёзд дугой. Все взгляды присяжных были прикованы к этой «диковинке», когда она встала для приведения к присяге.

Как только Траммел села в кресло, Дана Берг подошла к кафедре и начала.

— Мисс Траммел, где вы сейчас проживаете?

— В женской тюрьме Центральной Калифорнии, в Чоучилле.

— Как долго вы там находитесь?

— Шесть лет. До этого три года была в Короне.

— Корона — это тоже тюрьма?

— Да.

— За что вы были осуждены?

— Пятнадцать лет за непредумышленное убийство.

— В чём заключались обстоятельства преступления?

— Я убила своего мужа. Он очень жестоко ко мне относился, и я положила этому конец.

Я следил больше за присяжными, чем за Траммел. Их реакция на неё определяла, как Мэгги будет строить перекрёстный допрос. Сейчас они были внимательны, свежие после обеда. Появление такого свидетеля резко сменило привычный ритм и удерживало их интерес. Я заметил, как шеф-повар из «Голливуд Боул» наклонилась вперёд и села на край стула.

— Вы знакомы с подсудимым Майклом Холлером? — спросила Берг.

— Да. Он был моим адвокатом.

— Можете показать его присяжным?

— Да.

Траммел указала на меня. Наши взгляды встретились. В её глазах пылала чистая ненависть.

— Расскажите присяжным о ваших отношениях, — попросила Берг.

Лиза не спешила отводить от меня взгляд.

— Я наняла его примерно одиннадцать лет назад, чтобы он попытался спасти мой дом, — сказала она. — Я была матерью-одиночкой девятилетнего сына, отставала по ипотеке, банк собирался забрать дом. Я наняла его после того, как получила по почте листовку.

Она впервые появилась у меня на фоне волны обращений по поводу лишения права выкупа после кризиса 2008 года. Защита от дефолта частного лица, стала растущей нишей, и я, как и многие уголовные адвокаты, взялся за такие дела. Я зарабатывал прилично, содержал офис, несколько человек — и, к несчастью, познакомился с Лизой Траммел.

— Вы тогда работали? — спросила Берг.

— Я была учителем, — ответила Лиза.

— И смог ли мистер Холлер вам помочь?

— И да, и нет. Он отсрочил неизбежное. Подал бумаги, оспорил действия банка, и ещё больше года всё тянулось.

— Что было дальше?

— Меня арестовали. Обвинили в убийстве человека из банка, который забирал мой дом.

— Как его звали?

— Митчелл Бондюран.

— Вас судили за его убийство?

— Да.

— Кто был вашим адвокатом?

— Он. Холлер. Дело привлекло много внимания в прессе. И он буквально умолял меня позволить ему меня защищать.

— Почему, как вы думаете?

— Как я и сказала, дело было громким. Бесплатная реклама для него. Это и было условием. У меня не было денег на адвоката, поэтому я согласилась.

— Дело дошло до вердикта?

— Да. Меня признали невиновной.

— Вы имеете в виду оправдательный вердикт?

— Да. Меня признали невиновной присяжные.

При этих словах Траммел повернулась к присяжным, словно говоря: присяжные уже верили мне однажды — должны поверить и сейчас. Я скользнул взглядом по первому и второму ряду — они смотрели на неё, как зачарованные, — потом перевёл взгляд в зал. Моя дочь тоже внимательно наблюдала.

— Был ли у вас финансовый спор с мистером Холлером? — продолжила Берг.

— Да, был.

— Из‑за чего?

— На процессе присутствовал кинопродюсер, который хотел снять фильм по делу. В то время тема дефолта была на слуху, людям было интересно. Особенно потому, что я оказалась невиновной, понимаете?

— Как его звали?

— Херб Даль. У него был контракт с «Арчвай Пистурес», он приносил им проекты. Он сказал, что они заинтересованы в истории.

— И как это переросло в спор с мистером Холлером?

— Адвокат сказал, что хочет гонорар. Где-то в середине процесса заявил, что хочет долю от будущих доходов за фильм.

Я медленно покачал головой. Это движение не было рассчитано на присяжных — просто неконтролируемая реакция на ложь. Но Берг заметила.

— Ваша честь, — сказала она, — не могли бы вы попросить мистера Холлера не демонстрировать реакции, отвлекающие присяжных?

Уорфилд посмотрела на меня.

— Мистер Холлер, вам следует это знать и без напоминаний, — сказала она. — Пожалуйста, воздержитесь от подобных проявлений.

— Да, Ваша честь, — ответил я. — Но трудно не реагировать, когда о тебе врут…

— Мистер Холлер, — резко оборвала судья. — И от комментариев придётся воздержаться.

Губы судьи сжались в тонкую линию — я уже видел, как она мысленно назначает мне взыскание за неуважение к суду. Но в итоге передумала.

— Считайте это предупреждением, — сказала она. — Продолжайте, мисс Берг.

— Мисс Траммел, — продолжила прокурор, — мистер Холлер говорил вам, сколько денег он хочет?

— Да, — ответила Лиза. — Четверть миллиона долларов.

— Вы согласились?

— Нет. У меня не было таких денег, а Херб Даль сказал, что максимум, что мне светит, — половина этой суммы в качестве аванса за права на историю.

— Как отреагировал мистер Холлер?

— Он угрожал. Сказал, что будут последствия, если я ему не заплачу.

— Что произошло дальше?

— Меня оправдали. Я сказала ему, что сделка есть сделка. Он получил свою рекламу — особенно после вердикта. Сказала, что, возможно, ему всё равно заплатят, когда начнут снимать, потому что придётся использовать его имя, его работу в суде и всё такое.

— Он согласился?

— Нет. Сказал, что будут последствия, и я пожалею.

— Что было потом?

— Полиция пришла ко мне домой с ордером и нашла моего мужа. Он был похоронен на заднем дворе. Я закопала его после его смерти. Я боялась, что никто не поверит про насилие и что я потеряю сына.

Она уже плакала — голос дрожал, хотя лицо оставалось почти неподвижным. Для меня это было чистое притворство. Но Берг сделала паузу, подчёркивая момент. Присяжные не сводили с Лизы глаз, на некоторых лицах читалось сочувствие — в том числе у шеф-повара из «Голливуд Боул».

Это было настоящее бедствие.

Я наклонился к Мэгги.

— Чистейший бред, — прошептал я. — Сейчас она ещё более искусная мошенница, чем тогда.

В ту секунду мне показалось, что в глазах Мэгги тоже мелькнуло сочувствие. Я не рискнул оборачиваться, чтобы посмотреть на лицо дочери.

— Мистер Холлер представлял вас в этом деле, связанном со смертью мужа? — спросила Берг.

— Нет. Конечно, нет, — ответила Лиза. — Это он рассказал им, что я похоронила Джеффри. Мне был нужен кто-то, кто…

— Возражение, слухи, — вмешалась Мэгги.

— Поддерживается, — сказала Уорфилд. — Ответ — «нет». Присяжные игнорируют остальное.

Берг на миг сменила курс, явно пытаясь всё-таки вытащить нужный ей смысл: будто я выдал тайну клиентки полиции в отместку за деньги. Отсюда рукой подать до идеи, что я мог убить Скейлза за долги.

— Был ли момент, когда вы начали подозревать, что не можете доверять мистеру Холлеру как своему адвокату? — спросила она.

— Да, — ответила Лиза.

— Когда?

— Когда нашли тело моего мужа и меня арестовали. Я знала, что это он донёс. Больше никто не знал. Это была расплата…

— Возражаю, — сразу же сказала Мэгги. — Предположение фактов, которых нет в доказательствах. Мисс Берг пытается подсунуть присяжным чистую фантазию. Нет никаких записей о нарушении адвокатской тайны со стороны мистера Холлера, но обвинение…

— Вы рассказали им! — выкрикнула Лиза, указывая на меня пальцем. — Только вы знали. Это была расплата…

— Тишина! — рявкнула Уорфилд. — Поступило возражение, свидетель обязана молчать.

Голос судьи обрубил Траммел, как топор. Она выдержала паузу, оглядела зал и продолжила уже спокойнее.

— Мисс Берг, объясните свидетелю, что является слухами, а что — нет, и держите её под контролем, — сказала судья. — Ещё одна подобная вспышка — и вы обе получите взыскание за неуважение к суду.

Она повернулась к присяжным:

— Присяжные игнорируют сказанное свидетелем. Это слухи, не доказательства.

Потом к адвокатам:

— Продолжайте, мисс Берг. Осторожнее.

Когда внимание снова переключилось на Берг, я услышал позади шёпот и увидел, что Сиско тянет папку через перила. Я похлопал Мэгги по руке и жестом попросил её взять материалы. Она тут же раскрыла папку.

Тем временем Берг явно предпочла свернуть прямой допрос: она уже донесла до присяжных, что я якобы мстителен, когда речь о деньгах.

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов к свидетелю, — сказала она.

Судья передала слово защите, и Мэгги попросила короткий перерыв перед перекрёстным допросом. Уорфилд дала пятнадцать минут, и мы использовали их, чтобы пролистать письма Траммел за все годы.

Когда заседание возобновилось, Мэгги была готова. Она встала с блокнотом и подошла к кафедре, сразу взяв высокий темп.

— Мисс Траммел, вы когда‑нибудь лгали полиции? — спросила она.

— Нет, — ответила Лиза.

— Никогда?

— Я сказала «нет».

— А под присягой лгали?

— Нет.

— То есть сейчас вы тоже говорите правду под присягой?

— Да, я…

Берг возразила, обвинив Мэгги в давлении на свидетеля. Судья поддержала и посоветовала двигаться дальше. Мэгги послушалась — формально.

— Верно ли, что вы изначально согласились делиться с мистером Холлером любыми доходами от фильма по вашей истории? — спросила она.

— Нет. Он хотел славы, а не денег. Такой была договорённость.

— Вы убили Митчелла Бондюранта?

Траммел непроизвольно отодвинулась от микрофона — вопрос застал её врасплох. Берг вскочила, напомнив судье, что Лиза была оправдана по делу Бондюранта.

— Все знают, что оправдательный вердикт — это не то же самое, что доказанная невиновность, — сказала Мэгги.

Судья разрешила Лизе ответить.

— Нет, я не убивала Митчелла Бондюранта, — звонко произнесла она.

— Тогда в суде установили, кто его убил? — спросила Мэгги.

— Был подозреваемый.

— Кто?

— Луис Оппарицио. Гангстер из Вегаса. Его вызывали, но он сослался на Пятую поправку и отказался свидетельствовать.

— Почему он вообще стал подозреваемым?

— Потому что у него были какие‑то дела с Бондюрантом. Тот обратился в ФБР, началось расследование, а потом его убили.

— После вашего оправдания Оппарицио предъявляли обвинения?

— Нет, никогда.

Имя Оппарицио вошло в протокол. Присяжные его услышали. Даже если бы больше из этого допроса нам ничего не перепало, одного этого было достаточно, чтобы развивать тему на стадии защиты.

Но Мэгги не закончила. Она попросила минуту, вернулась к столу защиты, взяла письма из досье Лизы — всё по плану. Она хотела, чтобы Лиза внимательно следила за каждым её движением и понимала, что её ждёт.

— Итак, мисс Траммел, вы явно считаете мистера Холлера виновным в том, что вы сейчас сидите в тюрьме, верно? — спросила Мэгги.

— Я сама признала вину, — ответила Лиза. — Не было суда. Я призналась и взяла ответственность на себя.

— Но вы вините мистера Холлера в том, что полиция обнаружила тело вашего мужа на заднем дворе, верно?

— Мне показалось, судья запретила на это отвечать.

— Вам нельзя говорить за него. За себя вы говорить можете.

— Тогда да. Виню.

— Но разве это не вы угрожали мистеру Холлеру и не вы неоднократно писали ему, что он «ответит» за свои действия? — спросила Мэгги.

— Нет. Это неправда.

— Вы помните, что отправляли мистеру Холлеру серию писем из тюрьмы? — спросила Мэгги.

Лиза замялась.

— Это было давно. Не помню.

— А более свежие письма? Скажем, год назад. Вы писали мистеру Холлеру из Чоучилла?

— Не помню.

— Каков ваш номер заключённой в Чоучилле?

— A‑V‑1‑8‑1‑7‑4.

Мэгги посмотрела на судью:

— Ваша честь, можно я подойду к свидетелю?

Получив разрешение, она передала Лизе конверт.

— Откройте, пожалуйста, и достаньте письмо. Вы узнаёте письмо, отправленное девятого апреля прошлого года мистеру Холлеру? — спросила она.

Берг тут же возразила:

— Ваша честь, мне этот документ не показывали. Письмо мог написать кто угодно.

— Возражение отклоняется, — сказала Уорфилд. — Как только мисс Макферсон завершит установление подлинности через этого свидетеля, вы сможете задать вопросы. Продолжайте, мисс Макферсон.

— Это ваш номер заключённой на конверте, мисс Траммел? — спросила Мэгги.

— Да. Но я его не писала.

— А подпись в конце письма? Ваша?

— Похожа. Но я не уверена. Её могли подделать.

— Тогда посмотрите на остальные четыре письма. Там та же подпись и тот же номер заключённой?

Лиза оглядела письма, разложенные перед ней.

— Да, — сказала она наконец. — Похоже на мою подпись, но я не уверена. В тюрьме много женщин, которые подделывают подписи на чеках.

— То есть вы хотите сказать, что кто-то девять лет подряд подделывал ваши письма адвокату? — уточнила Мэгги.

— Не знаю. Всё возможно.

Но нет, не всё. И Мэгги её топила.

— Ваша честь, — сказала она, — защита предлагает принять эти письма как вещественные доказательства защиты A–E.

Она передала их секретарю для маркировки.

— При необходимости офис-менеджер мистера Холлера подтвердит получение этих писем и то, что они все годы лежали в её деле, — добавила Мэгги.

— Давайте посмотрим, — сказала судья.

Мы с Мэгги подошли к скамье. Уорфилд пролистала оригиналы, Берг дали копии.

— Как бывший судья по уголовным делам и прокурор с двадцатилетним стажем, — сказала Мэгги, — я могу сообщить суду: в государственных тюрьмах заключённым не разрешают отправлять анонимную корреспонденцию. Именно поэтому номер заключённого всегда указан в обратном адресе.

— Даже если письма от неё, возникает вопрос релевантности, — возразила Берг.

— О, они более чем уместны, мисс Берг, — сказала судья. — Она только что обвиняла подсудимого в угрозах из‑за денег. Вещественные доказательства приняты. Продолжайте, мисс Макферсон.

Мы вернулись на свои места. Мэгги подошла к свидетелю и положила перед ней одно из писем.

— Мисс Траммел, вы писали это письмо и отправляли мистеру Холлеру из Чоучилла? — спросила она.

Лиза долго молча читала текст.

— Понимаете, — сказала она, — девять лет назад, в центре приёма заключённых, мне поставили диагноз «биполярное расстройство». Иногда я впадаю в состояние фуги и делаю вещи, которых не помню.

— Это ваш номер заключённой на конверте? — повторила Мэгги.

— Да. Но я не знаю, кто его туда поставил.

— Это ваше имя под письмом?

— Да, но его мог написать кто угодно.

— Прочитайте письмо присяжным, пожалуйста, — сказала Мэгги.

Лиза посмотрела на Берг, затем на судью — надеясь, что кто‑то её спасёт. Но спасения не было.

— Читайте, мисс Траммел, — сказала Уорфилд.

Она ещё раз посмотрела на письмо, затем начала:

— «Дорогой придурок-адвокат. Просто хотела, чтобы ты знал: я о тебе не забыла. Никогда. Ты всё испортил, и однажды тебе придётся за это ответить. Я не видела сына уже шесть лет. Из‑за тебя! Ты — полное дерьмо. Ты называешь себя адвокатом, но ты — ничто. Надеюсь, ты нашёл Бога, потому что он тебе понадобится».

Я наблюдал за присяжными, пока она читала. С каждой строкой доверие к Лизе на их лицах таяло. И часть этого, я был уверен, переходила на Берг. Прокурор сидела за столом, понимая, что её ослепила жадность — жадность до ещё одной улики против меня. Она услышала историю Лизы от Друкера и решила, что эта «бомба» захлопнет за мной дверь тюрьмы.

Но её «Октябрьский Сюрприз» оказался «Февральским Провалом». Она даже не стала вызывать Херба Даля. Его уже отпустили. Было не ясно, насколько сильно промах с Лизой ударит по обвинению в глазах присяжных — особенно после утренней демонстрации твёрдых доказательств того, что Скейлза убили в моём гараже. Но к концу дня Берг, видимо, почувствовала достаточно уверенности, чтобы формально завершить свою часть процесса. Каких бы свидетелей она ни оставила в запасе, она решила сохранить их для опровержения — для финального акта.

— Ваша честь, — сказала она, — государство завершает представление доказательств.

Глава 47

Среда, 26 февраля

Ночью я почти не спал, лежа на койке и прислушиваясь к хаотичным крикам и ругани отчаявшихся людей в темноте. Слышал хлопки стальных дверей и дурашливый смех помощников шерифа, работавших в ночную смену. Временами меня буквально трясло: я чувствовал физическую дрожь от тяжести момента. Как можно спать, когда понимаешь, что ближайшие два дня определят всю дальнейшую жизнь? В глубине души я знал: если всё пойдёт по худшему сценарию, жить «дальше» я не захочу. Я найду способ уйти сам.

Тюрьма заставляет думать о последней стене. Они могут забрать ремень и шнурки, но не могут помешать тебе перелезть через неё. У меня было три клиента, которые сделали это — покончили с собой в течение нескольких недель после приговора. Теперь, когда перспектива долгого срока нависла над моей собственной головой, я понимал и уважал их выбор. Я знал, что сделаю то же самое.

Заместитель шерифа Пресли отвёз меня в суд пораньше, и я сидел в камере предварительного заключения, ожидая начала заседания. Когда Мэгги и Сиско привели ко мне на предсудебное совещание, я понял по их лицам: новости плохие.

— Оппарицио всё ещё нет? — предположил я.

— Нет, — сказала Мэгги. — Всё хуже.

— Он мёртв, — сказал Сиско.

— Нам придётся всё перестроить, — сказала Мэгги. — Полностью. Поменять порядок…

— Подождите, — сказал я. — Стоп. Что значит — мёртв?

— Его убрали, — сказал Сиско. — Тело нашли прошлой ночью. Его выбросили на обочину недалеко от Кингмана.

— Это по дороге в Вегас. Как так, если двадцать четыре часа назад твои ребята, как ты говорил, держали его «под замком»?

— Помнишь, я говорил, что у него на двери была камера? — сказал Сиско. — Сегодня с утра её посмотрели. В понедельник вечером он заказал обслуживание в номер. Ничего необычного — он обычно ел в комнате. Но в этот раз ужин привезли на тележке, накрытой скатертью.

— Вот так его и вывезли? — спросил я.

— Ага. Под тележкой. Какой‑то тип, переодетый официантом, избил его в номере, засунул под тележку и вывез. Он перехватил заказ у сервисного лифта. Настоящего официанта мои люди нашли у него в квартире. Тот признался: ему заплатили за то, чтобы он отдал красный пиджак и ушёл домой. Он был в стельку пьяный.

— Откуда этот псевдоофициант вообще знал, где он? — спросил я.

— Полагаю, Оппарицио кому‑то позвонил и сообщил, что ему пришла наша повестка, — сказал Сиско. — Ему обещали «вытащить» его оттуда. Потом сделали подставу с обслуживанием номеров — с той разницей, что его не спасли, а убили.

— Зачем? — спросил я.

— Кто знает? — сказал Сиско. — Возможно, не захотели рисковать и тащить его в суд. Они знали, что он уже скомпрометирован.

Я посмотрел на Мэгги, ожидая её анализа.

— Мотивов может быть много, — сказала она. — Но можно уверенно сказать одно: он стал обузой. Мы не можем сейчас зацикливаться на этом, Микки. Это меняет всё. Как теперь выстраивать защиту? Как указывать на Оппарицио, если он мёртв?

— А Босх? — спросил я. — Он знает?

— Я ему сказал, — ответил Сиско. — У него до сих пор связи в Аризоне и Неваде с тех времён, когда он был в полиции. Он собирался сделать несколько звонков, посмотреть, что можно выяснить.

Я замолчал на несколько минут. В голове крутились варианты: как перестроить стратегию, если наша «третья сила» исчезла. Я понимал: смерть Оппарицио не меняет сути нашей теории, но, как сказала Мэгги, резко усложняет её подачу.

— Ладно, — наконец сказал я. — Нам нужно пережить сегодняшний день, а потом перегруппироваться. Кто у нас готов?

— У нас есть Шульц из Агентства по охране окружающей среды, — сказала Мэгги. — Он приехал вчера вечером. Я сказала ему, что, вероятно, он будет нужен завтра, но можем подтянуть его на сегодня. Он живёт в «Билтморе».

— Давайте его, — сказал я. — Ещё у нас Друкер. Можем начать с этого.

— На сегодня ещё заявился детектив из округа Вентура, который арестовывал Сэма в прошлый раз, — сказал Сиско. — Гарри его уговаривал. Но повестки нет, так что поверю, когда увижу. Ещё у нас Мойра из «Красного Дерева» и эксперт по рогипнолу по повестке. Как только мы закончим тут, я проверю, кто уже в коридоре.

— А что с девушкой Оппарицио? — спросил я.

— Мы вручили ей повестку в ту же ночь, когда исчез Оппарицио, — сказал Сиско. — Она должна была приехать в четверг. Но теперь, после его смерти, она, скорее всего, исчезла. Мы переключили наблюдение с неё на самого Оппарицио, так что…

— …так что теперь не знаем, где она, — закончил я. — То есть на неё рассчитывать нельзя, если только она по чистой совести не решит выполнить повестку. Я бы поставил на это ноль.

— Зато есть ты, — сказала Мэгги.

— Я не собирался давать показания, — сказал я.

— Теперь, возможно, придётся, — ответила она. — Без живого Оппарицио, который мог бы подстраховать нас, нам, вероятнее всего, понадобишься именно ты, чтобы связать всё воедино перед присяжными.

— Если я выйду свидетельствовать, Берг вытянет всё: таблетки, реабилитацию, любую грязь, — сказал я. — Вся моя история окажется на виду.

— Я не переживаю, — сказала Мэгги. — Ты умеешь защищать себя.

Я помолчал ещё.

— Ладно. Начнём с Друкера, потом остальных, — сказал я. — Надеюсь, до меня очередь дойдёт не раньше завтра. Что насчёт агента Рут из ФБР?

— Я ей звонила, оставляла сообщения, — сказала Мэгги. — Буду продолжать.

Дверь открылась, и заместитель шерифа Чан просунул голову:

— Пять минут.

Я поднялся, но вспомнил ещё одну тему:

— А что с Милтоном? Мы получили записи телефонных разговоров? — спросил я.

— Да, я собиралась рассказать позже, — сказала Мэгги. — Не хотела добивать тебя ещё и этим. Мы их получили, но они нам не помогают.

— Почему? — спросил я.

— Он действительно получил сообщение в то самое время, когда его видно на видео, — сказала она. — Но это было от другого копа, который смотрел камеры в ту ночь. Тот просто спрашивал, во сколько они пойдут ужинать и куда.

— Может, они что-то подделали? — спросил я.

— Документы выглядят подлинными, — сказала Мэгги. — Проверить на фальсификацию можно, но точно не на этой неделе.

— Значит, от этого хода откажемся, — сказал я.

— Проблема в том, что Берг от него не откажется, — сказала Мэгги. — В рамках раскрытия информации она тоже всё получила. Можешь не сомневаться: она вытащит это в опровержение.

Это был удар. Потеряв Оппарицио и подарив обвинению приличную карту для опровержения, мы начинали день уже в минусе. Я понимал, что встреча с Друкером будет непростой, но мне нужна была возможность хоть немного пробить дыру в их деле.

Спустя пять минут я сидел за столом защиты, когда судья Уорфилд вошла и заняла своё место. Присяжных посадили, судья посмотрела на меня и попросила вызвать первого свидетеля. Она выглядела чуть удивлённой и, возможно, разочарованной, когда я назвал Кента Друкера. Наверное, она считала, что начинать защиту с вызова свидетеля обвинения — слабый ход.

Сам Друкер тоже выглядел удивлённым. Он сидел на галерке, но теперь прошёл через ворота к месту свидетеля, по пути взяв на столе обвинения дело об убийстве — освежить память при необходимости.

Судья напомнила ему, что он всё ещё под присягой после предыдущих показаний.

— Детектив Друкер, сколько раз вы обыскивали мой дом? — спросил я.

— Дважды, — ответил он. — На следующий день после убийства и в январе, когда мы вернулись к обыску.

— Сколько раз вы обыскивали мой склад?

— Один раз.

— Мои два других «Линкольна»?

— Один раз.

— Можете назвать эти обыски тщательными?

— Мы стараемся быть максимально тщательными.

— «Стараетесь»? — уточнил я.

— Мы были тщательными, — поправился он.

— Если вы были настолько тщательны при первом обыске моего дома, зачем понадобился второй?

— Расследование продолжалось, появлялась новая информация, и мы поняли, что нужно вернуться и поискать дополнительные доказательства.

— Вчера один из экспертов обвинения показал, что баллистические характеристики пуль, которыми был убит Сэм Скейлз, указывают на пистолет «Беретта» калибра .22. Вы с этим согласны?

— Да.

— И после всех ваших тщательных обысков моих домов и машин вы нашли такое оружие?

— Нет.

— Боеприпасы к нему?

— Нет.

— Эксперты обвинения также показали, что есть веские основания считать: убийство произошло в гараже под моим домом. Вы согласны?

— Да.

— Коронер указал время смерти — между десятью часами вечера и полуночью. Вы согласны?

— Да.

— Проводился ли опрос соседей в районе, где произошли убийства?

— Я лично нет, но опрос проводился.

— Кем?

— Другими детективами и патрульными по поручению моего напарника.

— Сколько времени он занял?

— Около трёх дней. Приходилось возвращаться, чтобы застать людей дома.

— Вы были дотошны?

— Да. У нас был список всех домов, мы обязательно разговаривали хотя бы с кем‑то по каждому адресу.

— Сколько человек заявили, что слышали выстрелы между десятью и полуночью в ночь убийства?

— Никто. Ни одного сообщения.

— Учитывая ваш опыт и знания, сделали ли вы из этого какие‑то выводы?

— Не совсем. Могло быть много причин.

— Но вы по‑прежнему уверены, основываясь на доказательствах, что Сэм Скейлз был убит в моём гараже?

— Да.

— Вы предполагаете, что ворота гаража были закрыты во время стрельбы, чтобы заглушить звуки?

— Мы рассматривали такой вариант, но это будет предположение.

— А вы не любите строить предположения в деле об убийстве, верно?

— Верно.

— Не вдаваясь пока в результаты, вы уже сообщили присяжным, что полиция проводила звуковые испытания в моём гараже, так?

— Да.

— Опять же, не раскрывая пока результаты, скажите: кто‑нибудь был наверху, в спальне, когда в гараже стреляли, чтобы проверить, слышно ли выстрелы?

— Нет.

— Почему?

— На тот момент это не входило в наши задачи.

Я хотел показать присяжным возможный сценарий: я мог спать наверху, в то время как выстрелы глушились многотонной бетонной коробкой гаража.

— Хорошо, — сказал я. — При опросе соседей вам поступали сообщения о других странных звуках или событиях в ночь убийства?

— Одна соседка сказала, что слышала спор двух мужчин, — ответил Друкер.

— Правда? Но вы не сочли нужным рассказать об этом присяжным в прошлый раз?

— Нет.

— Почему? Спор двух мужчин в ночь убийства не показался вам важным?

— После токсикологического отчёта мы пришли к выводу, что Сэм Скейлз в момент убийства, скорее всего, был без сознания.

— То есть соседка, слышавшая спор, солгала или ошиблась?

— Мы считаем, что она ошиблась. Возможно, это был телевизор, возможно, другая ночь. Там много неопределённостей.

— Поэтому вы просто не стали говорить присяжным?

— Мы ничего не «скрывали». Мы…

— То есть если что-то не укладывается в вашу версию, вы просто убираете это из поля зрения присяжных? — перебил я.

Берг тут же возразила, и Уорфилд поддержала её, посоветовав дать свидетелю договаривать ответы. Я кивнул.

— Продолжайте, детектив, — сказал я.

— Мы оцениваем каждого потенциального свидетеля, — сказал Друкер. — Этот источник показался нам недостоверным. Никто больше не слышал спора, и были основания считать, что свидетельница могла ошибиться с датой. Мы ничем не манипулировали.

Я попросил у судьи минуту, вернулся к столу и наклонился к Мэгги.

— У тебя под рукой протокол ареста из Вентуры? — прошептал я.

Она уже держала его наготове и передала мне.

— Что ещё мне стоит вытащить до финального удара? — спросил я.

Мэгги задумалась.

— Думаю, всё. Пора наносить удар, — сказала она.

— Шульц уже здесь? — спросил я.

— Сиско писал: он в коридоре и готов, — ответила Мэгги. — Раунтри тоже там, сидит с Гарри. Бармен, правда, пока не объявился.

— Хорошо. В зависимости от того, как пойдёт дальше, я, возможно, вызову детектива Раунтри, — сказал я.

— И ещё: не хочу тебя отвлекать, но агент Рут сидит на заднем ряду, — добавила Мэгги.

Я задержал на ней взгляд. Не был уверен, как относиться к присутствию агента ФБР. Она пришла наблюдать и докладывать? Или смерть Луиса Оппарицио что‑то для неё изменила?

— Мистер Холлер, — напомнила судья, — мы ждём.

Я кивнул Мэгги и вернулся к кафедре. Взгляд снова упёрся в Друкера.

— Детектив, вы ранее свидетельствовали, что Сэм Скейлз пользовался именем Уолтер Леннон на момент смерти. Так?

— Если я это свидетельствовал, значит, так. Не обязательно повторять, — ответил он.

— Учту, детектив. Что ещё вы выяснили насчёт Уолтера Леннона?

— Где он жил. Где якобы работал.

— Где?

— Своему арендодателю он сказал, что работает на нефтеперерабатывающем заводе «Биогрин» недалеко от дома в Сан-Педро. Мы это не подтвердили.

— Вы пытались?

— Мы связались с «Биогрин». У них не оказалось ни Уолтера Леннона, ни Сэма Скейлза в списках. Руководитель отдела кадров не узнал его по фотографии.

— На этом вы и остановились?

— Да.

— Вы знаете, чем занимается «Биогрин»?

— Это нефтеперерабатывающий завод. Перерабатывают нефть, производят чистое топливо.

— Переработанная нефть — это смазочный материал? — спросил я.

Друкер замялся, понимая, что я подвожу его к провалу.

— Не знаю, — сказал он.

— Вы не спросили у них? — уточнил я.

— Мы разговаривали с кадровиком. Сомневаюсь, что она это знает.

Я едва сдержал улыбку. Друкер оборонялся и пытался выставить очевидный пробел в расследовании моей проблемой.

— Спасибо, детектив, — сказал я. — Слышали ли вы выражение «Зверь, истекающий кровью»?

Он снова задумался.

— Не могу сказать, что слышал, — ответил он.

— Ладно, вернёмся к другому, — сказал я. — Объясните присяжным, какую роль в этом деле играл Луис Оппарицио?

— Я не могу, — сказал Друкер.

— Вы знаете это имя?

— Да. Слышал.

— В каком контексте?

— Оно всплыло в этом деле. Вчера свидетель упоминала его. А до этого люди говорили мне, что вы можете использовать «дымовую завесу» и что мне нужно быть готовым, — ответил он.

— Я не хочу вас отвлекать, детектив, — сказал я. — Тогда другой вопрос: изучали ли вы судимость Сэма Скейлза после того, как опознали его как жертву?

— Да, конечно.

— Что вы обнаружили?

— У него был длинный послужной список мошенника и афериста. Но вы и сами это знаете.

Он начал хмуриться и отвечать жёстче. Меня это только устраивало: это означало, что я достал его.

— Расскажите присяжным о его последнем аресте, — попросил я.

Друкер раскрыл дело об убийстве.

— Его арестовали за организацию мошеннической онлайн-схемы сбора средств для жертв стрельбы на музыкальном фестивале в Лас-Вегасе, — сказал Друкер. — Он был признан виновным и…

— Позвольте прервать, — сказал я. — Я спрашивал о последнем аресте, а не о последнем осуждении.

— Это одно и то же. Дело в Вегасе.

— А как насчёт ареста в округе Вентура за одиннадцать месяцев до смерти? — спросил я.

Друкер посмотрел в раскрытое дело.

— У меня нет данных об этом, — сказал он.

Я открыл досье, которое дала мне Мэгги. Это был тот самый момент, ради которого живёт любой адвокат.

— Ваша честь, могу я подойти к свидетелю? — спросил я.

Получив разрешение, я отнёс протокол об аресте: один экземпляр — секретарю, один — Берг, третий положил перед Друкером. Возвращаясь к кафедре, я мельком взглянул на зал, кивнул дочери и перевёл взгляд на задний ряд. Там сидела агент Дон Рут. Мы на долю секунды встретились глазами, прежде чем я повернулся обратно к Друкеру. Нужно было торопиться: как только Берг поймёт, что этого протокола не было в их списках раскрытия, она устроит скандал.

— Что это, детектив Друкер? — спросил я.

— Похоже на протокол об аресте из офиса шерифа округа Вентура, — ответил он.

— Кто арестован?

— Сэм Скейлз.

— Когда и за что?

— Первого декабря 2018 года. За организацию мошеннического онлайн-сбора средств для жертв массового расстрела в баре в Таузенд-Оукс.

— Это стандартная форма? — уточнил я.

— Да.

— Внизу есть несколько пунктов, которые отмечают галочкой. Что они значат?

Я посмотрел на стол обвинения. Помощник Берг в галстуке-бабочке уже листал документы.

— Один из пунктов отмечен как «межштатное мошенничество», — сказал Друкер.

— А что значит пометка «ФБР — Лос-Анджелес»? — быстрым ударом вбил я следующий вопрос.

— Что отделение ФБР в Лос-Анджелесе было уведомлено об аресте, — ответил он.

— Почему этот арест не всплыл при проверке судимостей Скейлза? — спросил я.

— Вероятно, ему не предъявили обвинений, и информация об аресте не была внесена в базу, — сказал Друкер.

— Почему? — продолжил я.

— Вам нужно спросить об этом шерифов Вентуры.

— Часто ли бывает, что человека арестовывают по одному эпизоду, а затем предлагают сотрудничество по более крупному делу? — уточнил я. — Это стандартная практика правоохранительных органов?

— Как я уже сказал, это вопрос к Вентуре, — ответил он раздражённо. — Это было их дело.

Боковым зрением я заметил, как Берг встаёт возражать.

— Сэм Скейлз был информатором ФБР, не так ли, детектив? — спросил я.

Прежде чем он успел ответить, Берг поднялась с возражением и попросила обсудить вопрос у судьи. Судья посмотрела на часы и решила объявить перерыв. Она сказала, что выслушает доводы Берг в совещательной комнате.

Когда присяжные вышли, я вернулся к столу защиты и сел. Мэгги наклонилась ко мне:

— Ты всё успел, — прошептала она. — Что бы теперь ни случилось, присяжные уже слышали, что он был информатором.

Я кивнул. Это был решающий момент. Удар по системе.

Глава 48

Судья Уорфилд была расстроена, а Дана Берг — в ярости. Ни одна из них не поверила моему объяснению нарушения порядка раскрытия информации. Тогда вмешалась Мэгги Макферсон, готовая взять на себя вину, чтобы защита — моя защита — могла продолжить работу без потерь.

— Судья, это моя вина, — сказала она. — Я допустила ошибку.

Уорфилд с подозрением посмотрела на неё.

— Расскажите, мисс Макферсон.

— Как вам известно, мистер Холлер потерял своего со‑адвоката, и я согласилась её подменить. Игра уже была в разгаре, и я пыталась наверстать упущенное, знакомясь с доказательствами, теорией защиты и версией обвинения. Многое ускользнуло от внимания. Как объяснил мистер Холлер, происхождение полицейского отчёта неизвестно. Его подсунули…

— Ни на секунду в это не верю, — перебила Берг. — И, если вы собираетесь так говорить, вам никогда не следует возвращаться в офис прокурора, и они не должны вас возвращать.

— Мисс Берг, дайте ей договорить, — сказала Уорфилд. — И не переходите на личности, когда у вас есть возможность ответить. Продолжайте, мисс Макферсон.

— Как я уже говорила, — продолжила Мэгги. — Происхождение этого документа неизвестно и, честно говоря, сомнительно. Его нужно было подтвердить, и этим занялся следователь. Он подтвердил, и документ был приобщён к материалам дела в начале недели. Я всю неделю была в суде и готовила выступление защиты по вечерам. Между мной и мистером Холлером возникло недопонимание. Усугубляло ситуацию то, что он находится под стражей и недоступен для меня в любой момент. Я понимала, что мы не будем представлять протокол об аресте до конца недели, и это дало бы мне время передать копии властям штата и суду сегодня. Всё изменилось сегодня утром, когда наш следователь сообщил нам, что детектив Раунтри из управления шерифа округа Вентура сегодня приезжает в город и может дать показания.

Возникла небольшая пауза, пока мы ждали реакции судьи на объяснение. Но Берг отреагировала первой.

— Это полная чушь, — сказала она. — Они с самого начала всё так спланировали, чтобы мой детектив оказался в шоке перед присяжными.

— Он бы не был в шоке, если бы его расследование было таким тщательным, как он утверждал, — сказал я.

— Постойте, — произнесла Уорфилд. — Мы не собираемся превращать это в боксёрский поединок. И, мисс Берг, я бы подправила эту формулировку, если вы не хотите быть единственной, кто уйдёт отсюда с санкциями.

— Ваша честь, вы же не серьёзно, — взорвалась Берг. — Вы даёте им на это право?

В её голосе звучало явное возмущение.

— Что вы хотите, чтобы я сделала, мисс Берг? — спросила судья. — Этот документ, безусловно, важен для этого дела. Каково ваше предложение? Утаить его от присяжных из‑за неправомерных действий защиты, умышленных или нет? Этого не произойдёт. Не в моём зале суда. Здесь ищут истину, и я ни за что на свете не стану скрывать от присяжных ни документ, ни расследование защиты. Взгляните на себя, мисс Берг: это доказательства, которые должно было предоставить государство. И если я узнаю, что у прокуратуры действительно было что‑то подобное, и она это замяла, то мы действительно увидим санкции.

Берг словно съёжилась в кресле под уничтожающим ответом судьи. Она прекратила наступление и сразу же перешла к собственной защите.

— Могу заверить вас, судья, что ни я, ни прокуратура ничего не знали об этом, пока защита не подняла этот вопрос в суде, — сказала она.

— Приятно слышать, — сказала Уорфилд. — И позвольте суду напомнить вам, что обвинение допустило многочисленные нарушения порядка раскрытия информации, в результате которых не было никаких санкций, а присяжным было дано лишь одно указание. Я готова дать указание по этому вопросу, но опасаюсь, что это усилит мотивы защиты, представившей этот документ.

Судья имела в виду, что готова сообщить присяжным: защита нарушила правила, но такое предупреждение может лишь подчеркнуть важность протокола об аресте.

— В этом нет необходимости, — сказала Берг. — Но, Ваша честь, ещё раз: правила были намеренно нарушены, и защите нельзя просто позволить уйти. Должны быть последствия.

Уорфилд долго смотрела на Берг, прежде чем заговорить.

— Ещё раз: что вы хотите, чтобы я сделала, мисс Берг? — спросила она. — Вы хотите, чтобы адвоката вызвали за неуважение к суду? Хотите, чтобы их оштрафовали? Какое финансовое наказание является уместным за это?

— Нет, Ваша честь, — ответила Берг. — Я считаю, что наказание должно быть назначено свидетелю. Адвокат упомянул, что детектив округа Вентура был в городе и готов дать показания. Я прошу суд отклонить его показания, поскольку…

— Защита возражает против этого, — сказала Мэгги. — Как минимум нам нужно, чтобы детектив Раунтри подтвердил подлинность отчёта. Он также должен объяснить, что случилось с ФБР. Он проехал весь этот путь от…

— Спасибо, мисс Макферсон, — прервала её Уорфилд. — Но я думаю, мисс Берг предложила справедливое решение этого нарушения правил раскрытия информации. Отчёт представлен в качестве доказательства защиты, но не свидетель.

— Ваша честь, — настаивала Мэгги. — Как нам объяснить присяжным значение произошедшего?

— Вы умный адвокат, — сказала Уорфилд. — Вы найдёте способ.

Ответ лишил Мэгги дара речи.

— Думаю, мы закончили, — сказала Уорфилд. — Давайте вернёмся, и, мистер Холлер, вы сможете продолжить допрос детектива.

— Ваша честь, — сказал я, — думаю, я закончил с детективом и готов двигаться дальше.

— Хорошо, — сказала Уорфилд. — Мисс Берг может провести перекрёстный допрос, если пожелает. Суд возобновит заседание через десять минут.

Мы вышли из кабинета и направились в зал суда. Берг угрюмо следовала за Мэгги, мной и помощником шерифа Чаном — обязательный участник процессии, поскольку я был под стражей.

— Надеюсь, ты сможешь с этим жить, — бросила Берг в спину Мэгги.

Мэгги обернулась к ней, не сбавляя шага.

— Надеюсь, ты сможешь, — ответила она.

Когда заседание суда возобновилось, у Берг было несколько вопросов к Друкер, но она воздержалась от обсуждения ареста в округе Вентура и ограничилась лишь некоторыми разъяснениями по предыдущим ответам детектива. Тем временем Мэгги вышла в коридор, чтобы сказать детективу Раунтри, что он напрасно проехал так далеко из Вентуры, и подготовить Арта Шульца к слушанию, когда Друкер наконец уйдёт со стенда.

По предварительной договорённости Шульц должен был быть свидетелем Мэгги. Я хотел, чтобы она сыграла роль обвинителя и использовала Шульца, чтобы раскрыть детали преступления, которые, по моему мнению, лежали в основе дела.

Шульц был троянским конём. Его добавили в список свидетелей как отставного биолога из Агентства по охране окружающей среды, который должен был обсудить материал, найденный под ногтями жертвы. Это должно было выставить его незначительным. Мы надеялись, что следователи Берг не станут тратить время или будут слишком заняты другими важными делами, чтобы поговорить с ним до его показаний. Это сработало, и теперь он собирался дать показания, где Мэгги использовала бы его, чтобы заложить основу для теории защиты и обвинения.

Шульц выглядел так, будто рано вышел на пенсию, возможно, чтобы начать карьеру эксперта‑свидетеля по всем вопросам, связанным с Агентством по охране окружающей среды. Ему было чуть больше пятидесяти пяти, он был подтянутым и в хорошей форме, с тёмным загаром. На нём были очки в стальной оправе и обручальное кольцо.

— Доброе утро, мистер Шульц, — начала Мэгги. — Не могли бы вы начать с того, чтобы рассказать присяжным, кто вы и чем зарабатываете на жизнь?

— Я сейчас на пенсии, но проработал тридцать лет в Агентстве по охране окружающей среды, — сказал Шульц. — Я работал в отделе по обеспечению соблюдения законодательства, в основном на Западе, мой последний офис находился в Солт‑Лейк‑Сити. Я остался там и после выхода на пенсию три года назад.

— Вы биолог по образованию?

— Да. У меня есть дипломы Университета Невады в Лас‑Вегасе и Университета Сан‑Франциско.

— Вас попросили проанализировать материал, обнаруженный под ногтями жертвы в этом деле, верно?

— Да.

— И что вы определили какой этот материал?

— Я согласен с выводами судмедэксперта, что это смесь материалов. Там был куриный жир и растительное масло. Небольшая доля сахарного тростника. Ресторанный жир — это, по сути, то, что мы называем сырьём.

— Когда вы говорите «мы», мистер Шульц, кого вы имеете в виду?

— Моих коллег из Агентства по охране окружающей среды.

— И вы имели дело с сырьём — ресторанным жиром — в Агентстве по охране окружающей среды?

— Да. Мне было поручено следить за соблюдением правил, касающихся программы Агентства по охране окружающей среды по биотопливу. Эта программа касается возобновляемого топлива — переработки сырья в биодизельное топливо. Она призвана снизить нашу национальную зависимость от нефти с Ближнего Востока.

— Итак, чем вызвана необходимость следить за соблюдением правил?

Берг встала и возразила, разводя руками и выражая недоумение по поводу того, какое отношение этот вопрос имеет к рассматриваемому делу.

— Ваша честь, — ответила Мэгги, — я прошу суд о снисхождении. Очень скоро станет совершенно ясно, какое отношение это имеет к убийству Сэма Скейлза.

— Продолжайте, мисс Макферсон, но поторопитесь, — сказала Уорфилд. — Свидетель может ответить на вопрос.

Мэгги повторила вопрос. Я расположился так, чтобы видеть большинство присяжных. Пока никто не скучал, но мы вступали в стадию, когда разрыв между этапами защиты становился всё шире. Нам требовались их полное внимание и терпение.

— Контроль за соблюдением правил был необходим, потому что там, где есть деньги, всегда будет мошенничество, — сказал Шульц.

— Вы говорите о государственных деньгах? — спросила Мэгги.

— Да. Государственные субсидии.

— Как это работало? Я имею в виду мошенничество.

— Это дорогостоящий процесс. Топливные отходы, сырьё, как бы вы их ни называли, необходимо собрать ещё до того, как они попадут на нефтеперерабатывающий завод. Их не качают из земли, как сырую нефть. Их собирают в центрах переработки, доставляют на нефтеперерабатывающий завод, затем перерабатывают и продают. Чтобы стимулировать переход нефтеперерабатывающих заводов на биотопливо, правительство запустило программу субсидирования. По сути, правительство платит производителю два доллара за баррель — примерно сто шестьдесят литров — за производство биотоплива.

— Что это означает, скажем, для автоцистерны, полной возобновляемого топлива?

— Автоцистерна перевозит около двухсот баррелей — примерно тридцать две тысячи литров. То есть каждый раз, когда грузовик отправляется с грузом, нефтеперерабатывающему заводу выплачивается четыреста долларов.

— И в этом‑то и заключается мошенничество?

— Да. Моё последнее крупное дело было в Эли, штат Невада. Там был нефтеперерабатывающий завод. Они провернули аферу, перевозя одну и ту же нефть на завод и обратно. У них был целый парк танкеров, которые прибывали и убывали с одним и тем же грузом. Менялась только маркировка. Проще говоря, на входе было написано «сырьё», а на выходе — «биодизель». Но это был один и тот же товар, и они получали по четыреста долларов за рейс. У них было двадцать пять грузовиков, и они получали сто тысяч долларов в неделю от правительства.

— Как долго это продолжалось?

— Примерно два года, прежде чем мы их засекли. Правительство Соединённых Штатов потеряло на этой схеме около девяти миллионов.

— Были ли аресты и судебное преследование?

— ФБР занялось этим и прикрыло дело. Были аресты, люди сидели в тюрьме, но главного так и не поймали.

— И кто это был?

— Неизвестно. В ФБР мне сказали, что этим заправляет мафия из Вегаса. Они использовали кого‑то в качестве прикрытия, чтобы купить долю в нефтеперерабатывающем заводе, и тогда началось мошенничество.

— У этой аферы было название?

— Мошенники называли её «кровопусканием зверя».

— Знаете, почему её так назвали?

— Они говорили, что этим зверем было правительство Соединённых Штатов. Оно было настолько огромным и обладало такими деньгами, что даже не заметило бы, сколько утекает через эту аферу.

Берг снова встала.

— Возражаю, Ваша честь, — сказала она. — Это интересная история, но как она связана с тем, что Сэма Скейлза нашли застреленным в гараже подсудимого, а затем в багажнике его машины?

Я не мог не восхищаться Берг за то, что она в своём возражении напомнила присяжным сразу о двух ключевых элементах своей позиции, призвав их не упускать из виду главное.

— Вот в чём вопрос, мисс Макферсон, — сказала Уорфилд. — Должна признать, я немного устала ждать, пока всё прояснится.

— Ваша честь, ещё несколько вопросов — и мы всё проясним, — сказала Мэгги.

— Хорошо, — сказала Уорфилд. — Продолжайте.

Я услышал мягкий стук закрывшейся двери зала суда и обернулся, чтобы осмотреть галерею. Агент Рут исчезла. Я догадался, что она знала, каким будет по крайней мере один из двух последних вопросов Шульцу.

— Мистер Шульц, вы назвали это последним крупным делом, в котором вы участвовали, — сказала Мэгги. — Когда это было?

— Ну, — сказал Шульц, помолчав, чтобы вспомнить детали, — насколько нам известно, мошенничество началось в две тысячи пятнадцатом году, и мы открыли дело и закрыли два года спустя. Уголовное преследование некоторых менее важных фигур началось уже после того, как я вышел на пенсию.

— Хорошо. И вы сказали, что, когда мошенничество было обнаружено, вы уведомили ФБР. Верно?

— Да, ФБР взяло это дело под свой контроль.

— Вы помните имена агентов, которые вели расследование?

— Было много агентов, но двое, которым поручили это дело, были здесь, в Лос‑Анджелесе. Их звали Рик Айелло и Дон Рут.

— А вам говорили, что дело, которым вы занимаетесь, уникально?

— Нет, они сказали, что это происходит на нефтеперерабатывающих заводах по всей стране.

— Спасибо, мистер Шульц. У меня больше нет вопросов.

Глава 49

Показания Арта Шульца были ключом к нашему делу, но больше всего нас заинтриговали его последние несколько ответов. Упоминание поимённо агентов ФБР давало нам некоторое преимущество, и мы намеревались его использовать. После смерти Оппарицио это, возможно, был мой единственный способ добиться «эн‑джи» — оправдательного вердикта.

Пока я наблюдал, как Дана Берг проводит поверхностный перекрёстный допрос отставного биолога Агентства по охране окружающей среды, Мэгги Макферсон вышла в коридор со своим ноутбуком, чтобы составить судебное постановление, которое мы должны были представить судье на рассмотрение. Она вернулась к тому времени, как Берг закончила беседу с Шульцем. Я встал и заявил, что защита должна обратиться к судье без присутствия присяжных и прессы. Судья Уорфилд рассмотрела просьбу, затем неохотно отправила присяжных на ранний обед и пригласила адвокатов в свой кабинет.

Как обычно, в связи с моим статусом опеки, заместитель шерифа Чан вошёл в кабинет вместе с нами и встал у двери.

— Судья, — сказал я, пока мы ещё выбирали места и рассаживались, — могу ли я попросить заместителя шерифа Чана выйти за дверь? Ничего личного к нему, но то, что мы собираемся здесь обсудить, весьма деликатно.

Судья долго смотрела на меня. Я знал, что ей не нужно напоминать о расследовании, которое этот суд начал в отношении незаконного прослушивания и сбора информации ведомством Чана. Но прежде, чем она успела что‑либо сказать, Берг возразила против моей просьбы.

— Это вопрос безопасности, Ваша честь, — сказала она. — Мистер Холлер, возможно, и в своём лучшем костюме, но он всё ещё находится под стражей и обвиняется в убийстве. Не думаю, что он должен быть вне надзора и контроля шерифа. Лично мне некомфортно, когда помощник шерифа находится за пределами кабинета.

Я покачал головой.

— Она всё ещё думает, что я хочу сбежать, — сказал я. — Мне осталось два дня до вынесения оправдательного приговора по этому делу, а она думает, что я планирую побег. Вот это и показывает её невежество.

Судья подняла руку, останавливая меня.

— Господин Холлер, вы должны уже знать, что личные нападки ни к чему не приведут в моём суде, — сказала она. — В том числе и в моём кабинете. Заместитель Чан работает в моём зале уже четыре года. Я ему полностью доверяю. Он останется, и всё, что вы скажете, не будет раскрыто или распространено иначе, как через официальный протокол.

Она кивнула судебному секретарю, которая, как обычно, сидела в углу со своим стулом и стенографом.

— Итак, — продолжила Уорфилд, — что мы здесь делаем?

Я кивнул Мэгги.

— Судья, — сказала она, — я только что написала и отправила вашему секретарю приказ на подпись. Это ходатайство о выдаче приказа «Habeas Corpus Ad Testificandum», обязывающего одного из только что названных в суде агентов ФБР явиться и дать показания.

— Подождите, — сказала Уорфилд.

Она взяла телефон, позвонила секретарю и попросила его скачать и распечатать три копии приказа Мэгги и принести их в кабинет. Затем она повесила трубку и попросила Мэгги продолжить.

— Судья, мы хотим, чтобы вы приказали агенту ФБР Дон Рут явиться в суд для дачи показаний, — сказала Мэгги.

— Разве я не подписывала повестку ФБР месяц назад? — спросила судья.

— И они проигнорировали её, как федеральное правительство и привыкло делать, — сказала Мэгги. — Стандартная операционная процедура в федеральном ведомстве. Именно поэтому мы хотим, чтобы вы выдали судебный приказ. Федеральному прокурору и агенту Рут будет сложно вас игнорировать, особенно если приказ будет направлен из суда.

Эта последняя часть была намёком. Если судья выдаст судебный приказ, она сможет его более строго использовать. Федеральный прокурор может проигнорировать его или приказать агенту Рут не отвечать на него. Но если невыполнение приведёт к выдаче ордера на арест, то агент Рут и федеральный прокурор могут быть взяты под стражу, как только выйдут за пределы федерального здания и окажутся на территории, находящейся под юрисдикцией судьи Уорфилд. Это был бы смелый шаг, но мы с Мэгги догадывались, что Уорфилд из тех судей, кто на это решится.

— Обвинение возражает, — сказала Берг. — Всё это — часть тщательно спланированной попытки отвлечь присяжных от доказательств. Это специализация Холлера, Ваша честь. Он делает это в каждом деле, в каждом судебном процессе. Здесь это не сработает, потому что это мошенничество. Назовите это мошенничеством «кровопускание зверя». Но это не имеет никакого — никакого — отношения к доказательствам.

— Это не отвлечение, судья, — сказал я, перекрывая остальных. — Агенты Рик Айелло и Дон Рут только что были названы свидетелем перед присяжными. Агент Рут была в зале суда до этого, следя за этим делом. Каждый из этих присяжных…

— Подождите секунду, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Вы знаете агента Рут в лицо?

— Да, — сказал я. — Она и Айелло встретились со мной у меня дома, когда моя команда начала копаться в этом деле. Это те самые агенты, которые отправились в округ Вентура, чтобы забрать Сэма Скейлза из рук тамошнего шерифа.

Это было всего лишь моё обоснованное предположение, но оно казалось логичным, поскольку я был уверен, что слитый отчёт об аресте исходит от Рут. Я продолжил:

— Теперь имена Рут и Айелло занесены в протокол и представлены присяжным, — сказал я. — Они ожидают услышать хотя бы одного из них, и защита имеет право на их показания.

— У них также есть имя Луис Оппарицио, — сказала Берг. — Мы его увидим?

Я повернулся к Берг. На её лице была ухмылка. Это была оговорка. Она, очевидно, знала, что Оппарицио был в нашем списке свидетелей и что Уорфилд подписала повестку защиты на него. Но то, что мы уже знали: Оппарицио мёртв — было очень важным. Это означало, что обвинение следило за Оппарицио гораздо пристальнее, чем я думал. Это также означало, что Берг выжидала и была готова предпринять шаги, чтобы предотвратить его появление или нейтрализовать его, если ему позволят дать показания. Её оговорка позволила мне заглянуть за кулисы.

Всё это, по‑видимому, Мэгги пропустила мимо ушей в пылу спора, и она продолжила свою аргументацию.

— Ваша честь, — сказала она, — вы обязаны обеспечить подсудимому справедливое судебное разбирательство. Без показаний ФБР здесь, это невозможно. В этом и заключается суть дела. Единственная альтернатива — снять обвинение.

— Ага, конечно, — саркастически ответила Берг. — Этого не произойдёт. Судья, вы не можете этого сделать. Это огромный отвлекающий манёвр. Они просто хотят привлечь ФБР, чтобы отвлечь присяжных от истины. Вы не можете…

— Вы не говорите от имени суда, мисс Берг, — сказала Уорфилд. — Позвольте мне задать очевидный вопрос. Агенты упоминались в показаниях по делу о мошенничестве трёхлетней давности в Неваде. Где их отношение к этому делу?

— Они сообщили Шульцу, что это происходит по всей стране, — сказала Мэгги.

— Защита докажет с помощью показаний агента и других доказательств, что дело в Неваде имеет более чем прямое отношение к убийству Сэма Скейлза, — добавил я. — Мы покажем, что Сэм Скейлз участвовал в аналогичной схеме в «Биогрин Индастриз» в порту Лос‑Анджелеса.

— Но детектив Друкер дал показания, что не может подтвердить, что Сэм Скейлз вообще там работал, — сказала Уорфилд.

— Именно поэтому нам нужны показания агента Рут, — сказал я. — Она может это подтвердить, потому что именно она отправила его туда в качестве информатора. Он работал на них, и именно это привело к его гибели.

Я заметил, что Мэгги повернулась на своём месте и посмотрела на меня. Я знал, что раскрываю больше, чем следовало, и обещаю больше, чем могу дать. Но я инстинктивно чувствовал, что это ключевой момент дела. Мне нужно было вызвать агента Рут на свидетельское место, и я был готов сказать всё, чтобы она там оказалась.

— Ваша честь, — сказала Мэгги. — Это дело о виновности третьей стороны, и добиться показаний агента Рут — это то, что нам необходимо.

Берг покачала головой.

— Вы не можете всерьёз это обдумывать, — сказала она. — Это так же тонко, как паутина. Вы можете видеть всё насквозь. Здесь нет ничего, кроме домыслов. Никаких доказательств, никаких показаний, которые хоть отдалённо связывали бы происходящее в «Биогрин Индастриз» с убийством Сэма Скейлза в его гараже!

Она подкрепила своё возражение пальцем, указав на меня.

После паузы Уорфилд обдумала все аргументы, а затем вынесла решение.

— Спасибо за ваши аргументы, — сказала она. — Я подпишу постановление, предписывающее агенту Рут явиться завтра в десять часов утра. На этот раз я передам его федеральному прокурору и напомню ему, что он должен покинуть здание в конце дня, и когда он это сделает, он будет на моей территории. Кроме того, я скажу ему, что это дело привлекло большое внимание средств массовой информации, и могу гарантировать, что репортёры завтра в зале суда услышат моё мнение об ФБР и федеральном прокуроре, если они не подчинятся.

— Благодарю вас, Ваша честь, — сказала Мэгги.

— Судья, обвинение всё ещё возражает, — сказала Берг.

— Ваше возражение отклонено, — сказала Уорфилд. — У вас есть что‑то ещё?

— Да, постоянное возражение, — сказала Берг. — При всём уважении, с самого начала этого процесса суд постоянно выносил решения, наносящие ущерб обвинению.

В кабинете повисла ошеломлённая тишина. Берг обвиняла судью в том, что та пренебрегла своей беспристрастностью и своими решениями отдавала предпочтение защите. Как юрист, вышедшая из адвокатуры, Уорфилд была бы особенно чувствительна к такому обвинению. Берг провоцировала Уорфилд на вспышку гнева, которая могла бы подтвердить правоту возражения.

Но судья, казалось, взяла себя в руки, прежде чем ответить.

— Ваше постоянное возражение принято к сведению, но отклонено, — спокойно сказала она. — Если ваше заявление направлено на то, чтобы разжечь или запугать суд, будьте уверены, что ваши усилия не увенчались успехом, и что суд продолжит выносить решения беспристрастно и независимо, основываясь на законе и применяя его к делу.

Уорфилд замолчала, ожидая, не возразит ли Берг, но прокурор промолчала.

— Итак, есть ли ещё какие‑нибудь вопросы для обсуждения? — спросила Уорфилд. — Я бы хотела опубликовать это постановление, а потом пообедать.

— Ваша честь, — сказала Мэгги, — мы потеряли нашего главного свидетеля на сегодня, и…

— И кто это был? — спросила Уорфилд.

— Луис Оппарицио, — сказала Мэгги.

— Повестка была доставлена? — спросила Уорфилд.

— Да, — ответила Мэгги.

— Тогда почему его здесь нет? — спросила Уорфилд.

— Его убили, — сказала Мэгги. — Его тело нашли вчера.

— Что? — вскрикнула судья.

— Да, — сказала Мэгги. — В Аризоне.

— И это имеет какое‑то отношение к этому делу? — спросила Уорфилд.

— Мы так думаем, Ваша честь, — ответила Мэгги.

— Вот почему вам нужно, чтобы ФБР пришло и дало показания, — сказала Уорфилд.

— Да, Ваша честь, — ответила Мэгги. — И, помимо Оппарицио, на сегодня у нас был назначен только один свидетель — детектив Раунтри, которого вы не допустили.

— Вы хотите сказать, что у вас нет других свидетелей по вашему делу? — спросила Уорфилд.

— У нас есть только один: мистер Холлер, — сказала Мэгги. — И мы не хотим, чтобы он давал показания, пока мы, возможно, не получим ответ от ФБР и агента Рут. Он будет нашим последним свидетелем.

Уорфилд выглядела расстроенной. Она явно не хотела терять время.

— Кажется, я припоминаю новые имена в вашем списке свидетелей, — сказала она.

— Это правда, но ход судебного процесса диктовал изменения в нашей стратегии, — сказал я. — Мы исключили некоторых свидетелей только сегодня утром. У нас был токсиколог, готовый к сегодняшнему дню, но детектив Друкер и заместитель судмедэксперта уже занимались тем же вопросом. У нас была повестка на владельца дома, но детектив Друкер также охватил и её информацию.

— Кажется, у вас в списке был бармен, — сказала Уорфилд.

Я колебался. Мы описали Мойру Бенсон в списке свидетелей как человека, который мог бы дать показания о том, что я не пил на праздновании Нового года и был совершенно трезв, когда ушёл. Но это была маскировка, чтобы скрыть истинную ценность её показаний. На самом деле она собиралась рассказать присяжным, что в ночь вечеринки ей позвонили в бар «Красное Дерево», и анонимный абонент спросил, ушёл ли я. В тот момент я уже расплатился и направлялся к двери, замедляемый рукопожатиями и благодарностями от гостей, которые за мой счёт выпили свою вечернюю порцию алкоголя. Она сказала звонившему, что я направляюсь к двери. Согласно версии защиты, после этого звонка Милтону пришло сообщение о моём уходе. Но теперь, с распечатками телефонных звонков, которые мы получили, мы не смогли нанести тот двойной удар, на который надеялась защита. Это не означало, что всё было иначе. Распечатки телефонных звонков могли быть подделаны, или Милтон мог получить сообщение на одноразовом телефоне. Но мы не смогли превратить предположение в факт, и я не счёл нужным вызывать бармена на допрос.

— Её показания также не нужны, учитывая недавно полученные нами записи, — сказал я.

Судья на мгновение задумалась и решила больше не спрашивать о бармене.

— Итак, у вас остались только ФБР, о котором мы ничего не знаем, и мистер Холлер, — сказала она.

— И это сильно изменило бы нашу стратегию, если бы ему пришлось давать показания до того, как мы услышим голос агента Рут, — сказала Мэгги.

— Если мы услышим голос агента Рут, — сказала Уорфилд.

— Судья, это просто абсурд, — сказала Берг. — У них не было никакой стратегии. Вся эта история с Рут всплыла сегодня.

— Обвинение ошибается, — сказала Мэгги. — ФБР было у нас на примете с самого начала. И мы всегда планировали закончить дело решительным отрицанием мистером Холлером обвинений. Мы хотели бы, чтобы так и осталось.

— Хорошо, — сказала Уорфилд. — Я отпускаю присяжных на сегодня. Надеюсь, завтра мы заслушаем ФБР, а затем и ответчика. В любом случае, советую вам всем использовать время, пока сегодня не будет заседаний, для работы над заключительными аргументами. Возможно, вы дадите их завтра днём.

— Судья, мы представим доказательства в качестве опровержения, — сказала Берг. — И, возможно, свидетеля, в зависимости от завтрашних показаний.

— Это будет вашей прерогативой, — сказала Уорфилд.

Я заметил, что Берг перестала обращаться к Уорфилд «Ваша честь». Интересно, заметила ли это судья.

— Думаю, мы закончили, — сказала Уорфилд. — Я увижусь со всеми в зале суда в час дня, когда распущу присяжных.

Вернувшись в зал суда через коридор перед кабинетом судьи, я подошёл за Берг, которая на этот раз шла впереди.

— Ты знала, что Оппарицио мёртв, ещё до того, как мы туда вошли, — сказал я. — Если всё это было просто отрепетированной попыткой отвлечь присяжных, почему ты так на него набросилась?

— Потому что я вижу, к чему ты приближаешься за километр, Холлер, — ответила Берг. — И мы были готовы к Оппарицио, живому или мёртвому. Ты, очевидно, нет.

Она продолжала идти, а я замедлил шаг, чтобы Мэгги могла меня догнать.

— О чём это было? — спросила она.

— Ни о чём, — ответил я. — Просто ещё одна чушь. Итак, как ты думаешь, каковы наши шансы с повесткой?

— Пригласить агента на свидетельское место? — переспросила Мэгги. — Где‑то между нулём и нулём. Думаю, всё будет зависеть от тебя и того, как ты расположишь к себе присяжных. Так что будь готов и покажи себя с самой лучшей стороны.

После этого мы шли молча. Я знал, что какие бы риски ни ждали впереди, все они лежат на мне.

Глава 50

После того как присяжные были отправлены домой, а в зале суда стало темно, нам с Мэгги Макферсон разрешили поработать в комнате для адвокатов и клиентов в зале суда, пока не придёт время моего личного трансфера обратно в «Башни‑Близнецы».

Мы многое успели сделать. Вместо того чтобы сосредоточиться, как предлагала судья, на заключительном слове, мы работали над вопросами для последних двух свидетелей — специального агента Дон Рут и меня. И это было особенно важно для агента Рут, потому что именно эти вопросы, скорее всего, содержали информацию, которую мы хотели донести до присяжных. Мы предполагали, что, если нам повезёт вызвать Рут на свидетельское место, она в лучшем случае будет неохотным свидетелем. Мы не стали бы спрашивать: «Был ли Сэм Скейлз информатором ФБР?» Мы бы спросили: «Как долго Сэм Скейлз был информатором ФБР?» Таким образом, присяжные получили бы необходимую нам информацию, независимо от того, были ли даны ответы на сами вопросы.

Было решено, что я буду допрашивать Рут, если она ответит на распоряжение судьи, а Мэгги, конечно же, будет допрашивать меня. Во время рабочего заседания она убедила меня дать показания. Преодолев это внутреннее препятствие, я с энтузиазмом принял эту идею и начал думать о вопросах и ответах, которые мы сочиняли вместе.

Я оставался в костюме, пока мы работали, не желая проводить это время с Мэгги в арестантской форме. Это было мелочью, и ей, вероятно, было всё равно, но мне — нет. Помимо нашей дочери, она всегда была самой важной женщиной в моей жизни, и мне было важно, что она обо мне думает.

Я знал, что нас всё время снимают на камеру, и прикосновения запрещены, но в какой‑то момент я не смог сдержаться. Я потянулся через стол и накрыл её руку своей, пока она пыталась записать один из вопросов, которые задаст мне на следующий день.

— Мэгги, спасибо, — сказал я. — Что бы ни случилось, ты была рядом со мной, и это значило для меня больше, чем ты можешь себе представить.

— Ну, — сказала она, — давай вернёмся к «эн‑джи», как ты это называешь, — и всё будет хорошо.

Я убрал руку, но было слишком поздно. Из динамика рядом с камерой раздался голос, потребовавший, чтобы я больше к ней не прикасался. Я сделал вид, будто не слышал его.

— Всё ещё думаешь вернуться в офис окружного прокурора после всего этого? — спросил я. — Теперь, когда ты увидела завесу высокорискованной работы защиты?

Я добродушно улыбнулся, желая немного передохнуть.

— Не знаю, — сказала она. — Уверена, начальство получает от Даны сплошные жалобы на меня. Колодец может быть отравлен — особенно когда мы выиграем. Может, мне стоит привыкнуть к тому, чтобы ставить на место этого человека, — сказала она с полным сарказмом.

Но она улыбнулась, и я улыбнулся в ответ.

В шестнадцать ноль‑ноль я получил пятнадцатиминутное предупреждение от заместителя шерифа Чана о том, что меня переводят в шаттл и мне придётся снять костюм. Мэгги сказала, что она тоже пойдёт.

— Когда выберешься отсюда, позвони Сиско, — сказал я ей. — Сними копию видео с парня из обслуживания номеров в Аризоне и принеси её завтра в суд. Она может нам понадобиться.

— Хорошая идея, — сказала она.

Через двадцать минут я сидел в патрульной машине, которую вёл к «Башням‑Близнецам» заместитель шерифа Пресли. Он поехал обычным маршрутом от здания суда, пересёк шоссе сто один по Мэйн‑стрит и спустился по авеню Сесара Чавеса к улице Виньес.

Но на Виньес, вместо того чтобы повернуть налево к улице Боше и тюрьме, он повернул направо.

— Пресли, что случилось? — спросил я. — Куда мы едем?

Он не ответил.

— Пресли, — повторил я. — Что происходит?

— Просто успокойся, — сказал Пресли. — Скоро узнаешь.

Но его ответ меня не успокоил. Вместо этого меня охватило сильное беспокойство. Рассказы о том, как помощники шерифа совершают или организуют зверства в тюрьмах, пронизывали местную систему правосудия. Ничего невообразимого. Но, правда это или вымысел, все эти истории происходили внутри тюрьмы, где всё контролировалось и не наблюдалось посторонними свидетелями. Пресли увозил меня из тюрьмы, и мы ехали за железнодорожным комплексом Юнион‑Стейшен, подпрыгивая на путях, и въезжали на ремонтную станцию, где рабочие закончили работу ровно в пять.

— Пресли, ну же, — сказал я. — Тебе не обязательно этого делать. Я думал, мы договорились. Ты же говорил мне быть осторожнее. Зачем ты это делаешь?

Я наклонился вперёд, насколько позволяли ремень безопасности и наручники между ног. Я увидел лёгкую улыбку на его лице и понял, что он меня разыграл. Он не был сочувствующим. Он был одним из них.

— Кто тебя подговорил, Пресли? — спросил я. — Берг? Кто?

Снова молчание моего похитителя. Пресли заехал в открытый бокс, накрытый гофрированной и ржавой металлической крышей. Затем он открыл замки задних дверей и вышел из машины.

Я следил за ним, пока он обходил машину спереди. Но он остановился и посмотрел на меня через лобовое стекло. Я был озадачен. Он собирается меня вытащить или как?

Задняя дверь напротив открылась, и я обернулся и увидел, как специальный агент Дон Рут скользнула на пластиковое сиденье рядом со мной.

— Агент Рут, — выпалил я. — Что, чёрт возьми, происходит?

— Успокойтесь, Холлер, — сказала она. — Я здесь, чтобы поговорить.

Я повернулся и снова посмотрел через лобовое стекло на Пресли. Я понял, что только что совершенно неправильно его понял.

— И я должна задать вам тот же вопрос, — сказала Рут. — Что, чёрт возьми, происходит?

Я оглянулся на неё, немного обретая самообладание и хладнокровие.

— Вы знаете, что происходит, — сказал я. — Чего вы хотите?

— Во‑первых, этого разговора не было, — сказала она. — Если вы когда‑нибудь попытаетесь сказать, что он был, у меня будут четыре агента, готовые обеспечить мне алиби, и вы будете выглядеть лжецом.

— Хорошо. О чём именно идёт разговор?

— Ваша судья вышла из себя. Приказывает мне явиться для дачи показаний? Этого не будет.

— Хорошо, не появляйся. Потом сможете прочитать об этом в «Таймс». Но, если хотите знать моё мнение, так расследование не скроешь.

— И вы считаете, что давать показания в открытом суде — это…?

— Послушайте, если вы будете сотрудничать, мы сможем подготовить ваши показания. Мы сможем защитить то, что вам нужно защитить. Но мне нужно зафиксировать в протоколе, что Сэм Скейлз был информатором и что Луис Оппарицио узнал об этом и приказал его прикончить.

— Даже если это не так?

Я долго смотрел на неё, прежде чем ответить.

— Если это не так, то что же тогда? — наконец спросил я.

— Подумайте, — сказала она. — Если бы Оппарицио считал Сэма информатором, продолжил бы он мошенничество в «Биогрин»? Или убил бы Сэма и закрыл бы лавочку?

— Ладно, значит, вы говорите, что мошенничество продолжалось — даже после того, как Сэма убили. Значит, операция Бюро тоже продолжается.

Я попытался сопоставить всё это, но не смог.

— Почему Сэма убили? — спросил я.

— Вы, наверное, знали его лучше всех, — сказала Рут. — Как думаете, почему?

Меня осенило.

— Он проворачивал свою аферу, — сказал я. — На Бюро и Оппарицио. Что это было?

Рут колебалась. Она была воспитана в культуре, где секреты никогда не раскрывались. Но сейчас был подходящий момент — разговор, который можно было и нужно было отрицать.

— Он занимался мошенничеством, — сказала Рут. — Мы узнали об этом после его смерти. Он тайно основал собственную компанию по дистрибуции нефти. Зарегистрированную в правительстве. Он направлял танкеры в порт и обратно, но половина субсидий шла ему.

Я кивнул. Дальше сюжет развивался легко.

— Оппарицио узнал и был вынужден его прикончить, — сказал я. — Он не хотел, чтобы расследование в отношении «Биогрин» затронуло его, и увидел в этом возможность свести со мной счёты.

— И я не собираюсь давать показания ни по одному из этих вопросов, — сказала она. — Нет причин не делать этого. Оппарицио мёртв, если вы не слышали.

Она продолжила, — Вы думаете, Оппарицио всем этим руководил? Думаете, он был целью? Он руководил одной операцией. Мы следим за шестью нефтеперерабатывающими заводами в четырёх штатах. Текущие операции. Оппарицио не отдавал приказы, он их выполнял. И поэтому им было легко решить, что он должен уйти. Его внештатная вендетта с вами показала его недальновидность, а эти люди этого не терпят. Совершенно. Вы думаете, он смылся в Аризону, чтобы избежать повестки? Не глупите. Он прятался от них, а не от вас.

— Вы тоже за ним следили?

— Я этого не говорила.

Через лобовое стекло я видел, как Пресли расхаживает перед машиной. У меня было ощущение, что нас отслеживают. Это была несанкционированная остановка.

— Он тоже на вас работает? — спросил я. — Пресли? Или у вас есть что‑то на него?

— Не беспокойтесь о нём, — сказала Рут.

Я снова подумал о своей ситуации.

— И что же мне делать? — спросил я. — Пожертвовать собой? Получить обвинительный приговор, чтобы дело продолжилось? Это безумие. Вы спятили, если думаете, что я так поступлю.

— Мы надеялись, что наше расследование дойдёт до стадии ареста ещё до того, как ваше дело дойдёт до суда, — сказала она. — Мы бы тогда всё уладили. Но этого не произошло — вы отказались отложить дело. Многое из того, что должно было произойти, не произошло.

— Без шуток. Позвольте задать вам один вопрос: вы видели, как они убили Сэма? Вы просто позволили этому случиться — чтобы защитить своё расследование?

— Мы бы никогда не допустили подобного. Особенно чтобы защитить расследование. Его схватили на нефтеперерабатывающем заводе. У нас больше никого не было внутри. Мы не знали, что он мёртв, пока полиция Лос‑Анджелеса не сняла отпечатки пальцев, обнаружив его тело в твоём багажнике.

Через лобовое стекло я видел, как Пресли начал подавать Рут знаки. Он указал на часы и покрутил пальцем в воздухе. Он велел ей закругляться. Когда мы недавно пересекали шоссе сто один, он сообщил по рации патрульной машины, что перевозит своего заключённого в «Башни‑Близнецы». Вскоре они заметят, что мы не приехали.

— Так почему же вы просто не пошли в полицию Лос‑Анджелеса или к окружному прокурору и не выложили всё начистоту? — спросил я. — Вы могли бы просто сказать им, чтобы они отстали от меня, и ничего бы этого не случилось.

— Это было бы немного сложновато, учитывая, что в Сэма стреляли в вашем гараже и последовавшую за этим бурю в средствах массовой информации, — сказала Рут. — Вся эта история с самого начала была неудачным стечением обстоятельств.

— И в итоге у вас осталось чувство вины. Вот почему вы подсунули мне под дверь протокол об аресте в Вентуре.

— Я не говорю, что это сделала я.

— Вам и не обязательно. Но спасибо.

Рут открыла дверь.

— И что будет завтра? — спросил я.

Она оглянулась на меня.

— Понятия не имею, — сказала она. — Это точно не в моей власти.

Она вышла, закрыла дверь и отошла назад, а я даже не стал оглядываться, чтобы посмотреть ей вслед. Пресли быстро сел за руль. Он выехал задним ходом из бокса и покинул двор тем же путём, которым мы приехали.

— Извини, Пресли, — сказал я. — Я уже запаниковал и неправильно тебя понял.

— Не в первый раз, — сказал он.

— Ты агент или просто работаешь с ними?

— Думаешь, я тебе скажу?

— Наверное, нет.

— Значит, если в «Тауэрс» что‑нибудь случится из‑за нашего опоздания, я скажу, что остановился, потому что тебе стало плохо.

Я кивнул.

— Подтверждаю, — сказал я.

— Они даже не спросят, — сказал он.

Мы вернулись на улицу Виньес. Через лобовое стекло я видел впереди «Башни‑Близнецы».

Глава 51

Четверг, 27 февраля

Утром меня разбудили рано и посадили в машину сопровождения к восьми часам. В тюрьме мне никто не объяснил, почему.

— Пресли, ты знаешь, почему я еду так рано? — спросил я. — Суд откроется только через час.

— Понятия не имею, — сказал Пресли. — Мне просто сказали тебя туда отвезти.

— Какие‑нибудь последствия небольшого крюка домой прошлой ночью?

— Какого крюка?

Я кивнул и выглянул в окно. Я надеялся, что Мэгги уже предупредили.

Когда мы добрались до здания суда, меня передали охраннику, который отвёл меня в лифт, закрытый на карантин, и открыл его ключом. Вот тогда я и начал заполнять пробелы. Обычно меня отводили на девятый этаж, где находился зал суда судьи Уорфилд. Охранник повернул ключ рядом с кнопкой восемнадцатого этажа. Каждый адвокат в городе знал, что главный офис окружного прокурора находится на восемнадцатом этаже здания уголовного суда.

Выйдя из лифта, меня проводили в запертую комнату для допросов, которая, как я предполагал, использовалась для допросов подозреваемых в преступлениях, когда они соглашались сотрудничать. Не стоит оставлять такие соглашения без внимания. Люди меняют своё мнение — как подозреваемые, так и адвокаты. Если кто‑то, столкнувшийся с серьёзным обвинением или суровым приговором, тихо предлагает властям оказать существенную помощь, на следующий день назначать встречу не стоит. Вы ведёте их наверх и извлекаете всю информацию, какую можно извлечь. И это происходило в комнате, в которой я сейчас сидел.

Прикованный наручниками к поясной цепи и всё ещё в своей хандре, я сидел один пятнадцать минут, прежде чем начал смотреть в камеру в углу потолка и кричать, что хочу увидеть своего адвоката.

Это не вызвало никакой реакции ещё пять минут, а затем дверь открылась, и появился охранник. Он провёл меня по коридору и через дверь. Я вошёл в нечто, похожее на зал заседаний — скорее всего, такое место, где определялась политика, а прокуроры и руководители обсуждали важные дела. Десять стульев с высокими спинками стояли вокруг большого овального стола, и большинство из них были заняты. Меня проводили к свободному месту рядом с Мэгги Макферсон. Я либо узнал большинство людей, собравшихся за столом, либо мог догадаться, кто они. С одной стороны, сидела Дана Берг вместе со своим помощником в галстуке‑бабочке, а также окружной прокурор Джон «Большой Джон» Келли и Мэтью Скаллан, который, как я знал, был начальником Берг и главой отдела по расследованию особо тяжких преступлений. В этой должности он ранее был начальником Мэгги, пока её не перевели в отдел по охране окружающей среды.

Напротив государственных прокуроров за столом сидели федералы. Я увидел агента Рут и её партнёра Рика Айелло, а также прокурора Соединённых Штатов по Южному округу Калифорнии Уилсона Корбетта и ещё одного мужчину, которого я не узнал, но предположил, что это прокурор среднего звена, скорее всего курирующий расследование по делу «Биогрин».

— Мистер Холлер, добро пожаловать, — сказал Келли. — Как у вас дела?

Прежде чем ответить, я посмотрел на Мэгги, и она слегка покачала головой. Этого было достаточно, чтобы понять: она тоже не представляет, в чём дело.

— Я только что провёл ещё одну ночь в ваших замечательных апартаментах в «Башнях‑Близнецах», — сказал я. — Как, по‑твоему, я себя чувствую, Большой Джон?

Келли кивнул, словно знал, что я так отвечу.

— Что ж, кажется, у нас для вас хорошие новости, — сказал Келли. — Если мы сможем договориться по некоторым вопросам, мы закроем дело против вас. Вы можете сегодня спать в своей постели. Как вам такое?

Я окинул взглядом лица в комнате, начиная с Мэгги. Она выглядела удивлённой. Дана Берг — расстроенной, а Рик Айелло выглядел так же, как в последний раз, когда я видел его на крыльце: злобным.

— Обвинение снято? — спросил я. — Присяжные приведены к присяге. Приговор вердикта вступил в силу.

Келли кивнул.

— Верно, — сказал он. — Вас нельзя судить повторно по статье о двойной ответственности. Никаких повторений. Всё сделано.

— И по каким вопросам нам нужно прийти к соглашению? — спросил я.

— Пусть это сделает мистер Корбетт, — сказал Келли.

Я мало что знал о Корбетте, кроме того, что он не имел прокурорского опыта, пока нынешний президент не назначил его федеральным прокурором.

— У нас сложилась непростая ситуация, — сказал он. — Мы ведём расследование, которое зашло гораздо глубже, чем вы думаете. Дело не ограничивается Луисом Оппарицио. Но раскрытие даже малой его части в суде поставит под угрозу более масштабное дело. Нам нужно, чтобы вы согласились хранить молчание до завершения и вынесения решения по более крупному делу.

— И когда это произойдёт? — спросила Мэгги.

— Мы не знаем, — ответил Корбетт. — Процесс продолжается. Это всё, что я могу вам сказать.

— И как это будет работать? — спросил я. — Обвинения просто снимаются без объяснений?

Келли снова взял слово. Я смотрел на Дану Берг, пока он говорил.

— Мы будем ходатайствовать о снятии обвинений как противоречащих общественным интересам, — сказал он. — Мы заявим, что окружная прокуратура располагает информацией и доказательствами, которые ставят под серьёзное сомнение обоснованность и справедливость нашего дела. Эта информация и доказательства останутся конфиденциальными в рамках продолжающегося расследования.

— И всё? — спросил я. — Это всё, что вы скажете? А как насчёт неё? Что говорит Дана? Она уже четыре месяца называет меня убийцей.

— Мы хотим привлечь к этому как можно меньше внимания, — сказал Келли. — Мы не можем продолжать этот процесс и при этом защищать федеральное расследование.

Берг смотрела на стол перед собой. Я видел, что она не одобряет этот план. Она искренне верила в свою правоту до самого конца.

— Итак, это сделка? — спросил я. — Обвинения сняты, но я никогда не могу сказать, почему, а вы никогда не признаете, что были неправы?

Никто не ответил.

— Вы думаете, что идёте на компромисс? — сказал я. — Думаете, что это сделка, по которой вы позволяете убийце уйти ради общего блага.

— Мы не выносим вердикт, — сказал Келли. — Мы знаем, что у вас есть информация, которая может навредить общему благу, если она выйдет наружу.

Я указал на Дану Берг.

— Она выносит вердикт, — сказал я. — Она вынесла вердикт, когда посадила меня в тюрьму. Она думает, что я убил Сэма Скейлза. Вы все так думаете.

— Вы не знаете, что я думаю, Холлер, — сказала Берг.

— Я пас, — сказал я.

— Что? — спросил Келли.

Мэгги положила руку на мою, пытаясь остановить меня.

— Я же сказал, пас, — ответил я. — Отведите меня в суд. Я рискну с присяжными. Они вынесут оправдательный вердикт, и я чист и невиновен. И я смогу рассказать всему миру, как меня подставили прямо под носом у ФБР, а потом окружной прокурор меня подставил. Мне такой расклад нравится больше.

Я отодвинул стул на ножках и повернулся, чтобы найти помощника шерифа, который меня привёл.

— Чего вы хотите, Холлер? — спросил Корбетт.

Я оглянулся на него.

— Чего я хочу? — переспросил я. — Я хочу вернуть себе невиновность. Хочу, чтобы было сказано, что ваши новые данные и доказательства однозначно оправдывают меня по этому обвинению. Я хочу, чтобы это сказали либо вы, Большой Джон, либо Дана. Сначала в ходатайстве суду, затем судье в открытом судебном заседании, а затем на пресс‑конференции на ступенях здания суда. Если вы не можете мне этого дать, я получу это от присяжных, и нам не о чем говорить.

Келли посмотрел через стол на своего федерального коллегу. Я увидел кивок и выражение одобрения.

— Думаю, мы можем это уладить, — сказал Келли.

Берг резко откинулась назад, словно её ударили по лицу.

— Хорошо, — сказал я. — Потому что это ещё не всё.

— Господи Иисусе, — сказал Айелло.

— Мне нужно ещё две вещи, — сказал я, игнорируя Айелло и глядя прямо на Келли. — Я не хочу никаких негативных последствий для моей со‑адвоката. После этого она вернётся к вам на работу. Никакого снижения зарплаты, никакой смены работы.

— Это уже должно было произойти, — сказал Келли. — Мэгги — одна из наших лучших, и…

— Отлично, — сказал я. — Тогда вам не составит труда изложить это в письменной форме.

— Майкл, — сказала Мэгги. — Я не…

— Нет, я хочу письменно, — сказал я. — Я хочу всё это в письменной форме.

Келли медленно кивнул.

— Вы получите письменно, — сказал он. — А что во‑вторых?

— Ну, я думаю, мы убедительно доказали в суде, что офицер Рой Милтон ждал меня той ночью четыре месяца назад, — сказал я. — Его история про пропавший номерной знак — чушь собачья. Меня подставили, а потом избили и чуть не убили, а моё имя и репутацию постоянно очерняли. Полиция Лос‑Анджелеса никогда не будет это расследовать, но у вас есть Отдел по обеспечению общественной честности. Я подам жалобу и не хочу, чтобы её заморозили. Я хочу, чтобы расследование довели до конца. Это не могло бы произойти без помощи изнутри, и Милтон — отправная точка. Уверен, что где‑то есть связь с Оппарицио — я бы начал с его адвокатов, — и я хочу знать, какая именно.

— Мы заведём дело, — сказал Келли. — Мы проведём расследование добросовестно.

— Тогда, думаю, всё в порядке, — сказал я.

Берг покачала головой, услышав мой список требований. Мэгги заметила, что я смотрю на Берг, и снова положила мне руку на предплечье, надеясь удержать. Но это был мой момент, и я не мог его упустить.

— Дана, я знаю, вы никогда не поверите, что это подстава, — сказал я. — Многие не поверят. Но, возможно, когда‑нибудь, когда федералы доведут это расследование до конца, они найдут время показать вам, где вы с полицией Лос‑Анджелеса ошиблись.

Впервые Берг повернулась и посмотрела на меня.

— К чёрту тебя, Холлер, — сказала она. — Ты мерзавец, и никакая сделка этого не изменит. Увидимся в зале суда. Я хочу поскорее с этим покончить.

Затем она встала со своего места и вышла из комнаты. Повисло долгое молчание. Большую часть этого времени я сосредоточился на агенте Рут. Я хотел помочь ей, но не хотел подставлять её за то, что она помогла мне.

— Мы закончили? — спросил Корбетт, положив руки на подлокотники кресла и помедлив, прежде чем подняться.

— У меня есть кое‑что для агентов, — сказал я.

— Нам от вас ничего не нужно, — сказал Айелло.

Я кивнул Мэгги.

— У нас есть видео, — сказал я. — На нём ваш убийца. Человек, который убил Оппарицио и вынес его тело из отеля в Скоттсдейле. Мы вам его передадим. Может быть, оно поможет.

— Не беспокойтесь, — сказал Айелло. — Нам не нужна ваша помощь.

— Нет, — сказала Рут. — Мы возьмём её. Спасибо.

Она посмотрела на меня и кивнула. Я видел, что её слова были искренними и что по крайней мере один человек в комнате не верил, что они освобождают убийцу.

Глава 52

Час спустя я был в своём костюме и стоял в зале суда перед судьёй Уорфилд. Она распустила присяжных, но сказала, что они могут остаться, если хотят, и все они так и сделали. Дана Берг в неохотном, но тщательно сформулированном заявлении сообщила суду, что появились новые доказательства конфиденциального характера, которые полностью оправдывают меня по всем пунктам обвинения. Она сказала, что окружная прокуратура отзывает обвинение с предубеждением и аннулирует запись о моём аресте.

Мэгги Макферсон стояла рядом со мной, а моя дочь и члены моей команды — позади. Несмотря на предостережение судьи сдерживать эмоции, люди в зале суда захлопали, когда прокурор закончила своё заявление. Я посмотрел на ложу присяжных и увидел среди них шеф‑повара из «Голливуд Боул» — я кивнул. Я правильно отметил её в своей оценочной карточке.

Теперь настала очередь судьи.

— Мистер Холлер, — сказала судья Уорфилд. — В отношении вас была совершена грубая несправедливость, и суд искренне надеется, что вы сможете оправиться и продолжить свою карьеру в качестве судебного исполнителя и защитника прав обвиняемых. Теперь, когда вы сами пережили этот опыт, возможно, вы ещё лучше подходите для исполнения обязанностей в этой должности. Желаю вам всего наилучшего, сэр. Вы свободны.

— Благодарю вас, Ваша Честь, — сказал я.

Когда я это произнёс, голос у меня дрогнул. То, что случилось за последние два часа, заставило меня почувствовать дрожь.

Я повернулся и обнял Мэгги, а затем вернулся к дочери. Вскоре мы все трое обнялись, и ограждение зала суда неловко пролегло между дочерью и родителями. Затем я обменялся рукопожатиями и улыбками с Сиско и Босхом. Я промолчал, потому что слова давались с трудом. Я знал, что всё это случится позже.

Глава 53

Пятница, 28 февраля

Мы ждали целый день, прежде чем устроить празднование в баре «Красное Дерево». К тому времени по пресс‑конференциям и в СМИ уже разнеслась весть о том, что с меня сняли все обвинения и оправдали. Казалось уместным собраться там, где начались все потрясения в моей жизни. Не было ни приглашений, ни списка гостей. Это было открытое приглашение — кредитная карта компании Лорны лежала у барной стойки, чтобы оплачивать счёт.

Народ набился быстро, но я позаботился о том, чтобы команда защиты зарезервировала большой круглый стол в задней части зала специально для нас. Я сидел там, как крёстный отец в гангстерском фильме, в окружении своих капо и принимал поздравления и рукопожатия от тех, кто пришёл на вечеринку, чтобы отпраздновать редкую победу защиты.

Напитки лились рекой, хотя я сохранял трезвость, пил апельсиновый сок со льдом и для стиля добавлял несколько коктейльных вишен. Мойра, бармен, радуясь, что ей не придётся давать показания, называла этот коктейль «Липким Микки», и это название прижилось, хотя большинство остальных в баре уже пили его, разбавляя водкой.

Я сидел между двумя бывшими жёнами: слева от меня — Мэгги Макферсон, рядом с ней — наша дочь, справа — Лорна, за ней — Сиско. Гарри Босх расположился прямо напротив меня. Большую часть времени я молчал, просто впитывал всё происходящее и изредка поднимал бокал, чтобы чокнуться с очередным другом, который наклонялся через плечо Босха, чтобы поздороваться.

— Ты в порядке? — прошептала мне Мэгги в какой‑то момент.

— Да, всё отлично, — сказал я. — Просто привыкаю к тому, что всё кончилось, понимаешь?

— Тебе стоит уехать. Поехать куда‑нибудь и очистить голову от всего этого.

— Да. Я как раз подумывал съездить на несколько дней на Каталину. Там только что снова открылся «Зейн Грей», и там очень приятно.

— Ты уже там был?

— Э‑э, онлайн.

— Интересно, сохранился ли там тот зал с камином, который у нас был раньше.

Я подумал об этом — о времени, когда мы были вместе и катались на выходные на Каталину. Вполне возможно, что именно там была зачата наша дочь. Не испортил ли я это воспоминание, взяв туда Кендалл?

— Знаешь, ты могла бы поехать со мной, — сказал я.

Мэгги улыбнулась, и я увидел в её тёмных глазах тот блеск, который так хорошо помнил.

— Может быть, — сказала она.

Мне этого хватило. Я улыбнулся, глядя на толпу. Все они пришли ради бесплатной выпивки. Но и ради меня тоже. Я понял, что забыл про Бишопа. Надо было его пригласить.

Тут я заметил, что Сиско и Босх склонили головы друг к другу и о чём‑то серьёзно разговаривают.

— Эй, — сказал я. — Что?

— Просто говорю об Оппарицио, — ответил Сиско.

— А что с ним? — спросил я.

— Ты знаешь, почему они его убрали, — сказал Сиско. — Гарри говорит, что им пришлось.

Я посмотрел на Босха и слегка запрокинул голову — мне хотелось услышать его версию. Я никому не рассказывал о своём разговоре со специальным агентом Рут на заднем сиденье патрульной машины помощника шерифа Пресли.

Босх наклонился через стол так далеко, как только мог. В баре было шумно, и это было неподходящее место, чтобы выкрикивать версии убийства.

— Он позволил личным делам помешать основному, — сказал Босх. — Ему следовало разобраться со Скейлзом чисто. Избить, закопать, засунуть в бочку из‑под нефтепродуктов и сбросить в канал. Что угодно, только не то, что он сделал. Он использовал ситуацию — какой бы она ни была, — чтобы попытаться свести с тобой старые счёты. Это была его ошибка, и она сделала его уязвимым. Он должен был уйти, и главное — он это знал. Не думаю, что он прятался в Аризоне от тебя и повестки. Он прятался от пули.

Я кивнул. Бывший детектив отдела убийств всё понял правильно.

— Думаешь, они нашли его через нас? — спросил я. — Проследили за нами до него?

— Ты имеешь в виду, проследили за мной, — сказал Сиско.

— Не грызи себя, — сказал я. — Я послал тебя туда.

— Насчёт Оппарицио? — спросил Сиско. — Я ничего не чувствую к этому парню.

— Возможно, так оно и было, — сказал Босх. — Он мог сам оступиться. Рассказать своей девушке или кому‑то ещё. Позвонить.

Я покачал головой.

— Этот трюк с обслуживанием номеров, — сказал я. — Значит, киллер знал, что мы за ним следим. Думаю, они использовали нас, чтобы добраться до него.

Я вспомнил видео, снятое «индейцами», которое я передал агенту Рут. Киллер из обслуживания номеров был белым, лет сорока, с редеющими рыжими волосами. Он не выглядел угрожающе. Выглядел неприметно. Выглядел так, словно его место — в той самой красной куртке, в которой он и пробрался в номер Оппарицио.

— Что ж, очень жаль, — сказала Мэгги. — Он пытался повесить на тебя обвинение в убийстве, Микки. Как и Сиско, мне трудно сочувствовать Луису Оппарицио.

Разговор перешёл в плоскость предположений о том, кто является настоящей целью федеральных властей, и большинство сошлось на том, что это, вероятно, какой‑то корпоративный гангстер, кто‑то из казино Лас‑Вегаса, поддерживавший эту аферу с биотопливом. Но всё это было выше наших возможностей. Я мог лишь надеяться, что, когда‑нибудь агент Рут позвонит мне и скажет: «Мы его поймали». Тогда я узнаю личность человека, который в конечном итоге чуть не разрушил мою жизнь.

Вскоре я снова просто наслаждался моментом и наблюдал за людьми в баре. В конце концов мой взгляд упал на женщину, стоявшую у стойки, и я извинился, выйдя из‑за стола, чтобы присоединиться к ней.

— Вы пробовали «Липкий Микки»? — спросил я.

Дженнифер Аронсон обернулась и увидела меня. Широкая улыбка озарила её лицо. Она обняла меня и крепко прижала.

— Поздравляю!

— Спасибо! Когда ты вернулись?

— Сегодня. Как только я услышала, сразу поняла, что должна вернуться сюда ради этого.

— Ещё раз прими мои соболезнования по поводу отца.

— Спасибо, Микки.

— Как всё прошло потом?

— Всё было хорошо. В итоге я стала нянькой у заболевшей сестры.

— А ты в порядке?

— Я чувствую себя хорошо. Но хватит обо мне. Сиско сказал мне, что Мэгги — прирождённый адвокат. Это правда?

— Да, она была замечательна. Но это не приживётся. Она вернётся к прокурору.

— Похоже, это у неё пожизненно.

— И знаешь, ты проделала всю подготовительную работу, Буллокс. Я бы не стоял здесь на свободе, если бы ты не была рядом.

— Приятно слышать.

— Это правда. Садись к нам за стол. Вся команда в сборе.

— Хорошо, хорошо. Я только хочу немного походить, поздороваться. Столько народу из суда пришло.

Я смотрел, как она пробирается сквозь толпу, обнимает друзей и даёт им «пять». Я отступил к барной стойке, прислонился к ней спиной и окинул взглядом всю сцену. Я оглядел зал и понял, что немногие из стоявших передо мной искренне радовались моей невиновности и победе над выступившими против меня силами. Большинство просто верило, что я выиграл дело, что я невиновен по юридическим стандартам, что вовсе не означало действительной невиновности.

Этот момент обжёг меня. Я понял, как на меня всегда будут смотреть в зале суда, в здании суда, в городе.

Я повернулся к стойке и увидел Мойру.

— Можно тебе что‑нибудь принести, Мик? — спросила она.

Я помедлил. Посмотрел на бутылки, выстроившиеся у зеркала в глубине барной стойки.

— Нет, — наконец сказал я. — Думаю, всё в порядке.