Новые частицы Брови вразлет Мария Фомальгаут

Врешь, не уйдешь…

Вижу ее — бегущую в сумерки, в ночь, светлую, длинноволосую, в темноте и не разберешь, во что одета. То пропадает в тени, то снова появляется — среди руин, осколков стекла, бежит, перескакивая через трупы.

Не уйдешь…

Рокот самолетов высоко в небе, екает сердце, сейчас опять снаряды будут рвать в клочья землю, опять… Где-то надрывается сирена, где-то прячется все, что еще может спрятаться, что еще не лежит с простреленной головой, или размозженное — под обломками…

Она бежит. Она как будто не слышит рева сирен и рокота в небе.

Целюсь — как будто в нее можно прицелиться, стреляю — как будто в нее можно попасть. Даже не вздрогнула, и черт пойми, куда ушла пуля…

Не попал… а кто знает, может, и попал, может, в нее можно выпустить целую обойму — и она не умрет…

Снаряды рвут землю.

Еще уцелевшая высотка медленно оседает, тонет в туче пыли.

Вижу ее — несется в сторону какого-то фургона, что-то отчаянно кричит. Ее заберут, ее увезут отсюда, люди с красными крестами, они увозят женщин и детей, они заберут ее, они не знают, что прячется под маской женщины…

Она замирает перед фургоном, люди в фургоне видят ее, видят меня.

Мир замирает. Кажется, даже бомбы застыли — в небе, взорванная земля замирает в воздухе, не слышу собственного сердца…

Винтовка прыгает в руке, больно отдает в плечо…

Крик — как из ниоткуда, вижу ее, с простреленным плечом, вижу кровь, черт, значит, все-таки ее можно подбить, эту тварь…

Она исчезает — в фургоне, бегу к ним, как они на меня смотрят, грязного, залитого кровью, стреляющего в женщину… Земля разрывается передо мной, швыряет меня в песок, успеваю увидеть фургон, несущийся по бездорожью…

Мертвая земля.

Руины того, что когда-то было великим городом.

Прихожу в себя — медленно, нехотя, хочется лечь, не двигаться, лежать долго-долго, века и века, пока солнце не остынет, земля не разлетится в прах…

Треск вертолета.

Не сразу понимаю — что за мной, прихожу в себя, когда слышу шаги, вот она, смуглая, полная, с раскосыми глазами, наклоняется надо мной. Не та она, за которой я гнался. Другая. Крупная, пышнотелая. Нос горбинкой. Брови вразлет.

Чувствую, как жизнь возвращается ко мне.

— Что… ушла эта?

Не сразу понимаю — спрашивает меня.

— А… да… в фургоне ее увезли…

— Упустил?

Падает сердце.

— Упустил.

Она кивает. Она не будет ругать. Это же не босс в конторе, чтобы ругать, я вас когда просил это сделать, а, вот теперь сами вчерашний день догоняйте, раз вы такой умный… Она же не генерал на плацу, чтобы ругать, а что, у нас в армии теперь принято небритыми ходить, а? А что, новый устав, что сапоги чистить не надо, а я что-то не слышал…

Она не будет ругать… она через пару дней найдет себе нового наемника, сто миллион первого, я останусь в списке, как очередной — не выполнивший…

Рывком поднимаюсь с песка, земля подпрыгивает, бьет меня по лицу.

— …как сообщает РИА-новости сегодня в шесть тридцать по местному времени коалиционные войска вторглись в Египет…

Она толкает меня в плечо — резко, решительно.

— Слыхал?

— Ага, — чашка чуть не падает из рук.

— Давай… туда.

Вздрагиваю. Как туда, что, прямо сейчас, вот так, с места в карьер, среди ночи, а поужинать, я только рот раскрыл, а спать, она что, не понимает, что людям спать надо…

— В самолете поспишь, — она будто читает мои мысли, — давай… туда. Не уйдет от нас тварь эта, не уйдет…

Она обнимает меня — падает сердце, вот кто умеет обнимать, наши женщины так не умеют… Будто заново рождаешься, и голод, усталость, и все на свете — уходит, уходит, крылья расправляются за спиной…

Глаза-агаты… Брови вразлет… Нос горбинкой…

— Ну давай… удачи.

Снова падает сердце, так и не успеваю спросить — то, что вертится на языке, о чем хочу спросить уже давно, не могу, да и кто она, кто я, сколько у нее таких было… и не таких… и всяких…

Вертолет выплевывает меня в пустыню, в пепел, в кровь, в смерть. Хочется верить — что со мной ничего не случится, Она убережет… Да что убережет, у нее таких, как я было… и будет… И кто знает, что с ними стало…

Ищу ее. Ту, вторую, которая убегает от меня, через города, через державы, через континенты, через миры. Тут, главное, не искать, не думать, сердце само подскажет, куда идти… А что сердце, туда и идти, где смерть, где огонь, где кровь, где убивают, где страшно. Там-то она и есть…

Город дрожит в отблесках огня, пламя ревет, карабкаясь по стенам домов. Город — еще живой, еще не сожженный дотла, но уже — опустошенный, брошенный всеми и вся, ощерившийся дулами винтовок — из закоулков, из окон, из щелей. Смерть со свистом проносится мимо, еще одна смерть кусает мне кончик уха, горячее, красное, вязкое струится по щеке…

Вижу ее. Еще сомневаюсь — она не она, мало ли какие есть женщины, да какие могут быть женщины — тут, в умирающем городе, растерзанном войной. Идет — медленно, не спеша, некуда ей торопиться, у нее вся вечность впереди.

Никогда не видел, чтобы она что-то делала, да и не нужно ей что-то делать, просто вот так, идти потихоньку через руины, и сами собой будут падать бомбы, гореть города, земля напьется свежей крови…

Как она это делает…

Как всегда делала — века, века, вот так же шла через пустыни, вела за собой Тамерлана, играла, строила пирамиды из черепов, вот так же ночевала в шатре Аттилы, шла по пылающим городам, объятая пламенем. Вот так же… Было, было… Иногда просыпается шальная мысль, поговорить бы с ней, заплатить бы — за сколько-то часов интервью, пусть навспоминает что-нибудь в диктофон…

Стреляю, винтовка больно клюет плечо. Промазал, да какое к хренам собачьим промазал, видел же, черт побери, попал же… Нет, убегает, легко, быстро, со всех ног, светлые волосы разметались по ветру. Рядом со мной вздымается земля — даже не успеваю испугаться.

Почему-то верю — Она меня убережет.

Она… когда я увидел ее первый раз… Черт меня забросил в какой-то городишко, разоренный войной, какой войной, да не помню, какой, много их было на моем веку… Как всегда — ходишь по огромной свалке, которая когда-то была городом, вытаскиваешь из-под обломков кого-то, кого еще можно вытащить. Репортажи… да какие там к чертям собачьим репортажи, никогда не понимаю журналюг, которые вороньем слетаются на падаль, вытащат спасатели изуродованный труп, они уже тут как тут, только что не облизываются…

Там-то и встретил ее, полную, смуглую, сидела над трупом девочки, я еще отвел глаза, репортаж бы сделать, да какой там репортаж, у матери горе… стоял, смотрел, как растирает виски девочки, смывает кровь с разбитого лба…

Тут-то и случилось… Прикоснулась губами к девчушкиной щеке, замерла… и вот уже девочка встает, отряхивается, скулит, больно, и эта, смуглая, полная, толкает ее в сторону палатки с красным крестом, иди, иди к тетям, они тебе шоколадку дадут…

С ума я сошел, что ли…

А очень похоже… как во сне смотрю, как она идет дальше, по мертвому городу, останавливается перед сломанной яблоней, гладит искалеченные ветви. Дерево выпрямляется, медленно, нехотя, склоняет к земле ветви, тяжелые от налитых плодов…

Какой там репортаж, какое там что, иду за ней, испуганный, завороженный, прихрамываю, растянул лодыжку, только что не спотыкаюсь о собственную тень. Смотрю — как она останавливается перед тем, что было храмом, легко поднимает огромные глыбы, как будто они из пенопласта, а не из камня, кладет — одну на другую. Камни выскальзывают из рук, она хватает их — снова, снова…

— Помочь вам? — бросаюсь к ней, еще сам не понимаю, что собираюсь делать.

Смотрит на меня — почему я не могу выдержать этот взгляд… Прикасается к моей лодыжке, сжимает, больно-больно…

— Ч-черт…

— Терпи… вот так. Здоров, парень…

— А вы…

Даже не могу спросить — кто вы.

— Журналюга, что ли?

— Ну.

— О-ох, слетелись вы… как мухи на мед… как война, так раздолье вам…

— Ну что вы, я не такой…

— Да все вы такие… знаю я ваше племя…

Отворачиваюсь, иду вглубь того, что было городом.

— Стой, малец, ты помочь хотел…

Смотрю на нее. Снова не могу выдержать взгляд. Глаза как угли… Брови вразлет…

— В армии служил?

— Было дело.

— Девочку тут одну убрать надо…

Киллером себя и представить не мог, тем более — и в мыслях не было, что придется когда-то убивать девушку. Стыдно сказать, первый раз дрогнула рука… Первый раз… с тех пор столько у меня было этих разов, сейчас бы не то что застрелил, своими руками бы ее задушил… стройную, длинноволосую, с бархатной кожей… Только она тоже не будь дурра к себе не подпустит…

Врываюсь в узкий проход между двумя еще живыми высотками, вижу ее, стреляю, попал, попал, черт меня дери, попал, вздрагивает, хватается за воздух…

Небо падает на землю, приминает меня.

— Ну вы это… коленочку-то поберегите, а то знаете, протез протезом, да всякое бывает…

Киваю. Так непривычно ступать по земле, а на улице уже листья желтые, так непривычно все это, небо, большое, высокое, почему я боюсь, что оно упадет мне на голову… здесь-то небо не падает.

— Ну пойдемте… за вами уже подъехали.

Обрывается сердце.

— Кто?

— Жена ваша. Она же жена вам, да? Знойная женщина… все звонила, про вас спрашивала…

Иду — по больничным дорожкам, все еще не верю, что мои ноги меня слушаются. Иду к машине, так и есть, вот она, сидит на полсалона, перебирает четки… Глазища черные, нос горбинкой… брови вразлет…

— Ну что, жив-здоров?

— Вроде да, — вымученно улыбаюсь.

— Садись, что ли, поехали… а то она-то нас ждать не будет…

Не говорит, кто она — понимаю, киваю.

— Она сейчас где?

— Как всегда. Везде. И еще много где. Сирия, Ливан… И вообще, у меня-то что спрашиваешь, твое дело за ней следить… и ловить.

— А вы…

— А что я, у меня сам знаешь, дел не меряно.

— После этой все… восстанавливать?

— Да что после этой… Чтобы реки текли, надо? Надо. Чтобы трава росла надо? Надо. Чтобы люди рождались надо? Святое. А солнце чтобы землю грело… а города чтобы стояли, не рушились. А…

— Все вы?

— Все я.

— А… чтобы люди умирали… это по ее части?

— Ишь, какой догадливый… Что, парень, в Хургаду поехать не хочешь?

Меня покоробило. Песчаные пляжи… Ласковое море… и это сейчас, когда где-то она поит землю кровью.

— Да нет…

— А придется. Там она… — смешок, — на пляжах… отдыхает.

Вздрагиваю.

— Так что давай. И это, парень… осторожнее давай.

— А что так?

— А так… не мы одни с тобой такие умные, она тоже человечков нанимает… чтобы меня хлопнули. И тебя. Так что в оба гляди…

Холодеет душа. Почему-то не хочется оставлять ее здесь… одну…

— Обо мне не беспокойся… твое дело ее грохнуть… Ну давай, парниша, удачи.

Крыльцо аэропорта выплывает из тумана, мерзко холодеет душа. Она сгребает меня в охапку, большая, сильная, впивается губами в мои губы. Живая, знойная… Нос горбинкой… брови вразлет…

Рушится мир.

Падаю — в бездну.

Не отпускаю ее, не уходи, не уходи, моя, моя, никому не отдам.

— И-ишь какой… как-кой парень пропадает, и не женат…

Спрашиваю — что давно вертелось на языке.

— А у тебя… таких… сколько было?

— Ой, тьфу на тебя. Да какое там… До того ль, голубчик, было… И ты тоже не заглядывайся, какая из меня к хренам собачьим жена… Домой придешь, а жрать нечего, а жена в сибирской тайге сосны растит… или реки гонит…

— А ничего… сам пожрать приготовлю… и ждать буду…

Смеется. Целует еще раз, крепко, жадно…

— Проход закрыт.

Протягиваю корреспондентскую карточку.

— Молодой человек, проход закрыт, вас там как муху грохнут.

— Я журналист.

— Очень рад, а я часовой.

— Да вы не понимаете…

Вырубаю его — точным ударом, бегу — со всех ног, туда, где кровь, смерть, где она, ходит где-то там, стройная, блондинистая, глаза в пол-лица…

Небо гудит, плюется снарядами, дрожит земля, скалится дулами винтовок. Падаю в песок, ползу, пули скачут вокруг меня… как-кого черта, не видите, что ли, в штатском, в штатском, вытаскиваю белый платок, нате, нате, утритесь… черт, не утираются…

И понимаю — что целятся в меня…

…она тоже человечков нанимает…

Знать бы, где эти человечки… ползу — в никуда, искать ее, да какое искать, она сама меня найдет.

Вижу ее — чуть различимую там, в лабиринте улиц, какая неуместная в этом хаосе грязи и крови в своем платьишке, туфли на шпильках, нитка жемчуга…

Целится в меня, пистолет кажется огромным в крохотной ручонке.

Падаю в песок — смерть свистит мимо, кусает за ухо.

Врешь, не уйдешь…

Цельсь…

Кто она…

И кто Она…

Массивная, пышнотелая.

Нос горбинкой.

Черные брови вразлет.

Не знаю. Никогда не спрашивал. Не то, чтобы стеснялся… просто как-то очевидно было, само собой разумелось, что есть она, и есть Она. И как зовут, не спрашивал, никак их не зовут, нет у них имен. Она ведь тоже не спрашивала, как меня зовут. И кто я… Вот спросить меня сейчас — кто я, я и не отвечу. Человек… а что такое человек… двуногое… без перьев… класс млекопитающие, отряд приматы… секция… узконосые… или как оно там…

Вот и Она мне ничего не объяснит, Она сама про себя ничего не знает… Да и вообще кто про себя что знает, можно подумать, кто-то помнит, как родился… откуда взялся…

Цельсь…

Черт, с-сука… винтовка беспомощно фыркает, ну миленькая, ну еще патрончик, ну знаю, не зарядил, ну прости…

Смерть жалит в плечо. Она уже не боится, она уже идет ко мне, легкая, стройная, рядом с ней с грохотом оседает стена какого-то отеля, она, казалось, не замечает.

Ревет небо, потревоженное самолетами.

Трясется в предсмертном ознобе земля.

Бросаюсь на нее, уже не слышу свою боль, приказываю — не слышать, как там учили, в атаку-у, сам себе командую — а-а-а-рш, неуклюже швыряю ее на землю, в памяти оживает смешок прапора — факир был пьян, фокус не удался. Удастся фокус, не волнуйтесь, товарищ прапорщик, черт бы вас драл… Выбиваю кольт из дамской ручонки, только тут понимаю, она не отбивается, силенок-то поменьше, чем у меня будет…

— Пусти-и…

— Еще чего…

— Пусти, говорю… нельзя мирных жителей, под трибунал пойдешь…

— Ври больше.

— Да что я сделала тебе, я маму ищу…

— Ври больше.

Сжимаю тонкое горло, не могу сжать сильнее, не думал, что придется так… голыми руками…Давай уже, мужик ты или не мужик, еще раз упустишь, сам себе не простишь…

— Пусти… книгу хочешь?

Хрипит, извивается под моими руками.

— С картинками?

— Да ну тебя… я же чего только не видела… все расскажу… вот так… Наполеон, Ганнибал… Кир…

— Наполеон, Бонапарт…

— Такой материал упускаешь…

Екает сердце… материал… вспоминаю куклу в детских ручонках, засыпанную пеплом, сжимаю пальцы сильнее… вот так мерзко хрустели куры, когда это было, у какой-то тетки, на какой-то даче, Лешенька, а поможешь курочку сготовить… Шейку свернуть…

Сготовили… курочку…

Мир замирает. Не сразу понимаю, что небо, гудящее самолетами, умолко. И винтовки умолкли. И пушки.

Набираю номер, слушаю гудки…

— Алло?

Мужской голос. Так и вздрагиваю, вот черт… Так и представляю себе ее, в компании мужчин, или мужчины, где-нибудь за столиком… при свечах… или…

— А мне бы эту… эту бы…

Черт, даже имени не знаю.

— А-а, нету ее сейчас. Запропала куда-то. Сам же знаешь, на месте не сидит. А что хотел?

— Да я эту убил… эту…

— Шутишь.

— Не, правда.

— Охренеть, не встать…Ну ты вообще супер, не знаю, как там тебя… координаты давай…

— Да у черта в заднице.

— Не знаю таких координат.

— Ну… Хургада… где-то тут.

— Эт-то у черта в заднице? Ну да, война хоть из чего чертову задницу сделает… Давай, мужик, держись, вылетаем.

Жду. Смотрю на нее, лежит тряпкой, как сломанная кукла, так и жду, вот сейчас встанет, поднимет голову… С нее все можно ожидать…

С нее…

Даже имени не знаю.

Пытаюсь представить себе мир без нее. Что-то мы не то сделали, погорячились, было же кем-то задумано, что их двое, двое, одна и другая, ходят парой, одна жжет города, другая вытаскивает что-то из развалин… Одна поит землю кровью, другая растит на земле рожь…

Смотрю на убитую…

Тэ-экс, кто из нас сошел с ума…

Проклевывается рассвет, стремительно меняются черты мертвого лица…

Вот черт…

Иду — в никуда, в мир, который теперь будет совсем другим. Мне больше нечего делать здесь, возле трупа. Солнце вылезло наполовину, будто думает, ползти ли ему дальше.

Молчит небо.

Молчит земля.

Притихли.

Как-то оно теперь будет… Какой будет мир. Если вообще теперь как-то будет, если вообще теперь что-то будет…

Стараюсь не вспоминать залитое кровью лицо, каким оно стало — с рассветом…

Нос горбинкой…

Черные брови вразлет…

Загрузка...