Заволоцкая чудь

ЗАВОЛОЦКАЯ ЧУДЬ

Предмет, которому посвящена настоящая статья, уже неоднократно обращал на себя внимание ученых. Так, под выставленным заглавием напечатана было две статьи: первая — известным финнологом Кастреном в Гельсингфорсской финской газете «Suomi» за 1844 г.; вторая — доктором Эйхвальдом в трудах Московского Археологического Общества.

К сожалению, пишущему эти строки не представилось возможности познакомиться с исследованиями того и другого ученого; ему известны только из второстепенных источников некоторые, впрочем, главные результаты их изысканий.

Тому же предмету, и вообще изучению жизни финских племен, некогда обитавших на Северу, а потом исчезнувших, посвящает свои труды, уже более десяти лет, финский ученый Д. П. Европеус, который напечатал и еще готовит к изданию несколько специальных исследований по этой части. Важные научные выводы его насчет чуди, с которыми я знаком, — как из некоторых его печатных статей, так еще более из его письма ко мне, — выведены им из научного разбора нерусских названий местностей, и проливают яркий свет на этот темный предмет.

Почему же я, имея в виду подобные специальные исследования, и без надлежащей подготовки, берусь за тот же предмет; не будет ли труд мой лишним, быть может спросит иной читатель?

Я берусь за перо вовсе не с целью писать ученый трактат; я имею намерение сообщить только народные предания, существующие о Чуди в Архангельской губернии и разбросанные в разных рукописных и печатных источниках, привести указания некоторых исторических памятников, относящихся сюда же, познакомить с результатами изысканий упомянутых выше и иных ученых и, наконец, сделать из всего сообщенного несколько общих выводов. Думаю, что народные предания и указания на памятники исчезнувшего народа представят интерес и для ученых специалистов, а сведение изысканий разных ученых не будет лишним, для тех из читателей, которые вовсе не знакомы с выводами специалистов. Если же мне удастся на столько возбудить интерес в читателях к настоящему предмету, что это вызовет новые сообщения фактов и указаний, вроде приводимых в начале статьи, то я вполне достиг своей цели.

Прежде всего является вопрос; живет ли в настоящее время в Архангельской губернии Чудь, как особое племя. Вопрос этот для жителей здешней губернии покажется странным: всем здесь известно, что в настоящее время Чуди, как особенного народа, нет ни одного человека в Архангельской губернии. Между тем в разного рода географическо-статистических сочинениях о нашем крае не в редкость встретить уверения в противном. Вот напр., г-н Козлов, автор Географическо-Статистического описания Архангельской губернии, надобно заметить, сам посещавший наш край, сообщает, что здесь живут из инородцев: самоеды, лопари, корелы, зыряне и чудь. «Что Касается Чуди, пишет он, то сведений о численном составе этого племени нет никаких. Чудь не составляет отдельно или большою семьею живущего племени, но живет среди русских, в уездах Архангельском, Пинежском и также Холмогорском». В Географическо-статистическом Словаре, издаваемом Географическим Обществом сказано почти то же «Преобладающую массу населения Архангельской губернии образуют русские и преимущественно потомки древних новгородцев. Из неславянских племен уцелели следующие: 1) Лопари... 2) Корелы… 3.) Заволоцкая Чудь. Чудь в настоящее время так смешалась с русским населением в уездах Архангельском, Холмогорском и Пинежском, что не может быт исчислена отдельно от великороссийского племени». Уверенность в существование Чуди в здешнем крае до того распространена печатными сочинениями, что упомянутый выше ученый исследователь Финских языков Европеус просил меня составить для него краткий словарь чудского языка и высказывал мысль о необходимости отправить сюда знатока для исследования чудского наречия, подобно тому, как он сам некогда путешествовал по Олонецкой и Новгородской губернии с целью изучения языка Чуди, действительно живущей там в небольшом количестве. Эти неверные сведения о теперешнем пребывании особого народа Чуди в Архангельской губерний имеют своим источником издание Центрального Статистического Комитета «Списки населенных мест Архангельской губернии».

На заявление мое, помещенное в 94-м выпуске «C.-Петербурских Ведомостей» за 1867 год, о несуществовании чуди в Архангельской губернии, вопреки показаниям «Списков населенных мест», редактор последнего издания г. Е. Огородников возражал, что в «Списках» нет положительного указания о пребывании Чуди в Архангельской губернии; что сведения об этом предмете, основанные на показаниях местных священников, имеют силу только одних предположений; и что, следовательно, и в книге, (т. е. Списках насел. мест) и в действительности, оказываются остатки народа, который, утратив язык, сохранил память о своем племенном происхождении не только в преданиях, а в других племенных признаках». Но если бы это было так на самом деле, то каким бы образом упомянутые выше лица, заимствовавшие почти буквально свои сведения о племенах Архангельской губернии из «Списков Насел. Мест» придали бы им смысл положительного заявления о существовании Чуди в здешнем крае?! Несмотря на отречение г. Огородникова от опубликованных им известий насчет Чуди, все-таки нельзя не привести здесь этих сведений, как они помещены в «Списках населенных мест», во 1-х потому, что они указывают в каких именно местах сохранились более живые преданий о пребывании Чуди; во 2-х для того, чтобы сам читатель убедился в том, есть ли в словах редактора упомянутого издания положительное заявление о существовании в нашей местности Чуди или нет.

После исторических замечаний о племенах, населявших Крайний Север с того времени, как он сделался известным русским, редактор «Списков населенных мест» говорит, что «этнографический состав Архангельской губернии почти без изменения остается в том же виде и в настоящее время. Ее населяют русские, лопари, корелы, чудь, зыряне и самоеды». Затем делает указания на места расселения русских или отдельно, «или в смешении с Корелами и Чудью» на основании отметок, сделанных местным духовенством, которые «приобретают полную степень вероятности и могут послужить в руках этнографа драгоценным материалом для дальнейших этнографических исследований». По этим указаниям чудь в смешении с русскими живет в Архангельском уезде: в первом стане, по правой стороне Северной Двины в селениях и деревнях: Бобровской, Емельяновской, Степановской, Савинской, Циновецкой, Филимоновской, Уваровской, Самычевской, Петрушевской, Дурасовской 1-й, Чухаревской, Кондратьевской, Александровской, Елецовской, Дурасовской 2-й, Устьлындовском, Нефедьевской, Бурмачевской, Олодовской, Митрофановской, Чухчинской, Патракеевской, и Ивановской. В Холмогорском уезде: в первом стане, по берегам р. Двины и частью при рр. Бояр-Курье и Куростровке; в деревнях: Айниной горе, Рогачевской, Тихановской, Матвеевской, Мараковской, Перхуровской, Петровской, Даниловской, Косневской, Трехновской, Боярской, Андриановской, и селах Верхнематигорском, Кяецком; во втором стане по следующим рекам: по р. Емце, в деревнях: Шильцовой, Кожевской горе, Хвосты, Корчевской, Юрсобицкой, Горончаровской, Сухаревой, Заполье и Осередской; по р. Северной Двине; в деревнях: Андрияновской; Березнике, Заозерской, Филипповской, Пердуновской, Карзевской, Теребихе, Ощеповой, Горке, Терентьевой и Нижнем Конце, а также частью по р. Баймуге и при озере Кузьмине в деревнях: Бросачевской, Кульминовской, Кязмежской; в Пивежском уезде, по рр. Иемнюге и Пинеге; в деревнях Верхнеконской и Валтегорской. После этого в Списках населенных мест сделано добавление: «В Холмогорском уезде, впрочем, замечена, по Спискам приходских священников, Чудь, живущая отдельными селениями, вниз по течению р. Бояр-Курья, в деревнях: Анциферовской, Вахрамеевской, Расходовской, Березинской, Обуховской, Нижнематигорской, Демидовской, Тюмшенской 1 и 2. Если это замечание верно, то нельзя не обратить внимания на ту странность, что местности, населенные исключительно Чудским племенем, носят совершенно русские названия. Вот эта-то последняя оговорка и дала возможность г. Огородникову утверждать, что в «Списках населенных мест» нет положительного заявления о существовании в Архангельской губернии чуди как самостоятельного народа, сохранившего свои племенные особенности и свой собственный язык. Между тем, как сам читатель видит, настоящим замечанием вовсе не отрицается того, что Чуди в настоящее время нет в Архангельской губернии, и не утверждается того, чтобы она утеряла свое собственное наречие. Если бы составитель книги предполагал факт обрусения здешней Чуди, тогда бы он заявил об этом положительно, как заявлено им об обрусении корелов некоторых деревень Онежского уезда.

Определить и узнать, что это был за народ Чудь, к какому из финских племен он принадлежал, как далеки были границы его распространения и каков был образ жизни его, для науки возможно даже очень приблизительно. Но для этого надобно много поработать: собрать все то, что он оставил по себе в преданиях народа, в облике, обычаях и языке здешних крестьян, в разного рода вещественных памятниках, а главное, при помощи подробного списка населенных и ненаселенных местностей. К сожалению, в этом направлении здесь весьма мало делается, по недостатку людей понимающих научное значение подобных трудов. Примером равнодушия к научным вопросам может служить тот факт, что на мои «Вопросы о Чуди» с подробной программой, помешенные в 18 № «Губернских Ведомостей» за 1867 г., по получено ни одного ответа, кроме только от тех лиц, к которым я обращался с особенной письменной просьбой. По части собрания народных преданий о Чуди и об оставленных ею вещественных следах, правда, кое-что сделано, как увидим ниже, но зато исследования или открытия разного рода материальных памятников: чудских могил, кладбищ, черепов, кладов, орудия не посчастливилось вовсе; этим делом до сих пор у нас никто не занимался. Надобно полагать, что пробел этот заменится у нас составлением списков нерусских названий местностей. Составив список нерусских названий местностей, мы будем иметь обстоятельный словарь языка этого народа. А как язык народа служит выражением всех его понятий, то специалист-исследователь, имеющий в своих руках словарь чужого народа, может познакомиться не только с внешней стороной народной жизни, с его бытом, но и с совокупностью всех его понятий, насколько они отразились в названиях; одним словом вступать в область духовной жизни неведомого народа. Такой живой словарь, разбросанный на огромном пространстве, имеет своё преимущество перед книжным Словарем, именно в том, что он вместе с тем может служить и указателем географического распространения каждого, исчезнувшего или живого еще племени и передвижений его в разное время, следовательно заключает в себе и частичку истории. Важность собрания нерусских названий местностей некоторые из любителей науки понимали уже давно. Так Крестинин в своей «Истории г. Холмогоры» высказал мысль: «знать посторонний язык, из которого извлечены и присвоены в российский язык имена наших селений, рек и урочищ, необходимо, ибо сим способом открывается нам тот самый древний народ, который занимал Двинскую нашу землю прежде славян великоновгородских, овладевших потом сею землею и её жительством».

К сожалению, к осуществлению такой полезной мысли, высказанной еще в прошедшем столетии, стали стремиться только в позднейшее время, и то немногие. Хотя ученые Шегрен и Кастрен обращали внимание на местные названия нерусского происхождения из Северной и Средней России, но специальных исследований не сделали, и только в настоящее время финнолог Д. П. Европеус, как мы сказали уже, посвятил свои многолетние труды этому предмету, которые обещают принести для науки богатые результаты. Наш Статистический Комитет также способствует этим важным трудам составлением списка русских и нерусских названий местностей, в дополнение к списку населенных мест.

Вот все, что я считал необходимым сказать, отчасти даже повторяя переданное в статье «Вопросы о Чуди» и в докладе моем Статистическому Комитету 10 Мая 1867 года, прежде нежели приступить к сообщению народных преданий о Чуди. Нижеследующие предания, которые я располагаю по уездам, собраны и взяты мною из Архангельских Губернских Ведомостей за все годы их существования, из изданий Статистического Комитета, и других печатных сочинений и статей о губернии, рукописных описаний сельских приходов, составленных для Статистического Комитета местными священниками и сведений лично полученных мною от некоторых лиц, как будет указано в своем месте.

По народным преданиям, существующим в Шенкурском уезде, тамошние коренные обитатели, Чудь, защищая отчаянно свою землю от вторжений новгородцев, ни за что не хотели покориться пришельцам. Услышав и узнав о пришествии новгородцев, туземцы во всяком возвышенном и удобном месте строили крепости и оттуда с остервенением защищались от пришельцев, однако же, им трудно было противостоять стремлению новгородцев, и они должны были уступать одно место за другим. При явной неудаче отпора, некоторые из Чуди бежали в леса, другие добровольно умерщвляли себя копьями и луками, иные со всем своим, имением погребались живыми в глубоких рвах, а некоторые оставались в своих местах. Закапывалась в землю Чудь, по преданию, таким способом: выкапывали ямы, ставили по углам столбики, делали над ними крыши, накладывали на крыши камни и землю, потом сходили в ямы с имуществом и, подрубив подставки, погибала.

Чудских крепостей в Шенкурском уезде весьма много. Так в Заостровском приходе место, где Чудь, по преданию, защищалась от своих неприятелей, находится в 5-ти верстах и называется чудским городком. Городок стоит на высоком угорье; под ним с одной стороны течет речка Нюма, а с другой глубокий ручей, впадающий в Нюму; от плоскости места он обнесен валом выше сажени. Точно такая же крепость находится и в Топецком приходе, на том самом месте, где ныне стоят церкви. В Троицком приходе Чудь вместе с новгородцами вошла в состав Троицкой боярщины. С. Борок также имел свою крепость.

По течению реки Устьи, впадающей в Вагу, на правой стороне её, в Благовещенском приходе, напротив устья Кокшеньги, между двумя ручьями, на возвышенной горе, проживавшая Чудь оставила по себе признаки: вал кругом сопки, (кургана) как бы род крепости, и в некоторых местах ямы, сходные с погребами. При разработке той сопки под хлебопашество крестьяне в недавнее время находили бугры глины. Из этого заключают, что на тех местах были чудские печи. От тех населенцев чудского племени взята была в деревню Михалевскую девица в супружество за крестьянина Черепанова. Девица эта была мужественна, имела необыкновенную силу в сравнении с прочими девицами. Потомство же её уже ничем не отличалось от новых её земляков.

Ниже реки Устьи в Вагу впадает с левой стороны Пуя. Вдоль по течению Пуи, на 30-верстном пространстве, расположен Пуйский приход. Первые населенцы его, по устному преданию, были также чудского племени. Еще и ныне в берегах реки Пуи указывают места, служившие кладбищем для Чуди. Одно из таких мест усвоило за собой название Могильника. Существование чудских кладбищ доказывается высыпающимися из берегов реки человеческими костями. Есть еще одна гористая местность, называемая Паново; тут будто бы жили прежде чудские паны, т. е. главные чудские начальники. Паново имеет вид искусственного крепостного вала, расположенного на гористом месте и примыкающего с одной стороны к реке, а со всех прочих округленного правильным полукругом, в средине коего низменная площадь. Смежно с Пановым лежат другие две точно такие же гористые с своими площадями местности, представляющиеся в совершенно правильной симметрии одно с другим. Носится в народе предание, будто все эти гористые округлости сделаны искусственно и из-за них, под их прикрытием, при уничтожении чудских племен новгородскими, производилась с той и другой стороны ожесточенная перестрелка из огнестрельных орудий.

Райбольский приход, расположенный по Ваге, в 5 верстах от Шенкурска, и существующий уже около пятисот лет, также первоначально, как и вся важская страна,, населен был Чудью, которая впоследствии смешалась с пришельцами из Новгорода, приняла христианство и вполне обрусела.

Местность самого Шенкурска, называвшегося до 1300 г. Шеньг-Курье, от реки Шеньги, впадающей в Вагу, возле города в 7 верстах, издревле составляла чудское поселение, доныне известное в памяти народа под именем чудского городища. Городище было расположено на горе; с западной стороны его протекала Шеньга, а с левой Большой ручей, делавшие гору неприступною; с южной и восточной стороны был выкопан ров. На месте городища, еще во время Пошмана, были видны земляные валы, и тайные выходы, проходившие к речке Большому ручью и к Ваге, которая ныне течет на месте реки Шеньги.

Близ реки Мехреньги, впадающей в Емцу в Холмогорском уезде, на стовёрстном почти в окружности пространстве, раскинут Церковнический приход, вмещающий в себе 41 селение и 1500 душ жителей. Приход этот (известный в древности под именем Мехренгского стана), со всех сторон окружен, на дальнее расстояние, дремучими лесами, непроходимыми болотами и трущобами. Крестьяне, живущие там, причисляют себя, по происхождению, к двум племенам: одни к чудскому, другие к новгородскому. В рукописном описании Церковнического прихода свящ. Зуева сказано:

«По всей вероятности, первые насельники прихода были чудского племени и бежавшие к ним, во время бывших неурядиц между удельными князьями, новгородцы. Каковые насельники, по своему смелому и предприимчивому нраву, отваге и удальству, жили разбоем и грабежом, нападая на окрестных жителей, чему, впрочем, благоприятствовало и самое местоположение. По условиям местности здешний приход мог служить, и действительно был, по сказанию местных старожилов, самым безопасным притоном шаек разбойничьих; что, впрочем, с достоверностью можно подтвердить кладбищами, удаленными от жилищ, в дремучие леса; каковых кладбищ, вверх по протекающей через здешний приход речке Шорде, и по настоящее время находится около пяти и все они устроены на довольно высоких пригорках, из которых в весеннее время, нередко вымывает водою черепа и кости человеческие. Чудское происхождение местного населения подтверждается лицами из здешних старожилов, ведущими род свой прямо от Чудского племени».

Переходим в Холмогорский уезд. В 30 верстах от с. Моржегор, близ деревни Черозеро, на опушке леса находятся ямы с остатками бревен. Народ говорит, что в них закапывалась Чудь. Там есть еще озеро называемое «Разбойное». Около этого озера по словам народа жили разбойники; в озеро ведет оставшаяся от них лестница и есть в глубине его клад. Последнее из этих сведений, доставленных мне лесным кондуктором Яцкевичем, подтверждается церковными записями Рязановской деревни, лежащей верстах в 12-ти от указанного места. По записям разбойники в старину действительно нападали на Рязановскую деревню, грабили народ и однажды даже сожгли приходского священника.

Хаврогорское село, лежащее на правом берегу Двины, против с. Емецка и состоящее из 32-х деревень, первыми обитателями своими имело, но преданию, беглых и бродяг новгородских; они пришли в XIV и XV веках и избрали себе для жительства Хаврогоры, как место заречное, гористое, лесное, прилежащее к большим ручьям и дремучим лесам, а потому удобное к укрывательству. Они занимались звериной и рыбной ловлей, и чинили разбои в лесистых ручьях и грабили суда, плывшие по Двине в Холмогоры. Кроме беглых новгородцев, жили здесь еще и собственно туземные обитатели, Чудь; они были идолопоклонники, жили особо от новгородцев, удаляясь всегда от них. Предание указывает и самое местожительство чудского племени; именно близ святого Колодца, находящегося в полуверсте от церкви, на ровной долине; у них не было пеклых печей, глиняных, а простые каменки, каковые, ныне имеются в крестьянских банях. Кроме сего, указывают и на кладбище дикого народа, жившего в древности на Двине в Хаврогорском приходе, ниже церкви, в 3-х верстах, близ деревни Корзовых, находящейся возле Двины, за ручьем. Там высыпаются из горы человеческие кости необыкновенной против нынешнего народа величины[1]. Но кто из жителей Хаврогор принадлежит к которому-нибудь из упомянутых племен, положительно отличить нельзя, по причине их смешения; однако же можно предполагать некоторое различие потомков того и другого племени в языке и характере их. Одни из них, вероятно принадлежащие к коренному славянскому племени, удерживают славянское окончание слов, что особенно заметно в употреблении двойственного числа и пр. Они же, в отличие от чудского поколения, предприимчивы, склонны к занятию ремеслами и способны на все полезное. Другие не настолько решительны и с некоторого рода причудливостями, почему их называют, по принятой поговорке, Чудами.

Лежащее рядом с Хаврогорами, на правом же берегу Двины и по реке Пингише, Пингишенское село также сохранило остатки вещественных памятников, которые показывают, что пингишенские берега были населены в глубокой древности. Эти признаки: каменная насыпь над могилой в пустынном месте, в Ушковском ручье. Могила завалена мелким булыжным камнем, на верху же её был навален огромный камень. Крестьяне, полагая, что в этом месте есть клад, в недавнее время своротили верхний огромный камень, повырывали из-под него булыжник, и, должно быть, устав над бесполезной работой, оставили. Могила эта напоминает языческую тризну. Кроме сего, в 3,5 верстах от Пингишенского погоста, в Боровиковской Деревне, за рекой Пингиши, приметны подобные насыпи песчаные; из них ныне вымываются человеческие остовы.

К местности, занимаемой д. Ратовым Наволоком, при Ваймуге. впадающей в Емцу, по преданию, пришли из-за волока новгородцы и напали на местную Чудь или Лопь, жившую по берегам Лопозера. Чудинцы бежали от них на высокую гору, находящуюся за озером, и стали на ней защищаться от пришельцев, сбрасывая на них с вершины горы каменья; других средств обороны они не имели и не знали. Такое происшествие дало название деревне, стоящей на горе, Бросачихи. Разумеется, что подобного рода защита не могла быть продолжительна, тем более что новгородцы заняли вблизи их другую, не менее высокую, гору, также над озером, и на ней укрепились или огородились. Местность эту соседние жители деревни Задворской поныне зовут Городком. У подошвы её лежат Задворское озеро; за ним тянется Сотин бор, за лесом опять озеро, а далее река Емца. новгородцы побили и пограбили окрестную Чудь или Лопь, но в свою очередь были вытеснены из городка Двинянами и удалились вниз по реке в Орлецы.

По преданию, Ракульский приход, расположенный по обеим сторонам Двины, (первый на Двине) населен был чудскими племенами, где и поныне существует один дом по фамилии Чудиновых, а прежде еще была фамилия Чюхчиных.

Что касается до уездного города Холмогор и его окрестностей, то и здесь предание указывает на Чудь, как на первых обитателей. Говорят, будто бы одно семейство чудского племени расселилось в окрестностях Холмогор. На Мати-горах жила мать, на Курострове — Кур-отец, в Курье — Курья дочь, в Ухтострове — Ухт Сын, в Чухчерме — Чух другой сын. Все они, будто бы, перекликивались, если что нужно было делать сообща, например сойтись в баню.

В одной из частей г. Холмогор, среди низменной плоскости, заливаемой ежегодно водою, возвышается искусственная насыпь, на которой ныне построены собор и монастырь. Эта насыпь, называемая городком, приписывается преданием Чуди.

Против Холмогор, за рекой Курополкой, рукаве Двины, раскинута еловая роща, или ельник. Упомянутая роща в глазах народа, а преимущественно раскольников, имеет священное значение. В ней никто не осмеливается рубить дерев, а староверы, до последнего времени хоронили близ неё своих собратов, как на месте священном. По словам Кастрена, до сих пор еще сохранились предания о сокровищах славного в истории Биармии города. Но нам не приходилось слышать таких преданий, но известно только то, что в ельнике, как говорит народ, живет дух Скарбник, или Казначей, который оберегает зарытые там клады и сокровища.[2]

Село Койдокурья Архангельского уезда, как говорят крестьяне, получило свое название от первого поселившегося в тамошней местности Пудина, по прозванию Койда, или Койка. Откуда, собственно, пришел Койда, и когда поселился — предание умалчивает; но оно сообщает, что поколение Койды было мужественно, великоросло и чрезвычайно сильно. Члены его поколения могли разговаривать между собою на 6-верстном расстоянии или иметь перекличку. Один из тех Чудинов был столь силен, что однажды, когда он вышел по утру из ворот и затем чихнул, то своим чихом до того испугал барана, что тот бросился в огород и убился до смерти. По истечении некоторого времени местность Койдокурская сделалась известна другим, и сюда с разных сторон стали стекаться Чудь, новгородцы и поморяне и начали расселяться деревнями, и затем каждая деревня получила свое название от первого поселившегося жителя или по другим причинам.

На Зимнем берегу также жила Чудь. Ею основано селение Зимняя Золотица. До сих пор на правом берегу реки Золотицы, впадающей в море, но выше деревни, есть местность, называемая Чудская яма. На этом именно месте первоначально поселилась и жила Чудь. Показывают и место Чудского кладбища на левом берегу реки, повыше Савина ручья. Нынешние жители Золотицы, однако, считают себя потомками новгородцев, которые будто бы бежали туда, во время перемены веры.

Обращаясь на запад, встречаемся с подобным же преданием и в Лисестровском селении, которое лежит на двинском острове Лисестрове, в 10 верстах от Архангельска. Называние Лисестрова произошло от коренного жителя, чудина Листа. Этот Лист жил на острове, в роде наместника или пиуна, и собирал хлебные и денежные доходы. До сих поре еще осталась в народе поговорка о невежественности Чуди: Што это за Чудь такая?

Летний берег, если можно верить преданию, также занят был Чудью. По преданию, ненокские соляные варницы принадлежали некогда этому народу. На святой горе, народ указывает кладбище, сохранившее название Чудского.

В Онежском уезде предания указывают на берега р. Онеги, как на обитаемые издревле белоглазою Чудью; таковы приходы Турчасовский, Бияльский, Чекуевский, Ванзенский, Городецкий и друг.

Последний приход назван Городецким от села городка, которое прежде называлось «Городок Рагонима». Село Городок расположено на правом берегу Онеги, на которой возвышалась гора Ильинская. По словам церковной памятной книги, Ильинская гора была велика, на все стороны поката и высока; на ней погребались умершие, стояла церковь и было поле, рассевом на мешок ячменя; с той горы, пономарь живший за рекой, мог свободно кидать ключи на свой берег. Ныне же река Онега стала шириной до 180 сажен. Гора вся почти осыпалась, превратилась в реку, за исключением частицы восточной стороны горы. Тела умерших видны были во вр. составления Памятной книги, кости лежали по берегу о край воды. Ныне же ни гробов не видно, ни костей. — Рассказывают, что на той горе православные оборонялись и сражались с Чудью, нападавшей на них; для чего спускали на них бревна.

Старожилы утверждают, что самое древнее кладбище городка Рагонимы было за деревней Филипповской, на месте холмисто-возвышенном, доселе называемом могильником.

Существование Чуди в Кемском уезде, по сведениям, доставленным мне свящ. Терентьевым, подтверждается живым преданием, указывающим на одно старинное кладбище при сел. Кандалакше как на чудское[3]. Св. Терентьев думает, что едва ли не все жители Терского берега до Поноя, за исключением примеси новгородской, происходит от чудского поколения, если судить по их речи и физиономии; но о существовании Чуди в Лопской земле или между Лопарями преданий он не слышал. Мне приходилось где-то читать, но где именно, не упомню, что по рассказам поморцев, Чудь имела красный цвет кожи и что она скрылась от новгородцев на Новую Землю и ныне там пребывает в недоступных местах.

В Пинежском у. между туземцами сохранилось предание, что по берегам р. Пинеги во многих местах издавна жила Чудь. Такое предание, напр. есть во всей Кевроле, состоящей из погостов: Кеврольского, Шетогор, Покшеньги, Карповой горы, Ваймуги, Чухченемы и Шардонемы, раскинутых на 20-верстном расстоянии. И здесь Чудь строила крепости для защиты от новгородцев. Одна из крепостей находится в Ваймужском приходе и называется Городищем. Под сим именем там известны развалины старинных укреплений и возвышения природные или искусственные, ознаменованные какою-либо древнею битвой. Ваймужское городище ничто иное, как естественный высокий пригорок при р. Пинеге, с задней стороны несколько покатый и опушенный лесом, а с боков обведенный высохшими ручьями. Здесь, как говорит предание, Чудь пускала стрелы в новгородцев, которые были на другой стороне реки. В народе до сих пор рассказывается о кладах, скрытых в разных местах побеждёнными туземцами. Одно из таких мест находится в лесу, на горе рядом с Шардонемским селением. Здесь Чудь скрывала свое имущество от неприятелей; здесь же погребала и своих покойников с частью их богатств, каковые могилы и действ. довольно заметны. Народ роет землю в тех местах в надежде овладеть сокровищами и уверяет, что при том бывает слышен какой-то подземный звон. Удается находить обломки стрел, копий и другие вещи.

Некоторые крестьяне производят свои фамилии от новгородских предков, другие от чудских; напр. Чугаевы[4].

Ближе к гор. Пинеге, в 18 верстах, именно, в с. Юроле, на левой стороне р. Пинеги, близ озера Холмовского. есть такое предание. Старожилы говорят, что самое название Юрола дано Селу Юром. У Юра было два брата: Тур и Окат. Тур расселил Чушельское селение, Юрольского Прихода, в Верхнем конце, который и поныне называемся туровским, Окат — Окатовскую деревню в Сояльском приходе.

По реке Пинеге в некоторых местах, говорит г. Максимов в «Годе на Севере», пугают словом «Чудь» капризных и плаксивых ребятишек.

По реке Мезени, в Мезенском уезде, свидетельствует тот же автор, показывают во множестве вещи, с общим названием чудских: кольца, выкопанные из земли монеты, и Максимов видел в деревне Березнике серебряные серьги; затейливой, хотя и аляповатой работы, носившие тоже название чудских. По большему вероятию они несравненно позднейшей работы, может быть даже новгородского дела.

Наиболее типическое предание о Чуди Максимову удалось встретить в деревне Чучепале, от села Койнаса в 14 верстах, по реке же Мезени, близко Вологодской губернии. Повыше деревни, хотя и самая деревня лежит на довольно возвышенном месте, по берегу Мезени, на высокой горе в лиственничных рощах предание предполагает существование исчезнувшего Чудского города. новгородцы, расселяясь по реке, выбрала себе соседнее предгорье, как место удобное и живописное. Первые годы соседи жили в миру, да строптива была Чудь, не подладила под новгородцев. Задумали люди свободные, торговые и корыстные избыть лихих белоглазых соседей и для этого дождались зимы морозной и крепкой. Прямо против Чудского городка на реке Мезени прорубили они лед поперек всей реки и сделали таким способом широкую полынью. И погнали они Чудь из города в ту сторону, где лежала полынья; провалилась вся Чудь от мала до велика, потонула. Стало то место реки по сей день называться «кровяным плесом» и прослыла деревушка Чудьпалой за тем, что тут последняя Чудь пала. На высокой горе, где предполагался Чудской город, указывают на высокий курган, как на последний остаток, на последнюю памятку о погибшем народе. Досужие люди раскапывали в том месте курган, но ничего, однако, не нашли там.

К этим известиям у Максимова прибавлено примечание, что есть еще и иное предание о Чуди, распространенное в других местах Архангельской и в некоторых соседних губерниях, будто Чудь в землю ушла, под землей пропала, живьем закопалась. Сделала она это, по одним оттого, что испугалась Ермака, по другим оттого, что увидала белую березу, внезапно появившуюся и означавшую владычество Белого царя.

Предание и в Запечорском крае указывает на пребывание народа, о котором у нас идет речь. Близ устья Печоры есть село Куя, состоящее из 5-ти деревень, деревня Андехская и собственно Куйская населены потомками Чуди; остальные деревни новгородского происхождения. Вблизи Андехской деревни, в 15 верстах от церкви на северо-запад видны следы жилищ Чуди[5].

В одном месте на берегу реки Печоры покойный миссионер, Архимандрит Вениамин, открыл в обрыве горы пещеру. Заключая по некоторым признакам, он считает ее чудской.

Что берега р. Ижмы, текущей в Печору, были обитаемы с давнего времени, в том не может быт сомнения. В 13 верстах выше с. Ижмы возвышается сосновый бор, в котором иногда находят разные железные орудия. Заступы, топоры, копачи, копки и другие вещи, странная форма которых доказывает, что они принадлежали народу отдаленного племени[6]. Между туземцами зырянами сохранилось свежее предание, что по берегам Ижмы издавна жила Чудь, что к ней постепенно переселялись пермские и вологодские зыряне, что эти два народа слившись в один, впоследствии времени начали иметь торговые сношения с соседними самоедами, которые также в свою очередь стали переселяться на берега р. Ижмы и привыкли к оседлой жизни туземцев до того, что и самоеды смешались с ними.

У ижемских зырян сохранился прекрасный рассказ о Чуди и о нападении на них разбойника-колдуна Яг-Морта (лесного человека); вот этот рассказ, передаваемый нами в сжатом виде:

В полуверсте от с. Ижмы, в реку Ижму вливается быстрая и прозрачная речка Куча, протекающая значительное пространство по пустынным местам. Один берег Кучи возвышен, холмист, покрыт густым лесом. Другой берег, со стороны селения, — низменный, чистый и ровный, занятый нивами и огородами, между которыми вьются проселочные тропинки. Подле одной из таких тропинок возвышается небольшой холмик или курган, покрытый разным древесным хламом. Всякий, кто только проходит мимо холмика, считает себя обязанным бросить на него камень, сук, палку или что бы то ни было, и потом плюнуть. Об этом холмике рассказывают, что около него запоздалые путники в темные осенние ночи встречали каких-то ужасных страшилищ, бродящих около кургана, а курган обнимался синеватым пламенем; нередко, слышались там нечеловеческие вопли и завывания. — В эпоху отдаленной древности, когда еще на борегах Печоры и Ижмы рассеяно жили полудикие чудские племена, и не зная хлебопашества, питались от промысла зверей и рыб, когда они еще поклонялись деревянным и каменным богам, в дремучем лесу, окружающем одно из чудских селений, появился человек необыкновенный. Ростом он был не ниже сосны, по виду и по голосуй дикий зверь. Лицо, обросшее черной, как смоль, бородою, глаза, налитые кровью и дико сверкающие из-под густых бровей, косматая одежда из невыделанной медвежьей шкуры. Таковы приметы этого человека, которого туземцы назвали Яг-Мортом. Никто не знал ни роду, ни племени Яг-Морта, никто не ведал, откуда появился он между чудскими жилищами.

Яг-Морт ни с кем из туземцев не имел сообщения; он жил в глубине лесных трущоб, рассеянных по берегам Кучи, и появлялся между людскими жилищами только для грабежа и убийств. Робкие чудинцы избегали всякой с ним встречи. Одно имя Яг-Морта наводило страх на окрестных жителей. Женщины пугали им детей своих, распевая;

Яг-Морт уводил, резал скот, похищал жен и детей, часто, без всякой причины, убивал встречного и поперечного. Выведенные из терпения злодействами разбойника, Чудинцы старались всемерно погубить его; ловили его, как дикого зверя, строили засады, но ничего не помогло. Хитрости противопоставлял он хитрость: открытая схватка была не по силам робким туземцам. Размах вражеского топора был ему нипочем; удары копий отражал он своею палицей, а стрелы отскакивали от косматой груди его. Вдобавок Яг-Морт слыл в народе великим волшебником: в воде не тонул и в огне не горел. Скотский падеж, бездождье, безведрие, и вообще все физические бедствия, и даже некоторые необыкновенные явления природы: помрачение светил, борьбу стихий Чудь приписывала волхвованиям его же.

Раз у одного из чудских старшин внезапно исчезла единственная дочь — прекрасная Райда, краса всей Чуди. Родные и жених её выходили все окрестные селения, но не могли отыскать ее, кликнули клич, созвали народ на совещание, и все единогласно утвердили, что весеннему цвету Райды нельзя так рано увянуть, что если она утерялась, так это непременно должно быть делом рук злого Яг-Морта; он позавидовал цветущей красе Райды; он похитил ее и увлек в свою звериную берлогу. «...Но горе нам, промолвили старики, нет суда на Яг-Морта; мы ничего не можем против могучего чародея! Райда погибла!» Но таким решением не удовольствовались молодой жених Райды и соискатели её руки. Они снова кликнули клич, собрали несколько десятков самых удалых молодцев и порешили: «во что бы то ни стало, отыскать жилище Яг-Морта, схватить его живого или мертвого, погубить, сжечь окаянного чародея, хотя бы самим погибнуть!» Ратники, вооруженные стрелами, копьями, топорами, копоригами (род копача), вилами, отправились против злодея. Потеряв несколько суток в тщетных поисках Яг-Морта, они поднялись на хитрость; засели в густом лесу, на угоре р. Иижмы, близ тропинки, по которой обыкновенно проходил разбойник. Дождались, видят: Яг-Морт переходит вброд р. Ижму, прямо против того места, где они притаились и, кажется, прямо идет на них. Чудинцы поневоле должны были сделаться храбрыми; окружили разбойника со всех сторон, и завязалась ожесточенная битва. Яг-Морт долго, с яростным ожесточением отбивался от многочисленной толпы озлобленных противников; палица его разражалась смертью над головами Чудинцев, огромный топор, его упился их кровью. Он многих положил на месте, но наконец сам изнемог: усталость, раны обессилили его, он пал на землю, обагренную кровью своих победителей. Торжествующие Чудинцы схватили Яг-Морта, отсекли ему руки, но оставили живого, грозили отрубить голову, если он не откроет им своего жилища, и обессиленный великан-волшебник должен был покориться воле своих победителей; он повел их далее в самую чащу леса, где в высоком берегу р. Кучи выкопана была огромная пещера (место это теперь остается неизвестным), служившая убежищем Яг-Морта. Близ устья пещеры, на большой груде разного хламу и костей, лежал полуистлевший труп человеческий. Это были обезображенные остатки прекрасной некогда Райды, погибшей жертвой лютого разбойника... В глубине пещеры Чудинцы нашли множество разной добычи, сложили все в кучу и сожгли, а страшный притон Яг-Морта засыпали землей, забросали каменьями, заклали бревнами; потом привели обратно своего пленника на то место, где он попался им в первый раз — отрубили ему голову_, в спину забили осиновый кол, чтобы он не ожил, и труп его закопали в землю, в том самом месте, где ныне находится холмик, слывущий в народе могилой Яг-Морта. По другому же сказанию, Яг-Морта сожгли живого, и пепел его зарыли в землю.

Перенесемся теперь к устью реки Коротаихи, самоедской Недейяга, вытекающей из озер Большеземельского хребта и впадающей в Ледовитое море. Коротаиха довольно велика и вместе с Югорским шаром составляет главный сборный пункт для звероловов и рыболовов. В десяти верстах от устья Коротаихи находятся восемь пещер. Самоеды, зыряне и русские уверены, что на том месте жила Чудь, и эти пещеры служили ей жилищами. Самый возвышенный косогор на правой стороне по течению реки, на котором расположены пещеры, по-самоедски издревле называется Сырте-ся, т. е. Чудская Гора. Порядок их следующий:

Первой пещера, снизу, по течению реки, имеет в длину три, и в вышину одну сажень. Следующая за ней длиной в четыре с половиной, шириной около трех, а вышиной в одну сажень. Лежащая за ней пещера, простирающаяся в длину на три, шириной в две и вышиной, как и первые две, в одну сажень, имеет вбок, на восток, отверстие шириной в два аршина. За ним, приметно, была кладовая, длиной и шириной в две сажени, а вышиной два аршина. Четвертая пещера имеет в длину пять, в ширину три и в вышину полторы сажени.

Все четыре пещеры стоят по правой линии подле реки, в расстоянии одной сажени одна от другой; лицевой стороной первые три на восток, а последняя, угловая на юго-восток, вход у последней на юго-запад, шириной около двух аршин; у первых трех дверей теперь нет, потому что берег, к коему они были обращены входом, так подмыт, что стены пещер осыпались. Подле четвертой пещеры гора заворотилась на восток; поэтому и остальные пещеры лежат также в линию на повороте горы, в следующем виде:

Пятая по счету, пещера длиною пять, шириною три и высотою в одну сажень; лицевая его сторона на юго-восток, вход на юго-запад, шириною в два аршина. В расстоянии трех саженей от упомянутой лежит еще пещера, длиною в пять, шириною в две с половиною сажени, высотою в два аршина. Направление её то же, что и предыдущей, только из линии выдалась она несколько на юго-восток; вход так же с юго-запада. Седьмая пещера, на одной прямой с пятой, длиною и шириною в две сажени; высотою в одну сажень, вход с юго-запада, шириною в два аршина. На юго-восток от этого покоя отделяется стеной в два аршина, другой точно такой же меры покой, стены коего толщиной только в один аршин. Посередине этого покоя находится квадратная возвышенность в виде стола, мерою в полтора аршина. Наконец последняя, восьмая пещера, квадратная, длиною и шириною в полторы сажени.

Все исчисленные пещеры земляные; каменного или деревянного строения нет и следов. Внутри, подле стен, приметна земля, составлявшая потолки, или своды уже обрушившиеся; снаружи, стены, будучи занесены песком, также малоприметны, и окон в них пять.

Вот все народные предания о Заволоцкой Чуди, какие только удалось мне отыскать в печатных и рукописных источниках. Из них видно, что народная память заселяет этим древним племенем почти все пространство Архангельской губернии, от Кандалакшской губы Белого моря до реки Коротаихи, за Большеземельской тундрой, берега р. Коротаихи, устье Печоры, берега Ижмы и Мезени в Мезенском уезде. Пинеги и Немнюги в Пинежском, прибрежья Белого моря известные под именем Зимнего и Летнего берега, устье Двины в Архангельском уезде, берега Онеги в Онежском, прибрежья Кандалакшской губы в Кемском и наконец берега Двины в Холмогорском и Шенкурском уездах и впадающих в нее речек; Емцы, Мехреньги, Ваги и притоков последней — вот, по преданиям, местожительства Чуди. Замечательно, что в Кемском уезде наименее указаний на пребывание Чуди, а в Шенкурском и Холмогорском наиболее. Во многих из тех местностей, где народом помещается Чудь, местные жители до сих пор отличают потомков Чуди от потомков Новгородских пришельцев, помнят, какие именно семейства тут последние остатки выродившейся Чуди и указывают чьи предки из среды их вступали в родственную связь с Чудью; как напр. в Благовещенском приходе, в Ракуле и в Пустозерске. Память народная также сохранила предание о первых основателях селений из чудского племени, давших темь селениям свои имена: Кур, Курья, Ухт, Чух, Койка, или Койда, Лист, Юр, Тур и Окат. Чудью пугают детей и дразнят взрослых по р. Пинеге, в Хаврогорах и в Лисестрове. Чудь, с одной стороны, в окрестностях г. Холмогор, в Пустозерске, Благовещенском приходе и Койдокурье, рисуется племенем сильным, могучим, преисполненным богатырями и чародеями; с другой стороны, слабосильным, не сумевшим выдержать борьбы за существование с новгородцами и в своих потомках оставившим характер нерасторопности и неподвижности. При нападении (в Хаврогорах) новгородцев этот народ оборонялся отчаянно и погибал в борьбе с ними, или обрекал сам себя на добровольную смерть, или, наконец, сдавался своим врагам и селился рядом, т. е. последними. Что был за народ, эта Чудь, и к какому племени он принадлежал, какова его предыдущая история, местные жители вовсе не знают. Также мало им известно о домашней и общественной жизни своих предков, чудского племени. По сохранившимся вещественным памятникам они знают, что Чудь имела постоянные жилища с очагами; напр., в сс. Хаврогорах, Благовещенском, в Пустозерске; жила, впрочем, и в пещерах, именно на р. Коротаихе; устраивала, для защиты от нападений врагов, Городища, состоящие по большой части из искусственных валов, расположенных на возвышенных берегах двух рек или из естественных возвышенностей; напр., в Шенкурске, Холмогорах, Заостровском приходе, Троицком, Тонецком, Борецком, Благовещенском, Ратонаволоцком, Ильинском, Ваймужском и друг. Чудь хоронила своих покойников с частью их богатств на кладбищах, расположенных преимущественно на берегах рек и в курганах, весьма, впрочем, немногочисленных. Первые указываются в приходах: Церковническом, Пуйском, Хаврогорском, Ваймужском, в Зимней Золотице, в Непоксе, у Кандалакшской губы, в с. Ильинском и Шардонемском; последние в Хаврогорах, Койпасе и Ижме. Ей известно было употребление железного, и, отчасти, каменного орудия: топоров, копачей,, заступов и проч. Она защищалась стрелами, копьями и бросанием камней и бревен с возвышенных мест. Народ находит орудия и оружие Чуди в с. Ижме, Усть-Цильме и Ваймуге. Предания о Чуди известны не одним русским, но также зырянам и самоедам.

Надобно сказать, что приведенные предания о Чуди собирались случайно, между делом, и при том по большей части людьми, не имеющими специальной подготовки; поэтому неудивительна, что многое упущено ими из виду и не разведано надлежащим образом. Следовательно, нельзя утверждать, что при более тщательных изысканиях и расспросах не откроются более живые и более точные предания об исчезнувшем народе. Но и изложенные уже сведения представляют довольно богатый материал для будущих исследователей; они, между прочим, послужат лучшим указателем для исследователя, где именно следует производить изыскания.

Этими сведениями, как и всеми вообще народными историческими преданиями, как бы они не были интересны сами по себе, нельзя пользоваться без предварительной проверки и оценки их; в противном случае можно легко впасть в ошибку: новейшее принять за древнейшее; принадлежащее, положим, славянам принять за финское и пр.; в особенности это возможно при собрании народных рассказов о разного рода вещественных памятниках, так как народ все мало-мальски отзывающееся древностью приписывает Чуди. Проверкой народных преданий могут служить исторические известия, заключающиеся в летописях и записках, научные исследования самых памятников, изучение, местного наречия и названий местностей. В подтверждение необходимости и возможности проверки народных предании, приведем несколько примеров из изложенного уже. В числе приведенных выше преданий есть указание на то, что в Пуйском приходе, Шенкурского у. и Хаврогорском — Холмогорского, существуют чудские кладбища и рядом с ним рассказы о том, что там, в дремучих лесах, в старину был притон разбойников. Известно, что даже в прошлом столетии по Ваге укрывалась огромная шайка разбойников, против которых высылались целые отряды солдат, вступавшие с ними в бой. Весьма может быть, что эти кладбища сохраняют в себе остатки упомянутых истребленных разбойников, а, может быть, даже новгородских ушкуйников. В названии Городка Паново слышится отголосок предания о литовских панах и малороссийских бродягах, появившихся в здешней губернии во время междуцарствия, разорявших по пути села и имевших стычки с местным населением[7].

В данных случаях окончательная проверка народных преданий должна принадлежать антропологическим исследованиям черепов, оставшихся в тех местах. Такие изыскания покажут, какому племени принадлежат те черепа: чудскому, русскому или польскому и, следовательно, какой народ похоронен там. Иногда для проверки преданий нужно, как мы сказали выше, обращаться к помощи лингвистических данных. Ижемские зыряне утверждают, что они составляют смесь собственно зырян с Чудью и самоедами, о чем мы говорили уже в своём месте. По уверению некоторых, такое предание подтверждается самим языком туземцев, который будто бы состоит из смешения зырянского и самоедского наречия и языка какого-то неизвестного племени, по всей вероятности Чуди. Более тщательное исследование языка ижемских зырян принесло бы полезные результаты для разрешения настоящего вопроса.

Как легко впасть в ошибку, при полном доверии к народным преданиям, даже при поверхностной поверке их, можно видеть на следующем случае. Автор «Отрывка из путевых заметок» помещенного в 8 № Арх. Губ., Вед. за 1848 г., пишет о древности Ненокского посада, что она доказывается устными народными преданиями и существующими в нем соляными источниками или солеварницами. «Наши новгородцы нуждались в соли; ибо доставляли ее из мест слишком отдаленных и покупали ее дорогою ценою; следовательно, иметь в руках своих солеварницы для них было слишком выгодно. Но где шло дело об интересе, там новгородцы не давали маху; меч везде открывал им дорогу и Чудь платилась жизнью за свое добренькое. За неимением других, неоспоримых доказательств, можно, по необходимости, довольствоваться устными преданиями. Спросите же любого из жителей Ненокского посада: кому принадлежали в древнее время их солеварницы? И каждый вам ответит: «Чуди». А в доказательство сказанного поведет вас на Святую гору, и там укажет вам кладбище, еще до сего времени сохранившее название Чудского. На атом кладбище вы найдете много надмогильных камней, глубоко вросших в землю. Отрывая эти камни действительно убедитесь, что они принадлежали могилам иноплеменного нам народа, потому что на некоторых из этих камней, хотя и не вполне, но довольно еще ясно сохранились именные начертания. Любопытно было бы исследовать это кладбище во всей подробности и скопировать уцелевшие от времени надгробные надписи. Это может быть послужило бы открытием, к какому именно племена принадлежали некогда бывшие тут народы. Но и не входя в исторические изыскания, по этим надписям можем с достоверностью уже заключать, что Чудь, занимавшая место нынешнего Ненокского посада, имела известную степень образования».

Вскоре после появлений этого известия нашелся такой любитель древности, г. Богославский, который взял на себя труд сделать дальнейшие расследования. Наглядевшись на не совсем привлекательную видопись посада, он начал искать чудского кладбища. «И вот, пишет он, царапая лицо и руки в колючем кустарнике и роясь в земле, вы ищите надгробных плит, с решительным намерением, во что не станет, прочитать, или по крайней мере, срисовать, и довольно ясно еще сохранившиеся на них письменные начертания. Наконец, вы действительно находите плиту, другую, третью и, в самом деле, видите на них надписи: но всмотревшись внимательнее, очарование ваше, увы, исчезает: на полуразрушенных и почерневших от времени камнях ясно усматриваете осьмиконечные кресты, под которыми читаете русский надписи церковными буквами, вроде следующей:

Увлеченные древноманией вы однако же, не хотите одуматься, полагая, что отысканные вами памятники не те, о которых говорится в «Отрывках», снова пускаетесь ломать кусты и отчаянно рыть землю. И вот, с досадою и в поте лица, вы, наконец, оставляете тщетный поиск. Подозвав первого прохожего крестьянина, вы задаете ему вопрос о месте нахождения Чудского кладбища. Простодушный мужичок отвечает: «да эво-ся, батюшка, ваше благородие, оно тутотка и есть». — Да помилуй, любезный, это русское, и, по-видимому, не очень давнее кладбище, а вовсе не чудское? — «Нет, ваша милость, чудское: виш, тут, в прежние годы, все такая староверская чудь живала; ее тутотки и клали. Дело, как выразился персидский поэт, становится ясным и вы прикусываете язык зубами молчания».

В доказательство того, как много света могли бы пролить на жизнь и историю первобытных обитателей топографические, геологические и антропологические изыскания, сделаем указание на попытку генерал-майора Паренсова к исследованию долины р. Онеги. По его мнению, выведенному из личных расследований, р. Онега образовалась от прорыва вод озер Лача и Воже. При таком прорыве, воды лежащих на пути болот также были увлечены общим течением, а лес, росший на болотах, вследствие понижения земли, упал и с течением времени вновь покрылся слоем нанесенной из других мест тундры, на которой, в свою очередь, образовался пласт повой земли, довольно толстый. «На удобной к обитанию земле, покрытой лесом, — говорит Паренсов, — остановились первые поселенцы. Но кто были первые обитатели тех мест, этого не открыто, по краткости времени. Конечно, первоначально занял сии места бродячий народ, которого предание называет белоглазой Чудью. Кто бы ни был, но должно быть очень древнейший народ, что свидетельствуют пни, под тундрой находящиеся. Кто-нибудь должен же срубить деревья и срубить не без нужды, а на какое-либо употребление. Впоследствии, поселился другой, а, может быть, и третий народ, как должно думать».

Хотя сведения, сообщаемые Паренсовым, не разрешают вопроса о народах, обитавших по долине р. Онеги, но они доказывают возможность и дают способ к разрешению этой задачи, чрез исследование разновременных напластований земли и содержимых в них органических остатков. Весьма может быть, что при дальнейших поисках в том месте отыскались бы следы древнейших обитателей Севера и доставили бы весьма важные данные для науки. Известно, что в Западной Европе, даже в Скандинавии, торфяные болота доставили самые обильные факты к определению некоторых периодов культуры первобытных народов.

Поверяя народные предания о Чуди некоторыми историческими данными, нельзя не видеть в них значительной доли исторической истины, а потому нельзя не придавать им серьезного значения. Вот пример тому. В числе способов, потреблявшихся чудским племенем для защиты, во время борьбы с новгородцами, упоминается народом и тот, будто Чудь взбиралась на горы и оттуда бросала в своих неприятелей бревна и камни. По летописям же норвежским видно, что в 1316 и 1323 гг. когда новгородцы опустошили Дронтгеймскую область и когда, в один из этих походов, они отняли стадо лосей у шведских лопарей, последние собрались близ Каппивара на горе, облили ее водой в жестокие морозы, пустили оттуда множество бревен на новгородцев и побили великое число людей».

В рассказах местных крестьян о силе, могуществе и чародействе первобытных обитателей Севера слышатся отголоски древнейших чудских верований и преданий. Для того, чтобы прийти к такому заключению достаточна указать на сходство этих рассказов о богатырстве Чуди с характером героев Калевалы, древней корельской поэмы: необыкновенно сильная и мужественная девица из рода чудского, вышедшая замуж за русского крестьянина, напоминает дочерей сынов Калевы, которые были так сильны, что в своих передниках носили огромные каменья и собирали их в груды, и из них составили потом целые горы. В Калевале еще передается, что одна исполинская дева взяла на руки земледельца, пахавшего поле, с лошадью и сохою, отнесла их к своей матери и сказала: маменька, посмотрите какого я нашла жука, рывшегося в земле». Мать возразила ей: отнеси их на место; мы должны будем оставить эту землю, и они здесь водворятся. Заключение рассказа верно передает сущность наших народных преданий о могуществе и богатырстве Чуди, уступившей место русскому населению. В поморском рассказе о пребывании краснокожей Чуди на Новой Земле, в виде невидимок, и в самоедском названии обитателей пещер «Сирте» виден прямой переход от простых преданий о Чуди к древнефинско-самоедскому верованию в духов, обитавших в пещерах. Эти духи, принадлежавшие, к разряду тех, которые владели и покровительствовали отдельным предметам природы, по-фински назывались огненноглазые haltia, по-лопарски «саисок», а у самоедов «сиртье». Дальнейшие изыскания в этом направлении весьма желательны, так как от них можно ожидать хороших результатов в вопросе о Чуди.

Исчезнувший народ, Чудь, оставил по себе память в преданиях населения не одной Архангельской губернии, но всего Севера России, до внутренних губерний и даже в Сибири. Так в Олонецкой губернии о Чуди ходят рассказы в тех местностях, где ныне вовсе нет финских обитателей, именно в Вытегорском и Каргопольском уезде. В том и другом уездах есть предания о борьбе Чуди с русскими, и о разного рода вещественных памятниках, оставленным ею; каргопольцев же до сих пор дразнят: «Чудь белоглазая; сыроеды».

В Вологодской губернии предания о Чуди живы как между русскими, так и между зырянами; последние указывают в своей местности много старинных укреплений, приписываемых Чуди. Есть предание об этом народе и между пермяками в Пермской губернии. По рассказать пермяков-старожилов, Чудь или Чудики, — оставившая после себя городища, была народом отличным от пермяков; большая часть его не хотела принять христианства и добровольно закапывала себя в землю. Таким образом Чудь исчезла и её место заняли пермяки[8]. Между пермяками отличаются два типа; один тип главный, имеющий светло-русые или рыжеватые волосы, широкое лицо красноватую или желтоватую кожу, серые глаза, вздернутый широкий нос, толстые губы, круглый подбородок. Другой тип, по сказанию пермяков, происшедших от Чуди, имеет волосы темно-русые, почти черные, лицо продолговатое, кожу смуглую, глаза карие и темно-карие, нос прямой, узкий, губы тонкие, подбородок острый.

Вообще на северо-востоке России в разных местах находят много городищ, которые известны в народе под общим именем чудских. Предания о Чуди перенесены далеко в Сибирь. «Ежели вы, — говорит Миллер в Речи о происхождении народа Российского, — на берегах Волги, Тобола, Иртыша, Оби, Енисея, видя какое-нибудь укрепление, могилу, древнее здание, спросите у жителей: кто соорудил их, то они вам ответят: Чудь, народ, который обитал здесь прежде русских». Древние рудники в Сибири, где разрабатывалось золото, серебро и медь, называются чудскими копями. Что же это был за народ, Чудь, имя которого так глубоко врезалось в памяти русского населения и многих инородцев северной России и Сибири; составлял ли он одно, широко распространившееся племя, или под этим общим именем известны разнородные племена? Какова была культура этого племени и судьба его, по свидетельству исторических памятников и разного рода научным исследованиям? Ответы на эти вопросы читатель найдет во второй половине настоящей статьи.

П. Ефименко.