Записки сотрудницы Смерша

Глава пятая: Прощание с «установкой», служба в особом отделе Московского округа ПВО

В середине 1952 года после реорганизации в органах наш отдел передали в 7-е Главное управление, которое тоже занималось «наружкой» и «установкой». К тому времени у меня появились серьезные болезни, 28 августа того же года родилась дочь, и мы с мужем (особенно он) решили, что рисковать здоровьем не стоит. Я осталась в 3-м Главном управлении, а в декабре была направлена в особый отдел Московского района ПВО (с сентября 1954 года он стал называться Московским округом ПВО).

Из «установки» уходила со слезами на глазах. Тогда думала, что забуду прошедшее, но в мае 2010 года после тяжелой операции, выходя из наркоза, многое из пережитого увидела не то во сне, не то наяву… Все время мерещился полковник, которого мы задержали на Гончарной улице, как на вопрос: «Где наша девушка?» — он крикнул: «Убил бы, если бы знал, что ваша!» Даже сейчас закрываю глаза и вижу этого человека, его злобную рожу, руку, тянущуюся к моему лицу. Становится страшно. Полковник Збраилов нас учил, когда арестовываешь человека, не смотреть на него, не встречаться с ним глазами. Я всегда так и делала, а того полковника вообще не видела во время ареста, только его спину, и то в темноте. Но он теперь преследует меня во сне.

Меня принял заместитель начальника отдела кадров особого отдела полковник Анатолий Александрович Малыгин, сразу же вызвал начальника особого отдела 1-й армии ПВО особого назначения полковника Михаила Ивановича Зиберова, в аппарат которого я и была направлена. Вошел симпатичный 38-летний мужчина, протянул мне руку поздороваться. Когда я увидела его ладонь, мне чуть дурно не стало: показалось, что это ладонь моего Анатолия Харитонова. Голос спокойный, тихий, ласковый — все это совпадало с моим Анатолием. Михаил Иванович, видя мое замешательство, спросил: «Вам плохо?» Я взяла себя в руки, ответила на все вопросы, главным образом о семье, и Зиберов дал согласие на мой переход в отдел.

1-я армия особого назначения тогда только создавалась, сюда сотнями направляли офицеров и солдат, которых мы проверяли, давали допуск к секретной работе, но многим по разным причинам отказывали. Необходимо было завершить формирование как можно быстрее, поэтому все мы работали даже в выходные. Особые отделы округа и 1-й армии располагались тогда в штабе округа, на Мясницкой улице. Коллектив был отличный, почти все фронтовики, многие прошли войну до Берлина, а некоторые затем направлены на Дальний Восток. Начальником особого отдела округа являлся Александр Иванович Матвеев, отделом кадров руководил полковник Бакиров. По отделу ходила частушка, которую сочинил наш офицер, полковник Трепилец: «На эстраде — комик Миров, а у нас — паша Бакиров» (паша с ударением на последний слог или имя Паша?) Сколько частушек и эпиграмм сочинял Трепилец! Бывало, войду с документами в кабинет, где он сидел, тот всем сообщает: «Вошла девушка с родинками». Всегда смех, не было ни интриг, ни ссор, работалось спокойно. Матвеев был строгим, но справедливым человеком, его очень уважали.

Начальником 2-го сектора был полковник Михаил Петрович Терентьев, подчиненные считали его отцом родным. Как же он защищал своих сотрудников, а если видел, что над кем-то сгущается туча, быстро переводил того в другие отделы. Однако на партсобраниях и совещаниях всегда выступал с критикой и никого не боялся. Начальником 1-го сектора являлся полковник Николай Петрович Травкин, веселый, общительный человек, который также всегда стоял горой за своих подчиненных. Терентьев, Травкин и Зиберов дружили между собой и вообще были самыми веселыми людьми в особом отделе.

Весь коллектив был дружен. Машинистка Галя Суботко увидела, что я в туалете сцеживаю молоко для своей дочурки, и сказала об этом своему мужу, коменданту особого отдела округа. Тот доложил Зи-берову, который просил передать мне, чтобы я в часы кормления брала его автомашину и ездила домой. Но я постеснялась, и мама не советовала пользоваться этим. А вскоре и молоко грудное пропало, стала кормить Лену детским питанием.

Вскоре из особого отдела Московского округа ПВО меня перевели в 3-е Главное управление МГБ, в отдел, где оформляли допуски. Года через полтора у меня был утерян документ — допуск на одного офицера. Так как на нем стоял гриф «секретно», то нас с начальником группы наказали. Меня перевели обратно в МО ПВО, а начальника — в Приволжский военный округ. Сотрудники отдела нас защищали, но ничего не помогло. Впоследствии я узнала: моя должность была нужна для другой женщины, подруги секретаря парткома. С тех пор я еще больше невзлюбила партийных работников, которые пришли к нам в органы, как они всюду твердили, «на укрепление».

Когда возвратилась в особый отдел Московского округа ПВО, то подала заявление на увольнение, но генерал Матвеев так хорошо, по-дружески меня встретил, сказав, что здесь меня очень хорошо знают и как работника, и как человека, и уговорил из органов не уходить. А вскоре секретарь отдела 3-го Главного управления Люба Дроздова обнаружила этот злополучный допуск, подшитый в другое дело, сказала, чтобы я с этим документом пошла к начальнику главка, но я отказалась: в округе мне было хорошо и спокойно, хотя обида в душе осталась. Так и не ушла из контрразведки, хотя Гречанинов всегда говорил, что я была бы хорошим преподавателем в средней школе и меня давно бы выдвинули директором.

Как только пришла в округ, меня избрали в партбюро, и я снова втянулась в культурно-массовую работу: раз в месяц проводила беседы на литературные темы, рассказывала о новинках художественной литературы, писателях, художниках, композиторах. У нас в отделе каждый месяц проходили сборы опер-состава, и партбюро решило приурочить эти беседы ко дню сборов, чтобы присутствовали все сотрудники отдела и оперсостав. Мы старались приучить всех офицеров к чтению художественной литературы, поэтому стали организовывать читательские конференции. Они проходили оживленно, выступали почти все присутствующие, так что вскоре стало ясно, что мы добились своей цели. Особенно активным был оперуполномоченный 2-го сектора капитан Роман Соколов, который больше половины своей зарплаты тратил на толстые литературные журналы, был в курсе всех новинок. Я привлекала к беседам и оперсостав, тех людей, кто знал что-то интересное и мог об этом рассказать. Например, подполковник Аполлонии несколько лет прослужил в Польше. Поговорив с ним, я решила, что он проведет беседу «Ленин в Польше». Всем понравилось.

А вот подполковник Прохорович вообще был внештатным корреспондентом в окружной газете «На боевом посту». Однажды он брал интервью у героя Гражданской войны Семена Михайловича Буденного и подробно рассказал нам об этом. У Буденного в это время был юбилей, он еще, как говорится, ходил на своих ногах, хотя ему помогали прикрепленный к нему офицер и жена Мария Васильевна, моложе его на много лет. Буденный похвастался Прохоровичу: «Я-то еще ой-ой-ой, а вот Ворошилов совсем дурак, совсем дурак!» Обижался он на Хрущева, который не разрешает выпустить его книгу воспоминаний о Гражданской войне, настаивая, чтобы он включил его в число бойцов, сражавшихся в рядах Первой конной. Буденный возмущался, как он может это сделать, когда Хрущева там и в помине не было. Он рассказал, что Василий Сталин мечтал быть таким же наездником, как Буденный, и в юности часто катался на лошадях в кавалерийском училище имени Буденного, находившемся на улице Воровского. Там же катались и сыновья Микояна. Василий обожал лошадей, просил отца купить лошадь, но, как сказал Буденный, Сталин был очень честный, дорожил своим авторитетом и не хотел, чтобы говорили, что он балует сына. «Вот заработает сам, пусть и покупает!» — говорил он. Но с 1936 года Василий увлекся полетами Чкалова и решил стать военным летчиком.

Я приглашала к нам в отдел и профессиональных журналистов, например известного в ту пору Александра Давыдовича Брянского. Он очень ярко излагал о старой Москве, Ленине, которого видел на Красной площади, часто встречался с Дзержинским. Много рассказывал о Гражданской войне, в которой участвовал, где его называли Сашей Красным (это был его литературный псевдоним). Привез на лекцию фото: он в группе участников Гражданской войны, а в первом ряду стоит В.И. Ленин. Я ездила за Брянским к нему домой, в район Патриарших прудов. В квартире на стене висел его большой портрет — «Саша Красный». После лекции отвезла его домой, помогла добраться до квартиры, ему было уже под 100 лет. Умер он в возрасте 109 лет.

Кроме того, я каждую неделю проводила политинформацию, готовилась тщательно, привлекала к этому сотрудников, особенно участников войны. Помню, Иван Дмитриевич Изряднов рассказывал, что на войне он был танкистом. Однажды в боях за Сталинград танковая дивизия, в которой служил, столкнулась с немецкими танками. Машины были подбиты, и танкисты, наши и немецкие, раненые и контуженые, вылезли из танков и сражались врукопашную. После этого боя Изряднов попал в госпиталь, оттуда его направили в военное училище, а затем в особый отдел НКВД.

Раз в месяц проводила лекции. Мне это нравилось, я испытывала большое вдохновение и чувствовала себя как рыба в воде. Конечно, самой приходилось бывать на лекциях пропагандистов, где узнавали то, о чем газеты умалчивали. В то время по радио и телевидению транслировали все съезды партии, на политзанятиях мы сдавали экзамены на знание отчетных докладов. Все принимали за правду, верили в лучшее будущее, шли к коммунизму.

Однажды я рассказывала о странах капиталистических и Советском Союзе. Сравнивала, как мы живем и как плохо за рубежом. И говорю: вот, мол, Валентина Хвостова может описать, как тяжело населению Ливии, где она несколько лет прожила с мужем, офицером ПВО, которого направили туда в командировку. А она рассмеялась: «Да что вы! Мы жили как в сказке!». «Конечно, — говорю, — вы же были в русской колонии», но она ответила, что там все так живут. Это я услышала первый раз. Представляете, как я выглядела в тот раз перед моими слушателями!

5 марта 1953 года по радио объявили о смерти Сталина. Все работавшие в штабе Московского округа ПВО вышли на Мясницкую улицу, стояли близко друг к другу, не шелохнувшись. По улице невозможно было пройти, вместе со штабистами стояли и жильцы близлежащих домов. Все плакали, многие рыдали, была одна мысль: как мы будем жить без Сталина, кто заменит его?

В те дни Александр Гречанинов стоял в оцеплении в районе Цветного бульвара и предложил мне пройти в Колонный зал Дома союзов, где лежал Иосиф Виссарионович. Договорился с руководством, что пропустит меня через цепь. Я обещала придти, но мама испугалась, вспомнила, какая давка была на Ходынке в 1896 году, когда отец еле выбрался из толпы и пришел домой в крови. Сейчас народу было еще больше: шли от коллективов, от городов, невозможно протолкнуться, и я, насмотревшись на эти толпы, не пошла. Александр потом рассказывал, что цепи, которые наводили порядок, часто разрывались, и люди шли по упавшим, лишь бы дойти до Колонного зала и увидеть Сталина. Никто не мог справиться с толпой. Если в 1896 году бежали на Хо-дынское поле, когда объявили, что там дают пиво и подарки, то здесь прорывались только затем, чтобы увидеть Сталина, сказать последнее «прощай». Александр говорил, как тяжело было стоять в оцеплении, страшно видеть, как погибали люди. И он был счастлив, что я не пошла.

До марта 1953 года вся моя жизнь прошла при Сталине. Когда в 1929 году я пошла в школу, то узнала, что наша страна из аграрной превращается в сильную индустриальную державу. Хорошо помню, когда в 1934 году в США был экономический кризис, нам показывали в кинотеатрах, что капиталисты бросали в океан продукты, чтобы цены на них не снижались. Мы смотрели и думали: почему все это уничтожают, могли бы накормить бедных, помочь другим странам — в «реальной» экономике мы не разбирались. Зато мы знали, как Сталин заботится о советских детях: в школе многих кормили бесплатно, все кинотеатры в дневное время бесплатно показывали фильмы для детей, в музеях и на выставках — тоже. Да о чем говорить, нам казалось, что у нас все хорошо! С седьмого класса мы ходили на демонстрации 1 мая и 7 ноября, как было весело: песни, пляски и танцы на остановках. Все хотели увидеть на трибуне Иосифа Виссарионовича, вставали на цыпочки, чтобы его разглядеть, помахать ему рукой, и это для нас было счастье. Между колоннами стояли солдаты, но никого не толкали, не подгоняли, а только улыбались нам, таким счастливым. На каждой демонстрации я видела Сталина и потом несколько дней, вспоминая его улыбку, летала от счастья. А как мы, пионеры, при-ветствовавшис съезд комсомола, были огорчены, потому что в этот день его не было на съезде!

Я не могу даже сказать, почему мы так любили Сталина. Но у меня так было: если увижу во сне Сталина или Збраилова, то обязательно случится что-нибудь хорошее: или повышение по службе, или премия, или в семье что-то. Мы знали, что Сталин никогда не был стяжателем, набивателем своих карманов.

Правильно говорят, что политика — грязное дело. Но почему во всех злодеяниях, репрессиях до сих пор обвиняют только Сталина? В этом виновата и вся система, и люди, которые находились вокруг него, в первую очередь ближайшее окружение. Тот же Хрущев, кстати. Так что дело не только в правителе — надо создать систему, которая будет работать вне зависимости от того, кто у власти. А у нас принято боготворить первое лицо, зато когда оно сходит с «престола», тут же выясняется, что это было ничтожество. Словно раньше никто этого не замечал. Странная система!

У Сталина были реальные заслуги перед народом. В период Великой Отечественной войны он начал воссоздавать империю, исправляя прежние ошибки: вернул офицерские погоны и звания, содействовал подъему патриотизма, проявил благосклонность к Православной церкви.

Не только я, но и мои родители любили Сталина: мы видели, что наша страна становится богаче, а со страной богатели и мы. Особенно стали ощущать это с 1939 года, но началась финская кампания, а затем наступило 22 июня 1941 года. Добровольцы пошли на фронт защищать Родину. Они шли в бой со словами: «За Родину, за Сталина!» Разве их заставляли это кричать? На поле боя это невозможно. Но они свято верили в свою Родину и Сталина. Несколько лет тому назад мы, ветераны, посетили Музей обороны Москвы. Меня порадовало, что там было много школьников — и на экскурсии, и отдельно, группками. Под стеклом на витринах лежали газеты военных лет с большими заголовками: «За Родину! За Сталина! Смерть немецким оккупантам!» С этими словами советские воины шли в бой, погибали, но свято верили, что мы победим нацистов!

В 18 лет я первый раз в жизни пошла на выборы и голосовала за «блок коммунистов и беспартийных», а значит за Родину, за Сталина. Тогда, в декабре 1939 года, я впервые голосовала за кандидата в местные Советы депутатов трудящихся товарища Аристова и по просьбе агитатора написала маленькую статью в газету Радиозавода № 2 «Усилитель»: «Я первый раз в жизни буду участвовать в выборах. Голос свой я отдам за блок коммунистов и беспартийных, эти самым я буду голосовать за партию, за Родину, за Сталина. После школы я продолжаю учиться дальше, потому что мне, как и всем, хочется как можно больше принести пользы своей Родине. Получить образование детям трудящихся возможно только в нашей стране, в которой жизнь прекрасна и удивительна и, как образно сказал Маяковский, можно «лет до ста расти нам без старости». Эту жизнь создал гений человечества — товарищ Сталин, который приведет нас к коммунизму. Да здравствует наш первый кандидат в местные Советы депутатов трудящихся, рулевой нашей эпохи Иосиф Виссарионович Сталин!»

Кстати, когда мы в институте изучали произведения Ленина и Сталина, то говорили: «В сочинениях Ленина не сразу разберешься, а Сталин пишет просто, его легко читать».

В день похорон И.В. Сталина патриарх всея Руси Алексий I провел панихиду в патриаршем соборе, он говорил: «Как человек гениальный, он в каждом деле открывал то, что было невидимо и недоступно для обыкновенного ума… Его имя как поборника мира во всем мире и его славные деяния будут жить в веках… Память о нем для нас незабвенна, и наша Русская православная церковь, оплакивая его уход, провожает его в последний путь, «в путь всея Земли», горячей молитвой… Мы молились о нем, когда пришла весть об его тяжкой болезни. И теперь, когда его не стало, мы молимся о мире его бессмертной души… Нашему возлюбленному и незабвенному Иосифу Виссарионовичу мы молитвенно, с глубокой, горячей любовью возглашаем вечную память». В день смерти Сталина заказал панихиду по отцу и его сын Василий.

Когда в начале 1980-х годов мы с Михаилом Ивановичем Зиберовым были в санатории имени Фабрициуса в Сочи, там отдыхало много военнослужащих-ветеранов, которые очень хорошо отзывались об Иосифе Виссарионовиче; вспоминали и его младшего сына Василия, с которым вместе летали. Всегда называли его Соколом — это был его позывной во время Великой Отечественной войны, когда Василий Сталин командовал истребительным авиаполком.

Все хорошо отзывались о его первой жене — Галине Бурдонской. От нее у Василия Иосифовича осталось двое детей. Один из них — Саша Бурдонский, режиссер театра Армии. Второй раз Василий женился на маршальской дочери Екатерине Тимошенко, которая тоже родила ему двоих детей. Екатерина, властная, жестокая женщина, его детей от первого брака ненавидела, а Василий их очень любил. Тогда-то и начались ежедневные скандалы, появились компании, он пристрастился к алкоголю. Говорили, что когда Василий пьяным приезжал в Кремль, то В. М. Молотов тихо уводил его, усаживал в машину и отправлял домой, так как не хотел, чтобы Иосиф Виссарионович расстраивался, видя сына в таком состоянии. Описываю это так подробно потому, чтобы читатель более-менее знал обо всем, что я тогда слышала.

О третьей жене Василия Иосифовича, пловчихе Капитолине Васильевой, я уже рассказывала. Ей-то и пришлось воспитывать его четырех детей.

Когда Василия Иосифовича выслали в Казань, то там, в больнице, за ним ухаживала медсестра Мария Игнатьевна Шевергина, она его и похоронила (незадолго до его смерти они зарегистрировали свой брак). В 2002 году по ее просьбе урну с прахом Василия перезахоронили на Троекуровском кладбище в Москве. За могилой ухаживают ее дочери от первого брака, которых Василий Иосифович перед смертью удочерил, а они, выйдя замуж, оставили фамилию Джугашвили. Мария Игнатьевна похоронена там же, рядом с мужем, Василием Иосифовичем.

Как-то поздно вечером в июне 1953 года, когда мы еще работали в своих кабинетах на Мясницкой улице, услышали топот солдатских сапог по лестнице, которая вела наверх. Подумали, не случилось ли чего, но затем все стихло. Через несколько дней меня спрашивает соседка по квартире Клава (она уже знала, что я работала в органах, так как в бухгалтерию домоуправления нам выдали справки о работе в МВД[25]), что же случилось с Берией. У них в НИИ сняли его портреты, а его сына, директора НИИ, уволили с должности. Я спросила об этом на работе, но никто ничего не знал. Потом приходит к нам в кабинет комендант Суботко с ревизией: мол, все проверил, все на месте, не хватает одного портрета на стене. Спрашивает: «Чей портрет снят?» А мы не заметили ничего, да особо и не всматривались, что за портреты висят, главное, что были на месте портреты Сталина, Дзержинского, Молотова, Кагановича. Суботко ушел на совещание, часа через два вернулся и сказал, что во всех кабинетах в штабе округа сняты со стен портреты Берии. Вскоре нас собрали в зале и объявили, что Берия арестован. Арестовывали его армейские генералы и офицеры, главным образом из Московского округа ПВО: командующий генерал-полковник Москаленко, его заместитель генерал (впоследствии маршал) Батицкий, начальник политуправления Зуб и комендант штаба майор Хижняк. Руководил всем маршал Г.К. Жуков, на Манежной площади стояли войска, а у нас в штабе на верхних этажах находились вооруженные солдаты — вот откуда был этот стук сапог! Об аресте Берии работники МГБ узнали последними, так как Маленков и Хрущев боялись, что чекисты могут подняться на его защиту.

Однажны я организовала экскурсию в музей-квартиру Алексея Максимовича Горького, что на Малой Никитской улице. Пока мы ждали экскурсовода, смотритель зала многое рассказала нам о Горьком и его семье. Оказывается, одна из его внучек, Марфа Пешкова, была замужем за единственным сыном Берии — Серго. У них было двое детей, и она была беременна третьим, когда арестовали Лаврентия Павловича. Серго, доктор наук, был снят с должности, арестован, полтора года отсидел в тюрьмах, а затем отправлен в ссылку на Урал, но под фамилией матери — Гегечкори. Марфа отказалась с ним ехать, и они расстались, вскоре она родила сына, но к мужу не вернулась. Как мы знаем, в Свердловске Серго отработал почти десять лет. В связи с болезнью матери, которая выехала с ним, ему разрешили переехать в Киев, где трудился главным конструктором на военном предприятии.

У нас в отделе работал капитан Юрий Айвазов, оперуполномоченный, обеспечивал штаб округа. Сотрудники иногда обращались к нему за помощью, например, достать путевку в пионерлагерь или санаторий, он никогда не отказывал, помогал, если мог, и все его уважали. Был образованный, знал итальянский язык, очень веселый в компании. Но когда его отчима Кобулова[26] арестовали, Юрия Айвазова вызвал А.И. Матвеев, приказал сдать оружие и объявил, что он уволен. Через какое-то время его видели на ВДНХ экскурсоводом, а потом говорили, что он ушел в журналистику. Больше я о нем ничего не слышала.

После смерти Сталина первым секретарем ЦК КПСС был избран Хрущев, а МГБ возглавил Игнатьев. Началась очередная чистка в органах и перестановка кадров среди руководящего состава, главным образом среди военных контрразведчиков.

Еще при жизни Сталина начались «дело врачей», «авиационное дело», «ленинградское дело». По «авиационному делу», на основании подписанных Абакумовым материалов, были арестованы командующий ВВС главный маршал авиации Александр Александрович Новиков, нарком авиационной промышленности Алексей Иванович Шахурин, ряд высокопоставленных офицеров штаба ВВС. В мае 1946 года Военной коллегией Верховного суда они были осуждены на разные сроки тюремного заключения. Тогда же прошел слух, что это летчик Василий Сталин пожаловался отцу на плохое качество самолетов, и всех арестованных обвинили во вредительстве. Расследование по этому делу передали в 3-е Главное управление МГБ, во 2-й отдел, который курировал авиацию. Его начальником в то время был генерал-майор Новиков, очень порядочный и честный человек. Новиков присутствовал на одном из допросов Шахурина, обстоятельно изучил «авиационное дело» и пришел к выводу, что оно сфальсифицировано, что ни Шахурин, ни другие лица ни в чем не виноваты. Он встретился с женой Шаху-рина, и с разрешения Абакумова передачи от нее для мужа стали принимать в любой день, им даже разрешили свидания.

В мае 1953 года Военная коллегия Верховного суда отменила свой приговор и прекратила уголовное дело «за отсутствием состава преступления», всех арестованных освободили, восстановили в партии, вернули воинские звания и награды. Хрущев спецслужбы не любил. Его раздражало обилие генералов в МГБ, и по его указанию 100 генералов, которые служили в органах в 1934–1939 годах, были уволены, лишены званий и пенсии. В число этих генералов попал и генерал Новиков. Долгое время он никуда не мог устроиться на работу, пошел на прием к Шахурину, который после освобождения работал директором авиационного завода. Шахурин встретил его очень тепло, назначил своим заместителем по безопасности и попросил подобрать в охрану только сотрудников МГБ. Когда через несколько лет Новиков умер, Шахурин устроил ему пышные похороны, где присутствовало много сотрудников, действующих и уволенных. Там был и М.И. Зиберов, который одно время являлся заместителем начальника 2-го отдела. Жена Новикова, старая большевичка, часто звонила нам по телефону, рассказывала, что добивается восстановления мужа в партии, но не успела этого сделать, умерла в конце семидесятых годов. Дочь Новикова работала в органах КГБ.

Министры госбезопасности СССР при Хрущеве часто менялись, после Игнатьева были Круглов, Серов, «Железный Шурик» — Шелепин, Семичастный, и все они в первую очередь продолжали чистку кадров: демобилизовывали, увольняли старых чекистов, а Шелепин и Семичастный, пришедшие с поста 1-го секретаря ЦК ВЛКСМ, ставили своих выдвиженцев-комсомольцев.

А я продолжала работать в особом отделе КГБ 1-й армии, и работы было очень много. Начальнику отдела очень часто звонил генерал Георгий Филиппович Байдуков, в то время командующий войсками ПВО страны, предлагал в 1-ю армию своих подчиненных, родители которых были репрессированы в 1934–1939 годах, почему их сыновей к секретной работе не допускали. Среди них оказался капитан Орест Петрович Августыняк, порученец Байдукова. Михаил Иванович поднял из архива следственное дело на отца Ореста, в котором были подшиты фотография и единственный лист, где содержалось одно сообщение: архитектор Августыняк в Подмосковье стоял на горке и показывал иностранцу свою дачу. На основании этого сообщения его осудили на пять лет лишения свободы, направили в исправительный лагерь на север, где через три года он умер. Остались жена Мария Сергеевна, сын Орест (1919 г.р.), дочь Агнесса (1920 г.р.), и был еще один сын, который погиб на фронте. Между тем иностранец был сотрудником Коминтерна, а архитектор решил подарить свою дачу детям работников этой организации. Дачу-то подарил, а сам был осужден. Михаил Иванович дал Оресту Петровичу допуск к секретной работе, и тот дослужился до полковника. Августыняк был хорошим хозяйственником, имел большие связи, поэтому Зиберов после его увольнения в запас взял его к себе в институт своим заместителем. Мы дружили с ним и его семьей. Мария Сергеевна до конца своей жизни была благодарна Михаилу Ивановичу за то, что, как она говорила, вытащил Ореста из грязи, и на все праздники приглашала нас в гости.

1 ноября 1955 года в связи с проводимыми организационно-штатными мероприятиями я была уволена с военной службы и в тот же день принята на работу в качестве служащей на должность старшего инспектора. С того времени в отделе не осталось женщин-офицеров, все они были демобилизованы. В июле 1957 года в Москве открылся шестой Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Женщин отправили в отпуск и просили по возможности оставить город, выехать из Москвы. В отделе оставили только мужчин и женщин-машинисток. Мы в то лето сняли дачу в деревне, в районе санатория и музея «Архангельское». В музей все время привозили экскурсантов, участников фестиваля, которые после его посещения купались в пруду. Везде висели объявления-предупреждения, чтобы проживающие в деревне в пруду не купались: боялись венерических болезней. Дети все равно купались, но, к счастью, никто не заболел. Здесь мы впервые увидели настоящего живого негра. Веселого, жизнерадостного, а не такого, как мы привыкли видеть в журналах — угнетенное меньшинство. Иностранцы привезли с собой диковинные для нас жвачку, шариковые ручки. Тут же появились и фарцовщики, у которых можно было купить модную одежду, добротную обувь. Нас еще выручали китайские вещи и страны народной демократии. Были неплохие вещи, изготовленные по американским лекалам. Китайские бежевые плащи носили почти все москвичи. Тогда же появился и джаз, а для развлечения — рок-н-ролл с дикими плясками. Мода на джаз держалась еще долго, почти до 1960-х годов, когда уже проникли к нам «Битлз».

В мае 1963 года, когда Фидель Кастро посетил СССР, мы с Михаилом Ивановичем по пригласительным билетам попали на футбольный матч на стадион «Лужники» (не помню уж, какие команды играли), где в ложе сидели Хрущев и Кастро. Мы видели, как Кастро переживал за игру, а сами больше смотрели на него, чем на футболистов, и все время выкрикивали лозунги в честь Фиделя.

Генерал-лейтенант Николай Иванович Железников, который во время войны был начальником Управления контрразведки Смерш Брянского 2-го Прибалтийского фронта, а потом начальником Управления особых отделов по Закавказскому военному округу, вспоминал свою поездку с Хрущевым и Фиделем Кастро в Грузию. Проезжают они мимо какого-то места и видят, что здесь стоял памятник, который сбросили с горки вниз — один постамент остался. На вопрос Кастро, кому был памятник, Николай Иванович ответил, что Сталину Тогда Фидель спустился вниз и собрал себе на память несколько кусочков от памятника, сказав о своем уважении к «отцу народов». Хрущев промолчал.

Вспоминаю еще один факт, связанный с Кастро. В 1955 году заместителем начальника особого отдела 1-й армии был назначен полковник Сергей Павлович Кузнецов, который прибыл к нам с Дальнего Востока, где принимал участие в войне с Японией. В разговоре он всегда подчеркивал, что имеет два высших образования: какой-то технический институт и Военно-политическая академия, а к нам он откомандирован ЦК КПСС для укрепления органов. Любил прихвастнуть, но ничем не увлекался: ни художественной литературой, ни театром, на первом месте у него были деньги и подхалимаж перед руководством. Получил он двухкомнатную квартиру в Филях, где одна из комнат была заставлена чемоданами с вещами. Наши сотрудники смеялись, что С.П. Кузнецов вывез пол-Китая, а мебель взял из нашего отдела. Также воспитывал и своего сына: циничный, наглый. Бывало, придет в наш отдел и прямо идет в кабинет отца. Ему говоришь, что там заседание, нельзя входить (в то время я была секретарем начальника), а он отталкивает меня со словами: «У отца от меня нет секретов», открывает ногой дверь и входит. Однажды Сергей Павлович сделал мне за это замечание и… приказал пропускать к нему сына незамедлительно (в 1957 году после отъезда М.И. Зиберова в Прибалтийский округ Кузнецов назначен начальником нашего отдела). Однажды в ведомости на получение зарплаты у меня высчитали часть денег, и я поинтересовалась у коменданта, за что. Тот объяснил, что в отделе произвели инвентаризацию мебели, которую нам привезли с фабрики, кое-чего не хватает, а я за нее расписалась. Отвечаю, что мебель привез майор Евгений Иванович Веселкин, который оперативно обеспечивал штаб армии, а я расписалась как секретарь отдела. Пришла к Кузнецову, рассказала, а он в ответ: «Вы расписались за получение мебели, вот и платите!» Веселкин в это время был в отпуске, но зашел в отдел. Я — к нему. Он выяснил, что не хватает шкафа и письменного стола, и спрашивает, была ли я у Кузнецова и что тот сказал. Веселкин был очень честным человеком. Взял меня за руку и повел в кабинет к Кузнецову. Вошли, и Евгений Иванович сразу с порога:

— Товарищ полковник! Шкаф и стол я завез к вам на квартиру в Фили, когда вез мебель в отдел.

— Ах, это! Я-то думал, что ты давно их списал.

— Как же я могу списать, когда только что получил их на фабрике?

— Скажи, чтобы переписали ведомость на зарплату.

На этом все и закончилось, даже извинения от Кузнецова не последовало. Вот такой политработник пришел «на укрепление органов»!

Причем тут Фидель Кастро? Так в августе 1962 года Кузнецова направили к нему консультантом. Мы в отделе вздохнули с облегчением.

Но в декабре 1963 года мы сидим в кабинете заместителя начальника особого отдела Московского округа ПВО Ивана Яковлевича Галютина, проводим заседание партбюро, и раздается телефонный звонок. Галютин взял трубку и говорит: «Только не к нам! Только не к нам!» Оказывается, ему позвонили из отдела кадров 3-го Управления[27] и сообщили, что Фидель Кастро попросил убрать от него дурака Кузнецова, и кадры опять направляли его в наш отдел. Галютин сопротивлялся, но ему сказали, что раз в характеристике вы его расхвалили (была такая практика), чтобы избавиться, вот и расхлебывайте.

12 декабря 1963 года Кузнецова назначили начальником особого отдела Главспецстроя, но уже в 1964 году перевели в Высшую школу КГБ. Однажды в День Победы он выступал перед курсантами со своими воспоминаниями о войне и упомянул об офицере Кузнецове, который вышел из окружения, обмотав себя знаменем полка. Один из курсантов спросил: «Так это Вы тот самый Кузнецов?» Сергей Павлович не подтвердил и не отрицал. А курсанты разнесли по всей Высшей школе, какой герой проходит у них службу. Тут уже заинтересовались кадровики, и оказалось, что Сергей Павлович никогда в том полку и не был. Его вскоре уволили, а на следующий год в День Победы я лично увидела Кузнецова по телевизору, выступающего перед школьниками. Посмеялась — такой не тонет. Вот иногда и такие люди попадали в органы «для укрепления».

В 1958 году сменивший Матвеева генерал Александр Васильевич Алексеев перевел меня в Москву, так как аппарат особого отдела 1-й армии в то время выехал в поселок Северный Балашихинского района. Мы ехали с Курского вокзала до станции Черное (раньше она называлась Обираловкой), там Лев Николаевич Толстой бросил под поезд Анну Каренину, к станции подавали армейский автобус, и нас довозили до штаба армии. В округе я проработала до марта 1981 года, когда была уволена по моей настоятельной просьбе. Последнее время перед уходом я работала в секретариате на приказах, кто-то из офицеров прозвал меня «лордом-хранителем печати», и когда приезжали офицеры из подчиненных органов, то и искали меня по отделу как лорда-хранителя печати. Кроме приказов у меня находилась печать, потому что начальник секретариата майор I Нан Дмитриевич Изряднов почти всегда отсутствовал, был в разъездах.

Хорошо помню денежную реформу 1961 года, когда в деньгах зачеркнули один ноль и 100 рублей стали десяткой. Но цены ниже не стали, даже наоборот. В телефон-автомат вместо 15 копеек стали опускать две, а спички как стоили одну копейку, так и остались.

Многие наши офицеры побежали в Военторг купить коньяк, но там уже не оказалось ни одной бутылки. Продавец сказала, что все закупил начальник Политуправления, член Военного совета округа генерал-полковник Николай Васильевич Петухов. Кстати, он присутствовал однажды у нас на партсобрании, и было видно, что ему неинтересно слушать офицеров, он спал. Этот политработник был совершенно безразличен к своим сослуживцам: после войны ни разу не пришел на встречу с ветеранами, хотя его каждый год приглашали.

В 1962–1963 годах мои друзья, сестры Антонина и Лидия Лаврентьевы, сняли дачу на станции Усово, я к ним приезжала. Рядом находились правительственный санаторий «Барвиха», дом отдыха ЦК партии и правительственные дачи. На прогулке встречали много знаменитостей, чаще всего актрису Людмилу Целиковскую с мужем и сыном, которые здесь же снимали дачу. Рядом на горе была дача Микояна, откуда всегда доносился запах шашлыка. Добирались туда из Москвы по железнодорожной дороге. Однажды Лидия Николаевна в электричке услышала, что накануне в вагон вошел Вячеслав Михайлович Молотов, который тогда был в опале. Все места в вагоне были заняты, но, видя входящего Вячеслава Николаевича, все встали и не сели до тех пор, пока он не присел; наступила тишина, перестали играть в карты и только слушали его, когда он отвечал на вопросы.

В 1964 году мы переехали в новый дом («хрущевку») на Онежской улице — Химки-Ховрино. Мама вначале плакала, не представляла, как будет жить без соседей, но вскоре привыкла, радовалась, стала много отдыхать: днем я — на работе, Валера — в институте, Лена — в школе. Мама проводит нас и отдыхает, а в коммунальных квартирах, где мы жили раньше, то мыла посуду соседей, то смотрела за их маленькими детьми. Мне же ничего не давала делать, говорила, что я и мужик, и баба, что вся семья держится на моей шее. Как-то я помыла посуду после ужина, так она расплакалась: «Ты мне не доверяешь!», а я просто хотела ей помочь. Уже после ее смерти я рассказывала об этом детям, и Лена говорит: «А я тебе доверяю». Но сейчас, когда я уже старше своей мамы, Лена по вечерам меня к мытью посуды не допускает, все готовит и моет сама. Хорошо, что мы стали жить в отдельных квартирах, но меньше стало общения с жильцами даже по лестничной площадке.

Помню, как в 1967 году пропагандистов собрали в Центральном клубе КГБ на Большой Лубянке. Как обычно, мы прослушали лекцию, объявили перерыв и попросили не расходиться. В буфете перекусили и вернулись в зал, смотрим; почти все места заполнены генералами, полковниками. На трибуну вышел секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов. Он подробно рассказал о своей предыдущей деятельности. Рядом со мной сидели два генерала, они иногда переговаривались друг с другом, предполагая, что Андропов будет следующим председателем КГБ СССР, поэтому, мол, и собрали весь руководящий состав. Так и произошло: через несколько дней в газетах сообщили, что Л. И. Брежнев подписал приказ о назначении Ю. В. Андропова председателем КГБ СССР. В тот день я познакомилась с Андроповым, видела Цвигуна, Цинева, Федорчука. С Цвигуном встречалась, когда мы с Женей Петровой готовили и печатали на машинке его сценарий по роману «Мы вернемся», были рады, что помогли выходу на экран его фильмов «Фронт без флангов», «Фронт за линией фронта» и «Фронт в тылу врага». Цинева видела в здании Комитета, он уже плохо видел, с трудом ходил.

Беседы я проводила не только для наших офицеров, но и для солдат взвода охраны, водителей, и не только о литературе, но и об этике поведения. Об этом даже писала газета «На боевом посту», а однажды и фото поместили, где я провожу беседу. А как любили солдаты-водители ездить со мной на Лубянку! Однажды мы ехали по улице Куйбышева и увидели в машине, которая старалась нас обогнать, Алексея Николаевича Косыгина[28]. Я говорю шоферу, чтобы он пропустил ту машину, а он, не отрывая взгляд от Косыгина, едет и едет. Косыгин уже и рукой ему помахал — он ни в какую. Потом машина Косыгина свернула к ЦК партии, а нам наперерез выскочил офицер в форме ГАН с криком: «Хотя бы девушку и машину пожалел!» Но наш водитель только и твердил: «Расскажу в деревне, что ехал рядом с Косыгиным, никто и не поверит!» Мы его еле успокоили, а я извинилась перед офицером.

Остановлюсь еще на некоторых случаях, которые произошли со мной или на моих глазах. Вспоминаю похороны Никиты Сергеевича Хрущева. На октябрьском пленуме ЦК КПСС в 1964 году его заставили уйти на пенсию по возрасту и состоянию здоровья, 14 октября в газетах сообщили, что удовлетворили его «просьбу» об уходе в отставку. Сразу же после октябрьского пленума Н.С. Хрущев уехал на дачу, которую до него занимал В.М. Молотов, а в начале 1965 года Никиту Сергеевича попросили переехать на дачу Акулова, бывшего генерального прокурора СССР, расстрелянного в годы репрессии. Дача была классом ниже, но с большим земельным участком в поселке Петрово-Дальнее, что удовлетворяло его как садовода-любителя. 11 сентября 1971 года Никита Сергеевич умер от сердечного приступа в больнице, и его жене передали, чтобы семья хоронила его как «обычного гражданина». Газета «Правда» коротко сообщила о его смерти, но никакого некролога или указания о месте и времени похорон не было.

Рано утром 13 сентября в 3-е Управление КГБ был вызван начальник секретариата особого отдела Московского округа ПВО майор Вячеслав Анатольевич Перфилов, которого с группой сотрудников КГБ направили на Новодевичье кладбище. На следующий день он рассказал нам, что слышал и видел. Сергей Никитович добивался, чтобы отца похоронили со всеми почестями, но ему отказали, но выделили место на Новодевичьем кладбище. Ограду кладбища оцепили наряды милиции и сотрудники МВД — КГБ. На воротах висела табличка «Санитарный день», никого на кладбище не пропускали. Собрались только родственники Хрущева, несколько близких людей и иностранные журналисты, советских не было. Ближайшие к кладбищу станции метро не выпускали пассажиров, даже поезда не останавливались, городской наземный транспорт не работал. У могилы выступили сын Сергей Никитович и два его близких друга. Все прошло тихо и спокойно. Вскоре Нину Петровну Кухарчук, вдову Хрущева, переселили в совминовский поселок Жуковку, где она провела последние годы своей жизни и похоронена в одной ограде с мужем. Намогильный памятник Н.С. Хрущев завещал сделать скульптору Эрнесту Неизвестному, которого сам же громил на выставке в Манеже. Памятник удался — в скульптуре отразилась противоречивая личность Хрущева: одна половина памятника светлая, другая темная. Экскурсии, проходящие по кладбищу, всегда останавливаются у этого памятника.

Несколько слов о вышеупомянутом Вячеславе Перфилове, который был назначен начальником секретариата после ухода на пенсию И.Д. Изряднова. Это был умный, немного резкий, но очень честный и трудолюбивый человек. По моему мнению, один из лучших начальников секретариата особого отдела округа. Он быстро изучил делопроизводство, с уважением относился ко всем сотрудникам, но и спрашивал с нас очень строго. Главное, был справедливым. В его рабочем кабинете на столе всегда стоял портрет И.В. Сталина. Как-то к Перфилову зашел генерал-майор П.А. Соловьев и сбросил этот портрет на пол, сказав, чтобы его больше здесь не было. Перфилов побелел, но отчетливо и громко сказал, что всю Великую Отечественную войну воевал с именем Сталина, вместе с ним советский народ победил, и этот портрет всегда будет стоять здесь. Соловьев выскочил из кабинета, как ошпаренный, сказав потом кадровику, что это первый офицер, который его ослушался. А мы только тогда узнали, что у Перфилова рано умерла мама, воспитывал его отец, полковник Красной армии. В первые же дни войны они с отцом ушли на фронт, и всю войну Вячеслав Анатольевич прошел, как сын полка.

К сожалению, проработал у нас Перфилов недолго. Все говорили, что Соловьев не простит ему случай с портретом Сталина. Действительно, за какой-то проступок он был уволен, хотя все работники секретариата выступали за него.

Все сотрудники отдела и солдаты из взвода охраны много читали, а художественную литературу в те времена было очень сложно купить, несмотря на ее стотысячные тиражи. В это время я случайно встретилась с Валентиной Степановной, с которой мы учились в 464-й школе, но она была моложе меня, окончила школу в 1941 году. Кстати, еще в 1939–1940 годах она попросила переписать мои сочинения по литературе, но не возвратила их, объяснив, что ее младшая сестра потеряла. Долгое время я ее не видела, а в пятидесятые годы мы с ней встретились на улице. Она рассказала, что по окончании школы работала на заводе, где на станке потеряла палец на правой руке, и ее направили на секретарскую работу в райком комсомола, откуда рекомендовали в ЦК партии в книжную экспедицию, где вскоре она стала заместителем начальника. Она была замужем за Дмитрием Михайловичем Брежневым, который работал в Хозяйственном управлении ЦК партии. Валентина Степановна провела меня в книжную экспедицию, которая обслуживала только членов Политбюро, секретарей обкомов, крайкомов и работников ЦК. Сослуживцам она представила меня как близкую подругу, работавшую в органах, и меня беспрепятственно впускали в помещение. Там каждый месяц готовили список новой политической и художественной литературы. Надо было только отметить, что тебе нужно, указанные издания отбирали и направляли заказчику. Я смотрела эти списки и стала поставщиком книг для друзей и родственников. В семидесятые годы за книги приходилось платить в два раза больше, так как работники книжной экспедиции захотели сделать свой небольшой бизнес, ведь в магазинах в основном продавались труды классиков марксизма-ленинизма и писателей на колхозно-промышленные темы.

В 1960 году мой Валера поступил в Московский автомобильно-дорожный институт. В качестве подарка он попросил модные тогда пластинки джаза Армстронга. Я обратилась за помощью к Дмитрию Михайловичу, он договорился с фабрикой «Мелодия» и направил меня туда к директору. Когда пришла и сказала секретарю, что я от Брежнева, меня уже ждали. Вхожу в кабинет, за длинным столом сидит мужчина, который сразу приподнялся. Я даже испугалась, почувствовав, что он хочет приветствовать меня как человека от Леонида Ильича, и показала ему руками, чтобы он садился, так как я не от генсека, а от другого Брежнева. Он успокоился, вызвал секретаря и приказал, чтобы мне отобрали все, что я попрошу. Когда я рассказывала Дмитрию Михайловичу, как все произошло, он ответил: «Напрасно. Пусть бы он перед тобой подрожал!»

Жили Брежневы скромно. Но однажды прихожу к ним и вижу, что в серванте полно хрусталя. Оказывается, Дмитрий Михайлович был в Завидове на охоте Леонида Ильича, организовывал там стол для всей компании, и Брежнев после охоты и застолья приказал отдать всю посуду организатору встречи.

Хочу немного рассказать о моем муже — Михаиле Ивановиче Зиберове, то, что он сам говорил о своей жизни, а я запомнила. Правда, мы с ним очень редко беседовали о нашей прошлой жизни.

Родился он 4 июня 1914 года в Донбассе, на шахте Капитальная Буденновского района. Отец его, Иван Васильевич, уроженец Орловской губернии, еще в царское время выехал на заработки в Донбасс. Устроился работать на шахту, где во время взрыва потерял ногу, ходил на костылях, пережил оккупацию Донбасса фашистами и умер вскоре после освобождения. Мать его умерла году в 1958–1960, брат погиб на фронте. Михаил Иванович иногда вспоминал свою юность, когда на Украине был голод, на улицах валялись трупы. Он в это время учился на историческом факультете Ворошиловградского педагогического института; родители ничем не могли ему помочь, так как сами голодали. Михаил стал усиленно заниматься спортом, особенно много играл в футбол. Команда института часто завоевывала первенство Украины, и его направили играть за «Шахтер». Там немного подкармливали, они получали призы, однажды их даже привезли в Москву, где они побывали во многих музеях, на выставках. Институт окончил в 1937 году, преподавал историю в средней школе, а в 1939 году призван на военную службу, зачислен в УВД Сталинской (Донецкой) области.

С ноября 1941 года его служба была связана с авиацией: он был направлен в Ярославль, в особый отдел 147-й истребительной авиационной дивизии Московской зоны ПВО; с июля 1942-го — в особом отделе Московского военного округа; с марта 1943 года — начальник особого отдела 2-й авиационной дивизии особого назначения. Вспоминать о войне не любил, очень расстраивался. Но с 1980 года, перед Днем Победы, его каждый год стали приглашать в особый отдел Московского округа ПВО, где ему все же пришлось выступать с воспоминаниями. Я этого не слышала, так как была уже на пенсии, но коллеги кое-что мне рассказывали.

2-я АДОН выполняла ответственные правительственные задания. Командиром был Виктор Георгиевич Грачев, впоследствии генерал-лейтенант и Герой Советского Союза, которого все, кто там служил, обожали и называли себя грачевцами. Особый отдел размещался на территории Центрального аэродрома, где каждую минуту совершали посадки и улетали на фронт самолеты, поэтому сотрудники отдела были на казарменном положении. Михаил Иванович рассказывал, что несколько раз на аэродроме задерживали диверсантов, которые как-то смогли оказаться в Москве.

В ноябре 1943 года несколько самолетов дивизии направили в Иран, где проводилась Тегеранская конференция. Верховный главнокомандующий И.В. Сталин, В.М. Молотов и К.Е. Ворошилов поездом доехали до Баку, а оттуда самолетом, который пилотировал тогда еще полковник Грачев, — в Тегеран. Дивизия обеспечивала конференции в Ялте и Потсдаме. Так как Сталин летал на самолете Грачева, то в феврале 1945 года в Ялте Михаилу Ивановичу было приказано не покидать его борт ни на минуту. Проверять его приходил сам Берия, который предупредил, что если обнаружатся какие-то непорядки, то не поздоровится ни Зиберову, ни его семье. Михаил Иванович навсегда запомнил его колючий взгляд; в дивизии все знали, что Берия — человек грубый и мстительный.

В конце августа 1945 года под руководством Зиберова была проведена операция по аресту императора марионеточного государства Маньчжоу-Го — Пу И, японского ставленника. На аэродроме города Мукден он ожидал самолет, который доставит его в Японию. Тут приземлился борт без опознавательных знаков, человек в летном комбинезоне подошел к Пу И, обратился по-японски, и император спокойно вошел в самолет, который немедленно поднялся в воздух. Через несколько минут приземлился японский самолет, но было уже поздно. Пу И стал просить русское командование не выдавать его китайцам, пролил крокодилову слезу по поводу угнетенного состояния местного населения в период японской оккупации, написал письмо Сталину, выражая ему «искренние чувства благодарности и пожелания доброго здоровья». Потом он долго находился на подмосковной станции Павшино, в лагере военнопленных.

За отличное выполнение заданий правительства в 1943 году Михаил Иванович награжден двумя орденами Красной Звезды, в 1945-м — двумя орденами Отечественной войны I степени. Всего у него было 26 наград.

Каждый год 9 Мая ветераны 2-й авиационной Краснознаменной дивизии особого назначения встречались на территории Центрального аэродрома на Ленинградском проспекте. Всегда присутствовали Виктор Георгиевич Грачев и его жена Юлия Павловна. Когда генерал приезжал на встречу, его выносили из машины на руках, несколько раз подбрасывали вверх, а Юлию Павловну возили на коляске, на которой она ездила после того, как сломала шейку бедра.

На свое семидесятилетие в 1977 году В.Г. Грачев пригласил около ста ветеранов дивизии, в том числе и нас с Михаилом Ивановичем. В своем выступлении он говорил обо всех, которые помогали ему в работе в период Великой Отечественной войны. Когда назвал фамилию Зиберова, его попросили встать, и вместе с Михаилом Ивановичем поднялся весь зал, ему долго аплодировали. Потом многие подходили к Михаилу Ивановичу, благодарили за добро, которое он для них делал. Одна бывшая радистка плакала, рассказывая, как он спас ее от трибунала, даже и мы прослезились! Я спросила у Михаила Ивановича, почему он об этом никогда не вспоминал, на что он ответил, что в этой дивизии было очень много молодых людей 18 лет, а то и меньше, так как подделывали паспорта, чтобы попасть на фронт. Если он кого-то выручал или «спасал», как они считают, то просто выполнял свой долг: беседовал с ними, и больше они ошибок не совершали.

Когда Зиберов увидел фото Анатолия Харитонова, то сказал, что не знает его, но лицо очень знакомое. Возможно, он часто видел его на Центральном аэродроме, когда Анатолий заправлял самолет и улетал. Ведь все, кто летал через линию фронта, обязательно проходили через особый отдел.

Семь с половиной лет прослужил в дивизии Михаил Иванович и в августе 1950 года ушел на повышение: сначала в 3-е Главное управление МГБ, а в ноябре 1951 года — заместителем начальника отдела контрразведки МГБ Московского района ПВО. Он всегда стремился к самостоятельной работе, и потому, когда в 1952 году стала создаваться 1-я армия особого назначения, его назначили туда начальником особого отдела.

Зиберов был очень добрым, чутким, доброжелательным человеком, одним из первых отзывался на все мероприятия, которые у нас проходили. Когда я проводила лекции по литературе, то Зиберов всегда сидел в первом ряду. Когда же приходилось собирать деньги на юбилеи или похороны, то просили меня обойти всех, начиная всегда с Зиберова. Он давал 25 рублей, другие руководители — по 15–20, а офицеры, в том числе и женщины, — по 10 рублей. Перед тем как поставить свою подпись в списке, каждый просматривал его, стараясь не отставать от других.

Не скажу точно, в каком году генерала Матвеева выдвинули кандидатом в депутаты районного Совета. В парторганизации создали группу доверенных лиц, председателем ее был Зиберов, членами — я и следователь Юра Поляков. Мы получали задание от председателя, какие дома посетить, чтобы рассказывать биографию Александра Ивановича, одним словом, были агитаторами. Утром докладывали председателю о проделанной работе и получали задание на вечер. Наш кандидат А.И. Матвеев прошел в депутаты единогласно!

Когда же на партийных собраниях выбирали президиум, то обычно Зиберов был председателем, а я — секретарем. Мне приходилось общаться с Михаилом Ивановичем по общественной работе, а по службе он часто доверял мне специальные задания по проверке лиц, рекомендованных в армию, зная, что я все выполню в срок и никогда не подведу. Когда женщин демобилизовали, то многие офицеры перед партийным собранием подходили ко мне и просили, чтобы я выступила и сказала о недостатках в работе отдела, а сами выступать с критикой побаивались. И я выступала, доказывала что-то, а Зиберов сидел, опустив голову. Потом опомнилась: почему же мужчины молчат? И стала говорить им, чтобы выступали сами.

Впоследствии, когда я стала женой Михаила Ивановича, он сказал, что очень хотел уволить меня, чтобы не слышать моих мелких обвинений! «Но если б я уволил тебя тогда, то что бы без тебя сейчас делал?» — закончил он.

10 августа 1957 года Михаил Иванович стал начальником особого отдела Приволжского военного округа.

После моего развода с Александром Гречаниновым мы с Михаилом Ивановичем всегда старались быть вместе. Когда он служил в Куйбышеве, то прилетал в Москву чуть ли не каждое воскресенье и звонил мне каждый день по два-три раза по телефону на рабочий номер. Отпуск я проводила в Куйбышеве.

В 1963 году он вернулся в Москву. Был приказ председателя КГБ СССР: всем руководителям особых отделов округов сдать квартиру в Москве; тем, у кого дети учились в высшем учебном заведении, предлагали однокомнатную квартиру или комнату. Все руководители сдали квартиры, а жена Михаила Ивановича отказалась выезжать из квартиры на Садово-Триумфальной улице, дом 4/6 (ордер на нее подписывал В.С. Абакумов). Тогда Михаил Иванович написал рапорт о переводе его в Высшую школу КГБ, а примерно через месяц все руководители особых отделов округов получили генеральские звание, потом переводились в Москву и получали квартиры. Михаил Иванович всю оставшуюся жизнь переживал из-за этого. Я же смеялась и говорила, что он для меня — маршал.

В Высшей школе он стал начальником кафедры контрразведывательного факультета, но на этой должности надо было писать лекции, редактировать учебники, а он не любил писанину, как сам говорил, хотя у него был очень хороший слог, он отлично готовил документы и прекрасно рассказывал. Поэтому в декабре того же 1963 года он по собственному желанию уволился из органов и стал директором Московского института повышения квалификации руководящих работников и специалистов химической промышленности. О его работе на этой должности можно рассказывать очень и очень много.

11 сентября 1981 года у Михаила Ивановича случился инфаркт. Точно запомнила этот день потому, что 11 сентября — день рождения Ф.Э. Дзержинского. Мы с Леной привезли его в госпиталь КГБ, и он сказал врачу, что переработал: красил дачу своей дочери, никто ему не помогал, хотя там были дочь с мужем и взрослый сын. Но дочь не любила нанимать работников, считая, что никто лучше папы не может ни покрасить, ни сделать ремонт.

После госпиталя его направили на реабилитацию в санаторий «Кратово»; затем мы купили путевки в Санаторий Минобороны «Архангельское», где вместе с друзьями встретили Новый 1982 год, а уже в феврале того же года поехали в санаторий «Семеновское» Ступинского района Московской области. После трех санаториев Зиберов окреп и опять вышел на работу, но стал очень уставать, болеть, а потому вскоре вышел на пенсию.

13 апреля 1990 года (пятница, под Пасху) в 12 часов 35 минут Михаил Иванович умер. 17 апреля, согласно его воле, его похоронили в ограду первой жены на Химкинском кладбище.

Я уверена, если бы Анатолий Иванович не погиб, мы бы прожили с ним всю жизнь и, как он говорил, у нас было бы много-много детей. Мне до сих пор говорит Галя Шевелева, что он сильно меня любил и жалел. Она часто вспоминает, как он любил танцевать и как крутил ее в танце, говоря, что Нюрочку он жалеет, так как она — мать его сына и будущих детей, которых будет много-много. Как только у него было свободное время, бежал ко мне. И я до сих пор все помню и благодарю то время.

Александр Иванович Гречанинов тоже меня любил. Он хотел, чтобы я была хорошо, модно одета, и считал, что я самая красивая женщина из всех, кого он знал. Но, как говорят, его испортил квартирный вопрос.

Михаил Иванович Зиберов — необыкновенной души человек, интеллигентный, никогда не был навязчивым, никогда не показывал плохого настроения, не имел претензий к еде, всегда благодарил за все, что бы я ни подала на стол. Он мог и посмеяться над кем-то, но по-доброму, без обид. А женщин называл только ласкательными именами: Эммочка, Зиночка, Валечка, Наденька, Ирочка, Галочка и т. д.

Ко мне плохо относилась его дочь Эмма, хотя я от всего, что было у него до меня, отказалась, и мы начали с ним жизнь с нуля — с вилки-ложки. И за совместную жизнь с ним все приобрели, что было необходимо. Михаил Иванович был мудрым, добрым, всеми любимым человеком. После его смерти Эмма ко мне подобрела. Когда встречаемся, она меня крепко-крепко обнимает. Я однажды спросила, почему она не делала так при жизни папы, она ответила, что очень ревновала меня и Лену к нему. Я Михаилу Ивановичу несколько раз говорила, чтобы он в ее присутствии был ко мне холоден, но он не мог и всегда называл меня Ляленькой, а Лену — маленькой Ляленькой. И я не помню, чтобы он громко о чем-то говорил, с кем-то спорил. Правду говорят: тому, кто заглядывал смерти в глаза, наши тревоги и заботы кажутся незначительными.

Михаил Иванович обеспечивал безопасность и моей семьи, и моих родственников. Когда он был жив, я никого и ничего не боялась, так как видела, как все окружающие его любят и уважают, а вместе с ним меня и моих близких, я всегда замечала внимательность, душевность, благожелательность с их стороны.

Актриса Людмила Марковна Гурченко, его соседка по этажу на Садово-Триумфальной улице, всегда говорила, что он — самый умный и добрый мужчина в том доме. Действительно, он не только производил впечатление доброго, надежного, спокойного человека, но и был именно таким на самом деле. Недавно одна женщина, наш ветеран, вдруг спросила меня: «Почему Зиберов на тебе женился?» Я удивилась этому вопросу и спросила, в связи с чем он возник. Она пояснила: в отделе, мол, работало много одиноких женщин, без детей, а я уже была бабушкой. На это Михаил Иванович говорил: «Мне нужен твой характер!» Правда, я открытый, общительный человек с положительной энергетикой. У нас с ним никогда не было ссор. Жили, как говорят, душа в душу. С возрастом у него появилось много болезней, но он все равно всегда старался помочь мне по дому. Бывало, рано утром в воскресенье иду на рынок или в магазин и, возвращаясь, вижу: кухня блестит, мойку вычистил, полы протер. Как же легко было с ним жить! А он считал, что ему повезло со мной и последнюю половину жизни он был более счастлив, спокоен и свободен в своих действиях.

Я считаю, что в семье многое зависит от жены. Она должна оставаться женщиной: умной советчицей, надежной помощницей. Женам не надо брать на себя больше обязанностей и прав, чем есть у мужа, иначе можно самой превратиться в мужчину. Женщина должна быть терпеливой, способной прощать какие-то недостатки, не осложнять ситуацию. Как-то на днях мы разговаривали с Леной, вспоминая моих мужей, и она очень мудро сказала, что все они были хорошими, но ближе и роднее всех был Михаил Иванович, так как вся моя и их (детей) жизнь прошла с ним. Когда он рядом, чувствовалось спокойнее, а для меня он был ангелом-хранителем.

Как-то на моем дне рождения выступил Борис Васильевич Гераскин, сказав, что знал трех моих мужей, и удивлялся, что я никогда ни на кого из них не жаловалась и со всеми жила дружно. Тогда же Надя Смирнова вспомнила, что как-то мы с Михаилом Ивановичем были у них в гостях, и все заметили, как он смотрел на меня влюбленными глазами. Действительно, все они меня любили. Значит я ничего плохого им не делала, а тоже любила, уважала, никогда не унижала, всегда старалась подчеркнуть их хорошие качества. Если же все время ныть и думать о плохом, жалеть себя, то это плохое навалится и раздавит. Надо улыбаться даже через силу, но к старости это не всегда получается.

Подлинная любовь не может быть безответной; если все-таки бывает любовь неудачной, то это от недостатка внимания к тому, кого любишь. Подлинная любовь, прежде всего, бывает внимательной. Кто обманывается в ком-нибудь, тот и другого обманывает. Надо делать ближнему хорошо, тогда и не пропадет вера и надежда в человека, и ты всегда встретишь помощь. Так всегда делали в семье мои родители, своими поступками они воспитывали и детей. Я только и думаю, чтобы мои внуки и правнуки были счастливы и любимы в семье, но это более всего зависит от них.

Я много рассказала о Михаиле Ивановиче. А что говорит его имя? Оно еврейского происхождения: богоподобный, святитель, преподобный, праведный, благоверный князь. Знак Зодиака — Близнецы, по восточному календарю — Тигр.

Я не считаю свои браки неудачными: у меня двое детей, а ведь свои дети — самые лучшие. Конечно, это субъективное мнение, но и мои подруги говорят о моих детях только хорошее. Все решения они всегда принимали сами. Я никогда не вмешивалась в их личную жизнь: свадьбы, разводы, рождения детей — это полностью их самостоятельный выбор. К нашим советам они никогда и не прислушиваются, делают все по-своему. Я осталась вдовой в 22 года с восьмимесячным сыном, мы вдвоем с мамой растили его, никто не помогал нам. Я очень благодарна маме, которая все свои силы отдала воспитанию моих детей; думаю, поэтому они такие хорошие.

Как уже отмечала, я всегда интересовалась литературой и искусством. Рассказывала Михаилу Ивановичу о новинках литературы, спектаклях, которые шли в Москве. Он любил театр, а книги читать не успевал, я рассказывала ему содержание той или другой книжки, а в институте, где он работал, все считали, что из всех преподавателей он самый начитанный. Михаил Иванович знал, что я читаю лекции на литературные темы, и, когда на отдыхе в «Дубраве» послушал лекции тех, кто приходил из общества «Знание», сказал мне: «А ведь ты лучше и больше рассказываешь, давай выступать и здесь, в «Дубраве». Я заказала большие фотопортреты Есенина, Пушкина, Маяковского, Шаляпина и их окружения, и мои лекции пошли на ура. Собирался полный зал, слушали внимательно, и я часто слышала, как отдыхающие говорили: «Пойдем на лекцию Ираклия Андроникова» — так называли меня отдыхающие.

Ираклий Луарсабович Андроников, писатель и ученый, широко известен как великолепный мастер устного рассказа. Я в какой-то мере копировала его: ходила по сцене и рассказывала все, что знала, демонстрировала фото. С задних рядов иногда кричали, что им плохо видно, тогда моя внучка Машенька брала фотографии и носила по рядам. После лекции мне всегда задавали множество вопросов, на которые я развернуто отвечала. И получалось, что мои лекции продолжались не как мы объявляли, «менее одного часа», а доходили до трех часов. Михаил Иванович в это время ходил по фойе и переживал за меня, но всегда был рад, так как слышал только положительные отзывы о моих лекциях. Многие отдыхающие на следующий год приезжали только в то время, когда я там отдыхала. А мы с Михаилом Ивановичем ездили в «Дубраву» каждый год, в мае-июне.

После лекции ко мне подходили сотрудники и приглашали выступить у них в отделах. Так, я выступила в детском отделении поликлиники № 2, ХОЗУ, Управлении кадров, 2-м Главном управлении КГБ СССР. Библиотекарь дома отдыха «Дубрава» даже просила меня продать ей мои лекции, но я была еще полна сил и желала рассказывать сама. Читала однажды о Есенине и в доме отдыха «Москвич».

Примерно с 1982 года мы с Михаилом Ивановичем, кроме дома отдыха «Дубрава», ездили также в санаторий Министерства обороны «Архангельское», где я тоже выступала. По всем корпусам санатория были развешаны объявления о моих лекциях, и получалось как-то очень торжественно. Выступала в помещении библиотеки. Слушателями были почти одни мужчины пожилого возраста. И как же они внимательно слушали! Бывало, Михаил Иванович выйдет вечером погулять (я или задерживалась, или оставалась в номере почитать), к нему подходили отдыхающие и интересовались мной, а он, смеясь, говорил мне потом: «Не могу понять, выходит, что здесь главный не я, а ты. Я только муж лектора, а не ты жена полковника».

Когда Михаила Ивановича не стало, за мной однажды прислали из «Архангельского» машину. Мы ездили с Машенькой, и я читала там лекцию. А потом внезапно умерла библиотекарь, и больше я там уже не появлялась.

Читала я лекции и по месту жительства, в Большом Тишинском переулке, а затем все закончилось: переехали в другую квартиру, было тесно, мебели и вещей много, я собрала все свои лекции, записи и отдала Маше для передачи в колледж, где она училась. Маша рассказала мне, как набросились на все это преподаватели, моментально разобрали, некоторые фото повесили на стенах кабинетов. Откровенно говоря, сейчас очень жалею, а тогда думала: пусть об этом знают преподаватели и ученики, а моим ребятам, как они сказали, не надо, они все слышали от меня. А ведь когда-нибудь и внукам пригодились бы! Материалы для своих лекций я собирала с 1939 года — со дня поступления в институт.

Я считала, что со смертью Михаила Ивановича закончилась и моя жизнь, тем более мы всегда говорили, что умрем вместе.

Но вот уже прошел 21 год, а я живу. Живу, может быть, потому, что у меня двое детей, сын и дочь, на которых я всегда могу опереться и знаю, что они всегда помогут. Самое большое достижение в жизни — материнство.

Мой сын Валерий Анатольевич Харитонов в 1965 году окончил Московский автомобильнодорожный институт (факультет аэродромного строительства) и был направлен в Мурманский авиаотряд в Килп-Явр — небольшой поселок и военный аэродром, на котором принимали также самолеты гражданской авиации. Через несколько лет Валера вернулся в Москву, стал работать в «Союздорпроекте», проектирует съезды с дорог и дорожные развязки. Ко мне Валера относится очень нежно, можно сказать трепетно, каждый день звонит по телефону, навещает два-три раза в месяц. Да и я по нему скучаю. Вспоминаю: Валере было пять-шесть лет, что-то натворил, и я нашлепала его по попе. Сама расплакалась, и так горько плакала, что он прижался ко мне, обнял и утешал: «Мамочка, не плачь, мне совсем не больно!» А мне было стыдно за мой поступок. Я давно поняла: если хочешь сохранить ребенка в семье, не надо ругать его в детстве, нельзя бить, а обязательно как можно больше ласкать. Лет пять тому назад его жена Марина сказала мне: «Спасибо вам за Валеру». Так обрадовала меня этими словами, что я даже прослезилась. Его дочь Маша (от первого брака) — умная, хорошая девушка, работает в фирме. Меня радуют отношения Валеры с сыновьями. Они любят и уважают друг друга.

Валерий, Валерьян с латинского языка — бодрый, крепкий, но мученик. Живет по пословице: «Поспешай медленно». В молодости доставляет себе немало проблем новыми различными увлечениями. Аналитический склад ума Валерьяна — хорошая основа для успешной карьеры при условии, что он не будет отвлекаться на мелочи и вдохновляться неожиданными, не всегда плодотворными идеями. С течением времени его все меньше волнуют общечеловеческие проблемы и все больше — собственный комфорт, его принципом становится «не усложнять жизнь». По восточному гороскопу Валера — Овца (Коза), по знаку Зодиака — Дева.

Марина — Тигр, Стрелец. С латинского языка — морская, мученица, преподобная. Как правило, высокого мнения о самой себе. Все Марины умеют подчинять эмоции голосу рассудка, так что все, что касается их личной судьбы, они совершают обдуманно, расчетливо; это относится и к работе, и к замужеству. Чувство собственного достоинства для нее все же важнее всех благ и богатств. Из всего Марина старается извлечь выгоду. Домашнее хозяйство не ее стихия: ей необходимо вращаться среди людей.

У Валеры два сына: Дмитрий и Аркадий.

Дмитрий — Петух, Близнецы. В этом имени — энергия пружины, которая, кажется, способна сжиматься сколь угодно долго, пока вдруг неожиданно не выстрелит. Тогда на первый план выходит импульсивность и взрывоопасность характера. Дмитрий часто бывает несдержанным в разговоре, но после конфликта обычно быстро отходит, успокаивается и едва ли будет таить злобу. В совместных делах он нередко ставит на первое место не выгоду, а доверительные и дружеские отношения. Может работать за троих и никогда не подведет. На 60-летие подарил отцу видео; когда я сказала, что это дорого, ответил: «Для такого отца ничего не жалко!» Дмитрий женат, четверо детей. Жена Наталья — Крыса, Рыбы. С латинского — природная мученица. Самолюбие является ее движущей силой: всегда стремится к успеху и добивается его своим трудом. Как все самолюбивые люди, нуждается в похвале. В то же время Натальи злопамятны и вспыльчивы. Аналитический склад ума берет верх над богатыми эмоциями, женщины с таким именем самостоятельны и решительны. Сын Димы и Наташи — Марик (Марк). Никто из правнуков никогда так не встречал меня, как Марик: тянет ко мне ручонки, пальчиками поглаживает лицо. Плохо, что я очень редко вижу его.

Младший сын Валерия — Аркадий, маменькин сынок, весь под ее влиянием. Аркадий — Бык, Близнецы. В переводе с греческого — преподобный, очень влюбчивый, легко поддается влиянию со стороны окружающих. Его жена Мария — Кабан (Свинья), Весы. Имя древнегреческого происхождения; обладает твердым характером, чувством собственного достоинства. У них двое детей: сын и дочь.

Моя дочь Елена Александровна родилась 28 августа 1952 года, и когда моя мама пришла в роддом, ей сказали, что все люди, рождающиеся в этот день, бывают счастливыми. 28 августа — праздник Успения Пресвятой Богородицы, ее вознесения на небо. Богородица не умерла и, телесно оставив мир, не перестает ходатайствовать за него перед своим сыном.

Лена работала сначала в КГБ СССР, затем в ФСБ России и 28 августа 2007 года уволилась на пенсию. Вышла замуж 12 апреля 1978 года, в День космонавтики. Ее муж — Лев Васильевич Верин (1950 г.р.), Лена была влюблена в него еще в детстве. У них двое детей: Саша и Маша. У меня душа радуется, что у них такая чистая любовь, полное взаимопонимание и уважение. У Лены личная жизнь сложилась с раннего возраста, и она считает, что у нее счастливая жизнь.

В семейных отношениях должны быть мудрость и уверенность в своем мужчине. Жена должна гордиться своим мужем. Если это есть, то будет и преданность, верность, обожание и любовь. Самое страшное в семье, когда жена начинает командовать. Но это миновало и меня, и Лену, которая уже отметила тридцатилетие своей свадьбы, и Валеру с Мариной, которые женаты более двадцати лет. Чем больше любишь мужа, тем богаче становишься. Как говорили хасидские мудрецы, создать хорошую семью не легче, чем создать вселенную.

У Лены и Левы — хорошие дети, я вижу, что во многом они советуются с родителями, хотя слишком самостоятельные и поступают по-своему. Мой внук Саша — офицер ФСБ России, награжден медалью «За отвагу», а его жена Светлана работает в МВД. Внучка Маша тоже служит в ФСБ.

Что означают их имена? Елена — Дракон, Дева. С греческого языка — светлая, сияющая, праведная. Елена — символ вечной женственности. Она как бы лишена возраста. В юности ее занимают «взрослые женские» проблемы, а в старости она продолжает ощущать себя такой же юной, как в давние годы. Но она способна проявить гибкость ума, если речь идет о достижении цели, которую она перед собой поставила. В поведении Елены внимательный человек может уловить некоторую напряженность. Иногда это выражается в сдержанности Елены, бывает же и наоборот, когда это не совсем понятно ей самой: возбуждение заставляет Лену держаться несколько вызывающе, как будто она только и ждет нападок со стороны окружающих. Лены сильно подвержены сменам настроения, которое руководит ими и в быту, и в труде. Принципиальны, с чувством гиперответственности. Это, как правило, отличные работники, поскольку быть иными им просто не позволяет чувство гордости. Елены — заботливые матери и жены. В общении с Еленой никогда не следует забывать, что, какова бы ни была ее маска, за ней скрывается ранимая и тонко чувствующая душа. Встретив своего единственного, пожертвует всем ради любви. Ценит мир и покой.

Лев — святитель, преподобный, царственный. Тигр, Рак.

Александр — защитник людей, греческое имя. Трезвомыслящий, прямолинейный, но добрый и легкий в общении. У Александра не очень крепкое здоровье, особенно много болеет в детстве. Александры бывают неплохими руководителями.

Светлана — имя славянского происхождения, от слова «светлая». Она любит очаровывать. Обычно очень высокого мнения о самой себе, что не всегда соответствует истине. Но самомнение помогает Светлане добиться успехов. Светлана поздно выходит замуж. Не сразу находит призвание, но приспосабливается и в целом довольна избранной профессией.

Мария — госпожа, имя древнееврейского происхождения. В нем странным образом строгость сочетается с сердечностью. Маша обычно отличается заметной подвижностью, не лишена чувства юмора, но при этом в глубине ее души может постепенно вызревать значительная страстность, которую она, скорее всего, будет стараться скрыть от окружающих. Часто ее чувственность находит свое отражение в любви. Она умеет представить себя на месте другого, прожить всем сердцем чужую радость или беду и сделать все, что зависит от нее, ради благополучия родного человека, друга или просто знакомого. В ней остро развиты чувства сострадания, самопожертвования. Маши обладают твердым характером, чувством собственного достоинства.