Заложники

Глава 10

Как только Ромашов получил радиограмму от Азата и, прочитав ее, обрадовался успешному продвижению операции. Зазвонил телефон. Это генерал Малков вызывал Ромашова в кабинет. Ромашов взял шифровку и направился в кабинет к шефу. Малков сидел угрюмый, явно было видно, что он не в настроении.

— Заходи, Сергей Трофимович, садись, — сказал генерал, как только Ромашов открыл дверь кабинета.

— Вижу, у Вас сегодня нет настроения, — пошутил Ромашов.

— Будет тут настроение: из Москвы каждый день одни только пинки. Когда вы с Бурхой с этими бандами покончите? Житья никакого нет.

— Ну, вы даете, Иван Николаевич, — это змий многоглавый — одну голову отрубил, тут же две появились.

— А если серьёзно, как идут дела с поисками заложников?

— Обрадую, есть подвижки.

Ромашов положил на стол радиограмму. Малков долго и внимательно вчитывался в текст.

— Знаешь, — Малков приподнял очки на лоб, — санкцию на встречу с Дустумом я дать не могу. Азат человек Москвы, он свою задачу выполнит и уедет. Мы же с тобой не знаем, куда они его планируют послать. Засветится, а потом что? Звони в Москву.

— Не буду через голову прыгать. Звоните Вы. Тем более, есть чем порадовать начальника управления.

Вздыхая, генерал взял трубочку ВЧ.

— Москва, генерала Каменщикова, — сказал он телефонистке.

Через минуту он услышал в трубке мужской голос.

— Слушаю тебя, Иван Николаевич, мы же с тобой только что говорили. Стряслось что?

— Нет, ничего особенного. У меня сидит Ромашов, сообщает, что Хаджаев внедрился в банду, заложники находятся у Халеса. Хаджаев планирует встретиться с Дустумом, просит вашего разрешения.

— Я гляжу, твой Ромашов большой выдумщик — всё многоходовки разные разыгрывает. Ему бы в Голливуде остросюжетные сценарии писать, а не в органах служить. Хвост ему надо накрутить, старика проморгал, а теперь с Дустумом встречу затеял. Разрешаю, пусть встречается.

Каменщиков положил трубку.

— Можешь передать Азату, — сказал Малков, — Москва даёт добро.

Ромашов встал и собрался выходить.

— Э, подожди, подожди, — остановил его Малков, — я тебя по другому вопросу вызывал. Надо лететь тебе в Герат, с одним капитаном побеседовать.

— Что за капитан?

— Простой опер, капитан Чебров.

— Ну почему я, Иван Николаевич, — сказал возмущенный Ромашов, — у меня сейчас с этими заложниками дел невпроворот. Где Герат и где Кабул — это же в другом краю Афганистана.

— Ты что не понимаешь? Это не просто капитан, — ответил Малков, — он племянник заместителя председателя КГБ. Москва планирует его твоим заместителем.

— Товарищ генерал, это должность полковника, предусматривает опыт, а что этот капитан сможет посоветовать заместителю Бурхи.

— Слушай, Сергей Трофимович, бери трубку и звони в Москву кадровику. Что ты мне глупые вопросы задаешь?! Это они кадрами ворочают, а не я — тут от нечего делать сижу и выдумываю. Ему по сроку майором быть, уже послали в Москву бумаги.

Ромашов зашёл в свой кабинет, громко хлопнув дверью, и сел писать радиограмму Азату. Открылась дверь, в кабинет зашёл сослуживец.

— Сергей Трофимович, одолжи двести чеков до получки. Жена в Союз уезжает, барахлишко надо прикупить, немного не хватает. Её сестры, племянники заказов прислали. Дублёнки, джинсы, рубашки. Они думают, что дядя здесь лопатой чеки гребёт. Новый анекдот слышал?

Ромашов отрицательно покачал головой.

— Партийные советники поехали на кабульский рынок дублёнки покупать. Услышали там, что афганцы плохо выговаривают по — русски слово дублёнка и произносят дуб лёнька. Они доложили Леониду Ильичу, что афганцы плохо учат русский язык и говорят такую мерзость. Брежнев тут же отправил в Афганистан сто тысяч учителей в серых шинелях.

Ромашов промолчал, достал из кошелька деньги и бросил на стол.

— Ты чего такой злой?

— А ну их, к «бениной маме»: операция «заложники» отменяется, выполняем операцию «племянник». Лечу в Герат, к своему заместителю на приём, к его превосходительству капитану Чеброву.

— А, знаю такого, работал я с ним.

— Ну и как он?

— Никакой! Куда пошлёшь туда и пойдет, что скажешь то и будет делать, без инициативы: одним словом «чего изволите». Зато дядя — зам Андропова. Будь помягче с ним, глядишь, скоро нами будет командовать. Говорят, дядя пойдёт на место Андропова.

— А Андропов куда?

— Леонид Ильич плох. Ты, что не слышал? Болтают, что скоро «того» — прикажет долго жить. Юрия Владимировича пророчат на его место.

— Так вот почему кадровики так прогибаются?!

— Тебе же лучше. Начальство не будет ругать, твой отдел теперь хвалить будут.

Ромашов стал уточнять, когда вылетает вертолет. В это время зазвонил телефон из Кундуза, звонил Бурха.

— А я хотел тебя искать, — обрадовался Ромашов, — ты, зря сидишь в Кундузе, свадьбы там не будет, жених застрял в Файзабаде, нашего парня тоже туда пригласили. Всё получилось: люди, там, где мы и думали. Придется снова к нему ехать парад принимать.

— Тогда я выезжаю в Файзабад, — сказал Бурха.

— Ты им не мешай, спугнёшь нечаянно, но подстраховать нашего парня надо.

Ромашов дописал радиограмму Азату и отнёс её шифровальщику. Возвращаясь назад, в коридоре встретил парторга.

— Зайдите ко мне Сергей Трофимович.

— Если партийное поручение, я не могу, — Ромашов черкнул большим пальцем себя по шее, — дел по самое «не балуйся». Сейчас вертолетом в Герат лечу, шеф приказал.

— Нет, это совсем по другому вопросу.

Круглые поросячьи глазки партийного функционера бегали, не задерживаясь ни на одном предмете. Ромашов всё старался поймать его взгляд, но было тщетно. То ли от натуги, то ли от неприязни к людям, при разговоре лысина парторга всегда краснела, его круглые щёки надувались, через ремень свисал большой живот. Он был похож на персонаж детской сказки, что от «дедушки ушел и от бабушки ушел». Колобок катился к своему кабинету, семеня своими маленькими ножками, за ним шёл Ромашов, то и дело, поглядывая на свои часы. Через час отлетает вертолёт в Герат, а следующий будет только завтра. Времени было совсем в обрез, а этому шествию казалось, не будет конца. Наконец колобок вкатился в свой кабинет и вскарабкался на высокое кресло.

— Нам стало известно, что вы живёте один, — сказал парторг.

— Да один, — Ромашов с удивлением посмотрел на парторга. — А вас, почему это должно беспокоить?

— Ну, знаете, моральный облик чекиста, — заявил парторг.

— Вы лучше о своём облике беспокойтесь. Что, у вас заявление моей жены есть? Где у Маркса или у Ленина написано, что партийные чиновники обязаны лезть в личную жизнь члена партии. Моя жена жила здесь, уехала на Родину. Не переносит она жаркий климат. Знаете, как у Александра Сергеевича Пушкина — «но дорог север для меня». Вы удовлетворены ответом? Простите, мне некогда, через час вертолет улетает.

Вертолёт дребезжал, словно старый ленинградский трамвай, тужась изо всех сил, еле оторвавшись от бетонной полосы. Наконец он набрал высоту, и мотор уменьшил свой рёв. Ромашов сидел, задумавшись, прокручивая в голове возможные варианты освобождения заложников. Монотонный гул навевал дремоту, невольно закрывались глаза

— Ты с ребятами нашими виделся, как там у них дела? — услышал Ромашов голос соседа. Он открыл глаза и понял, что обращаются не к нему.

— Нет, Витя, — ответил второй, — я и дома — то толком не был.

— Как так может быть?

— Да вот так, стыдно кому сказать. Ехал домой всю дорогу думал: вот приеду домой и мне бросятся на шею. Подошёл к двери, жму заветный звонок, а сердце так ту…ту….ту, как будто в атаку собрался. Никто не открывает. Я достал ключ, захожу, никого нет, стол накрыт на две персоны, бутылочка на столе стоит. Значит, думаю, кого — то к ужину ждут. Развернулся я и ушел.

— Что и дочку не видел?

— Нет, не видел, она мне писала, что в пионерлагерь уезжает, а Бог его знает, где этот лагерь. Оставил я им чемодан с подарками, жене и дочке дублёнки, рубашечки, джинсы — на кой они мне!

— А может, она тебя ждала?

— С какого рожна? Мне же по плану в сентябре отпуск, а тут царапину эту получил, Я ей и не писал, что в госпитале раненый лежу.

— А может сон, какой или интуиция, у баб знаешь, какое чутьё — они ведь по — другому всё воспринимают. Зря ты так, я бы спрятался и до конца это кино досмотрел.

— Зачем, чтобы грех на душу взять и в тюрьму сесть? Нервы и так до предела расшатаны. Рванул я к братану в Ленинград, он на судоверфи работает. Знаешь, простой сварщик, а зарабатывает больше, чем я на этой вонючей войне, и никого не убивает. Посмотрел я на них, живут ребята в своё удовольствие. Поехали мы на рыбалку, полным комплектом, с тёлками, белые ночи, красота такая. Наловили рыбы, согрелись изнутри, они разделись и давай купаться. А я сижу, мерзну, — не могу, после Афгана такой колотун берёт. Брат мне ватник из багажника достал. Одел я его и сижу как старичок на завалинке, летом и в фуфайке. Пожалела меня одна, подошла и предлагает сразу душу, сердце и тело. А мне, Витя, поверь, на неё противно смотреть: у меня после этого крыша поехала, появилось какое — то отвращение к женщине. Сижу я и думаю: за что ж это Господь ребятишкам в Афгане судьбу такую уготовил? Я когда в госпитале лежал, насмотрелся: без рук, без ног, лица изуродованные, а пацанам и тридцати нет.

Ромашов задумался над словами, сказанными соседом.

«Кому нужна эта война, — думал он, — страна и так в конвульсиях тужится, чтобы своей допотопной экономикой хоть как — то удержаться в ряду развитых стран, а сейчас она нанесет ей такой удар, что мы окажемся в числе третьеразрядных государств. А какое горе людям принесет она! Израненные и убитые сыновья и отцы, разбитые семьи, как моя и этого парня. Зачем престарелые вожди влезли в эту войну, какой полу умный советник и с какой целью уговорил их на этот шаг?»

Сергей Трофимович понимал, но не хотел с этим согласиться, что это плод породил не один человек, а интересы людей из ближнего окружения Брежнева. Одним, для своих близких, необходимо хорошее место, должность, звание, другим — с целью сохранить честь мундира, чтобы не потерять место, третьим — на военных поставках и незаконной продаже оружия набить карманы. Социализм не исключает торгово — денежных отношений, пусть даже путём хищений и взяток. Как маленькие капельки дождя, объединяясь, создают они мутный поток, что сносит все препятствия, оказавшиеся на его пути, так и частички злых помыслов этих людей объединились в один вектор зла, который устремился в эту нищую страну.

Война — это звериный инстинкт, который дремлет в людях и, чтобы разбудить его, достаточно её начать, но, чтобы утопить, понадобится много крови. Она только стала набирать свои обороты. Похоже, это пожар третьей мировой, который разгорается в начале чуть — чуть, незаметно, от маленькой искорки, затем всё больше и больше. И вот уже в страну прибывает поток гробов. Люди смотрят и постепенно привыкают, становятся безразличными к человеческому горю. Гробы, в которых лежат молодые парни, входят в быт, как нормальное явления, как свадьбы или рождения ребёнка. Их для удобства, чтобы не огорчать обывателя, назовут банально — «грузом двести». Домой возвращаются молодые, развращённые войной ребята, с бравадой рассказывают о своих боевых подвигах, и многие начинают понимать, что убивать не так уж и страшно. К тому же, оказывается, убив другого человека, можно осуществить свою заветную мечту: купить машину, квартиру или разбогатеть. В обществе появляется новая профессия — наёмный убийца: непонятная, загадочная, хорошо оплачиваемая и воспетая режиссёрами и сценаристами. И всё это становится нормальным явлением. Телевидение старается показать больше крови, потому что публика просит зрелищ. На этом вырастет целое поколение. У людей со сдвинутой психикой появляется соблазн стать популярным, сделав горы трупов. И вот уже общество заражено инфекцией под названием «война». Она уже шагает по твоей стране, стучится в дверь твоего дома. Некоторые думают, что это так, лёгкая простуда, под названием бандитизм или терроризм. Но они ошибаются и могут пропустить серьёзную болезнь — войну, за которой последует летальный исход. Скажите, ну какая разница, от чьей руки погиб ваш ребёнок: от германского нацизма, от террориста араба или от доморощенного бандита. Не так ли заболел Афганистан? Многие поколения воспитывались войной, и они уже не могут представить другой жизни. Теперь эта страна обречена на вечную войну. Ни одно государство мира не сможет навести в ней порядок, пока сам народ не поймёт: его нация, его племя, род ничем не лучше другого, что все на Земле имеют одинаковое право на жизнь. Мы не хотим признать одного, что третья мировая уже шагает по планете, катится как огненное колесо, захватывая всё больше территории. Она будет не в обычном нашем понимании войны государства с государством — это война без тыла и фронта, без обычной борьбы идеологий, побед и капитуляций, без лица и национальности. А война на долгие годы — психопатов против всех — и этих психов становится всё больше и больше. Словно вирус бешенства распространяется в стае волков. Вы задайтесь вопросом: откуда он появился, где его истоки? А появился он в семидесятых годах двадцатого века, в этом малочисленном горном государстве, где и дремал очаг инфекции бешенства. Здесь столкнулись интересы двух империй США и СССР. Спецслужбы многих стран вскармливали и распространяли этот вирус терроризма и бандитизма и будут продолжать этим же заниматься в надежде подорвать соседа, не понимая одного, что через десятилетия он придет к ним. Вскормленные и обученные ими психопаты начнут взрывать их дома, поезда, самолеты и пароходы.

Вертолет завис над взлетно — посадочной полосой, как шмель над цветком, ревя мотором, и потихонечку стал опускаться. Не дойдя до земли, он со всей силы плюхнулся на неё, как тетерев в снежную зиму. Сидевшие в нём пассажиры подпрыгнули. Широко расставляя ноги, из кабины вышел не высокого роста пилот.

Публика недовольная жёсткой посадкой стала на него шуметь.

— Почки всем отобьёте, безобразники — ворчал немолодой подполковник.

— А что я сделаю, — оправдывался пилот, — старьё: он уже три срока отмотал, ему уже давно пора на свалку. Всё экономят, хотят победить в войне, а вместо нормального оружия — металлолом.

Ромашова встречал подполковник Зелинский. Он стоял возле вертолета, внимательно всматриваясь в лица пассажиров. Увидев Ромашова, улыбнулся и пошёл к нему навстречу.

— Здравствуйте, Сергей Трофимович. Опять Вас к нам с проверкой?

— Здравствуй, Миша, — Ромашов подал руку Зелинскому. — Сегодня с другой миссией. С твоим вундеркиндом приехал побеседовать.

— А, наслышан, — Зелинский засмеялся, — сильный кадр. Парень гвоздь: сколько бьешь, сколько и лезет. Я его спрашиваю: «это твой дядя зам Андропова? — А он мне говорит, — нет однофамильцы». А тут гляжу, прорвало.

— Ты меня, Миша, сразу к нему вези. Я побеседую и назад. Оно ведь можно и без беседы, нашим мнением там никто не будет интересоваться. Коль решили, все равно назначат и нас с тобой не спросят, но проформу мы должны соблюсти.

— А может для начала «пофриштыкаем», как раньше говорили дворяне. Барашка ребята режут, будет плов, шашлычок, пузырек в холодильнике потеет.

— Миша, — Ромашов похлопал Зелинского по плечу, — дворяне говорили правильно — по- французски или по — немецки. Это кухарка так говорила, которая сейчас управляет государством. Она слышала, как барин говорил, языка иноземного не знала — вот и коверкала его на русский лад. Она, кстати, и сейчас не хочет его учить. Шашлычок — это хорошо, только дел полно.

— Подождут, — Зелинский махнул рукой, — всех дел не переделаешь.

— Правильно говоришь. Только вот ещё один прокол, и могут меня с твоим капитаном местами поменять. Хочу этим же вертолётом назад улететь.

— Вы когда в Кабул летите? — спросил Ромашов пилота.

— Какой Кабул?! — ответил пилот, — на этой телеге только чертей пугать. Где — то в горах и грохнемся. В ремонт идём.

— А когда планируете? — вмешался Зелинский.

— Как починим, сразу и полетим. Может завтра, а может послезавтра.

— Ну влип, — Ромашов со зла махнул рукой, — что ж, придётся твоего барана есть.

Перед Ромашовым стоял худой маленького росточка капитан, смущаясь и краснея, как институтка. Полковник беседовал с ним и ему все больше становилось жаль этого паренька. Он понимал, что перед ним находится человек не на своём месте. Окажись этот парень в нужном месте, в деле которое ему по плечу, к которому будет гореть всей душой, и он засверкает как изумруд. Каждый в этой жизни рождается для каких — то важных дел, но беда в том, что мы не хотим понять душу ребёнка, не слушаем их слова и не смотрим в их лица, а пытаемся с них лепить то, что нравится нам самим. Видно, когда — то его дядя, делая доброе дело своему брату, устроил бывшего десятиклассника в училище, не задумываясь о том, есть ли у юноши предрасположенность к данной профессии. Устроил и забыл о нем: иначе не отправил бы его служить в Герат, и никому он не был нужен. Но вот игра судьбы, возня там — наверху, что выталкивает дядь в круг первых лиц государства. И тут, лизавшие до мослов чиновники, нашли способ прогнуться перед новым начальником, сделать ему приятное. «А Ваш то племянник большой умница, уже на полковничьей должности, сразу видно Ваша порода»! Ромашов понимал, что никаких распоряжений на сей счет дядя не давал. Он, по — видимому, не глупый человек, коль смог достичь таких высот, и не мог не видеть, что у его племянника задатков чекиста и в помине нет. Это всё дело рук подхалимов.

— Ну что ж, — подумал Ромашов, — пусть будет этот мальчишка, чем какого — то спившегося офицера пришлют. А может и в правду, отдел меньше ругать будут.