Заволоцкая чудь

ЗАВОЛОЦКАЯ ЧУДЬ

Северные страны нынешней Европейской России. представлявшиеся воображению древних Греков и Римлян покрытыми «киммерийским мраком» или населенными баснословным народом «блаженными Гиппербореями», в первом столетии по Р. X. являются уже в некотором полусвете. Тацит уже знает, что север был обиталищем финнов, не имевших ни домов, ни лошадей, ни оружия, питавшихся травами, одевавшихся звериными кожами и укрывавшихся от непогод под сплетенными ветвями.

Западные историки, естественно, должны были знать более о севере, нежели древние. Действительно, готт Иорнанд указывает даже на Финские народы Merens, Mordens и Thuidos, в которых нельзя не признать Мери, Мордвы и Чуди. По словам Бейера, автора Российской географии, этот историк (Иорнанд}, а также Павел Варнефрид и Адам Бременский рисуют финнов так: «Финны суть последние северные народы и едва в жилой части света живут и пашут; жестокое у оных есть стрел употребление: никакой народ лучше стрелять не умеет, великими и широкожелезчатыми стрелами воюют, в колдовстве прилежание имеют, искусны в ловле зверей: жительство у них безвестное и кочевья неодноместные; где ни достанут зверя, там и едят; горы, снегами покрытые, на лыжах перебегают». Иорнанд же свидетельствует о торговле соболями в глубине севера; а Саксон Грамматик, в своей Датской истории, упоминает даже о некоторых владетелях финнов: о Кусе, князе финнов и биармийцев, и дочери его Торе, об Эктере, князе Биармии и пр.

От Скандинавов, как ближайших соседей финнов, можно бы, кажется, более всего ожидать ясных известий об обитателях крайнего севера. Но, к сожалению, древнейшие сведения о севере дошли до нас от скандинавских скальдов; а их высокопоэтические саги преисполнены чудесными вымыслами, между которыми трудно отличить частицы истины. В воображении слагателей саг, понятия о Биармаландии, (так они называли весь север России) сливались с древнейшими преданиями о выходе самих скандинавов из земель нынешней России: князья Биармии царствуют еще до рождества Христова, другие современны Одину, языческому богу Скандинавии; северные люди, норманны, стремятся в Биармию искать богатств. Конунги норвежские и датские женятся на биармийских царевнах, а из-за отказа руки их происходят битвы и единоборства. Войны, грабежи, мирные и родственные отношения связывают Биармию со Скандинавией.

Некоторые ученые пытались извлечь географию Биармии из упомянутых саг. Так, по их предположению, страна Кириаландия простиралась от Финского залива до Белого моря, на восток до Биармии, а на северо-запад до Квенландии, или Каянии. Жители этой страны занимались набегами на соседние земли и славились чародейством. Собственно Биармия (Biarmaland) начиналась от Белого моря и Северной двины и доходила до р. Печоры. За этой последней рекой тянулся будто бы Иотунгейм, местожительство Иотов, т. е. великанов, или народа скал и пещер. Под именем иотов одни хотят признавать духов мрака и холода, другие — всех народов чуждых Скандинавии. По иному предположению, Иотунгейм есть только Финмарк или Финляндия. Но, по справедливому замечанию археолога Савельева, положительные факты неуловимы в сагах; довольно и того, что они дают поэтизированную идею факта.

Первые более достоверные сведения о нашем севере сообщаются любознательным англосаксонским королем Альфредом Великим, со слов норвежского мореходца Отера, который был послан Альфредом к берегам Биармии, для добывания моржовых зубов и кож. Отер доплыл до устья реки Северной Двины и нашел здесь многочисленный народ Biormas, или Biarmar, жилища которого начинались оттуда. Народ Биор- мас, или Биармар говорил, по-видимому, одним языком с финнами, занимался судоходством, бил морских зверей и имел земли хорошо обработанными. Это относится к исходу IX века. В начале же XI столетия, по сказанию исландцев, на берегах Двины был уже торговый город, в который летом съезжались купцы из Скандинавии, на славную ярмарку, и покупали меха. Здесь же находилось богатое кладбище, потому что жители имели обыкновение зарывать в могилу часть богатств, оставленных умершим. Это место было окружено лесом и забором; в средине стоял истукан бога Йомаллы или Юмаллы, сделанный весьма искусно из самого лучшего дерева, истукан был украшен золотом и драгоценными камнями, ярко озарявшими все окружные места. На голове Йомаллы блистала золотая корона с двенадцатью редкими камнями; ожерелье его ценилось в 300 марок (150 Фунтов золота); на коленях его стояла золотая чаша, наполненная золотыми монетами, и такой величины, что четыре человека могли напиться из нее досыта. Его одежда ценою своею превосходила груз трех самых богатейших кораблей. Норвежцы Торер и Карл, отправленные для торговли в Биармию королем Олафом, современником Ярослава, накупив мехов во время славной ярмарки, зашли со своими товарищами на упомянутое кладбище в глубокую ночь, похитили все, что могли, отсекли голову Йомаллы для того, чтобы снять крепко привязанное ожерелье. Во время похищения вдруг раздался ужасный звук и треск. Стражи кладбища пробудились и начали трубить в рога. Воры спаслись бегством. Жители с криком и воплем гнались за ними и со всех сторон окружили их; но будучи не искусны в деле воинском, не могли ничего сделать отважным грабителям, которые благополучно дошли до кораблей своих.

Норвежцы до ХIII века ходили на кораблях в Биармию. Последнее их путешествие к берегам Двины упоминается под 1222 годом.

Несмотря на поэтические прикрасы и некоторые преувеличения, в этих рассказах ясно заметна историческая истина. Первое, что выводится из них, так этот факт, что задолго до IX века Биармия была известна скандинавам, как страна торговая и богатая, с которою они имели частые сношения. Что торговля Биармии была значительно развита, и эта страна служила перепутным пунктом для торговых сношений западных европейцев с камскими Болгарами, а через последних и с восточными народами, ныне подтверждается частными археологическими находками, если не в Архангельской губернии, то в соседних с нею. Так, в разных имениях гр. Строгонова Пермской губернии, населенных пермяками, вырыты были англосаксонские и немецкие монеты X и XI ст. Потом, в его же имении, найден клад, состоящий из серебряных монет сассанидских, (персидских) от V и VI веков. Близ Устюга, Вологодской губернии, также открыт был клад с англосаксонскими и немецкими монетами X-XI веков. Той же губернии, вблизи г. Усть-Сысольска, в «чудском городке» или насыпи на довольно значительном протяжении, сажени в 3¹/₂ вышиной, в числе других археологических находок вырыто две монеты: одна серебряная, саманидская, битая в Бухаре в половине 10 века, другая из смеси свинца и олова, битая в Иашкенте в конце 10 века, тоже саманидская. Даже на берегу Оби, в Самарове, у остяков, в прошлом столетии отыскано было металлическое зеркало с арабскою надписью эпохи халифата Аббасидов, X или XI стол. При тщательных разысканиях, конечно, и в нашей губернии открылись бы клады и древние вещи, лучшие указатели торговых сношений разных народов.

Предметами торговли, шедшими с севера, были меха различных пушных зверей, на которые шел в то время значительный спрос, как на Западе, так и на Востоке; кожи моржей, употреблявшиеся на канаты, и моржовые зубы или, вернее, клыки, по-местному «тинки», которые тогда были очень ценны и заменяли нынешнюю слоновую кость. До сих пор еще моржовые клыки принадлежат ко числу предметов заграничной торговли, вывозимых из Архангельска, хотя в незначительном количестве.

По сказаниям исландцев, центром торговой деятельности северной части Биармии был город, лежавший на беретах Двины. Но в каком именно месте находился этот город? вот вопрос! Скандинавские саги часто упоминают о Голмгарде или Голмаволе, столице севера; поэтому, многие ученые признали, что к этому самому Голмгарду приезжали норвежцы по белому морю и, основываясь на сходстве названий, полагали его на месте нынешних Холмогор. Против этого мнения Карамзин заметил, что под именем Гольмграда норвежцы разумели Новгород, потому что этот город, по их словам, достался Ярославу, сыну Владимира, да и имя самых Холмогор, по письменным памятникам, известно не ранее XIV столетия, именно в первый раз оно упоминается в грамоте великого князя Иоанна Иоанновича к двинскому посаднику. Впрочем, и до Карамзина еще, почти тоже самое было высказано Крестининым. Этот местный историк полагал, что расположение Холмогор на небольших возвышениях или низких холмах, среди селений Мати-гор, Быстрокурьи, Ровдогор и др., лежащих на значительных горах, без сомнения, подало повод первым русским поселенцам к производству названия Холмогор «речением сложным из гор и холмов». Производя же слово Холмогоры из русского языка, Карамзин не может согласиться с тем, чтобы это название соответствовало норманнскому или шведскому Гольмгард. Что название Гольмгард относилось не к Холмогорам, а к другому какому-либо месту, он подтверждает и тем обстоятельством, что даже в XI веке нынешние Холмогоры не были первым посадом на Двине; в противном случае незачем было бы новгородских посадникам жить в Матигорах и Ухт-острове. Однако, Крестинин признает, на месте Холмогор, существование трех древнейших чудских деревень: Курцева, Качковки и Подрокурьи, в которых поселились явившиеся в Заволочье новгородские купцы, и что здесь именно, как в местности удобной для торговых сношений с иностранцами и внутренними частями страны, производилась торговля со времен Чуди.

Но и после сих мнений, высказанным Карамзиным и Крестининым, все почти историки и ученые продолжают держаться первоначального мнения. Вполне соглашаясь с Карамзиным и Крестининым, что одного созвучия имен, слишком мало, чтобы счесть норманнский Гольмгард Холмогорами, они думают, что указание на Холмогоры только в XIV столетии, нисколько не опровергает возможности существования их и ранее, под тем же именем, или под иным. И в доказательство своего мнения одни, как напр. Кастрен, приводят сохранившиеся народные предания о сокровищах славного города и чудские названия местностей, другие, как автор описания г. Холмогор, Соколов, находят подтверждение своего мнения в самом факте приводимом Крестининым, т. е. в существовании на месте Холмогор чудских поселений Курцева (ныне часть города), Качковки (теперь этого названия нет) и Подрокурьи (ныне речка Падера). Вместе с тем г. Соколов находит доказательство существования одного из пяти холмогорских посадов, именно Ивановского, который потом разрушен пожаром и снесен разливом Курополки, рукава Двины, в уставе Святослава Ольговича 1138 г. В этом уставе упоминается в Заволочье, рядом с Ранулой (в 50 вер. от Холмогор) Вихтуем, Пинегой и пр., Иван-погост, с которого новгородский епископ получал сбору 3 сорока кунь. Вместе с прочими соображениями, и народное предание, указывающее на городище, или насыпь, на которой стоят ныне городской собор и монастырь, как на чудское, склоняют его к тому мнению, что Холмогоры старое чудское место. «Пребывание же новгородских посадников, — говорит он, — не в самых Холмогорах, а в Матигорах и Ухт-острове, совершенно объясняет почему имя Холмогор встречается так поздно, — в грамоте XIV в.».

Как бы в дополнение ко всем этим соображениям, которым нельзя отказать в основательности, можно еще сослаться на приведенное нами в первой половине настоящей статьи народное предание о расселении одного чудского семейства во всех окрестностях Холмогор, давшего свои имена ближайшим селам: Матигорам, Кур-острову, Курье, Ухт-острову и Чухчерме. Члены этого семейства, если мы припомним предание, будто бы перекликались между собою, если что нужно было сделать сообща. В этом предании выражается глубокая древность заселения всех тех мест, центром которых служат Холмогоры, и тесная связь, существовавшая между сими поселениями.

Если мы обратимся к свидетельству названий местностей ближайших к Холмогорам, то они также будут говорить о своем дорусском происхождении, а следовательно о заселении этих мест в отдаленные времена. Три острова, лежащие против самого города: Ухт-остров, Кур-остров и Налье-остров носят чисто чудские названия, которые в русском переводе означают: Первый остров, Журавлиный и Четвертый. Надобно искать Второго и Третьего островов; от чудских слов пакт или какси и кольме. Названия Второго острова мы не могли отыскать; вероятно разрушительное действие вод стерло его с лица земли, как уничтожило поселения, бывшие на Налье-острове и Нижние посады в Холмогорах. Но третий остров, Кольм-остров, наверное, был там, где ныне стоят Холмогоры. И теперь этот город, в весеннее время, является на острове. От Кольм-острова произошло и имя Колмогоры, как оно пишется в старинных памятниках и как до сих пор выговаривается народом[9]. Следовательно, нет никакой надобности и даже возможности производит его от русских холмов и гор, тем более что последних здесь вовсе нет, а первые так незначительны, что во время весенних разливов Двины все они едва возвышаются над уровнем вод. Еще менее основательности искать корня этого слова в норвежских словах Гольмгард, как делали некоторые ученые.

Во времена отдаленные, поселение на нашем острове носило имя самого, острова, как и теперь селениям, расположенным на островах, придается название самих островов; напр., селения Кур-остров, Ухт-остров, а в прежнее время Налье-остров и т. д. Рядом с таким главным именем селения могли существовать частные названия, т. е. названия деревень, составляющих селение, как это в здешней губернии во всеобщем употреблении, и как это же самое можно заметить на упомянутых селах; Ухт-острове, Кур-острове и пр. Каждое из указанных селений имеет множество деревень, входящих в состав его, с особенным именем. Так, конечно, и поселение на Колм-острове имело и одно общее наименование: Колм-остров и несколько видовых: Курцево, Качковка и Падрокурья, а впоследствии также Иван-погост. И в других частях Архангельской губернии много местностей, носящих в своем названии чудское слово кольме; напр., Колмогорская деревня в Мезенском уезде при р. Мезени; Архангельского уезда, Вознесенской волости, деревни Чевакинской 1-й, гора Колмогорка, Кемского уезда Нюхотской волости и деревни, ручей Колморучей и пр. Явно, что Чудь дала свои названия также следующим местам на Колм-острове: пастбищу Юрмоле, ручьям Падере и Оногре и речке Курополке, образующими самый остров. Положение Колм-острова между Ухт-островом и Матигорами, значительными поселениями, в которых издавна жили Двинские посадники предполагает давнюю заселенность и этого места. Впрочем, чудский город мог быть и на Кур-острове, против Холмогор, там, где ныне ельник или роща Юмаллы. Все приведенное нами говорит в пользу того мнения, что столица Биармии, о которой упоминают скандинавы, находилась на месте Холмогор или в самых ближайших к нему окрестностях; надобно заметить, что самые Матигоры и Ухт-остров отстоят не более двух верст от Холмогор, а Кур-остров с версту; следовательно, и их можно причислить к Холмогорам. Если отвергать существование Биармийского города в Холмогорах, то надобно указать на какую-либо другую местность при Двине, где мог бы быть старинный город, а для этого вовсе нет никаких данных.

Что храм Юмаллы и некрополь Биармийцев находился в Холмогорах (собственно, в Кур-острове), Кастрен подтверждает сохранившимся в народе преданием о сокровищах славного города. Нам такое предание неизвестно; но что народ почти буквально повторяет сказание норвежцев об ограблении Юмаллы, это действительно правда. В народном рассказе разница только в том, что вместо норвежцев являются русские; а подробности о чудском идоле такие: «весь он был слит из серебра, прикреплен был к одной самой матерой лесине (самому большому дереву) и держал в руках большую золотую чашу. В эту самую чашу Чудь, когда приходила молиться, клала серебро да золото: — ни этих денег, ни самого идола украсть было нельзя никак. Чудь берегла своего бога крепко: постоянно около него стояли часовые, а чтобы и они не прозевали как-либо, около самого идола были проведены пружины. Кто дотронется до идола, хотя одним пальцем, сейчас же пружины эти заиграют и зазвенят разные колокольчики и тут не уйдешь никуда: часовые сейчас же позаберут, а окаянная Чудь поджарит на сковороде, да и принесет в жертву своему идолу. Русские все-таки, нсмотря на эти предосторожности, сумели ограбить идола и уйти невредимыми от Чуди. По одному варианту рассказа, сбежавшаяся Чудь постояла, посмотрела на удалявшиеся корабли, похлопала руками, да и разошлась: делать было нечего, «и с этой самой поры перестала собираться в ельник». По-другому, Чудинцы гнались за новгородцами верст десять, до теперешнего селения Курьи, вниз по Двине и там вступили в бой с ними; но не могли одолеть новгородцев. От этой битвы будто бы одна из деревень получила свое название: Побоище. О самом ельнике народ говорит, что он был не такой маленький, как теперь; он простирался до самой почти деревни Уймы (близ Архангельска); но его когда-то, во время ледоплава, разнесло большою водою и унесло в море; уцелели только три чащи: Кур-островская, на Косковском острове и близ Уймы.

Ныне на месте жительства Юмаллы, по народным рассказам, обитает дух Скарбник, или Казначей, охраняющий какие-то сокровища и заставляющий путников блуждать по упомянутой небольшой роще; иногда ему придается название лешего и приписываются все занятия последнего. Конечно, в последней прибавке нельзя не видеть позднейшей мифической переделки, когда у здешнего народа почти всякий черт стал называться лешим. Но собственно Скарбника надобно считать прямым приемником Юмаллы, сторожащим сокровища, завещанные ему этим верховным богом Биармии. Замечательно, что и другие холмогорские местности, в границах городских земель, народное воображение населяет также чертями, твердо прикрепленными к определенным пунктам. Так, у Чертова Носа, оконечности Налье-острова, подходящей к Холмогорам и к Куростровскому ельнику, народ поместил черта или водяного, который имеет свой дворец в водовороте на оконечности носа, и часто увлекает к себе людей; в олешнике, на речке Оногре, близ пожни Бать-юрмолы, рядом с самым городом, он поселил Фадейку, шутливого черта, который потешается над людьми, заставляет их блуждать по олешнику. Эти черти, по нашему мнению, унаследованы русским населением от шаманской Чуди. Правда, последнему черту придано крещеное имя и он, как и его собрат и сосед, ничем почти, по своему характеру, не отличается от русских чертей. Но, надобно заметить, что духи шаманистов вообще имеют много сходного с нашими и что те особенности, по которым можно было бы в упомянутых чертях узнать чудских духов, легко могли сгладиться в течении многих веков, вместе с обрусением чудского населения. Довольно сказать, что шаманисты имели и имеют своих хозяев лесов и господ вод, которые часто и внешним видом походят на наших леших и водяных, и занятия их тождественны с нашими; они также, как и наши лешие и водяные, охраняют леса и воды и также заставляют людей блуждать, и увлекают их в лесные трущобы или в глубины вод. Чудское происхождение холмогорских чертей можно основать на приведенных выше нерусских названий местностей, на которых они родились, возросли и доживают свой век. В особенности замечательно название мыса Чертов-Нос. Это ближайший перевод чудского Пиринем, или Пир-пени, от слов Пир — черт и Неми — мыс или нос. В подлиннике это название, Пиринем, сохранилось до сих пор в Пинежском уезде, в имени одного селения на берегу р. Пинеги.

Приведя все известные нам данные, подтверждающие древность заселения местностей, занимаемых Холмогорами и его окрестностей, следует поговорить и о том: сообразны ли сказания скандинавов о биармийском Некрополе и идоле Юмалле с обыкновениями финских племен.

Рассказы скандинавов о богатствах кумирницы биармийцев можно было бы заподозрить в сильном преувеличении, если бы мы не приняли во внимание исторических свидетельств о существовании богатств при храмах других финских народов и того обстоятельства, что в главном торговом городе биармийцев, каким некогда были Холмогоры, без всякого сомнения, сосредоточивались все богатства, как туземные, так и полученные, посредством мены, с востока и запада; следовательно, они должны были стекаться в огромных размерах и к знаменитому храму. Все финские племена имели обыкновение приносить в жертву богу самые дорогие для них вещи. Из жития св. Стефана Пермского известно: «бяху в Пермии (т. е. Биармии) кумиры различны, овии большии, а инии меньшии, другии же среднии, инии нарочитие словутники; овем редце моляхуся и духу честь им воздаваху, другим же мнози, не только ближнии, но и дальнии погостове. Суть же у них етери, кумирницы, к ним же издалече прихождаху, и от дальних мест поминки им приношаху, и за три дня и за четыре, и за неделю суще: были же кумирницы у них в лесах и в полях… Бе обычай Пермяном неверным таков: еже приносити идолам своим соболи, куницы, горностаи, лисицы, бобры, медведи, рыси и иная тем подобная от ловитв своих, и вешаху то на идолах, или при идолах; еще же и платны изрядными с верьха покрываху своя кумиры и пеленами обвиваху, и никто же от приносимых идолом даров дерзаше что взяти. Но св. Стефан повешенное около идолов или кровлю над ними, или на украшение, или на жертву им принесенное, соболи, куницы, бобры, белки и прочая огнем сожигаше; самого же кумира прежде обухом в лоб ударяше, потом иссецаше на малые поленца и вкупе все сожигаше; себе же не взимаше от тех ничегоже, и никому от верных не повеле взяти от кумирниц идольских, ни златое, ни серебряное, ни медь, или железо или олово или иное что». И, до сих пор еще в разных уездах, как северных, так и южных, Архангельской губернии удержался между русским населением чудский обычай делать в храмовые и другие праздники приношения церквам разными предметами: в ином месте полотном, льном и прочим, в другом мехами различных лесных зверей, в третьем живыми домашними животными; все это продается потом в пользу церкви.

Что касается до обыкновения биармийцев зарывать в могилу часть богатств умершего, как свидетельствуют норвежские саги, то в этом нет ни малейшего сомнения: до сих пор почти все шаманисты, заботясь о доставлении покойнику разных удобств и средств в будущей жизни, кладут в могилу одежду и другие житейские принадлежности. Многие из финских народов, сверх того, приносили покойникам жертвы и устрояли в честь их праздники; весьма могло быть, что кожи жертвенных животных посвящались божеству.

Но, кто же именно населял Биармию: кто были эти Biarmar скандинавов, Beonnas англо-саксов? В каких отношениях стояли они к другим соплеменным народам?

Весьма многие из ученых, на основании сходства названий страны Биармии с Пермью и имени народа Биармар с пермяками, признают, что Биармия, главным образом, была населена пермской ветвью финских народов, т. е. зырянами и пермяками. Пермия, по словам покойного археолога Савельева, также как и Зыряния (Раагma Syria) по-фински означает Украину; следовательно, пермяки и зыряне были украинцами финского мира. Эти финские украинцы, по его же словам, жили у р. Двины, и, только с распространением новгородского владычества, оттеснены были оттуда далее к востоку. При своем невольном переселении, они образовали две Пермии: Великую и Малую.

Признавая один общий источник для происхождения имен: Биармия и Пермь, Биармар и пермяк, никак нельзя признать того, чтобы Биармия имела своими обитателями исключительно пермяков, или зырян; тем более невозможно согласиться с мнением будто бы жилища зырян начинались от берегов Северной Двины и что их-то описывают норвежские мореплаватели под именем биармийцев. Биармия была страна весьма обширная, занимавшая весь север и северо-восток европейской России, а может быть и часть Сибири; поэтому, само собою разумеется, она должна была заключать в своих пределах много различных народов финского корня. В числе их, конечно, были и зыряне, но они помещались в восточной стороне Биармии, а никак не от р. Двины. На берегах Двины обитало другое племя. Пермяки, равно как и зыряне, сами себя называют Ками-Морт, или Ками-Яс; а в этом имени ученые находят название реки Камы и, следовательно, видят указание первоначальной родины пермяков и зырян на берегах той реки. Переданное нам норвежскими мореплавателями имя главного бога биармийцев, Юмалла, относится к языкам западных финнов, а не восточных. До сих пор у первых это слово в употреблении вместо слова бог: корельское Йомалла, эстонское Юммаль, лопарское Юбмель. Между тем, пермяки и зыряне бога называют Иен или Ен, по историческим же известиям: Воипель. А что главное свидетельствует против заселения когда-либо зырянами берегов Двины, так это отсутствие зырянских названий местностей при этой реке, как утверждают знатоки финских языков. Да и народных преданий об этом не оказывается. Напротив, народ помнит повсеместно здесь только о Чуди. Сами зыряне не считают себя коренными обитателями в Архангельской губернии, а только пришельцами, и отличают себя от исконных обитателей крайнего севера, Чуди.

И так, мы пришли к тому положению, что Биармийцы берегов Двины и наших северных окраин не были зыряне; но не разрешили вопроса, что же за народ были эти Биармийцы, которых теперешние жители севера, как мы видели, называют просто Чудью, а летописцы Заволоцкой Чудью. Для удовлетворительного ответа на такой вопрос, нужно обратиться к историческим указаниям о Чуди, сохранившимся в русских летописях, жития святых и других письменных памятниках.

Преподобный Нестор, на первой странице своей летописи, перечисляя пароды, живущие в Европе, говорит: «в Афетове же части седять: Русь, Чудь и вси языцы Меря, Мурома, Весь, Моръдва, Заволочьская Чудь, Пермь, Печора, Ямь, Угра, Литва, Зимегола, Корсь. Сетьгола, Любь; Ляхове же, и Пруси, Чудь приседать к морю Варяжскому; по сему же морю седять Варязи семо ко въстоку до предела Симова, по тому же морю седять к западу до земле Агнянски и до Волошьски». Вслед за тем, Нестор перечисляет племена финские, славянские и литовские, населяющие нынешнюю Россию: «На Биле-озере седять Весь, а на Ростовском озере Меря, а на Клещине озере Меря же. По Оце реце, где потече в Волгу, Мурома язык свой, и Черемисы свой язык, Моръдва свой язык. Се бо токмо словеньске язык в Руси... а се суть инии языцы, иже дань дають Руси: Чудь, Меря, Весь, Мурома, Черемис, Моръдва, Пермь, Печора, Ямь, Литва, Зимигола, Корсь, Норова, Либь, си суть свой язык имуще, от колена Афетова, иже живут в странах полунощных». Из приведенных мест мы видим, что Нестор отделяет собственно Чудь от Заволоцкой Чуди; Чудь вообще помещается им близ Балтийского моря, вместе с Прусами, Ляхами и Варягами. Так как варяги, по Нестору, занимали места к востоку и к западу, то Чудь, следовательно, жила к северу или к югу от Варяжского моря. Наш летописец не упоминает ни об одном из народов крайнего севера, известных под нынешним их названием: нет у него имен лопи, корел и зырян; о самоедах говорится, но гораздо позже; не перечисляет он также води, ижоры, саволаксов и пр. Так как нельзя предполагать, чтобы все эти народы были неизвестны Нестору, то остается допустить предположение, что он хотя некоторых из них отнес к Чуди. Выражение его: «Чюдь и вси языци» именно дает возможность понимать, что под словом вси языци, он подразумевал народы самые близкие к Чуди или известные тогда под этим именем, т. е. тех, которых ныне называют собственно финнами. Вместо лопи, корел и зырян, мы встречаем у Нестора имена Заволоцкой Чуди, Перми, Печоры и Югры, народов, которые занимали места на отдаленном севере и считаются представителями теперешних или исчезнувших обитателей севера.

Уже при зарождении государственной жизни русских славян, Чудь и другие финские племена играли важную роль в истории северных славян. История застает их в тесной связи со славянами: они разделяют с последними одинаковую судьбу, и участвуют в создании государственной власти на Руси, чуть ли не более самих славян. Последнее можно заключать из того, что Нестор участниками в важнейших событьях первоначальной эпохи нашей истории ставить прежде Чудь, а потом уже русских. Во второй половине IX века, Чудь вместе со славянами, мерей и кривичами подчинена уже была варягам и платила им дань. Потом все эти племена изгнали варягов, не желая платить им дани, и начали управляться сами собой, но «не бе в них правды, и вста род на род, быша в них усобице и воевати почаша сами на ся. Реша сами в себе: поищем собе князя, иже бы володел нами и судил по праву». Затем они снова обратились к варягам Руси: «Реша Руси Чюдь, Словени и Кривичи: вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет; да поидете княжить и володеть нами». Из числа избранных в князья, Рюрик сел в Новгороде, Синеус на Бело-озере, где жила Весь и Трувор в Изборске. Потом Рюрику достались все владения братьев, в том числе и Ростов с Мерей, Муром с Муромой и пр.

Слова Нестора на счет усобиц Чуди, Славян, Мери и Кривичей, все ученые, под влиянием теорий о родовом быте, обыкновенно понимают так, что в каждом племени восставала одна часть населения на другую: «род на родъ». Но, гораздо естественнее предположить здесь междуплеменную борьбу, т. е. борьбу одного племени с другим, Чуди и Мери с Славянами и Кривичами, как между элементами разнородными. И действительно, прежде нежели стать в дружественные отношения, прежде нежели слиться в одно целое, в политическом смысле, эти племена должны были прийти в сильные враждебные столкновения, как случалось это позже в других местностях России с их соплеменниками.

Теперь является из приведенных мест еще другой вопрос. Сначала у Нестора говорится, как мы видели, что из финских племен платили дань варягам только Чудь и Меря, далее, при призыве Рюрика упоминается одна Чудь; а когда явились варяги, то они заняли Новгород, Белоозеро, принадлежавшее Веси, и Изборск, потом Ростов, населенный Мерей, и Муром, обитаемый Муромой; о Чуди же и о чудском городе не говорится ничего. Не дает ли сопоставление этих слов права заключать, как сделал г. Беляев, что Весь, Меря и Мурома тождественны с Чудью, и что, следовательно, Нестор, перечисляя в самом начале своей летописи финские племена: «в Ажетове части седять; Русь, Чюдь и вси языци, Меря, Мурома, Весь, Мордва» и. т. д., хотел выразить, тем, что Меря, Мурома и пр. только племена Чуди, что Чудь есть общее родовое название тех племен; что далее, ври при призыве Рюрика, наименовав одну Чудь он, перечисляя народы, доставшиеся Рюрику, заменил слово Чудь видовыми понятиями: Весью, Мерей и Муромой. Но такому объяснению противоречат дальнейшие известия того же летописца о судьбе финских племен и сопоставление их племенных названий. Так, по словам, когда Олег отправлялся для завладения, то имел в войске своем: Варягов, Чюдь, Словен, Мерю, Весь и Кривичей. Те же народы и иные участвовали позже в походе этого князя на Царьград; Чудь же под предводительством Владимира принимала участие в борьбе его с Рогволодом Полоцким, а потом часть её вместе с Славянами поселена была во вновь построенных городах. Отсюда следует, что Чудь, по Нестору, была народом отличным от северо-восточных финских народов: Мери и Веси. Так как наш летописец не указывает положительно, который именно город принадлежал Чуди, то остается предположить, что это был Изборск, доставшийся первоначально Трувору. Если же так, в таком случае, под именем Чуди у Нестора надобно разуметь западные или северо-западные финские племена. «Этой Чуди, по словам Костомарова, надобно искать в стране Изборской на запад от Пскова, принадлежавшей впоследствии всегда к Псковской земле и населенной Чудью, которой православные остатки существуют под именем полуверцев». Славянское название города Изборска ясно говорит о смешении в нем и в его округе чудской народности со славянской; поэтому, как справедливо замечает г. Костомаров, Чудь, призывавшая варягов, уже управлялась славянами. Кроме того, была другая отрасль Чуди, обитавшая на Западе от Чудского озера, в нынешних Остзейских губерниях. Эта Чудь при начале истории не входила в состав русских владений; она, напротив, относилась враждебно к русским. По мнению Костомарова, под Чудью, как подчиненною Славянам, так и самостоятельною, везде в летописях разумеются Ливы и Эсты. Проверим это мнение.

После переселения в 988 г. Владимиром «лучших мужей от Чуди» во вновь поставленные города на юг России, о чем уже сказано выше, имя Чуди опять встречается в летописях под 1030 годом: «сем же лете иде Ярослав на Чюдь, и победи я, и постави град Юрьевъ». Это было в земле Уггеном. В начале XII века Чудь является в неприязненных отношениях к Новгороду и отказывается платить дань. Вследствие этого, князь Мстислав Владимирович ходил на Очелу в 1111 г., в 1113 г. победил Чудь на Бору, а в 1116 году взял город Оденпе, или Медвежью голову, в земле Уггеном недалеко от Дерпта. В 1130 и 1131 г. Юрьев, властвовавший над страной, попал в руки Чуди; но новгородцы возвратили его себе в 1133 году, «иде Всеволод с новгородцами на Чудь зиме в говение и сами исеце, а хоромы пожже, а жены и дети вриведе». В 1176 г. вспыхнуло восстание: вся Чудь напала на Псков, т. е. восстание в Уггеноме вызвало на борьбу с русскими других чудских единоземцев, далее на, северо-запад и запад. Через три года, князь новгородский Мстислав опустошил чудскую землю до самого моря, взяв богатую добычу. В 1190 г. «избиша Пльсковици Чудь Поморьскую; пришли бо бяху в 7 шнек и оболочилися около порога в озеро, и удариша на не, и не упустиша ни муж, а шнеки привезоша Пльскову». Это нашествие поморской Чуди на Псков было предпринято вследствие успешного восстания в самой чудской земле: Чудь снова захватила в свои руки города Юрьев и Оденпе. Но в 1192 г. новгородцы с Псковичами завоевали их обратно, разорив всю землю. С началом ХIII столетия, положение Чуди делается самым тяжелым. Прибывшие в южную Ливонию и завладевшие ею крестоносцы, стремятся к завладению северной Ливонией вместе с Эстонией. Таким образом у Чуди вместо одного врага является два; с одной стороны теснят ее крестоносцы, с другой русские. Затем начинается борьба между русскими и крестоносцами, в которой волей-неволей принимает участие Чудь, нападая на Ижору, Воть, Корел и других финских племен, издавна принадлежавших новгородцам. Судя по местностям, указанным в летописях, как во время борьбы русских с немцами и Чудью, так и ранее, во время борьбы между одними русскими и Чудью по местностям, отчасти приведенным выше, можно с полной уверенностью принять мнение Костомарова о том, что под Чудью здесь разумеются только Эсты и Ливы. Но, в позднейших известиях наших летописей, Чудь смешивается с Чухнами. До сих пор Эсты, живущие в Петербургской губернии близ Нарвы и в Гдовском уезде при Чудском и Псковском озерах в просторечии называются Чудью (по-фински же Wirolaiaen). Под именем же Чухнов или Маймлетов, по крайней мере в настоящее время, известны в Петербургской губернии народы Эвремёйсет, или Ягрямя (Ayiämöiset, Akrämöiset) и Савакот или Саволаксы (Sawauot, Sawolaiset), исповедующие лютеранскую веру и говорящие на языке близко подходящем к корельскому наречию. Под 14-81 годом говорится в летописях, что воеводы великого князя Иоанна, вследствие просьбы Псковичей о помощи, явились в немецкую землю «и плениша всю землю немецкую от Юрьева и до Риги; а Лотыголу и Чухнов овых иссекоша, овых пожгоша» и. т. д. Под 1558 г. Чудь названа «Чюхи». Здесь говорится о жителях города Нейшлоса и его округа. В договоре 1595 русских со шведами Эстония. названа чухонским княжеством. Даже Карамзин смешивает Чудь Эстонскую с Чухнами.

Посмотрим, не найдем ли в летописях еще другого народа под именем Чуди.

В Софийском Временнике сообщается известие, что в 1534 г. владыка новгородский, архиепископ Макарий, уведомил великого князя Иоанна Васильевича и сына его Иоанна Иоанновича о том, что по дошедшим до него сведениям «в Вотцкой пятине, в Чуди, и в Ижере, и около Иванягорода и Ямы града и Корелы града (Кексгольма) и Копории града, и Ладоги града, и Орешка града (Шлиссельбурга), и по всему поморию Варяжского моря в Новгородской земле, и по всем рекам поморским от Немецкого рубежа и Ливонского, и от Неровы реки до Невы реки, и от Невы реки до Сестрии реки, до рубежа Свейских Немец, и во всей Корельской земли, и до Коневых вод, и за Невое (Ладожское) озеро великое, и до Каянских Немец рубежа, и около Пелейского озера, и до Лексы реки и до Лопи до Дикие и около великого озера Невого, на пространстве в длину более тысячи верст, существуют многие идолопоклоннические суеверия, и что в Чуди, и в Ижере, и в Корелах и во многих русских местностях имеются еще «скверные мольбища идольския». «Суть же скверные мольбища их лес, и камение, и реки, и блата, и источники, и горы, и холмы, и солнце, и месяц, и звезды и озера» и вообще эти жители поклоняются всей твари яко Богу, и приносят жертву кровную бесам: волы, и овцы и всякий скот и птицы. Слышно было даже, что некоторые втайне убивали детей своих и предавали огню образа святых. Великие князья, узнавши это, повелели «прелесть ону» искоренить; почему архиепископ Макарий и послал, для истребления кумирской прелести, инока Илию, который, разрушая мольбища, рубил и жег священные леса, бросал каменья в воду и крестил некрещенных.

Из посыльной грамоты Макария от того же года видно, что священник Илья был отправлен к жителям Вотской пятины, к Чуди погостов: Толдожского, Ижерского, Дудровского, Замошского, Егорского, Ополецкого, Кипенского, Псковского и Зарецкого. В этой грамоте сказано: «жертву на скверные мольбища носят арбуев чюцих, и мертвых кладут по курганом и по колонищем с теми же арбуи... и к родильницам призывают их, и те арбуи младенцем имена нарекают свойски...»

Того же самого священника Илью, владыка Макарий посылал в те же места и в 1535 г., с повелением «в Чюдской земли разорити их обычаи, и женам их власов не постригати и риз яко мертвечьих на главах и на рамех не носити, и кудесы своя прокляти: таков бе обычай злый в Чуди и в Ижере и по всей Корельсквй земли».

Приемник Макария, поставленный в 1542 г. архиепископ Феодосий, посылал такого же содержания грамоту в 1542 г. с софийским соборным священником Никифором и со своими детьми боярскими к духовным и светским сановникам чудской земли (к Чуди и Ижоре).

Указание на Вотскую пятину и на погосты хорошо определяет нам место и род поименованный здесь Чуди. Все перечисленные выше погосты находились в пределах нынешней Петербургской губернии, в уезде Ямбургском, Царскосельском и Петергофском. Большая часть этих погостов до ныне заселена финским племенем Водью, или Вотью, отчасти Чухнами, о которых сказано выше, и Ижорой (по-фински Jngrikot). От этой Води и самая пятина получила свое название.

У простого народа Водь известна под названием: Чудья. А такое название еще более подтверждает предположение, что под именем Чуди в данном случае надобно разуметь собственно Водь. Впрочем, в летописях и грамотах только в приведенных случаях Водь названа Чудью; а то почти всегда о ней упоминается, в исторических сказаниях, под собственным именем: Водь или Вот, иногда же Вожан. Когда в летописях, рядом с Чудью, как напр. под 1240 и 1420 г. упоминается Водь, то под первым народом следует поминать Эстов, а под вторым Чудью. Чудья сама себя называет Waddjalaiset, а по-фински Watialaisel; от слова waddja или wodaja, т. е. болотистая земля. По словам Костомарова, Водь была подчинена Новгороду в доисторическое время. Нет примера, чтобы она являлась с элементами особности или со стремлением к независимости. Напротив, она усердно служила своим победителям против своих соплеменников: Чуди, Еми и др.

Древняя Обонежская пятина, охватывавшая собою со всех сторон Онежское озеро и часть нынешних губерний Новгородской и Архангельской, также имела в пределах своих обитателей, которые, если не в летописях, то в церковных памятниках носят название Чуди и под тем же именем известны ныне народу в Олонецкой и Новгородской губерниях. Эту чудь ученые называют Обонежской Чудью, для отличия от других племен того же имени, а сама себя она называет Людин-Кели, т. е. язык людей. Около 20 т. Обонежской Чуди живет доныне на западной стороне Онежского озера, а также около р. Охты, на юг от Свири, и в северо-западном углу Белозерского у., и сохраняет свое природное наречие, которое, по словам г. Европеуса, изучавшего его на месте, различается от чистого финского языка почти как малороссийское наречие от великороссийского. По Шегрену, язык Олонецкой Чуди есть переход от южно-финлянд-ского, или Ямалайсет, к Корельскому; это народ однородный с Емью. Племя Обонежской Чуди, близкое по языку к корелам, обитающим в уездах Олонецком, Повенецком и Лодейнопольском, далеко превышает последних как превосходством умственных способностей, так строением тела и чертами лица.

Предания, существующие в народе о Чуди в Вытегорском, Каргопольском и Пудожском у. показывают распространенность этого племени, в прежнее время, на северной и восточной сторонах Онежского озера. Завещание преподобного Лазаря, основателя Муромского монастыря на берегу Онежского озера, в 50 вер. от Пудожа и 70 от Вытегры, служит лучшим подтверждением предания, что Чудь в XIV веке вместе с другими финскими племенами жила и на восток от теперешних мест их обитания. «А живущие тогда около озера Онего именовались Лопяне и Чудь, страшливые сыроядцы, и хотяху мя убити и тело мое в ядь сотворити». Из жития Кирилла Челмогорского также видно, что тамошние чудские племена не знали ни законов общества, ни чувствований христианства.

Вот еще народ, упоминаемый в летописях под именем Чуди. В 1256 г. «приндоша Свеи (шведы) и Емь и Сумь и Дидман (великий магистр ливонский) с своею волостью» к берегам Нарова и заложили крепость. Встревоженные новгородцы пригласили великого князя Александра.

Хотя шведы ушли, но Александр собрал войска, не сказывая куда он поведет их: «не ведяху, где князь идет; друзии творяху, яко на Чудь идет... И бысть зол путь, акы же не видали ни дни, но ночи, и многим шестником бысть пагуба, а новгородцев Бог сблюде». Только у Копорья они узнали, что идут в Финляндию. Никоновская летопись говорит, что «Александр ходил в Шведскую землю и на Чудь, чрез такие места, где вечная тьма царствует». А по словам Воскресенского летописца, «проидоша горы непроходимые и воева поморие все» (Карамз. Т. IV пр. 93). Очевидно, что тут Чудью названы жители Финляндии — Емь или Сумь. Вероятно, по поводу этого именно места, Беер в своей Российской Географии говорит: «находятся в древностях российских некоторые дела так описанные, по которым довольно известно, что Чудь были Финляндцы».

Совершенно к иной ветви финских народов принадлежала Чудь Вятской губернии. По свидетельству Хлыновского летописца, новгородские выходцы, завладевшие в конце XIV столетия Вятскою землею, и основавшие на берегах реки Вятки самостоятельную республику, отняли эти места от первобытных обитателей края: Чуди, Вотяков и Черемис, которые долго потом беспокоили своими набегами завоевателей и вступали с ними в бой. Память сих битв долго хранилась там в торжественных церковных обрядах: два раза в год из села Волкова носили в Вятку, с образом Св. Георгия, железные стрелы, которые были оружием Чуди и Вотяков, и напоминали победу Россиян. Вятская Чудь, о которой также сохранились в тамошних местам народные предания, относится, как заключает г. Европеус, по оставленным ею названиям местностей, к Югорской ветви чудских племен.

Но этим еще не исчерпываются свидетельства летописцев о народах, носивших название Чуди. В Сибири также известна Чудь, как по указанию летописцев, так и по народным преданиям. В повести о взятии Сибири, от 1600 года, сказано: «на Иртыше, иде же живяста Чудь». По словам Беера «в самой Сибири и по сие время народ употребляющий финляндский (т. е финский) язык именуется Чюдь». Как известно, ныне за Уральским хребтом, по низовьям рр. Оби и Иртыша, обитают две отрасли финско-венгерского племени остяки и вогулы, которым, по словам Кастрена, дают иногда общее название Югров или Угров. Эти-то Остяки и Вогуличи и есть Чудь народных преданий. Впрочем здесь, как кажется, память народная несколько изменила самой себе, распространив имя Чуди на всех живших там народов, до самого Алтайского хребта.

Мы привели все известные нам указания летописей и других письменных памятников о народах, носящих название Чуди, кроме Чуди Заволоцкой. Из них мы узнаем, что в летописях надобно разуметь под именем Чуди, далеко не одних эстов и ливов, как утверждает г. Костомаров. К Чуди наши летописи относят финские народы двух различных ветвей: чудской или финской, Эстов, Ливов, Чухон или Майлистов, Водь, Обонежскую Чудь, Емь или Сумь, — все что называется собственно финнами; и угорской, или финско-венгерской отрасли: племена известные под собирательным именем Югров или Угров.

Прежде, нежели перейдем к Заволоцкой Чуди, заметим для ясности дальнейшего изложения, что к финской, или чудской отрасли, кроме собственно финнов, причисляются лопари, мордва, черемисы, зыряне, пермяки и вотяки, а к угорской: остяки, вогуличи, венгры, а также исчезнувшие: весь, меря и мурома.

Имя Заволоцкой Чуди Нестор упоминает только один раз, при перечислении народов, обитающих в европейской России. Далее у него говорится просто о Заволочье. Так, под 1078 г. встречаем у него известие, что Глеб, сын Святослава, ходил в Заволочье и убит был там. Двинской летописец также повторяет известие о Заволочье и Заволоцкой Чуди; но заимствуя его из степенной книги и новгородской летописи, так как сам Двинской летописец относится к половине XVI столетия.

Слово Заволочье, от которого произошло название Заволоцкой Чуди, производят от слова Волок. А последнее принимают во 1-х, в смысле пространства между судоходными реками, через которое перевозили или перетаскивали суда; во 2-х, в значении места лесного, закрытого, заволоченного. Многие предполагают, что Двинская земля названа Заволочьем в первом смысле, т. е. что под волоком разумелось пространство между рр. Двиной и Онегой. Но такое толкование вряд ли приложимо к данному случаю. Пространство между рр. Онегой и Двиной, а также их главными, способными к судоходству, притоками, столь велико и топко, что вряд ли когда-либо и кто-либо перетянул через него хотя одно судно. Переволакивают суда обыкновенно через очень узкие волоки, или переволоки, когда притоки двух больших рек почти сходятся между собою. Гораздо правдоподобнее второе производство. До сих пор слово волок во всеобщем употреблении у Двинских жителей, именно, в значении дороги, идущей лесным местом, на несколько верст, на которой не встречается никакого жилья, селений. По всей вероятности, в древности, между теперешней средней частью Архангельской губернии и более отдаленным пространством к югу, лежала слабонаселенная, лесистая и болотистая полоса земли с именем волока.

Обращаемся к свидетельству других письменных памятников на счет Заволоцкой Чуди.

Игумен Соловецкого монастыря Досифей, ученик преподобного Зосимы, живший в конце XV века, в предисловии к житию св. Зосимы и Савватия перечисляет окружных обитателей Соловецкого монастыря и находит их «пяти родов и более; Ижера, Чудь, Лопь, Каяне, Мурмане и инии мнози языцы».

Жительство Чуди в нынешнем Шенкурском уезде подтверждается указаниями письменных памятников от начала XIV до последних годов XVI ст. Новгородский посадник Василий Своеземцев в 1315 г. купил у чудских старост: Азика, Харагинца, Ровды и Игнатца земли «шенкурского погоста от ростовских меж до Ваймуги вверх, до Яно-озера, а от Яно-озера прямо в Пезу». Поныне против самого Шенкурска имеется деревня Харгала; далее в 50 верстах есть приход Ровдинский и еще далее станция Игнатовская. По всей вероятности, эти названия указывают на места, где жили Хараганец, Ровдо и Игнац.

В раздельном акте между новгородцами Василием Федоровичем с племянником своим Василием Стефановичем Своеземцевыми 1436 г. упоминается Блазнь, т. е., как объясняют, некрещеная Чудь: «а на погосте у св. Спаса, а то им в обце, а в Райболе у св. Борисоглеба, а то им в обце, на погосте, а пожня Горочкая на Быстрой, а то им по половинам, и болото Машково и колена рогу, а то им по половинам, а озера и реки за волоком, а то им в обце; а тех мест и сел, где Блазнь живе, а тыи села по половинам».

В 1596 г. владелец Восги, Борис Годунов, поручил Герасиму Едомскому, сыну Ивана Васильевича Своеземцева, вместе с Чюдином Шурухиным разбор тяжбы между игуменом Богословского Важского монастыря и химаневскими крестьянами о присадном острове. На левой стороне р. Леди до сих пор сохранилось название деревни Шурухина, иначе Семчуковская.

Хотя приведенные указания слишком скудны для того, чтобы по ним можно было составить себе определенное понятие о Заволоцкой Чуди, и уже нисколько не достаточны для разрешения вопроса к какому именно финскому поколению принадлежала эта Чудь, но все же представляют несколько интересных данных об этом народе. Они дают нам факты существования Чуди в северных и южных частях Двинской Земли, в первой в конце XV в., а в последней в конце XVI; факты некоторой независимости Чуди и управления собственными старшинами, владения землей на правах собственности в начале XIV века; факты перехода этой собственности не только истреблением её владельцев, но и мирным путем, путем добровольной уступки земель за деньги; факты существования язычества у Чуди до XV в., перехода в этом столетии Чуди в крепостное или, лучше сказать, в половническое положение, по отношению к новгородским боярам, ибо последние владеют уже, как собственностью, землей, на которой жила Чудь; факты существования до конца XVI ст. знатных Чудинов, пользовавшихся доверием высших лиц и, по всей вероятности, удержавших еще за собой помещичье право. Эти указания подтверждают собою народное предание, которое приписывает происхождение многих поселений здешней местности Чудинцам, которые владели этими поселениями и оставили им свои имена, как это объяснено было в отделе преданий. Наконец все это дает возможность определить время окончательного исчезновения Чуди, как отдельной народности. В прошлом столетии уже не существовало здесь Чуди с самобытным наречием, как видно из путешествия академика Лепехина и свидетельства туземца М. В. Ломоносова: «древность тамошней Чуди, — говорит последний, — доказывают и поныне живущие по Двине чудского рода остатки, которые чрез сообщение с новгородцами природной свой язык позабыли». С другой стороны, мы знаем, что Чудь жила еще до самых последних годов XVI ст. Следовательно, XVII век есть век утраты самого существенного элемента чудской национальности — языка.

И это будет весьма правдоподобно также в таком случае, если мы назначим XVI век для окончательного уничтожения язычества между Чудью. Из жития св. Варлаама Важеского, соорудившего на Ваге в 1431 г. Богословский Важский монастырь, и воздвигнувшего много церквей по окрестным погостам, можно убедиться, что побудительной причиной к сооружению церквей для него, было желание обращения языческой Чуди в христианство: «Зане убо яже оноя Заволочнеющие страны, древно вселствовавшиеся человецы, в том времени малу озаренность имеюща еще благоразумия просвещением, яже немалейшего еще бяху сущу частию вседично чудские... житияследо гоняху». Даже в 1471 г., в южной части нынешнего Пинежского уезда, по р. Суре, жили язычники. В грамоте Новгородского посадника, от того года, Сура названа поганою. Что там долго задерживалось язычество, долее, нежели в других местах, довод для этого можно найти в крайнем невежестве, избытке суеверий у жителей той местности, в сравнении с обитателями других частей губернии, населенных русскими. До сих пор за тамошними жителями осталось прозвище: Сура-дура. Итак, по нашему мнению, не ранее, как в XVI веке исчезло язычество между Чудью, а в ХVII перестал существовать её язык.

Если бы для разрешения вопроса насчет национальности Заволоцкой Чуди пришлось опираться на одни исторические свидетельства, то мы сказали бы, что Заволоцкая Чудь, по крайней мере в южной части Придвинского края, — это югры. Правда, прямого указания на тождество той и другой нет в письменных памятниках; но к этому легко прийти посредством сближения письменных источников. Из юридических актов известно, что в XV ст., в нынешнем Шенкурском уезде, по р. Ваге и близ неё жила Чудь. В том же месте через десять лет являются югорцы с враждебными нападениями на посадника Своеземцева. Значит, Югра обитала здесь где- то недалеко. А отсюда вывели бы такое заключение, в виде предположения, что Югра и Чудь один народ. Но без более прочных данных, выработанных филологическими исследованиями финских ученых, это предположение осталось бы недоказанным.

Лучшие финнологи, Шегрен и Кастрен, думали видеть в Заволоцкой Чуди предков той Чуди, которая ныне называется Обонежской, и стоит в самом тесном родстве с Емью. Таким образом, говорят они, Заволоцкая Чудь представляла близкое сходство с Емью, только язык её удерживает древнейшие формы. Следовательно, Емь, прежде чем пришла в южную Финляндию, обитала некогда на северо-востоке, оставив следы своего существования в виде Обонежской Чуди, а Заволоцкая Чудь осталась на прежнем жительстве. Такого же мнения держался и Д. П. Европеус до позднейшего времени, т. е. до времени подробного исследования названий местностей. «Около Холмогор, — писал этот ученый в прошлом году, в статье Ж-ла М. Н. Пр. «К вопросу о народах, обитавших в Средней и Северной России до прибытия Славян», — жила некогда Чудь, а последняя встречается еще в настоящее время, в немалом числе и с особым финским наречием, по западному и южному берегам Онежского озера. В уезде Тихвинском и в западной части Белозерского, Чудь называется и Чухарями. Даже по Пинеге встречаются деревни, носящие название «Чухарская». И в письме ко мне из Гельсингфорса, от 21 марта 1867 г.: «по чудским названиям местностей, в уездах Архангельском, Пинежском и Шенкурском ясно видно, что жившая там Чудь говорила тем же наречием, как Обонежская Чудь и теперь еще говорит. Наречие этой Чуди я сам знаю, потому что путешествовал у ней лет 18 и 20 тому назад. Но явно видно, что прежде финнов, т. е. корел и чуди, по всей Северной России жили остяки или, так называемая в старину, Югра». Письмом от 26 августа прошлого года из г. Белозерска г. Европеус сообщал мне: «теперь я думаю, что Чудь Архангельской губернии, по крайней мере, большая часть её, не одноплеменна с Обонежской Чудью, но с Югорскою которая жила около Юга-реки. Финны Биармии в таком случае были только кореляки, и финские названия около Двины и Пинеги, следовательно тоже корельския...». Можно полагать, что наречие Югорской Чуди в Архангельской губернии имело необыкновенное множество финских слов, перешедших туда от долговременного сообщения Югры того края с финнами. Только дальнейшими исследованиями можно разрешить эти вопросы.

Ныне, после ближайшего ознакомления с подробными источниками, г. Европеусом сделаны более прочные выводы. «Списки названий местностей Архангельской губернии, составляемые Статистическим Комитетом, и неизданная карта губернии г. Монакова, открыли мне, как выражается этот исследователь в письме из С.-Петербурга от 11 мая сего года, почти совершенно новые виды относительно народов, населявших в дорусские времена Крайний Север. На основании ваших карт и списков названий, я теперь могу твердо сказать, что от Онеги реки к востоку, в Архангельской губернии в старину, никак не могло быть никакого населения обонежско-чудского или другого рода, собственно финского происхождения, а чисто югорское, т. е. предки нынешних Остяков, Вогуличей и Венгров, только кроме, как кажется, небольшой корельской колонии около устья р. Двины, состоявшей из нескольких деревень. Даже при р. Онеге, кореляки жили только отдельными колониями». Итак, по новейшим и обстоятельнейшим изысканиям, Заволоцкая Чудь ни кто иной, как Югра.

Заручившись этим выводом, мы, прежде нежели перейдем к подробному изложению фактов, добытых г. Европеусом насчет Югры, из исследования названий местностей нашего края, представим несколько исторических сведений об этом и других народах, населявших древнюю Биармию, иди, точнее, северную окраину её.

Первые исторические известия наших летописцев об обитателях и странах крайнего севера начинаются с перечисления известных им финских племен. Мы уже раньше говорили, что из числа финских народов, упоминаемых Нестором, можно считать за обитателей северной окраины России одно или несколько племен Чуди, т. е. собственно финнов, Заволоцкую Чудь, Пермь, Печору и Угру. Из них Чудь, Пермь и Печора причисляются Нестором к народам, платившим дань Руси в отдаленные времена.

Затем летописцы передают ряд известий о походах новгородцев с целью собрания дани с туземцев и проч. Так в Никоновской летописи под 1032 г. говорится: «того же лета Улеб иде на Железная Врата из Новагорода, и вспять мало их возвратишася, но мнози тамо погибоша». У Нестора под 1078 г. сказано: «в се же лето убьен бысть Глеб, сын Святоолавль, в Заволочии».

Под 1096 г. Нестор записал интересный рассказ новгородца Георгия Роговича о северных странах: «се же хощю сказати, яже слышах прежде сих 4 лет, яже сказа ми Гюрятя Рогович новгородец, глаголя сице: яко послах отрок свой в Печеру, люди яже суть дань дающе Новугороду; и пришедши отроку моему к ним, и оттуду иде в Югру. Югра же людье есть язык нем, и седять с самоядью на полунощных странах. Югра же рекоша отроку моему: «дивьно мы находихом чюдо, его же неесми слышали преже сих лет; се же третье лето поча быти, суть горы зайдуче луку моря, им же высота ако до небесе, и в горах тех кличь велик и говор, и секут гору, хотяще высечися; и в горе той просечено оконце мало, и туде молвят, и есть неразумети языку их, но кажут на железо и помавают рукою, просяще железа; и аще кто даст им нож ли, ли секиру, дают скорою противу. Есть же путь до гор тех непроходим пропастьми, снегом и лесом; темже не доходим их всегда; есть же и подаль на полунощии. Мне же рекшю к Гуряте: си суть людье заклепении Александром Македоньскым царем».

В Киевской летописи передается другой рассказ о разных чудесных явлениях, представлявшихся очевидцам «за Югрой и за Самоедью». «Пришедшю ми в Ладогу, говорит летописец под 1114 годом, поведаша ми Ладогожане, яко се зде, егда будет туча велика, берут дети наши глазки стеклянна и малы и великы, провертаные, а другые подле Влъхв берут, еже выполоскиваеть вода, от них же взя боле ста; суть же различь (различные). Сему же ми ся дивящу, рекоша: се не дивно; и еще у нас мужи стары, иже суть ходили за Югру и за Самоедь, яко видевше сами на полунощных странах, спаде туча велика, и в той тучи спаде веверица млада, акы топерво рожденна, и възрастьши и расходится по земли; и пакы бывает вторая туча, и спадают оленци мали в ней, и възрастають, и расходятся по земли. Сему же ми есть послух Павел Посадник Ладожскый и вси Ладожане».

Через восемнадцать лет после. передачи летописцем этого рассказа, т. е. в 1132 г. сообщается известие, что новгородцы «даша дани Печерскые» князю Изяславу, для вел. князя Ярополка Владимировича.

Из устава Святослава Ольговича 1136 г. мы узнаем, что в то время в стране обитаемой Заволоцкою Чудью было уже распространено христианство и многие погосты платили определенную дань в пользу Новгородского владыки... «А зде в Новегороде что есть десятина, обретох уряжено преже мене бывшими Князи, толико от вир и продаж десятины, зрел, оляко даний в руце Княжи и в клеть его. Нужа же бяше Пискупу, нужа же Князю в том в десятой части Божии. Того деля уставил есмь св. Софьи, ать емлеть Пискуп за десятину от вир и продаж 100 гривен новых кун, иже выдаваеть Домажирич из Онега; аче не будет полна ста у Домажирича, а осмьдесять выдаст, а дополнок взметь 20 гривен у Князя из клети. Урядил есмь аз св. Софьи и написал Никола Князь Новогородьскый Святослав: в Онеге, на Волдутове погосте, два сорочка, на Тудорове погосте 2 сорочка, на Ивани погосте с даром (т. е. вместе с даром) 3 сорочкы, на Ракуле 3, на Спиркове 2, у Вихтуя сорочек, в Пинезе 3, в Кегреле 3, усть Емце 2, устье Ваг 2, у Пуйте сорочек, у Чюдина полсорочька, у Лигуя с даром 2, у Вавдиша с даром 2, у Вели 2, у Векшензе 2, на Борку сорочек, в Отмине сорочек, в Тойме сорочек, у Поме полсорочька, у Тошьме сорочек, у Пенича сорочек, у Порогопустьц полсорочка, у Валдита 2 сорочка, на Волоце в Моши два, у Еми скора, а на мори от чрена и от салгы по пузу, у Тоздора сорочек».

При Мстиславе Давидовиче, 1184 г. были отправлены из Новгорода данщики за мехами и пр. в Заволочье, Печору и Югру; но все они были избиты туземцами: югорские даже не дошли до Югры и положили головы на Печоре.

Новгородцы, желая отмстить народу Югорскому за убиение их собирателей дани, говорит Карамзин, послали в 1193 г. туда воеводу с дружиной довольно многочисленной. «Того же лета идоша из Новагорода в Югру ратью с воеводою Ядрейком, и приидоша в Югру и взяша град; и приидоша к другому граду, и затворишася в граде. И стояша под градом 5 недель, и всылахуть к ним с речию льстивою, глаголюще тако, «яко копим сребро и соболи и иная узорочия, а не губите своих смердов и своея дани», и льстячи им, а вои свои копячи; и яко скопиша вои, и выслашася из града к воеводе: «поиди в град, поими с собою 12 муж». И иде в град, пойле с собою попа Иванка Легепа и инех болших, и несекоша я в канун святые Варвары; и выслаша пакы, и пояша их 30 мужь лучьших, и те все иссекоша, и потом 50. И. потом рече Савка князю Югорьскому: «оже и еще, княже, не убиеши Яковца Прошкинича, а жива пустиши в Новъгород, ино ти, княже, опять вои приведет семо и землю твою пусту сътворитъ». И призвав же князь Яковца, и повеле убити; и рече Яков Савке: «судит ти, брьте, Бог и святая София, оже еси подумал на кровь братии своей, и станеши с нами пред Богом и отвещаеши за кровь нашу»; и то рекшу убиен бысть, той бо Савица перевет деръжааше отай с князем Югорьскым. И потом яко изнемогоша гладом, стояли бо бяху 6 недель слушаюше льсти их, и на праздник святого Николы (6 декабря) вылезъше из града иссекоша вся, и бе туга и беда останку живых, бе бо осталося 80 муж; и не бяше вести чрез всю зиму в Новгород на них, ни на живых ни на мертвых, и печаловахутся в Новегороде князь, и владыка и весь Новъгород». Остаток дружины возвратился в Новгород через 8 месяцев.

Каким образом были усмирены непокорные туземцы после этого поступка, из летописей не известно.

Из договора новгородцев с вел. кн. Ярославом 1264 г. видно, что на севере в то время были следующие «волости Новгородьскые», которых новгородцы «держали своими мужи, т. е. управляли своими чиновниками, и с которых давали дар князю: Заволоцье, Коло, Терь, Перемь, Печора и Югра.

В 1324 г. новгородцы принуждены были управляться с устюжанами, грабившими их купцов на пути в Югорскую землю.

Через пять лет случилось подобное же: устюжские князья убили новгородских купцов и промышленников, шедших в Югру; и новгородцы снова были поставлены в необходимость усмирять устюжан.

В 1357 г. Новгородец Сампсон Кованов убит с дружиною в Югорской земле.

Под 1364 г. в Ростовской летописи передается: «той же зимы с Югры новгородцы приехаша. Дети боярские и люди молоды воеводы Александр Обакунович воеваша по Оби реке и до моря, а другая половина на верх Оби и Двиняне сташа противу их полком, и избиша Двинян на Кучреа». В Троицкой летописи это событие передается иначе: «того жь лета пойдоша новгородци из Югры, а Двиняне взяша Нукурью». По иным источникам, в 1364 г. молодые люди новгородские, с многими детьми боярскими и воеводами Александром Аввакумовичем и Степаном Ляпою, воевали от Югры по р. Оби до моря, другая же половина рати завоевала верховье Оби.

По словам Карамзина, народ югорский, угнетаемый новгородцами, в 1445 г. объявил себя независимым. Воеводы Двинские Василий Шенкурский и Михайло Яковлев пришли к ним с 3 тыс. воинов. Жители употребили хитрость. «Дайте нам время собрать дань, говорили они: сделав расчет между собою, мы покажем вам урочища и станы», но, усыпив новгородцев обещаниями и ласками, побили их на голову. новгородцы оружием усмирили сих бунтующих данников. Никоновская летопись это событие передает так: «Того жь лета воеводы Новгородскии пойдоша ратью на Югру, и по- имавше Югрьскых людей много, и жон и детей, и расплошишась... Югреци ясе удариша на острог на Васильев, и много добрых людей и детей боярьскых изсекоша 80, а Василий с сыном убежа, а инии разбегошась по лесу; а другый воевода Михайло Яковль был в иной реце, и егда приеха к Васильеву острогу, и виде острог разорен, а люди побиты, и нача искати своих по реце, и скопишась к нему Василий с сыном и инии, и приехаша в свою землю». По иным сведениям, в 1446 г. в конце лета югорцы под предводительством Юрада напали на городок посадника Василия Своеземцова на Ваге, разрушили его и едва самого не убили, так что он несколько дней принужден был скрываться в кустарнике на берегу Ваги, вместе со своим сыном. На этом самом месте основан им Важеский Богословский монастырь, в котором в 1456 г. сам посадник вступил в монашество под именем Варлаама.

После этого, в том же XV столетии, летописи повествуют еще о трех походах, предпринимавшихся против Югры, при вел. кн. Иоанне III.

Устюжанин Василий Скряба с толпою вольницы ходил в 1465 г. за Уральские горы, воевать Югру, и после счастливого нападения на югорскую землю, взял множество жителей в плен, в том числе двух тамошних князей: Колпака и Течика, которых привел в Москву. Иоанн, взяв с пленных князей присягу в верности, отпустил в отечество; при этом он обложил Югру данью и милостиво наградил Скрябу.

Еще важнее по своим последствиям был поход, предпринятый, по распоряжению Иоанна в 1483 г. воеводами князем Курбским-Черным и Салтык-Травиным на Вогуличей и Югру. Близ устья р. Пелыни, разбив князя Вогульского, Юмшана, воеводы московские шли вниз по р. Тавде мимо Тюмени в Сибирскую землю, а от Сибири по Иртышу до Великой Оби в землю Югорскую, пленили её князя Молдана, и с тою добычею возвратились чрез пять месяцев в Устюг. Вследствие этой победы, как сказано в Синодальной летописи: «того же лета (1484) приходили к Великому князю от Вогульского кн. Юмшана, Асыкына сына, бити челом о опасе шурин его вогулятин Юрга, да сотник его вогулятин Анфим, а печаловался о нем владыка Филофей Пермьский, и кн. вел. опас дал, и послал Владыка с Вел. Князя опасом к Юмшану слугу своего Леваша. Того же лета приходил к Вел. Князю бити челом вогулятин Князь Пыткей (в Архангельской летоп. Пыткей назван кн. Югорским) с поминки с великими от князей Кодских, от Лабы да от Чангила, и от всее земле Кодские и Югорские, да били челом о полоненых князех, о Молдане с товарищи, и Кн. Вел. отпустил их во свою землю, да и Пыткея печалованием Владыки Филофея, да Володимера Григорьевича Ховрина. Тое же зимы генв. 4 (1485 г.) князи Кодские Молдан с детми, да Пынзей, да Сонта, да Пыткей имали мир под Владычним городом Устьвымским за вси свои земли с князьми Вымскими, с Петром да с Федором, да с Вычегодскым сотником, Алексеем Казаком, да с Владычним слугою с Левантом, на том, что им лиха не смыслити, ни силы не чинити над Пермьскими людми, а Вел. Князю правитись во всем; а крепость их, с золота воду пили, и пойдоша в свою землю... Августа 18 прииде ко Владыце Филофею на усть Выми по опасу Вогульский кн. Юмшан, а с ним Вогуличи, тесть его Калба да Ломотко. Сентября в 1 пойде с ними Филофей к Вел. Князю». Милостиво обласканный Вел. Князем, Юмшан начал платить ему дань, быв дотоле, равно как и отец его, Асыка, ужасом Пермской области.

Последний поход в эти отдаленные земли совершился уже в 1499 г. под предводительством воевод кн. Ушатого, Курбского и Заболоцкого. Воевода кн. Ушатый, с боярскими детьми вологжанами, отправился из Вологды, вниз по Двине в Пинегу, а потом вверх по этой реке до Пиноковского волока (т. е. до Пинежско-Кулойского). Здесь войска соединились с двинянами и с бажанами и пошли рекою Козодою (конечно, Кулоем) 150 верст. Потом, оленьим бродом войска достигли р. Мезени, которою вошли в р. Пезу, а этою рекой в р. Пескую (не Пешую ли?), далее волоком (15-20 вер.), двумя озерами и рр. Рубихой (Рочуга?), Чиркой, Цильмой в р. Печору до города Усташа. На Печоре дождались воевод Курбского да Заболоцкого-Бражника, срубили укрепленный городок, Пустозерской острог и 21 ноября отправились на лыжах к Каменному Поясу. Сражаясь с усилием ветров, и засыпаемые снегом, странствующие полки великокняжские с неописанным трудом восходили на Камень, которого, по словам сказания, «в оболоках не видить; коли ветрено, ино оболока роздирает, а длина его от моря до моря». Кн. Курбский рассказывал потом Герберштейну, что он 17 дней взбирался на горы и никак не мог перейти через их вершину, именуемую столпом; ему удалось перебраться щелью. При проходе через горы, русские войска встретили толпу мирных самоедов, убили 50 человек и взяли 200 оленей; наконец спустились в равнины и достигли городка Ляпина (ныне Вогульское селение в Березовском у.). За Ляпиным съехались к ним владетели югорские земли Обдорской, предлагая мир и вечное подданство государю московскому. Каждый из сих князьков сидел на длинных санях, запряженных оленями. Воеводы Иоанна также ехали на оленях, а воины на собаках, держа в руках огонь и меч для истребления бедных жителей. Курбский и Ушатов взяли 32 города, т. е. мест, укрепленных острогом, Заболоцкий 8 городов, более тысячи пленников и 50 князей; обязали всех жителей клятвою верности, и благополучно возвратились в Москву в 1500 году.

С этого времени московские государи всегда именовались князьями Югорскими, а в Европе разнесся слух, что русские завоевали древнее отечество Угров или Венгерцев; сами русские хвалились тем, основываясь на сходстве имен и на предании, что единоплеменник славного Атиллы, венгерский воевода Альм, вышел из глубины северной Азии, или Скифии, где много соболей и драгоценных металлов, Югория же издревле доставляла серебро и соболей Новгороду.

Сподвижники этого трудного похода принесли множество рассказов о разных диковинах, виденных ими в пройденных странах. Между прочим, они рассказывали также, что югорцы засыпают мертвым сном с Юрьева осеннего дня и спят до Юрьева дня весеннего. Готовясь спать, югорцы кладут на известные места товары; во время их сна приходят купцы из земли Грустинцев и Серпентовцев, берут товары, а на место их кладут свои. Если проснувшаяся Югра была недовольна меной, то эго причиняло споры и войны между сими народами.

Имя югорцев, или югричей, упоминается еще в письменных памятниках XVI ст. на ряду с именами вогуличей, остяков и самоедов. Так в царской грамоте 1573 г. сказано, что киргизский хан Кучюм, завладевший Сибирью, запрещал под страхом смертной казни остякам, югорцам и вогуличам платить древнюю дань России. В жалованной Строгановым грамоте Иоанна IV 1574 г. говорится: «А кои Остяки, и Вогуличи, и Югричи от Сибирсково (т. е. от Сибирского царя Кучюма) отстанут, а почнут нам дань давати, и тех людей посылати к нашей казне самих.... А иа Сибирсково збирая охочих людей, и Остяков и Вогулич, и Югрич и Самоед, с своими казаки посылати воевати».

Название страны Угра было употребительно у нас еще в конце XVI в. Когда германский император в 1595 г. расспрашивал русских послов, доставивших ему дорогие: подарки от царя Федора Иоанновича: меха соболей, лисиц, бобров и пр., где водятся животные, доставляющие эти меха, то послы отвечали: в русском государстве, в Конде и в Печоре, и в Угрии, и в Сибирском царстве близко Оби.

Что же дают нам приведенные исторические известия о странах и народах крайнего севера России? Они прежде, всего представляют данные для географического распределения стран на севере, известных русским пришельцам. В центре здешнего края лежало Заволочье, средина которого приходилась между рр. Двиной и Онегой, а конечные пределы простирались далее за эти реки. На северо-запад от Заволочья простиралась Терь, или Трь (Терский берег) и Коло (Мурманский берег), на северо-восток: Пермь, Печора, Югра и Самоедь.

Югра, как видно из рассказов Юрия Роговина и ладожан, с одной стороны граничила с народом Печорой, который жил по реке того же имени, с другой стороны, доходила до Уральских гор; одним словом, занимала весь нынешний Запечорский край. Нет никакого сомнения, что горы, лежавшие за Югрой и лукой морской были Уральские, которые возвышались до небес и раздирали своими вершинами облака, и путь к которым, по причине снегов, пропастей и леса, был непроходим. Только белки и олени перебирались свободно чрез высокие хребты гор и, казалось, будто спали с небес. Лукой морской, т. е. по выражению Карамзина, «морским излучистым берегом, имеющим вид лука или дуги» могла быть Хайпутырская губа, оканчивающаяся Югорским шаром.

Впоследствии времени, имя Югры распространено было на страну и народы, находившиеся по ту сторону Уральского хребта; русские, передвинувшись за Урал, ознакомились с новым неведомым им краем, встретили там народы однородные с теми, которых они знали ранее по сю сторону гор, и дали им, равно как и стране, имя известное прежде: Югра. Можно полагать, что уже в XIV веке название Югры было распространено за Урал, но что оно употреблялось в этом значении в XV столетии, в том нет сомнения летописные известия от 1465, 1483 и 1499 г. прямо определяют положение Югорской земли за Уральским хребтом, в пределах низовья р. Оби.

Перенесение имени Югра с Запечорского края за Урал, на берега Оби, послужило причиною тому, что наши ученые не могли с точностью определить местонахождение Югры, и до сих пор вопрос о положении страны и народа этого имени составляет у них спорный пункт. Миллер и Фишер хотели видеть Югру на Печоре. По мнению Карамзина, Кастрена и Клапрота, основанному на летописных сказаниях, Югра жила за пределами Уральского хребта, на Оби, Сосьве и нижнем Иртыше, там, где ныне обитают березовские Остяки. В Большом Чертеже, между прочим, говорится: «Те города по Сысьве и по Соеве Югра». Герберштейн на карте России полагает Югру за Обью. «Доселе историки и географы наши, — говорит Карамзин, — искали Югры на берегах Юга, Двины и Мезени. Описание похода россиян в землю Югорскую около 1500 года ясно доказывает, что она была за Каменным поясом».

Югры на берегах Двины, Юга и пр. искал Татищев. По его словам, югри, или югдори, народ был великий и сильный; жил по р. Двине и Югу в помории; ему принадлежал г. Устюг, на который напали и взяли болгары в 1219 г.; его владения распространялись в Галицкую область.

Мнению Татищева можно найти некоторую опору и в изложенных прежде исторических фактах. Если мы обратимся к этим фактам, то нам представятся такие, которых нельзя объяснить если принять за местонахождение Югры Запечорье и Сибирь. В 1184 г. югорские данщики погибли на Печоре, не дойдя до Югры. Между тем, новгородцы в 1193 г. мстили за смерть своих данщиков югорскому народу, от которого и погибли. Ясно, что Югра находилась и по сю сторону Печоры или, по крайней мере, на самой Печоре. Югреци, или Югрьские люди, объявившие себя независимыми в 1445 г., подверглись нападению новгородцев в своей земле, и были разбиты, а вслед за тем воспользовавшись оплошностью новгородского воеводы, напали на городок последнего. Это было на берегах р. Ваги. Отсюда также можно заключать, что Югра обитала по сю сторону Печоры, может быть даже недалеко от р. Ваги. Если бы новгородцы не боялись враждебных нападений ближайшей Югры, то им не для чего было бы строить городок на р. Ваге, а воздвигли бы они его далее, во глубине севера. Предполагать же, что Югра была разбита где-нибудь на берегах Печоры, а напала на новгородцев на Ваге нет основания; тем более, когда мы знаем, что по Ваге в это время еще обитали финские инородцы. Все это ведет к тому, чтобы признать область Заволочье страною населенною ни кем иным, как Югрою, и снова согласиться с тождеством Югры с Заволоцкой Чудью.

Если по рр. Двине и до Уральских гор и даже за Уральскими горами жил один юродский, или чудский народ, то различные названия: Заволочье, Печора, Югра в сущности могли служить только для указания различных местностей или областей, а не особых племен. Что в старину было в обычае давать одному и тому же народу или самым мелким отраслям его особые названия, смотря по местностям, где он обитал, примеров на это в пашей истории можно было бы найти множество. Мы укажем здесь только на перечень народов, обитавших в Пермии, сделанный Степенной книгой; в ней поименованы, как особые народы: Двиняне Устюжане, Пинежане_у Вилежане или Велыжане и Вычежаие; Гаияне, Вятчане, Лопь, Корела, Югра, Печора, Вогулицы, Самоедь, Пертасы, Пермь Великая, глаголемая Чусовая.

Для обособления народа Печоры от Югры, по-видимому, твердое основание заключается в рассказе Роговича, который Югру в отличие от Печоры называет «языком немым», т. е. народом, говорящим на совершенно непонятном языке; да и Нестор наряду с именем Югры ставит имя народа Печоры. Эти-то места летописей и другие соображения подали повод нашим ученым считать Печору за народ совершенно отличный от Югры. Так, Шегрен, Карамзин и др. под сим именем хотят признавать зырян, а Лерберг и пр. — самоедов. Самое же название народа и реки Печоры производят от русского слова пещера, потому что пещер будто бы особенно много по этой реке. Но такое производство совершенно неверно. Слово печора есть первобытное югорское; оно состоит из слова печей окончания ра, весьма часто встречаемого в названиях югорских рек. Пече, как утверждает г. Европеус, означает по-югорски сосну. Названия рек соединенные со словом пече чрезвычайно употребительны у югорских племен. Что же касается до пещер, от которых будто бы получила свое название река, то их на берегах Печоры не более, как в других местах Запечорского края, а, пожалуй, менее. При том же народные предания русских и зырян указывают на чудь или югру, как на исконных обитателей Печоры, а не на другой какой-либо народ, что мы уже видели прежде и увидим впоследствии. Впрочем, мы никак не думаем отрицать некоторых этнографических особенностей в обитателях всего нашего севера, принадлежавших к одному югорскому народу; напротив, такие особенности должны была непременно существовать. Так наприм., Югра жившая в Запечорском крае могла этнографически приближаться в остякам, а в Заволочье смешаться с западными финнами, с которыми, как с ближайшими соседями, она находилась в частых столкновениях.

Время первоначального знакомства Новгородских славян с северными обитателями и первых их завоеваний на севере неизвестно положительно; но все же его можно определить более или менее приблизительно. Крестинин полагает, на оснований слов Нестора о народах, плативших дань Руси, что новгородские славяне овладела северными чудскими народами, жившими по Двине, во времена предшествовавшие призванию Рюрика на царство, а просветили Заволоцкую Чудь св. крещением в XI веке, в XII же столетии христианство между нею было значительно распространено, благодаря существованию уже в то время Архангельского монастыря, по свидетельству грамоты архиепископа Иоанна к игумену монастыря Луке.

По двинскому летописцу, жители Заволочья зависели от Новгородских славян еще при Владимире Святом, и он крестил их в одно время со славянами.

Карамзин, приводя оба эти указания, соглашается с тем, что русские, еще находясь в идолопоклонстве, овладели Двинской областью, «ибо народ в Архангельской губернии доныне сохранил некоторые обычаи языческих славян», но не хочет признать того, чтобы Чудь была крещена вместе с русскими, т. е. при Владимире, на том основании, что норвежцы, посланные королем Олофом, Ярославовым современником, в Биармию, нашли ее жителей идолопоклонниками. Разберем эти основания.

Нестор перечисляет народы, платившие дань Руси (в том числе Чюдь, Весь, Мерю, Мурому, Пермь и Печору) сейчас после рассказа о киевских князьях Кие, Щеке и Хориве и до повествования о пришествии варягов из-за моря и приглашения Рюрика на царство. Такое расположение рассказа дает повод думать, что все исчисленные им народы и между ними столь отдаленные, как Печора, находились в некоторой зависимости от новгородцев даже в доисторические времена. Платеж дани новгородцам обитателями Печоры подтверждается Нестором и под 1096 годом; а другими летописцами также под 1132 г. Все это предполагает давнее знакомство, а потом и долговременную брань новгородцев с туземцами. Мы знаем, что новгородцы первоначально заводили торговые сношении с финскими обитателями севера, а затем налагали на них ясак. Принятие же ясака не могло быть добровольное и влекло за собой упорную борьбу. Но мы об этой борьбе имеем только два отрывочные свидетельства, и то от XI столетия. Здесь разумеются походы Улеба и Глеба, первого на железные ворота, второго в Заволочье.

Впрочем, свидетельство о походе Улеба не всеми историками относится к нашему северу, так как под Железными Воротами понимают различные местности. По словам Лепехина, поморские жители под именем железных ворот разумеют тесный пролив между островом и материком или между одними островами, пролив весьма глубокий и расположенный так, что в нем, во время морских приливов или отливов, происходит стремительное течение воды. Таких железных ворот Лепехин указывает на Белом море двое: одни между северной оконечностью Мудьюжского острова, который лежит в недальнем расстоянии от устья Двины, и мысом Зимнего берега; другие между Соловецким островом, со стороны монастырской гавани, и каменной грядой небольших островков. Железные Ворота есть также в Кемском уезде между Вардыгорой и Пономаревым мысом. Этим же названием обозначается пролив, отделяющий остров Вайгач от Новой Земли. В примечании к Никоновской летописи, Татищев объясняет: «Железные Врата в горах Сибирских, их же русские Пояс Каменной и Великий Камень, а Татаре Орал именуют; Греки и Римляне именовали Ражей». Но это объяснение совершенно голословное. Карамзин, на основании одного места Воскресенской летописи, утверждает, что русские Железными Воротами называли город Дербент, на Кавказе, за рекою Тереком. Однако, нет других данных для признания, что новгородцы в те отдаленные времена ходили за Кавказ; более же согласно с историческими фактами принятие Железных Ворот Никоновской летописи в древней Югории, как полагал Татищев, только не в Уральском хребте. Но выбирать одни или другие из числа существующих на севере Железных Ворот за те, о которых говорит летописец — пока дело личного произвола, как оно и есть в действительности, потому что здесь нет прочных оснований. Все-таки правдоподобнее будет отыскивать их в восточной части нынешней Архангельской губернии, а не в западной, так как в XI столетии походы новгородцев направлены были преимущественно на восточную сторону, которая представляла больше приманки для завоевателей, нежели западная часть. Приманку эту составляли: «сребро, соболи и иная узорочья», которые шли к новгородцам в виде дани.

Плата дани новгородцам нисколько не лишала Югры самостоятельности, по крайней мере на первое время. Югра имела своих особенных князьков, управлявших и предводительствовавших ею, и вся зависимость её от новгородцев проявлялась только во взносе известного ясака Новгородским данщикам. Связь между тем и другим народом, конечно, обнаруживалась также в торговых сношениях. Вероятно, кое-где рядом с туземцами появлялись и русские поселения, не имевшие на первый раз претензии на порабощение Чуди. При такой внешней связи неудивительно, что в норвежских и англосаксонских сказаниях нет прямых указаний на подчиненность жителей Биармии новгородцам, а только находятся намеки, что в половине IX-го столетия новгородские славяне проникали своими колониями в северный финский мир и входили с ними в торговые сношения.

Первое положительное известие о вторжении новгородцев в Заволочье с оружием в руках относится ко второй половине ХII-го столетия. Можно полагать, что князь Глеб в своем походе в Заволочье руководствовался не одними корыстными целями, но и религиозными; он мог, по своему характеру и склонностям, иметь в виду и обращение язычников в христианство. Глеб, по словам Нестора, был «милостив убогим и страннолюбив, тщанье имея к церквам, тепл на веру и кроток». Весьма может быть, что первые церкви в Заволочье возникли при этом именно князе.

Что раньше похода Глеба, еще во время правления вел. кн. Ярослава, господствовало в Заволочье язычество, в том можно убедиться из сказаний Торера и Карла о здешних странах. Но через 60 лет после этого события мы видим уже значительное развитие христианства в Заволочье. По уставу Святослава 1138 г. со всех концов Заволочья шла уже дань в пользу новгородского владыки. Вероятно, что христианское население страны в это время состояло как из новгородских пришельцев, так и из чудских туземцев. Такие чисто русские названия погостов, плативших дань владыке, как: Иван-погост и Борок могли быть даны только русскими, а названия: Вихтуй, Пинега, Кегрола, также Чюдин погост говорят о чудском населении погостов, самыми населенными и наиболее богатыми местностями из поименованных в уставе надобно считать те, которые платили наивысшую дань владыке; а такими были погосты: Ракула, Пинега, Кегрола, дававшие по три сорока кун, и Иван-погост (впоследствии Ивановский посад в Холмогорах), обязанный, кроме трех сороков кун, давать еще подарок. Так как Иван-погост платил более всех, то его можно считать главным местом Заволочья. Кроме христиан, живших внутри страны, были и такие, которые обитали у моря и занимались соляным промыслом; они вносили плату не кунами, а натурой, с известного количества своего производства. И так, если при Святославе Ольговиче в Заволочье было в значительной степени распространено христианство, а при Ярославе господствовало язычество, то введение и распространение его здесь совершилось в этот короткий промежуток времени, обнимающий собою не более 80 лет. Таким образом, князю Глебу, с полной основательностью, можно приписать сильное участие в распространении здесь христианства.

Раньше было сказано, что Карамзин основывает свое мнение о занятии новгородцами Заволочья, еще во времена их язычества, на существовании у народа Архангельской губ. некоторых обычаев языческих славян, а участие Архангельского монастыря в распространении христианства в XII в. — на грамоте епископа Иоанна к игумену Луке. Но как первое, так и второе основания крайне шатки.

Вообще надобно сказать, что делать заключения об исторических событиях на основании одного сходства между народными верованиями и обычаями, почти что бесплодно, ибо этим путем, по причине удивительного сходства многих обычаев и верований у разнородных народов, можно доказывать все, что угодно. Тем более, нерационально в данном случае основываться на двух, трех указаниях Лепехина о сходстве обычаев здешнего народа с обычаями языческих славян. Эти языческие обычаи, во 1-х, могли быть принесены сюда новыми христианами из Новгорода, ибо и до сих пор у православного населения всей России есть много языческого, и гораздо более резкого нежели то, что приводится Лепехиным; во 2-х, эти мнимо славянские обычаи могли быть позднейшими обломками туземных финских обычаев, что гораздо вероятнее. Насчет же участия Архангельского монастыря в распространении христианства на севере в XII веке, надобно заметить, что этот монастырь, как и другие, появился здесь не ранее конца XIV в., когда край уже был в значительной степени заселен русскими, и, следовательно, не мог оказать никакой услуги делу первоначального распространения христианства между дикими здешними племенами. Игумен Архангельского монастыря Лука был современником новгородского епископа Иоанна 3-го, скончавшегося в 1414 году, а не первых двух Иоаннов, живших в XII веке (Г.Арх. губ. вед. 1869 г. № 48).

Распространение христианства на севере не могло само по себе, при тех отношениях, какие существовали между победителями и побежденными, действовать успокоительно на туземцев. Обложение местных жителей высокой данью служило поводом к избиению собирателей дани не только в XI веке, но и в последующие, до ХV-го включительно. Избиение даньщиков всегда служило сигналом к восстанию, а это влекло за собою нашествие новгородского войска и жестокую брань. В последнее время восстания Чуди могли быть вызываемы притеснениями, делаемыми богатыми Новгородскими боярами, вроде Своеземцевых, Чуди, которая принуждена была уступать свои земли богатым боярам и работать на них в качестве половников. Но последняя вспышка восстания Заволочской Югры, известная нам по истории, произошла в 1445 г. из-за нежелания платить дань. Вероятно, там восстали остатки Чуди, сохранившей еще веру своих отцов и своих собственных старшин.

В конце 16-го столетия остатки Чуди, может быть весьма незначительные, уцелели в Архангельской губернии, кажется, только в Шенкурском уезде (вспомните Чудина Шурухина). Но за Уральским хребтом Чудь, или Югра, жила в то время еще в значительном количестве. Тамошняя Югра была, по всей вероятности, никто иной, как березовские остяки. По поводу употребления в грамоте, данной Иоанном IV-м Строгановым, рядом имен самоедов, вогуличей, остяков и югричей, Карамзин справедливо замечает, что последними могли считаться только березовские остяки, которые жили в низовьях Оби и Иртыша. Известно, что остяков разделяют, по образу жизни и по языку, на два рода: одни, так называемые рыболовные, живущие при Оби и Нарыме, сохранили свой природный югорский язык, другие, занимающиеся оленеводством и кочующие от лесистой полосы Урала и до Ледовитого моря, привяли язык и нравы своих соседей самоедов.

Внутренняя жизнь Югры мало освещается изложенными выше историческими известиями русских летописных памятников. Из них видим только, что югорская Чудь управлялась своими собственными князьками во все время владычества новгородцев. Управление разными северными «волостями», или областями посредством «новгородских мужей» могло существовать параллельно с управлением князьков и ограничивалось со стороны новгородцев, вероятно, только взиманием дани с Чуди, сохранившей самоуправление. Та же часть Чуди, которая селилась на землях, захваченных Новгородскими боярами, теряла право собственного управления. Князья югорские служили управителями и предводителями своего народа во время войны. В такой роли упоминаются они под 1193 г. во время восстания Югры, в 1315 г. во время продажи земель Своеземцеву, в 1445 г. также при восстании Югры, и наконец в 1499 г. во время похода русских за Урал. Князей этих было помногу; каждый род имел своего князя; оттого в один поход 1499 г. их взято в плен 50 человек.

Главным занятием Югры служило звероловство, так как меха составляли, кроме собственного употребления, самый главный предмет сбыта во внешней торговле; при том ими же уплачивалась и дань русским. Из числа мехов, соболи служили самым ценным предметом для продажи. Серебро также взималось с Чуди в виде дани, и она должна была особенно заботиться о накоплении его.

О существовании земледелия у Чуди, жившей близ устья северной Двины, свидетельствуют уже, как сказано было прежде, норвежские мореходцы; следовательно, они должно было удержаться и позднее, хотя, разумеется, в немногих местностях нашей губернии, имевших почву более к нему благоприятствовавшую: в нынешнем Холмогорском и Шенкурском уездах. Чудь, жившая на землях Новгородских бояр в южных уездах, по всей вероятности, главным занятием своим имела хлебопашество.

Что касается до торговли Югры, то о ней можно сказать более. Если можно отнести обложение данью Чуди ко временам дорюриковским, то мирные торговые сношения новгородцев с Чудью, предшествовавшие всегда завоевательным стремлениям, должны быть отодвинуты еще далее в глубь времени.

При отсутствии или, по крайней мере, при малом употреблении в те времена денежных знаков, торговля Чуди с новгородцами должна была носить характер меновой. Различие форм быта, крайняя разница в национальностях, кратковременность пребывания новгородских славян в отдаленных странах, препятствовали им, по крайней мере, на первых порах, настолько сблизиться с скверными туземцами, чтобы ознакомиться с их языком; оттого Югра и названа была немою. Немота финско-венгерских племен давала возможность вести, разумеется, только немую меновую торговлю. Если упомянутые народы отличались робостью перед чуждыми им племенами, как это часто бывает с дикарями, и, в особенности, с обитателями всех северных стран, в таком случае торговые сделки могли производиться с ними даже заочно. Прямых исторических указаний о ведении новгородскими славянами немой или заочной меновой торговли с Югрой мы не имеем. Но известия, которые дошли до нас о торговых обычаях других народов, при сношениях с полудикими племенами или с дикарями,[10] свидетельства арабов о торговле болгар е северными финнами, полубаснословные рассказы наших летописцев, и, наконец, слова одного иностранного писателя о лопарях, дают такому предположению силу достоверного факта.

Арабские ученые X столетия передают, со слов болгарских купцов, что последние вели деятельную торговлю с финскими племенами мордвой и весью, жившими на крайнем севере, «где ночи бывают короче часу», именно вверх по Волге, на расстоянии трех месяцев пути от Болгарии. Болгарские купцы сами ездили в страну веси на ладьях. Приход же самой веси в Болгарию был запрещен, потому что, с прибытием их наступал такой холод, что даже среди лета увядали деревья. «Болгаре приезжали в определенное место или урочище, оставляли там товары, пометив их какими-нибудь знаками, и потом удалялись. В это время туземцы раскладывали рядом свои произведения, которые считали равноценными и удалялись. Если болгарские торговцы, по возвращении находили мену выгодной, то брали с собою местные товары и оставляли свои. В противном случае, они удалялись на время, и это значило, что они требовали прибавки. Жители надбавляли то или другое произведение до тех пор, пока не состоялся торг. Продавцы и покупатели уезжали тогда восвояси с выменянными товарами, не видавши друг друга в глаза».

Уверяют, что приведенные известия не касаются собственно нынешней Архангельской губернии, а относятся к народам, обитавшим в теперешних Новгородской, Тверской и соседних с ними губерниях; но это вряд ли верно. Места, лежащие на расстоянии трех месяцев пути от Болгарии и имеющие ночи короче часу, должны быть гораздо севернее этих губерний. Не могло быть, чтобы болгары, как финское племя, не проникали в глубину севера, тогда, когда русские вели торговые сношения и облагали данью самые северные племена финнов, и когда норвежские и англосаксонские купцы достигали, если судить на найденным кладам, Устюга и далее на восток.

Русские купцы, судя по известиям арабских писателей, в Х-м столетии вели обширную торговлю; они вывозили разного рода меха из самых отдаленных краев России и продавали их в Византии, Хазарии и даже в Малой Азии. Кроме того, из славянских краев вывозились мамонтовые кости, сырые кожи, юфть и пр. Мы знаем из полумифических сказаний скандинавов, что в половине 9-го столетия, а может быть и раньше, новгородские славяне проникали своими колониями в северный финский мир и конечно входили в торговые сношения с туземцами. По всей вероятности, значительная часть тех, исчисленных выше, товаров, о которых упоминают арабские ученые, шла главным образом к славянам от финских обитателей севера тем более, что оттуда же они получались и болгарами, и скандинавами. Свидетельство нашего первого летописца прямо относится уже к жителям нынешней Архангельской губернии. Во то время, как печора платила уже дань новгородским славянам, отдаленная Запечорская Югра не считалась в числе народов, плативших ее; но и туда проникали новгородцы, судя по рассказам Роговина и Ладожан, и это не могло быть с иной целью, кроме торговой.

При первом взгляде, можно, пожалуй, подумать, что рассказ Гюряты Роговича скорее опровергает, нежели подтверждает мысль о немой, а, тем более, заочной меновой торговле русских с финнами; можно, пожалуй, утверждать, что если бы действительно славяне заключали с финскими племенами таким странным образом торговые сделки, то летописцу не для чего было бы говорить о немой торговле какого-то народа, жившего возле Уральских гор, как о чем-то необыкновенном, и если бы немая торговля производилась где-либо в другом месте на севере, в таком случае, он не преминул бы сообщить о ней; притом можно указать на известия Скандинавов о денежной торговле в главном городе биармийцев, на берегах северной Двины.

Против сказанного можно возразить, что наш летописец считал немую торговлю делом весьма обыкновенным в те времена, по крайней мере, на севере, чтобы говорить о ней; да к тому же он, как известно, мало останавливался на явлениях экономической жизни народов. Если же он и упомянул о немой торговле уральского народа, то потому только, что об этом народе рассказывалось, будто бы он заключен в горы и не может из них вырваться, даже при помощи получаемого в обмен на меха железа.

И впоследствии молчание наших летописцев о немой торговле прерывается только по поводу баснословного рассказа о полугодовом сне зауральской югры. Сообщая об этом дивном явлении, со слов участников в походах за Урал, летописец не преминул рассказать и о заочной торговле с засыпавшим народом.

Иноземные писатели, всегда более следящие за обыденными обстоятельствами внутренней жизни известного народа, нежели туземные, потому что она их более поражает, нежели местных, не могли не обратить внимания и на немую торговлю русских с финнами, даже в позднейшие века.

Павел Иовий, живший в России при Василие III, писал «что на самом дальнем берегу океана живут лапландцы, народ чрезвычайно дикий, подозрительный и до того трусливый, что один след чужеземца, или даже вид корабля, обращает их в бегство. Москвитяне знают свойства этого народа. Торговля мехами производится без разговоров, потому что лапландцы избегают чужих взоров. Сличив покупаемые ими товары с мехами, они оставляют меха на месте, а купленное уносят, и такая заочная торговля производится с чрезвычайною честностью». К сожалению, мы не имеем известий иностранных писателей о другом, еще более важном пункте, где издавна кипела живая торговая деятельность между финскими племенами и русскими, т. е. о приуральских местностях.

Что касается до известия скандинавских саг о денежной торговле норвежцев и англосаксов с биармийцами, то оно нисколько не исключает возможности меновой заочной торговли: первая производилась в таком центральном пункте, как главный город Биармии, вторая в отдаленнейших частях Биармии. Более десяти столетий пронеслось над севером с тех пор, как русские вошли в торговые сношения с его обитателями, а между тем до сих пор сохранились остатки древней немой торговли именно в тех местах, о которых до нас дошли письменные указания. Читатель, конечно, догадывается, что здесь говорится о меновой и полунемой торговле русских с норвежскими лопарями, или финманами, на границах Норвегии, и с самоедами, на Югорском шару, близ Уральского хребта. Этих инородцев русские снабжают, главным образом, хлебом, а получают от них взамен рыбу и меха.

Кроме русских, в живых торговых сношениях с приуральской Югрой издавна находились народы пермской ветви финского корня, преимущественно зыряне и пермяки.

Зырянское население Архангельской губернии, занимающее, в числе нескольких тысяч душ, местности в Мезенском уезде по р. Ижме и впадающим в нее речкам, в пяти приходах, а также в одном приходе по р. Мезени и её притокам, по всем данным, не принадлежит к исконным обитателям губернии, а есть пришлые, и притом с очень недавнего времени. Письменные записи, имеющиеся у местных жителей, гласят, что главное и вместе с тем древнейшее в Запечорском крае зырянское селение, Ижма, основано во второй половине XVI столетия, пятью братьями новгородцами Чупровыми, которые первоначально поселились было в слободке Усть-Цильме, на Печоре, будучи вызваны туда из Новгорода основателем слободки, новгородцем же Ласткою. Чупровы пригласили с собою в новую колонию нескольких жителей селений нынешних Пинежского и Мезенского уездов: Чаколы, Кевролы и Мезени, затем приняли к себе зырян Яренского уезда Вологодской губер. Впоследствии времени 7 семейств самоедов вздумали расстаться с кочевой жизнью и вступили в число оседлых жителей Ижемского селения. Влияние зырян оказалось столь сильным, вероятно, по причине значительного большинства их, что зырянский язык сделался там господствующим.

Быстро размножившееся население Ижмы образовало, лет 150 тому назад, 11 деревень вокруг Ижмы, составляющих ныне приходы Мохченский и Сизябский, а потом, 100 лет назад, зырянское население появилось вверх по р. Ижме, вплоть до самой границы Вологодской губернии, заняв 10 деревень, составивших Мошьюгский и Поромесский приходы. До сих пор тамошним зырянам известно, в каком году и кем именно основаны эти деревни. Главным образом, это были выходцы из с. Ижмы, потом из Мохченского и Сизябского приходов, и в самом незначительном числе новые пришельцы из Вологодской губ.

Пысский приход, расположенный по р. Мезени и Пысе, при самом впадении ее с левой стороны в Мезень, как раз на границе Вологодской губ., и состоящий из 6 деревень, до конца прошлого столетия принадлежал к Яренскому уезду Вологодской губернии.[11] Основателем своим Пысское селение имело также новгородца, по фамилии Бутенев, к которому впоследствии присоединился Важгорского погоста зырянин Логинов, давший перевес зырянскому языку над русским. В 1692 году тамошние волости известны были под именем отхожих пли удорских и около этого же года воздвигнут был там первый храм. Эти сведения взяты из местной церковной и памятной книжки, в которой сказано, что они составлены по вернейшим письменным источникам и народным преданиям.

Основываясь на таких данных, невозможно согласиться с словами г. Костомарова, что зыряне в глубокой древности заняли места по Ижме, во время их движения с берегов Камы на север. К ним не могут быть отнесены и слова автора истории Российской иерархии, что предки нынешних запечорских зырян удалились на крайний север от проповедей и крещения св. Стефана Пермского и что иноки Усть-Сысольской Троицкой пустыни, при преемнике Стефана, епископе Исааке, около 1397 г. крестили всех зырян, по берегам Печоры до самого Пустозерска. Скорее можно было бы принять известие, находящееся в записках путешествия Лепехина, что зыряне начали выселяться из Яренского уез. в Ижму вследствие обид, которые чинили им казаки, ходившие тогда чрез их жилища с Верхотурской казной, если бы мы не знали, что гораздо раньше основания Ижмы, зыряне находили для себя выгодным вторгаться в самоедскую тундру для промыслов. Как видно из жалованной грамоты Иоанна IV, данной Канинским и Тиранским самоедам в 1545 г. в защиту от пустозеров и зырян, зыряне вместе с пустозерами тогда же отбивали у самоедов звериные и рыбные промыслы в их краях.

В отделе народных преданий мы привели зырянское предание, по которому зыряне, при своем переселении, застали еще на берегах Ижмы Чудь и слились с нею, равно как с русскими и самоедами, в один народ, образовав даже особое Ижемское наречие.[12]

Смешение зырян с самоедами и русскими, как мы видели выше, не подлежит сомнению, равно и существование отдельного смешанного ижемско-зырянского наречия признается знатоками оного. Но вопрос о существовании Чуди на берегах Ижмы и Печоры, во время прихода зырян, вряд ли может быть разрешен утвердительно. Приведенные выше записи не упоминают о Чуди; нет известия о ней и в жалованных грамотах Иоанна Грозного самоедам, и в грамотах, данных тем же царем основателю слободки Усть-Цильмы Ластке, ни в других письменных источниках. Напротив, из слов грамоты, данной Ластке около 1542 г., и основанной на заявлении последнего, видно, что Запечорский край лежал в то время пустырем, и в нем, кроме городка Пустозерска и кочевьев самоедов, ничего не было: «на Усть-Цильме реке от нижнего конца Чухчиной горы от островков вверх по Печоре реке по обе стороны до Усы реки, да по обе стороны Цыльмы реки до Косы реки, да по Пижме реке, да по Ижме реке по обе стороны до Великой Пожни, да и по Печоре реке пески, рыбные ловища и меж теми реками речки малые и озерки; по тем местам лес, дичь и мхи, болота, сокольи и кречатьи садбища, а пашен, да ни покосов и рыбных ловищ на тех местах истари нет ничьих никаких, и от пашенных людей, от двинских и от пинежских те речки и сокольи садбища отошли далече, верст за пят сот и больше». Весьма может быть, что в знаменитый поход русских 1499 г. были истреблены последние остатки Чуди на Печоре, вместе с взятием, вероятно ей принадлежащего, городка Усташа.

Чудский элемент зырянского языка, о котором говорилось выше, должен был войти в последний гораздо раньше, до переселения зырян на Ижму, когда зыряне жили еще в Вологодской губ., рядом с Чудью. Одновременное существование до сих пор двояких названий местностей в северо-восточных уездах Вологодской губ., чудских и зырянских, служит неоспоримым доводом того и другого. Вот примеры таких двойных названий: волость Усть-Вычегда и Усть-Пырас (последнее по-русски значит устьем вход), Сольвычегодская и Эжва Совдор (дерновой воды край соляной), Вычегда и Эжва (дерновая вода, а по Европеусу, луговая вода), Яренск и Фенгадин (Яренги устье), Сысола и Сыктыф (талая вода), Вым и Эмва (игляная вода) и проч.

Имя зырян неизвестно в истории; его не упоминают ни Нестор, ни другие древние летописцы. Из этого следует, что предки нынешних зырян носили в прежнее время другое название. Вернее всего принять, что они назывались Пермяне, Пермичи, Пермитины и Пермь, т. е. именем общим с пермяками, самым родственным с ними народом, обитающим ныне в уезд. Оханском, Соликамском и Чердынском Пермской губ. и в Слободском уезде Вятской г. И теперь оба эти народа сами себя называют одним именем Кама-Морт, или Кама-Яс. Даже в 1545 г. вологодские зыряне; вторгавшиеся в самоедскую тундру, названы в грамоте Иоанна IV пермяками.

Пермь Нестора и биармия норвежцев и англосаксов получила свое название из одного источника, от имени народа пермов или биармов, т. е. зырян и пермяков. Народ, который занимал только часть страны, именно юго-восточную, дал свое имя всей стране, заключавшей в себе многоразличные племена. Нет ничего удивительного в том, что скандинавские путешественники в Биармии, столько же понимавшие языки финских племен, как, по выражению Орвар-Одда, и чириканье птиц, смешивали различные народы под одним общим именем. Если бы потребовалось подтвердить возможность перенесений названий одного народа на другой совершенно иного происхождения, то мы бы указали на распространение русскими имени Саме, или Согмалайсет с лопарей на самоедов, или на наименование, даже в официальной переписке и в узаконениях прошлого столетия, води С.-Петербургской губ. латышами, тогда как в пределах Петербургской губ. латыши никогда не находились в числе постоянных жителей.

Г. Европеус, основываясь на названиях местностей, находит предков зырян в числе обитателей Сибири, из которой они, по его мнению, вышли увлеченные потоком гуннов и татар и дошли до нынешней Московской и Новгородской губ., даже до Череповца, где встречаются зырянские названия местностей вместе с югорскими. Зырянские названия местностей в Сибири также подметил еще Кастрен; напр. в имени Обдорска, что значит по-зырянски Усть-Обь. Вероятно, говорит он, что зыряне и основали это поселение; несомненно, по крайней мере, что они издревле имели торговые сношения с Обдорском. Существование зырянского элемента в Сибири предполагалось еще учеными прошлого столетия Миллером и Татищевым. Последний полагает, что значительная часть зырян ушла из Перми во время обращения их соотечественников в христианство, не желая принимать новой веры. В новые места жительства они привезли своих языческих идолов и смешались с туземцами остяками, что подтверждают самые предания остяков.

Затем наши ученые также предполагали движение зырян с р. Камы в Вологодскую губ. Но они доводили это передвижение слишком далеко, за границы действительности. Так Татищев, основываясь на сходстве названия зырян и пермяков Кама-Морт с названием Камы, полагает, что зыряне с этой реки, будучи оттиснуты другими народами или по иным причинам, перешли на Вычегду и Печору, а с Вычегды с одной стороны по Выме в Вашку, с другой по Двине в Лузу. Из них жившие по Двине, в Заволочье, впоследствии были отодвинуты новгородцами обратно на восток, до нынешних их мест жительства. Жившие по Вашке имели особенное название удорцы, и особых князей удорских; удор же по-зырянски значит нижний край. Этот нижний край зырянской земли, как кажется, не входил в нынешний Пинежский уезд, а хотя удорскими или отхожими волостями и назывались деревни по Мезени и Пысе, но они, как мы видели, получили свое начало не ранее XVI столетия. Г. Европеус признает, что на юг от Пинежского уезда последнее народонаселение, прежде русских, по-видимому, было зырянское, но, по его словам, трудно сказать, найдутся ли там чисто югорские имена местностей, которыми так богаты западные уезды Вологодской губ. Но зная такие названия, как Вычегда и пр., которое сам г. Европеус признает за югорское, когда говорит о реке Вычегде Вологодской губ. и притом, зная предания зырянские о Чудских городищах в северных уездах Вологодской губернии, нельзя не решиться утверждать противное, т. е. что Чудь обитала и в северо-восточных уездах Вологодской губ., занятых ныне зырянским племенем.

Для разрешения этого вопроса наши летописи не дают положительных указаний, но и из них можно заключать, что эти два народа, как жившие рядом, проникали один в местности другого. Во всех летописях и договорах Заволоцкая Чудь, Пермь, Печора и Югра всегда стоят рядом, как оно было и в действительности.

Нестор упоминает, на первых страницах своего сказания, о Перми, как о народе, платившем дань Руси, — знак, что зыряне на заре русской истории уже были подчинены русским. В 1269 Г. Пермь уже считалась в числе новгородских волостей. Впрочем, это еще не свидетельствует об уничтожении народной самостоятельности Перми. Своебытность Перми, как говорит Костомаров, не нарушалась Новгородом, а последний ограничивал власть свою над нею только взиманием дани чрез своих даньщиков. Москва, отняв Пермь у новгородцев, терпела зырянских князей до начала XVI столетия. Христианство введено в малой Перми, т. е. в северо-западной чести Вологодской губ., около 1389 г. св. Стефаном, епископом Пермским, который основал первый храм и свою епископию на Усть-Выми, а Великая Пермь просвещена крещением в 1463 г., епископом Пермским Ионой.

Приняв во внимание эту хронологию введения христианства между пермскими народами, никак нельзя сказать, чтобы зыряне явились в Архангельскую губ. еще язычниками, как полагают некоторые. Мы говорим здесь о переселении зырян на Ижму и Мезень, а не о торговых их движениях.

Как народ склонный к торговле, зыряне с глубокой древности находились в торговых сношениях с своими соседями и с отдаленными югорскими племенами Сибири. Они проникали в Сибирь, место прежнего своего жительства, чрез Уральский хребет, как в нынешней Пермской губ., так и в Архангельской. Впрочем, и сами отдаленные югорцы прибывали для обмена своей добычи на эту сторону Урала. Так остяки, кажется, до сих пор иногда являются в качестве гостей из-за Урала. Но что они приходили в прошлом столетии, в том нет сомнения. По сведениям, собранным уездными землемерами в 1785 г. при проведении границы между Вологодским и Тобольским наместничествами и переданным Лепехину, манцы (так вогулы называют остяков и самих себя) весной приезжали на оленях из-за Уральского хребта, к устью реки Челбы, впадающей в Печору, меняли здесь привезенную с собою рухлядь и рыбу на разную одежду и охотничьи орудия, плавали вниз по Печоре и впадающим в нее речкам в Печорскую волость, занимаясь в это время рыбной ловлей, снова променивали свои промыслы и возвращались осенью за Камень. Одна речка, впадающая с правой стороны в реку Щугор, до сих пор носит название Торговой, и зыряне утверждают, что она получила свое название именно от торговли с «егрой», как они называют остяков и с самоедами.

Не одни мирные торговые сношения существовали между пермскими народами и манцами. Часто отношения между ними принимали враждебный характер, благодаря нападениям последних. Так в 1455 году, в котором имя вогуличей в первый раз упоминается в нашей истории, князь вогульский Асыка, с сыном Юмшаном, приходил на берега Вычегды воевать новых христиан и, захватив вместе с другими пленниками самого пермского епископа Питирима, умертвил его. Вследствие этих набегов. пермяки вместе с вятичами ходили в 1467 году против вогуличей и взяли в плен Асыку. В 1485 г., после победы русских войск над вогуличами и остяками в самой Сибири, князья югорские заключили мир с князьями вымскими под городом Устьвымским и обязались не делать насилий над «пермьскимп людьми». Затем вогулы и остяки несколько раз вторгались сами или вместе с сибирскими татарами, в пределы нынешней Пермской губ., пока не были окончательно покорены Ермаком, завоевателем Сибири. Вот, кажется, все, что известно по части истории вогул и остяков.

На счет происхождения вогуличей и остяков ученые разногласят в мнениях. Некоторые писатели прошлого столетия выводили остяков из Севера европейской России, на основании сходства их языка с языками пермов и чухон, и на основании будто бы существующего у Остяков предания, что предки их вышли из земли Садомис, т. е. из земли финнов.

Многолетние же изыскания Кастрена привели его к заключению, что сибирские Угры или Югры, т. е. вогулы, остяки, как и остальные финны, прародиной своей имели Алтайские горы, и что еще в верховьях Иртыша встречаются явные следы их. Но позднейшие исследования колеблют это мнение, довольно распространенное между учеными. Г. Европеус во всем приалтайском крае, по самым подробным картам, не нашел никаких югорских названий местностей. Кажется, он хочет выводить их из европейской России, если можно делать такое заключение из его слов, что «под названием Югры русская летопись упоминает об остяках по Печоре еще в 1187 году». Нынешнее наименование этого народа он находит имеющим лишь местное значение, ибо считает его происшедшим от югорских As-jach, т. е. люди реки Оби (аз — Обь река и jach — человек). В прежнее же время думали, что имя Остяков есть новое татарское, данное по покорении Сибири татарами в ХIII веке и означавшее дикие люди (Уштяки).

Кроме зырян и Югры в древней Биармии обитало еще племя, не относящееся к ветви финских народов, а занимающее средину между югорскими и монгольскими народами: это самоеды.

Теперь, как известно, самоеды разделяются на несколько народов, и представителей одних и тех же родов можно встретить у здешних и сибирских самоедов; что свидетельствует об единстве их происхождения.

Во время Карамзина думали, что европейские самоеды были изгнаны из Сибири татарами. А Кастрен нашел, после долгих исследований, что самоеды вышли первоначально из Саянских гор, или верховьев речной системы Енисея.

Желание объяснить значение имени самоедов породило множество бесплодных научных толков. Производили это название и от сам един, т. е. сам один, и от семгоед, т. е. рыбоед; от сыроядец, и от слова сам себя едящий (людоед) и наконец от финского Саме, но ни на чем, кажется, не остановились. Из всех этих производств, мы думаем самое правдоподобное последнее. «Лопари сами себя называют Саме, или Согмаляйсет, т. е. жители болот, от суо — болото, а свою страну Самеядною. В первое время, когда были покорены лопари и нынешние самоеды, русские, не зная их языка, считали оба эти народа за один, потому что, по образу своей жизни и по наружному виду, те и другие мало различались. Вследствие этого, русские называли самоедов Самоядью, т. е. тем же самым именем, которое принадлежало лопарям. Такое смешение имена, могло произойти тем легче, что в те отдаленные времена область распространения лопарей и самоедов была несравненно шире, нежели ныне, и при том эти народы жили рядом, а не на противоположных концах нашего края, как теперь. Мы имеем несколько доказательств в пользу того, что самоеды некогда сходились с лопарями. Так Татищев говорит, что самоеды живут от Двины до Уральских гор, и переходят на запад до Лапландии, а на восток до р. Лены.

Свидетельство духовного завещания св. Лазаря, основателя Муромского монастыря на Онежском озере, в этом отношении еще более важно; он пишет: «А живущие тогда около озера Онего именовались Лопяне и Чудь», и далее: «Лопяне и Самоеды отыдоша от места сего в пределы океан-моря». Автор статьи «Чудские памятники в Олонецкой губ.», приводящий эти места, удивляется отождествлению имен Чуди, Лопи и Самоеди, свидетельствующем о сбивчивых этнографических понятиях преподобного, однако утверждает, что племя Самоедское «соприкасается к северо-восточным частям Пудожского уезда, у Кривого пояса, и могло некогда обитать ближе к Онежскому озеру». Вероятно, словом соприкасается автор упомянутой статьи хотел сказать, что самоеды доходят до Кривого Пояса, во время своих ежегодных странствований в Петербург; иначе нельзя объяснить слов его.

Пребывание самоедов в Онежском, Кемском и Архангельском уездах, по словам Европеуса, интересным образом подтверждается названиями, встречаемыми там, наприм., Самоедский бор в Вонгудской деревне, Кокоринской волости Онежского уезда, озеро Самоедское, Нюхотской волости, Кемского уезд., пожня Самоедки Арх. уезда, Вознесенской волости и пр. «Во всяком случае, — пишет он, — самоеды там не могли жить долго, и в большем числе, так, что не в состоянии были привесть в забвение у местных жителей югорских названий местностей и сами не могли оставить по себе почти никаких явно самоедских имен мест, кроме вышеприведенных. Еще, может быть, название реки Вонгуда есть самоедского происхождения, но такие названия требуют особого исследования».

По-видимому, такому широкому распространению самоедов противоречат рассказы новгородца Роговича и ладожан, которые помещают это племя рядом с Югрой, между Печорой и Уральским хребтом, т. е. почти там, где и ныне оно обитает. Но в этих рассказах указывается только главный центр самоедов в тундрах Почорского края, и на основании их нельзя отрицать движений этого кочевого племени от центра его пребывания в обе стороны: вдоль нынешней Архангельской губ. до жилищ Лопарей и за Уральский хребет, в особенности, если мы примем во внимание теперешние его ежегодные передвижения, несмотря на значительную густоту населения на Севере, против прежнего.

У самоедов, как мы видели в начале статьи, сохранились предания о ближайших своих соседях, Чуди; но, как у племени кочевого, они не могли не сделаться сбивчивыми. Чуди они придали одно и тоже имя, что и духам, покровителям отдельных предметов — Сирте, и поэтому смешивают Чудь с духами невидимками. А это ведет к тому, что мы получаем противоречивые указания на счет обитателей древних пещер, находящихся в Запечорском Крае. Так в IV книге путевых записок Лепехина на 203 стр. читаем: «русские называют свои домовища (т. е. пещеры) чюдскими жилищами. Сии запустевшие жилища, по мнению самоедов, принадлежат некоторым невидимкам, собственно называемым по-самоедски Сирте. Слово Сирте, по разумению самоедов, означает людей, живущих в тех пещерах, и упражняющихся в промыслах, невидимо от прочих; ведомых же и знаемых одним их Тадибеям (шаманам)». На стр. же 263 написано: «Невидимок Сирте у Самоедов нет, а так называют они живший в древности народ Чудь, коему они ныне невидимого бытия, равно и обращения с Тадибеями, не приписывают». Кастрен, однако, нашел у самоедов, как мы видели раньше, слово Сиртье в смысле невидимых духов.

В той же книге мы находим известие, что самоеды не имеют в своем языке собственных имен главных рек, протекающих в их земле, Мезени и Печоры; «сии реки называют они по-российски; из того явственно кажется сие, что прежде поселения самоедов в сей стране, земля сия под российскою властию уже состояла»[13].

Позднейшие изыскатели основывают давность пребывания самоедов в тундре именно на самоедских названиях местностей. «Все почти урочища в Большеземельской тундре носят названия, заимствованные из языка самоедов и большею частью составлены из прилагательного и слов: яга (река), то (озеро), седа (сопка), соты (хребет) и т. д., и только в последнее время вместе с зырянами появились в тундре и зырянские названия урочищ, так что теперь нередко река, сопка или хребет называются самоедским именем и оканчивается словом яга, седа, соты, а, между тем, имеет и зырянское окончание на ю (река), мыльк (сопка), мусюр (хребет) и т. д; но таких двойных имен очень мало и употребляют их зыряне только между собою, большая же часть урочищ носит самоедские названия».

Ныне Европеус нашел в самоедских краях, как и следовало ожидать, немало названий чисто чудских, о которых будет сказано ниже.

Вот все, что можно было сказать о происхождении и этнографическом распределении самоедского племени, по-видимому, не игравшего никакой роли в истории Биармии. Теперь переходим к финским обитателям западной части Биармии, к лопарям и корелам.

Ныне лопари занимают, сравнительно с прежним, небольшое пространство; они ведут полукочевую жизнь по всему Лапландскому полуострову, разделяясь на Терских, которые обитают на Терском берегу до Св. Носа, и на Мурманских, на берегу этого имени, от Св. Носа до самой Норвегии. Лопари, как известно, занимают также провинцию Финмаркет в Норвегии и три прихода на самом крайнем севере Финляндии за 68 град. северной широты. Часть терских лопарей отказалась от подвижной жизни и поселилась в маленьких курных избах, при русских селениях этого берега, начиная с Пялицы, расположенного на реке того же имени, и далее до Попоя. Ближе к западу от Пялицы их нет; хотя в «Списках населенных мест Архангельской губ.» упоминаются Вялозерские лопари, при Вялозере, в 25 верстах к северу от Кузреки, и к северо-востоку от Умбы, но это неправильно: там «искон-веки» живут чистые кореляки, как они сами говорили г. Европеусу, посетившему их в 1858 году. В древности лопарское племя занимало гораздо обширнейший район; в историческое время России оно доходило до нынешней Петербургской и Новгородской губ., если судить по именам местностей.

Из письменных памятников мы знаем следующее насчет распространения лопарей. В Уставе о мостовых Ярослава Мудрого, одна из новгородских областей называлась Лопьская; эта самая область в писцовых книгах 1500 г. именуется Егорьевским Лопским погостом. По Кеппену, это самая восточная часть Шлиссельбургского уезда, к западу от реки Лавы и по берегу Ладожского озера до самого Орешка. Ныне там пять деревень, которые называются «Loppi-kolka» т. е. Лопский край. В писцовых же книгах 1500 г. упоминается волостка Малая Лопца, стоявшая в тогдашнем Ладожском уезде, отдельно от погостов по р. Лаве.

В XIV стол. лопь обитала еще по берегам Онежского озера у Муромского Онежского монастыря, как сказано было ранее, и оттуда она вместе с самоедами «отыдоша в пределы океан-моря».

Жалованные грамоты и другие письменные акты первой четверти XVI века упоминают о лешей и дикой Лопи на берегах рек нынешнего Кемского уезда: Шуи, Кеми, Нивы, впадающей в Кандалакшскую губу при Кандалакше, и вообще на берегах Кандалакшской губы. В это время она тянула вместе с Корельской землей к Корельскому городу[14] (так назывался в старину Кексгольм), а с начала ХVII ст., с переходом г. Корелы к шведам, управление южными Лопскими погостами сосредоточено было в г. Олонце. Этих лопских погостов было семь: 1) Линдозерский, при озере того же имени, через которое протекает р. Суна; 2) Селецкий, при озере того же имени; 3) Паданский, при озере Сиге, или Сегозере; 4) Панозерский, при р. Кеми; 5) Револьский, или Ребольский при озере Лекше; 6) Шуерецкий, близ озера Шуи, и 7) Орезерский, при оз. Сус. Из числа поименованных, Панозерский погост даже в 1770 г., в указе Олонецкой Духовной Консистории, назван лопским. В настоящее время места этих погостов можно отыскать в Кемском уез. Архангельской губ. и, отчасти, в Олонецкой губ. Но ныне они заняты корелами, а лопарей там вовсе нет.

И в Финляндии древнейшими обитателями были лопари. Но мало-помалу они принуждены были уступать места племенам финнов, т. е. суми, еми, квенам и корелам, причем все более и более подвигались на север. Еще в конце XIII ст. лопари заселяли внутреннюю часть этой страны, Тавастландию, и южные части Остерботнии. Местные предания и письменные документы свидетельствуют, что в древние времена финны, в особенности, корельского племени, часто совершали походы и набеги на Лапландию для добычи. Намеки и ссылки на сражения финнов с лопарями есть даже в древнейшей поэме Калевале. В более позднее время, как видно также из преданий и письменных памятников, при смутах или в неурожайные годы, многие финские семейства переселялись в Лапландию мирным путем. Если при избрании места поселения, случались споры с лопарскими владельцами, то они кончались после небольших схваток. От этого многие места в северной Финляндии доселе сохранили названия: Riita-saari (спорный остров,) Ferajarwi (спорное озеро) и т. п. Таким образом на берегах Торнео и Кеми образовались целые колонии, состоящие из смеси корелов, саволаксов и лопарей.

В пределах нынешнего Кемского уезда совершались те же враждебные и потом мирные вторжения корелов в страну лопарей, как и в Финляндии. Они окончились или совершенным слитием лопарского элемента с корельским и уничтожением первого, как напр. в тех погостах, имена которых приведены выше, или значительным изменением типа туземцев. По словам Кастрена, в южной части Кемского уезда весьма заметна смесь лопарей с корелами, проявляющаяся столько же в языке, сколько в самом облике, образе жизни и нравах: так, наприм., лопари в Манзелке отличаются и ростом, и физиономией, и голосом от других своих соотечественников.

Русские также издавна вторгались в страну лопарей. «Если верить одному руническому памятнику, — говорит Карамзин, — то Россия уже при Владимире граничила в Лапландии с Норвегией». Но не подлежит ни малейшему сомнению, что во время княжения Ярослава Мудрого русские вели уже борьбу с финнами, в которой не могли не принимать участия и лопари. В половине XIII столетия Коло и Тер считались уже новгородской волостью и лопари разделялись на норвежских и русских, которые взаимно друг друга грабили; причем финмаркенские нападали и на корел.

Победа русских над лопарями окончилась обрусением значительной доли последних. Это в особенности заметно на русских Терского берега, напр. в с. Поное, между которыми встречаются личности совершенно лопарского типа и с лопарским выговором, а также на лопарях, живущих в становищах меледу Св. Носом и Колой, у которых нередко можно встретить русские физиономии.

Имя лопи или лопарей есть финское Lappu, или Loppu, что означает по-фински конец, или народ отдаленный, живущий на конце земли. Это имя сделалось даже бранным между финнами; наприм. водь Петербургской губ. своих соседей савакотов и ягрямейзетов[15], за их грубость и невежество, дразнит Lappplakot. Впрочем, и лопари в свою очередь врага или подозрительного человека называют tjude и wassjolats (тьюде, вашсладтш). Поэтому надобно полагать, что водь, или Watjalaiset, как и Чудь, когда-нибудь неприязненно сталкивалась с лопарями.

Если Мурманские лопари забыли о Чуди, то Терские очень хорошо помнят о ней, называя ее Чутте. По их историческим сказкам, Чутте сильно мучила и убивала лопарей, где только было возможно. Но лопари в своих рассказах не смешивают Чуди с корелами. Так, напр., Вялозерских корел лопари, по словам Европеуса, совершенно отличают от Чуди, которая была «некрещеная дичь», как сказывали тамошние жители.

У финнов, живущих в Финляндии, сохранились живые предания о лопарях, пигмеях севера, и о Хижи, или Хидет, злых исполинах. Эти предания можно найти в сочинениях Кастрена. Корелы, вероятно, также помнят о Хижи. По крайней мере, к юго-западу от Нюхчи и к югу от Сумского посада сохранилось их имя в названии озера Хижозеро.

Лопари, пишет г. Европеус, конечно жили в старину по всей Финляндии; но они не могли быть оседлыми обитателями её и, поэтому, почти не оставили названий местностей собственно лопского происхождения, а только имена местностей, сложенные с именем лопи, напр. Lapiu jarvi, лопарское озеро; Lapiu niemi — мыс лопарский, Lapiu lahti — лопарский залив и пр.; их множество везде по Финляндии. Из этого видно, что лопари только проходили чрез Финляндию и во время переселения финнов всегда отступали перед ними на север.

В южной части Кемского уезда лопари оставили по себе память и в русских названиях местностей, и в лопарских. В Колежемской волости и деревни есть напр. Лопской остров; имена р. Нюхчи на границе с Онежским уез. и Кочкам-озера чисто лопарские; нюхче значит лебедь, а кочкам — орел. Даже в Холмогорском уез., близ с. Емецка, есть название озера Лопозеро.

Как финны теснили лопарей на север и претворяли их в себя, так в свою очередь и сами финны подвергались давлению русской национальности, которая отчасти ассимилировала их, отчасти заставляла отступать внутрь страны. На западном берегу Белого моря находятся теперь преимущественно русские деревни; но названия многих из них указывают на их финское происхождение. Помнят еще, что некоторые деревни были прежде населены кореляками. По мнению Кастрена, финское население Беломорского побережья поглощено русскою народностью. Подтверждение этому он находит как в финском облике русских поморов, так и в финизмах их языка. Г. Европеус говорит, что чистые кореляки, живущие близ Вялозера (по-корельски озеро это Виелярви), сильно поддались влиянию русского элемента: язык их чрезвычайно смешан с русскими словами, бранились они всегда по-русски и говорили русским языком во всех более торжественных случаях. То же самое замечено и во многих других местностях корелы.

В древности корелы жили вокруг Ладожского и Онежского озер[16]; ныне в Олонецкой губ. обитают только в Олонецком, Повенецком и Лодейнопольском уезде, в Петербургской губ. оседло не живут, а приходят временно из Финляндии и известны там под именем каряков. В Олонецкой губ. значительная часть русского населения обрусевшие корелы и чудь.

По историческим известиям, корельское племя было издавна деятельным союзником новгородцев и отбивало нападения своих соплеменников еми, а также шведов на новгородские области, и это продолжалось до разделения Корелы между русскими и шведами. В первый раз о корелах упоминают летописи не ранее половины XII века, по случаю ополчения их за Изяслава Мстиславича. В 1143 г. корела вместе с новгородцами ходила на емь, в отмщение за нападение еми на Ладогу. В 1191, 1228, 1241, 1253 гг. происходила также между корелой и емью борьба и взаимные вторжения в неприятельские пределы. Но в 1314 г. шведы против подданных, которые, т. е. емь, держались до тех пор корелы, успели составить для себя партию, которая перебила русских в Корельском городке и передала этот город шведам, впрочем, корелы скоро покорились русским, и изменники были казнены. Как только, в половине XIV в., часть корелы была покорена шведами, с тех пор кореляки сделались орудием вражды их двух владетелей и должны были вести междоусобную войну. Шведы с своею корелой воевали корелу обонежскую, а новгородцы с обонежской воевали Городецкую или Немецкую корелу. И после этого много раз, до начала XVI ст., корелы принуждены были участвовать в походах русских на шведских финляндцев, а финляндцы нападали на корелу и Поморье, входя туда обыкновенно рекою Кемью, а иногда и Ковдой.

Если русские летописи ничего не говорят о национальной борьбе корел Архангельской губ. с новгородцами, то о ней свидетельствуют названия летописей. Всем финнологам: Шегрену, Кастрену и Европеусу известно, что по всему Поморью, почти до самого города Онеги, встречаются во множестве чисто корельские наименования местностей. Даже весь берег от угла Кандалакшской кубы Белого моря до оконечности Онежской губы называется ныне Корельским, а в старину под этим именем известен был берег Летний: от Корельского или Западного устья Двины, где находится Николаевский Корельский монастырь, по направлению к г. Онеге. В разных местах Архангельской губ. немало названий с именем Корельский, Корелка и т. и. Так в Архангельском уез. Рикасовской волости поля на Корельских, Вознесенской волости в дер. Федоровской река Корелка, Холмогорского уез. на Налье-острове ельник Корельский, пожня Корелки, Онежского уез. Наволоцкой волости при реке Онеге, остров Кореловский, Кокоринской волости, поле Старокорельское; гора Корельская, перелесок Корельский, Кемского уезда, Кестеньгской волости, озеро Корельское. Из деревень с именем Корельское нам известны: в Арх. уез. две: одна близ устья реки Двины, другая на левой стороне р. Уймы, в Онежском уез. в Наволоцкой и Кокоринской вол. при р. Онеге, даже в Пинежском уез. в Юрольской волости один из поселков деревни Вотчины — Монастыря называется Корела, или Корельская гора. По спискам насел. мест Арх. губ. корелы доныне живут отдельно в Архангельском уез. по берегам озера Холмского, в 16 вер. от губернского города, в деревнях: Захарова гора, Ребальская гора, Средняя гора и Первая гора, а в Онежском уез. в смеси с новгородцами у Онежской губы по рр. Тамице и Кянде, в селениях: Покровском, Тамицком, Кянде и Нижмозерском; в этом же уез. указано село корелов совершенно обрусевшее: Пурнема при р. Пурнеме.

Но все эти, по-видимому, прочные факты, не дают основания заключать о сплошном населении корельском, или собственно финском, в Заволочье, как прежде думали все ученые, в томе числе и г. Европеус. Списки названий местностей и карты Архангельской губ., доставленные г. Европеусу, дали возможность прийти к такому прочному заключению, что в старину на восток от реки Онеги не было никакого сплошного корельского или собственно-финского населения, кроме небольшой колонии корельской около устья Двины, где находятся три или четыре деревни с названием Корельская, а есть еще Каукола и Ластола — чисто корельские названия, в русском переводе: Дальнина и Щепкина. Даже при р. Онеге были только отдельные поселения, которые там лучше всего означаются именем: Корельские. Деревни с этим названием встречаются при сказанной реке не только в пределах Архангельской, но и Олонецкой губернии. Самое верное чисто финское название на восток от р. Онеги это название Соегра, озера и деревни на южном берегу оного, на самой средине пути между Каргополем и Шенкурском. Русские придали этому округу, при котором в древние времена существовала корельская колония, название Мошинское, от мох, мшистое или болотистое озеро. По-корельски Соегра значит болото-озеро, от слова суо-болото, которое встречается только в финском языке, а егра — озеро, старинная форма слова jarvi от javri, которое по звуковым законам финского языка произошло от jaqri. Между Мошннским озером и р. Онегой, все старинные названия, а также к востоку на Шенкурской стороне — югорского происхождения; этим явно доказывается отдельность мошинской финской колонии.

Если вывод г. Европеуса на счет незначительности корельских колоний в Заволочье верен, в чем трудно сомневаться, то большая часть названий финских урочищ и пр., а также фамилий крестьянских Корельский не надобно объяснять туземным их происхождением, как это часто и теперь делается. До сих пор народ выводит лиц, носящих фамилию Корельских, из Корелы, т. е. считает их пришельцами оттуда; а названия некоторых местностей данными от этих выходцев. Так, напр., в с. Курьи, в 9 верстах от Холмогор, есть крестьяне Корельские, По преданию, они вышли из Корель- ских поместий Соловецкого монастыря и водворены были в старину, при существовавшем некогда в Курье Соловецком подворье, в качестве служителей. По закрытии же подворья эти поморяне-кореляки остались здесь на монастырской земле, приняв прозвище Корельских. Корельский берег, или нынешний Летний, получил свое название, по словам Молчанова, от того, что на нем селились жители-выезжие из Корелии.

На этом же самом берегу лежат те деревни Архан. и Онежского уез., о которых в «Списках насел. мест» сказано, будто в них живут Корелы, сохранившие еще национальные особенности. Смело можем сказать на это, что в упомянутых уездах нет ни одного туземного корела, сохранившего свою народность. Напротив, тамошнее население ни в чем не отличается от жителей других местностей Архангельской губ. Мы не знаем, действительно ли было когда-либо во всех упомянутых селах корельское население, во что оно когда-то существовало в Нижмозерском селении, это нам известно; и вот как оно попало туда. Сначала, говорит народное предание, в Нижмозере жила Чудь. Старожилы и теперь показывают места, которые она занимала, именно на полях за церквами, в южную сторону, местность под названием дворище и около Унского озера. Впоследствии стали приходить из Новгорода и из Корелы поселенцы и селились тут же. Таким образом, нынешние нижмозеряне производят себя от трех племен: чуди, новгородцев и кореляков.

Вероятно, таким же образом можно было бы, после тщательных разысканий народных преданий, объяснить названия и многих других местностей, с которыми память народная соединяет имя корел.

Из переданного предания видно и то, что русский народ, как и лопари, совершенно отличают корел от чуди. То же самое подтверждают и разные названия местностей, напр., существование против г. Холмогор на Налье-острове, рядом озера и пожни Корелки, озера же Чюдинские и пожни Чюдинихи.

О первобытной родине финнов вопрос положительно не разрешен. Кастрен, внимательно следивший за их переселениями, находил, что крайние следы их теряются в Саянских и Алтайских горах. «Еще поныне, писал он, здесь татары рассказывают о светлооком племени Аккарак, которое искони жило в этих странах и вероятно воздвигло могильные насыпи, повсюду встречаемые в здешних степях. Согласно с этим преданием и китайская история повествует, что какой-то светловолосый народ некогда жил к северу от горы Тангу-Олы (к югу от Енисея близ Саянских гор), тогда как к югу от неё будто бы жили турки. Под именем светловолосого народа надобно, по всей вероятности, разуметь финнов. Замечательно тоже, что в побережья Иртыша есть место, называемое Суми, — имя чрезвычайно сходное с названием Финляндии на туземном языке: Суоми. Кроме того, в означенном крае попадаются и другие местные названия, которые встречаются и в Финляндии, и именно в финском языке находят себе объяснение. Реку Енисей татары зовут Кемь, а этим самым именем называются многие реки как в Финляндии, так и в русской Корелии. Слово это в наших наречиях является в различной форме: Кемь, Кеми, Кюми, и означает по-фински большую реку или мать-реку. К системе Енисея принадлежат побочные реки: Сим, Ия, Июс — названия удивительно сходные с именами финляндских рек: Симо и Ийоки, встречающимися тоже в стране, где протекает Кеми, в северной Остроботнии. В числе других притоков Енисея заслуживают внимания Оя, имя, на финском языке означающее ручей; Яга, сходное с финским Йоки и лапландским йога (река); Колва, название, встречающееся также в Финляндии, в Пермской и Архангельской губ., и значащее по-фински рыбистая вода. При истоках Енисея возвышаются одна над другой две горные вершины. Высшую вершину татары зовут Кюрку, а низшую Аля, — названия, невольно напоминающие финские слова: коркиа, высокий, и аля — низкий. Если которое-нибудь из этих названий и может быть выводимо из татарских языков, то, во всяком случае, существование однозвучных слов в Финляндии и на Алтае доказывает, что между языками финскими и алтайскими есть родство, и что, следовательно финны, на занимаемые ими ныне жилища, пришли с Алтайского хребта. Оставляя в стороне разные другие доказательства, которые можно бы привести в подкрепление моего мнения о выходе финнов из Алтайского края, упомяну только одно важное обстоятельство: отдельные отрасли финского племени можно еще и ныне найти вблизи первобытных его жилищ. Их обыкновенно означают именами остяков и вогулов, но иногда дают и общее название угров или югров. В настоящее время эти народы занимают все низовье рек Оби и Иртыша, но еще и в верховьях Иртыша встречаются явные следы их. Самое название угров или югров они получили, вероятно, во время жительства по верхнему течению Иртыша. Здесь исстари обитал турецкий[17] народ, называвшийся Огур или Йогур[18], и близость финского племени, вероятно, была причиной, что иноземцы стали смешиваться с турецкими уграми. Впрочем, не одни остяки и вогулы получили это название: имя венгров (угров], данное мадьярам, произошло таким же образом, да и самый народ венгерский должен ближайшими соплеменниками своими считать остяков и вогулов.

Как бы в ответ на эти слова, г. Европеус говорит в своей статье «о народах в средней и северной России до славян, что во всем приалтайском крае, по самым подробным картам, нет никаких собственно венгерских, ни другого рода финско-венгерских названий местностей.

Есть еще мнение о первоначальном пребывании некоторых финнов, именно лопарей, в Западной Европе. По разным вещественным памятникам быта ученые открыли, между первобытными народами, племя, весьма приближающееся своими антропологическими особенностями к лопарям. Это племя, по мнению некоторых ученых, кочевало по Западной Европе со своими стадами оленей. Но мнение о финском происхождении упомянутого племени разделяется не всеми учеными, как увидим впоследствии.

Самое достоверное мнение о лопарях и финно-венгерцах то, которое составлено на основании названий местностей, и по которому местопребывание лопарей и других финнов определяется только в пределах Северной Европы. Оно указывает положительно только на пребывание лопи несравненно южнее теперешних мест жительств её: по всей Финляндии, возле Онежского и Ладожского озер, на движение её к северу, во время переселения финнов, и навстречу последним остаткам древнейших обитателей севера Югры.

Посмотрим же, что говорят названия местностей о географическом распределении и о движениях Югры, по исследованиям г. Европеуса и других ученых.

Самый конечный предел Архангельской губ. служит первым указателем пребывания там югры. Мы говорим о Югорском шаре, ныне главном пункте меновой торговли русских с отдаленными самоедами. Между местными жителями Запечорского края существует предание, что название свое этот пролив получил именно от народа югры, обитавшего близ берегов его, до переселения самоедов из-за Урала в Большеземельскую тундру. В грамотах ХVII ст. мы находим название югорских самоедов. Конечно, это имя дано от кочевания у Югорского шара, может быть, после югры. Часть южного берега Царского моря, против Югорского шара, носит тоже название Югорского, равно как и вся северная часть Уральского хребта, известная и поныне под именем Югорских гор.

Как самоедские тундры, так и весь вообще Мезенский уезд, изобилует названиями местностей югорской Чуди. Уже Кастрен пришел к убеждению, что многие из названий этого уезда не самоедского происхождения, а заимствованы из языка древней Чуди, хотя он под Чудью разумел не Югру, а другой народ, как видели выше. Многие из тамошних местностей имеют по два имени: самоедское и чудское. Так Канин- ская и Тиманская тундра, названия чисто чудские (по-фински тунтури) у самоедов известны под именем Sal je, т. е. нос, и lude-ja, т. е. средняя земля. Большая земля по-самоедскн Arka-ja (буквальный перевод), а по-фински будет Isomaa, которое сохранилось в названии реки Ижма: как в слове Ижма, так и в названии Тимань, последний слог есть не иное что, как чудское maа, земля.

О югорском происхождении имени реки Печоры мы уже говорили. Другие реки, несущие воды свои в океан, в Мезенском уезде также получили имя свое от югорского народа, а не от самоедов. Так. название реки Коротайки или Коротаихи должно быть югорское. Это мы основываем на мнении г. Европеуса, который такие названия рек, как Кузбойка, Кузнобойка и пр., встречающиеся в Новгородской губ., объясняет югорским происхождением, производя окончание их «йка» от венгерских folyo (фольо) и foini — что значит река, от глагола folym — течь. По-самоедски Коротайка называется Едей-яга, или Недей-яга. Река Индига, впадающая в Чешскую губу, чисто древнее чудское название; у самоедов она известна под именем: Пай-яга, т. е. камень-река. В Мезенском уезде на Зимнем берегу близ деревни Майды имя народа, о котором у нас идет речь, сохранилось в названии ручья; там есть Югрин ручей.

Древнее Заволочье, т. е. нынешние Пинежский, Архангельский, Холмогорский и Шенкурский уез. особенно изобилуют югорскими названиями мест. Так, имена рек в этих уездах: Кершеньга, Мехреньга, Ваенга, Шилинга, Пукшеньга и т. п. Несомненно югорские. Окончание этих названий еньга или енга происходит от югорского слова йенк — вода. Здесь же множество рек с окончанием уга, юга, ега и т. п. напр. Вавчуга, Чуга, Мудьюга, Пинега, Онега и пр.; в остяцком же языке река называется сага, йога, в вогульском в усеченной форме ие, иа, в старпну иега, иага, в зырянском иу, в лопарском иога, в финском йоки. Есть еще речки с окончанием «егда», напр. Рочегда в Устьважской волости, Шенкурского уез. Окончание егда производится г. Европеусом от древнеюгорского шагет, сагет и шагеш, рукав и приток реки. Самая Двина или Вина, как пишут норманнские мореходцы, получила свое название от Чуди: по-фински она Wienan-joki.

Но не одним рекам Чудь дала свои имена: названия деревень и погостов, мысов, утесов, заливов и т. п., также обязаны ей своим происхождением. Нарицательное имя мыса по-чудски «niemi»; это слово иногда прикладывается к именам деревень для обозначения, что они стоят на мысу, напр., Рагонима; но чаще оно выговаривается ныне «мина», и только в древних памятниках можно найти его с первоначальным выговором. В доказательство приведем дер. Хечемина, Хечема, или Хечемская, которая в древности, как свидетельствуют летописи (под 1419 г.), называлась Хеченима; точно также Чигломина, по летописи Чиглоним; по-древнефински tschiglaniemi значит крылья невода; ныне в финском языке крыло невода называется не tschigla, а Siula. Пертомина вероятно в начале было Пертиниеми — изба-мыс, от перти (изба); может быть и Чухчерма первоначально Чухченима. Впрочем, в некоторых словах мина должно оставаться неизменным, потому что «мена» в остяцком языке означает изгиб.

Названия небольших морских заливов у нас часто оканчиваются на лахта, иногда они просто называются лахтами; напр. близ с. Куи в Арх. уезде есть Еловая Лахта и Ушеменская Лахта. По словам г. Европеуса, по-остяцки ныне залив лох, по-фински лахти, по-корельски лакши, по-лопарски луокте. В прежнее время слово лахта существовало и в югорском языке, как он убедился исследованиями в Белозерском уез., Новгородской губ.

В местностях, занимавшихся древним Заволочьем, имя народа Югры удержалось в некоторых названиях, так же, как и в самоедских тундрах. В Архангельском уез. Вознесенской волости, деревни Чевакинской 1-й находим поле Заюгорье, а в Шенкурском уезде есть деревня Югорская.

В поименованных выше четырех уез. Арх. губ., как видно из названий местностей, жило сплошное чудско-югорское население, за исключением, о чем сказано было прежде, Корельской колонии в Архангельском уез. Впрочем, там немало названий, повидимому, сходных с чисто финскими. Названия, похожие на собственно финские на Архангельской стороне, теперь объясняются тем, по словам г. Европеуса, что в языке северных югров вероятно вошло множество чисто финских слов от долговременного соприкосновения этих народов и сохранились слова первоначально общие, которые в последующие времена в ныне существующих югорских наречиях, кажется, потеряны.

В Онежском уез. югорские имена господствует на восток от р. Онеги и частью по самой р. Онеге. На запад от этой реки они смешаны с корельскими, что показывает позднейшее появление там корел.

Здесь кстати объяснить значение названия Вычегды, небольшого ручейка, впадающего в речку Вычуру, в Онежском уез., близко восточной его границы, к юго-востоку от г. Онеги. Имя Вычегда есть сложное: вичь-сагет и означает луговой приток, от слов югорских: ничья — луг и сагет — приток. Зырянское название реки Вычегды Эжва, т. е. луговая вода, следовательно, чистый перевод югорского. Название Вычура, т. е. Вычь-сура, значить луговая река, от древнеюгорских вичь — луг и сара — река. Сходство таких слов, как югорское вичь, напр., в слове Индовичья, и зырянские видзь, виз, веж, югорское сура или сара, и зырянское шор, показывает, что в древнеюгорском языке были слова, общие даже с зырянскими. Эта общность тоже может быть объяснена долгим сожительством бок о бок упомянутых народов и глубокой древностью югорского языка.

Северо-Западная часть нашей губернии, т. е. Кемский уезд, также полна югорских названий, хотя есть много корельских и лопарских там, где ныне население чисто русское. Для примера указываем несколько чисто югорских имен рек и озёр: Печенга, Пененга (Pieningi), Кестеньга (Kiestingi), Лендера (Lentiiera) и т. п.

Из числа упомянутых рек, река Печенга, протекающая на границе с Норвегией и давшая имя бывшему некогда там Печенгскому монастырю, получила свое название от известных уже нам слов пече-сосна и йенк-вода; следовательно, означает сосновую воду по-фински и по-норвежски её имя произносится pitsinki. Г. Европеусу известно еще 10 рек и речек Печенг, кроме Архангельской, в других губерниях северной России: в Вологодской, Костромской и Новгородской, а в северной Финляндии ручей Pitsinki. Так как сосна самый обыкновенный вид дерев в северной России, то нет ничего удивительного, что первобытный народ так часто называл по этому дереву различные местности.

Что касается до общего характера здешнего югорского наречия, насколько он определяется из названий местностей, то он наиболее подходит к свойствам языка древних обитателей Белоозера, т. е. веси, как уверяет г. Европеус. Он писал из Белозерска, в прошлом году, что «здешние названия местностей не только одного югорского языка, но и почти одного наречия с Архангельскими».

Некоторые исследователи хотели видеть в местных названиях даже мордовский элемент и потому признавали несомненным пребывание в здешней губернии мордвы. Так, напр., г. Богославский в статье своей «Памятники мордовской и финской старины в Архангельской губ.» делает, между прочим, указания на остатки названий местностей будто бы оставленных мордвой, которая, по его мнению, была привлекаема на север торговлей, и имея, поэтому, постоянные дела и сношения с туземцами финнами, по необходимости обживалась с ними, и, наконец, делалась оседлой. Река Северная Двина с своими притоками Вычегдой, Лузой и Югом, были, по видимому, главными и удобнейшими путями, по которым мордва двигалась на Север, — взгляд на карту представляет сходства названий деревень, рек и урочищ, расположенных по системе этих вод, даже до пределов Нижегородской губернии, в которой, к границам Тамбовской, Пензенской и Симбирской губерний, и до сих пор еще живут остатки этого племени. Названия местностей, объясняемые автором из мордовского языка, в Архангельской губернии следующие: речки Вель, Коча или Кича, Кершеньга, Нерзиньга, Кудьма, Лая, Пошева, Ура, Шелекса и погост Перяма. Зная новейшие исследования специалистов по этой части, нельзя придавать никакого научного значения мнению о пребывании мордвы в Архангельской губернии, а те названия местностей, которые привели г. Богославского к подобному мнению, должны быть производимы из древнеюгорского языка, в котором могли сохраниться самые первобытные и, следовательно, общие слова с другими финскими языками.

Мы указали на множество названий местностей, объясняемых из югорского языка и даже на местности с именем Югры, но до сих пор ничего не сказали о происхождении самого слова Югра. Объясняя его, мы выскажем собственное мнение, ибо нам неизвестно на этот счет мнение специалистов. Кастрен высказывает только предположение, что югорские племена остяки, вогулы и венгры получили название югры, или угры во время жительства в Сибири, по верхнему течению Иртыша, и что иноземцы смешивали имя финских югров с именем одного народа турецкого племени, обитавшего там же исстари: Огур или Йогур.

По-русски слово Югра, или Угра не имеет никакого значения, следовательно, это имя взято из какого-нибудь финского языка. Мы знаем, что зыряне именем Егра называют остяков. Слово егра во всех почти финских языках употребляется с различными оттенками в выговоре и означает озеро. Вот как оно изменяется у различных финских племен, по словам г. Европеуса. Егра в финском языке (припомните производство слова Соегра) старинная форма новейшего слова jarvi от javri, которое по звуковым законам финского языка произошло от jagri. В лопарском языке это слово в настоящее время javre, но в старинных книгах и других древних источниках встречается в лопарских названиях озер еще в форме jagre (jager). По-черемисски: это слово jar, а по-мордовски jarke от jakre. Это латинское aequor, старинное скандинавское oegir, англосаксонское iger и славянское езеро, по звуковым законам славянского языка от егера, раньше aigara (айгара) и первоначально igara, как учат главные филологи индоевропейские. Название озер в области Югры в северной и средней России доказывают, что и в югорском языке в старину существовало слово огра, егра, игер — озеро. Таковы названия Оногра, Селигер и т. п. В югорских названиях озер Архангельской губ. Амбурга (собачье озеро), Ярурго (нское), Янгорко (роговое озеро) окончание урга произошло из югорского угра и огра, или огер.

Нам уже известно, что все почти финские племена получили свои названия от каких-либо предметов или положения своей страны, и притом так, что слово, означающее наименование предмета, употребляется почти неизменно для обозначения и страны и обитателей её, иногда только прибавляется к нему другое слово для обозначения страны или народа. Напр., лопь (народ и страна) по-фински Lappu, или Loppu, значит «конец»; сумь (финляндцы) Suomalaiset, от Suo — болото и laiset (слово, употребляемое для обозначения народа); водь от Waddja или Wodaja, т. е. болотистая земля; зыряна (народ и страна) от Syria — край, конец. Даже самое слово «финн» есть древнегерманское слово, означающее жителя болот и происходящее от Finn — болото[19].

Таким же образом Югра или Угра, зырянское Егра, есть название народа и страны и озера. Как другие собственно финские племена получили свое название от множества болот в их стране, так и югре дано настоящее имя от изобилия в её стране озер и, означает, озерных жителей.

Приведем теперь общее заключение, сделанное г. Европеусом насчет распространения и движений всех вообще финнов на Севере и во внутренних частях России. Мы заимствуем его выводы из указанной прежде статьи этого ученого, помещенной в Ж-ле М. Н. Пр., и отчасти из его корреспонденции.

Финские, в тесном смысле, названия местностей, встречающиеся на восток от Нарвы, простираются на юг не дальше, как верст тридцать ниже Финского залива и его притока из Ладожского озера. По Волхову доходят они несколько южнее, именно до широты моста Николаевской дороги, откуда южная граница финских названий местностей может быть проведена через г. Тихвин, почти до Белоозера, и, далее, чрез г. Каргополь до р. Онеги. Впрочем, на восток от р. Онеги было только несколько колоний финско-корельских. В окрестностях Онежского озера, до Ладожского на запад и до реки Онеги на восток, кажется, было первое обиталище финнов, после их отделения от ближайших родичей мордвы, потому что в указанных местностях не встречается почти никаких дофинских местных названий. Самое название Онежского озера чисто финское: Ääninen или Äänisjärvi, т. е. бушующее озеро. Наречие живущей там, так называемой, Обонежской Чуди оказывается во всех отношениях самым первобытным из всех финских наречий. Корельское же наречие, первоначально образовавшееся на севере от обиталищ Обонежской Чуди, впоследствии распространилось по северной и восточной Финляндии. Емское же наречие, в юго-западной Финляндии, образовалось непосредственно из чудского; к нему примыкает эстское и ливское. Переселение Еми в Финляндию совершилось, кажется, вдоль южного берега Ладожского озера, через Неву и южную часть Выборгской губ. и оттуда в юго-западную Финляндию, между тем, как эстская отрасль этого племени продолжала свой путь по южному берегу Финского залива и через реку Нарву в нынешнюю Эстляндию. При вступлении в Финляндию, финны везде встречались с остатками дикого югорского населения, от которого получили несколько тысяч югорских названий местностей, доказывающих, что югра была первоначальное население Финляндии.

Кроме всей Финляндии, югорские названия встречаются в северной Швеции, а также в северной и средней России от Ледовитого океана до реки Оки и городов Витебска и Полоцка. Вся западная часть Вологодской губ., в особенности, близ р. Юга и небольшая часть её за Двиной, образуют ту страну на севере России, в которой наибольшее число югорских названий местностей, и притом почти без примеси названий из других дорусских языков, что свидетельствует о многочисленности там югорского населения. Указанный участок северной России, поэтому, заслуживает более других исследования в археологическом отношении, т. е., относительно следов древних жилищ, курганов, могил и пр. оставленных югрой. Отсюда-то из окрестностей р. Юга г. Европеус выводит Ун-угуров, т. е. велико-угров, или венгров, во время их путешествия в теперешнюю Венгрию. По венгерским летописям, этот народ вышел с востока, из земли Сцитской, которая с одной стороны граничила с Северным морем, с другой Уральскими горами, и прорезана была течением двух рек, Волги и Печоры. Переплыв Волгу, венгры прошли чрез землю белых куманов и бессов, т. е. веси, мимо Суздаля и потом мимо Киева (по Нестору, это было при Олеге), где оставили название горы Угорськое, и отправились в Паннонию, чтобы овладеть наследством Аттилы, прародителя вождя венгров, Альмуса. Таким образом, г. Европеус отвергает прежнее мнение, будто бы венгры вышли из приалтайской области, где нет и названий финско-венгерских, но признает также, что раньше они, вместе с другими югорскими племенами, напр., весью, были увлечены гуннами, народом маньчжурского, или тунгусского племени, вышедшим из верхней Азии, в общий поток движения народов к берегам Черного моря и далее в Европу. Весь, жившая некогда около Белоозера и южнее до Оки, также югорского племени, и говорила почти одним наречием с Заволоцкой Чудью; равно меря, жившая, по Нестору, около озера Плещеевского и Ростовского, принадлежала к веси, а мурома, однородная с весью, имела особое весское наречие.

Если исследования лингвистов, преимущественно того из них, изыскания которого только что были изложены, дали науке богатые данные о распределении и движениях первобытных обитателей отдаленного севера Европы, то, к сожалению, нельзя того же сказать о выводах, сделанных археологами и антропологами насчет северных обитателей. Эти выводы далеко уступают своею положительностью и достоверностью предыдущим, хотя в других странах подобного рода работы привели уже к блистательным результатам.

Известно, что при помощи исследования земных пластов, пещер, торфяных болот, открытых озер, древних курганов и могильников, в Западной Европе открыто существование, со времен глубочайшей древности, таких первобытных народов, которые вовсе неведомы истории. Расположение и род напластований, находимые разного рода органические остатки, — в особенности, человеческие черепа, различные роды орудий и вещей, остатки построек, способ погребения, тщательно изученные, — дали возможность до значительной степени воссоздать жизнь этих племен и, даже отчасти, проследить смену одного племени другим и развитие их быта. Таким образом, прошедшую жизнь древних обитателей Европы успели, по материалу и форме орудий, употреблявшихся ими, разделить на несколько, довольно ясно выдающихся эпох или веков: век каменный, век бронзовый или медный и век железный. Даже в самих эпохах отыскали несколько различных периодов. Так, в каменном веке верно определили период пещерного медведя и мамонта, период северного оленя и пр. и пр. Впрочем, предполагают появление человека в Европе гораздо раньше и предвидят период южного слона. За периодом северного оленя следуют периоды кухонных остатков и гробниц Дании, древнейших и новейших озерных построек, древнейших дольменов, т. е. каменных построек, и, затем уже, начинается бронзовый век с его успехами в развитии домашних животных, шлифованных каменных ножей, в возделывании почвы, знакомстве с металлами и пр.

Период пещерного медведя и мамонта характеризуется большими, уже вымершими, хищными и толстокожими животными, нагрубо выбитым каменным оружием, грубо обработанными костями и длинной формой головы человека великорослого племени. Этот могучий человек был распространен по всей Центральной Европе.

Период северного оленя определяется северной фауной холодного климата, выбитым молотком каменным оружием, красиво вырезанными и даже искусно изрисованными костями, коротким черепом маленького и нежно сложенного, но, наверное, способного и занимавшегося художественными произведениями племени, которое населяло южную и среднюю Францию, равно как и Бельгию; жило в пещерах и, часто даже, на недоступных скалах.

Некоторые из французских ученых, основываясь на присутствии северного оленя в южной Франции, высказали гипотезу, что северные народы, лопари или финны, предпринимали туда путешествия вместе с их оленями, что, конечно, произошло в весьма отдаленные времена, так как во время греков и римлян не было следов этого переселения. Другие ученые хотят видеть в указанном народе предков нынешних финно-чудских племен, находя подобное же образование черепа у лапландцев, самоедов и пр. В этом отношении, они сравнивают древних обитателей Франции также с аборигенами южной Скандинавии, признавая и последних за финнов. Последние, по словам Нильсона, имеют черепа короткие, широкие и с плоским затылком. Скандинавские аборигены, по его исследованиям, жили на полуострове в ту эпоху, когда пещерный медведь и первобытный вол еще существовали там; им принадлежат вещи, состоящие из рыболовных снастей и охотничьих орудий, сделанных из костей и камней, находимых не только по торфяным болотам, но и в древнейших насыпях и курганах, сложенных из огромных неотесанных камней, и имеющих узкий длинный ход, обыкновенно с морской или южной стороны; вместе со скелетами этого племени попадаются иногда скелеты собак, служивших им, несомненно, для пособия на охоте.

Но большая часть лиц, занимающихся археологическими и антропологическими изысканиями, отрицают тождество первобытного народа южной и средней Франции, как с аборигенами Скандинавии, так и с лопарями и другими финнами, не признавая также и того, чтобы лопари в состоянии были соорудить те каменные постройки, о которых сказано выше.

Карл Фохт и другие отвергают возможность странствования лопарей и других финнов во Францию с их оленями, на том основании, что северный олень не мог быть домашним животным у указанного народа, жившего во Франции без собаки, которая необходима для охранения стад, и всегда является спутником человека, занимающегося оленеводством, а также против этого говорят самые черепа лопарей и скандинавско-датских обитателей. Правда, они имеют с черепами из каменного периода обитателей Франции общую короткоголовость, между тем отличаются от них во всех своих существенных чертах. Кроме того, человек датских кухонных остатков жил в низменностях, где он себе устраивал жилища на болоте и реке; напротив, человек средней и южной Франции, как уже сказано, в пещерах и даже на недоступных скалах.

Догадка же, что каменные памятники, встречаемые в южной Скандинавии и подобные им в Западной Европе, принадлежат древнейшему финно-чудскому населению Европы, отвергается тем, что повсеместное распространение финнов-лапландцев по Европе не встречает никакого подтверждения со стороны исторических свидетельств, тогда, как главная масса обитателей Каменного века, суда по количеству каменных памятников, сосредоточивалась на западе, а финны сидели на востоке. В подтверждение нефинского происхождения древнейших обитателей Европы приводят тот важный факт, что во всей Норвегии и Северной Швеции, где обитали финны, за исключением южной Швеции, не встречается ни каменных построек, ни каменных могил. Приписать лапландцам каменные постройки, говорят, нельзя и потому еще, что народ периода каменных построек не был, в строгом смысле, кочующим номадом: номады не создают подобных прочных каменных сооружений и бесследно исчезают из страны, если она не может дать прочной и постоянной поддержки их существованию; финны-лапландцы же и теперь не имеют прочной оседлости, и еще менее должны были иметь ее в эпоху отдаленнейшей древности. Трудно также, как полагают некоторые ученые, допустить мысль, что лапландцы из первобытной оседлости обратились к кочевью, вследствие прилива индоевропейских колонистов: это значило бы отрицать идею исторического развития. При том же каменные орудия, встречающиеся в северной Скандинавии, где обитали лапландцы, во многом не походят на орудия южной Скандинавии и остальной Европы; они выделаны из иного камня, не так художественно обработаны, и вообще, обнаруживают иную степень культуры против той, какую можно усмотреть из орудий, так называемых первобытных обитателей Европы.

Кажется, остатки человеческих жилищ и орудия, находимые в странах, без сомнения, населенных некогда и отчасти в настоящее время финскими племенами, следовало бы бесспорно приписать финнам. Но и тут мы встречаем несогласия и противоречивые мнения.

По словам г. Европеуса, хотя лопари жили по всей Финляндии, но они не оставили после себя прочных следов; жилища их состояли, как и теперь, из одних ничтожных чумов, или веж с очагами, обложенными каменьями; овальные круги, сделанные из наложенных камней, только одни ныне свидетельствуют о пребывании лопарей. Под полярным же кругом осенью прошлого года открыты были остатки жилищ совсем другого рода. Там найдена каменная груда, на месте которой первоначально была вырыта земля с 1¹/₂ аршина глубины и на средине стояла настоящая печка, длиною с 4 аршина и шириною 1¹/₂ аршина; на дне груды оказались когти и зубы, которые, по уверению рассматривавшего их академика Брандта, принадлежали оленю чрезвычайно великой, ныне уже несуществующей, породы; остатков же человека там не нашли. Эти следы жилья г. Европеус приписывает Югорской Чуди. Впрочем, говорит он, во всей Финляндии до сих пор ничего не знают о могилах древненародных, и поэтому нельзя сказать, могут ли и в ней найти черепа и скелеты древнейших её обитателей — югров, или нет. Впрочем, каменные орудия находят и в Финляндии. Финляндские каменные орудия, по многим между ними встречающимся формам, имеют связь с находимыми в смежной Олонецкой губ., предметами того же рода. Сходство более всего поразительно в боевых молотах, которые в обеих странах часто по бокам имеют выступы. Кроме Финляндии и Олонецкой губ., кажется, пока не находили этой формы орудий.

В Олонецкой губ каменные орудия нашли себе усердного собирателя и исследователя в лице г. Бутенева, автора статьи «Некоторые соображения о первобытных жителях Северной России по найденным остаткам их быта», помещенной в записках Географ. Общества за 1864 г. Г. Бутенев собрал до 240 каменных орудий, из числа которых более 200 отыскано в Петрозаводском уезде. Они находились частью на самой поверхности земли или мало прикрытые ею, как то в пахотном слое полей; частью при рытье канав (одно при копании земли для могилы на глубине до 5 футов); некоторые же попадались в озерах, при добывании железной руды. Кроме того, эти каменные орудия находились всегда поодиночке, а других памятников, которые могли бы относиться к тому же периоду быта, как то глиняных сосудов и орудий костяных, не было открыто в Олонецком крае. Наконец, там пока не встречались никакие надгробные насыпи или сооружения из камней.[20] В Олонецкой губ. каменные орудия крестьянским населением признаются за «громовые стрелы» и употребляются как лечебное средство; ив них большие орудия, как-то: кирки, молота, топоры, тесла, долота, — против усова (колотья или воспаления плевры, подреберной плевы); мелкие же, как то: воски, наконечники стрел и копий, — против различных внутренних болезней. В первом случае, процесс лечения состоит в том, что, нагрев каменное орудие и обернув в тряпку, прикладывают его к страждущим частям груди и боков, что составляет, по-видимому, род сухой припарки, и этот процесс сопровождается нашептыванием заклинаний. Во втором случае, кладут громовую стрелу в воду, которую дают пить больному, в особенности ребятам и малюткам. Кроме того, эти громовые стрелы употребляются на свадьбах против порчи.

На вопрос, какому народу следует приписать каменные орудия Олонецкой Губ., г. Бутенев отвечает: первобытным обитателям северной России, жившим в ней до времен Чуди; чудскому же, т. е. финскому племени, к которому относят другие, он не решается их приписать, потому что финские племена еще на Алтае были знакомы с обработкой металло. «Допустить это, — по его мнению, — значило бы прийти к заключению, что этот народ, уже на Алтае умевший обрабатывать металлы, — значительно усовершенствовавшийся в искусстве в пребывание на Урале, — дойдя до беретов Онежского озера, забыл свои народные предания, перестал устраивать могильные курганы, разрабатывать руду, бросил свои металлические орудия, променяв их на каменные, одним словом, возвратился в состояние первобытной дикости. Против этого возражают, что такое положение справедливо, если возможно доказать, что памятники алтайской и уральской бронзовой или медной старины принадлежат финскому народу, и, что в тоже время, кроме того, к которому относится эта старина, не было других финских племен на западе, в бассейнах балтийском и беломорском. Вообще первобытное пребывание финнов на Алтае не более как гипотеза, требующая еще положительного подтверждения.

Кроме того, Чудь, по словам Бутенева, нигде не оставила такого множества разнообразных каменных орудий, какое без больших разысканий собрано около Онежского озера; от неё остались сотни орудий медных, серебряных, железных, даже золотых, а между ними едва ли можно насчитать десяток каменных, назначавшихся для разработки руд, найденных в рудниках, и ни одного предмета для потребностей домашней жизни. На этот отзыв возражают, что нам известно гораздо большее число каменных орудий с Урала, Алтая и из средней Сибири, нежели автор предполагает на основании статей Эхвальда «о чудских копях» и Муральта «о скифских древностях Эрмитажа». Каменные топоры, служившие, без сомнения, в домашнем хозяйстве орудиями для обработки дерева, найдены в курганах на Урале, из могилы же на Урале добыт каменный молот; первые хранятся в музее Казанского университета, второй — в этнографическом музее Академии Наук. Около Иркутска находят топоры, долота и стрелы каменные; топоры и долота из усада или нефрита нашли в 4 в. от Иркутска в Верхоленской горе, в каменоломне, в глубине 5 сажен от верха горы. Стрелы из дымчатого топаза или кварца и из глинистого сланца, найдены были близ Тункинской крепости. Замечательно, что между каменными орудиями доисторического европейца встречаются также орудия из нефрита, а, между тем, место рождения этого камня лишь недавно найдено только в Сибири; нефрит открыт недавно близ Иркутска, и чукчи еще в прошлом столетии употребляли топоры из сего же камня.

Вопрос о месте и времени возникновения разработки металлических орудий у финнов разрешался различно. Те ученые, которые прародиной чудских племен считали Алтайские горы, происхождение металлов у Чуди объясняли легко, вполне доверившись народным преданиям. Уже Даллас описал, так называемые в Сибири, чудские копи, в горах по Енисею, заключающие в себе изгарины и плавильни, и сделал вывод, что тамошнее население издавна плавило серебро и золото, делая все нужные для этого орудия не из железа, а из меди. По словам Бальзера, чудские рудокопы по Алтайским горам добывали больше золото, чем серебро, а глубокая древность, к которой относят чудские разработки, доказывается тем, что ни в одной из них не найдено железных инструментов или каких-нибудь вещей из этого металла. Горные инструменты Чуди ограничивались медной лайдой, деревянной лопаткой, кожаной сумой, каменными клиньями и балдами.

Ныне, когда гипотеза о пребывании Чуди на Алтае поколеблена, чудские копи в этих горах переходят в руки других владельцев, а вследствие этого рождаются вопросы, известно ли было настоящей Чуди, жившей по ту и по ею сторону Уральского хребта, металлическое производство или нет; если же нет, то откуда она получала свои металлические орудия. Впрочем, эти вопросы ставились и раньше теми учеными, которые не признавали алтайских копей за чудские, а как они разрешались, увидим ниже. Нахождение у народов финского племени, живших по сю сторону Урала, металлических вещей, называемых чудскими, не подлежат сомнению.

На северо-востоке России в разных местах встречаются городища, состоящие из развалившейся земляной насыпи иди вала, курганы, могилы и ямы, известные под именем чудских. Поблизости городищ и в курганах иногда находят разные железные, медные, оловянные, серебряные и даже позолоченные вещи домашнего употребления, как то: топоры, блюда, чашки, ложки, запястья, серьги и между ними серебряные прутья почти в палец толщиной и до аршина длиной (известное в древности закамское серебро). Ямы находятся различной величины, чаще лежат в твердых породах; предание говорит, что ямы будто бы были вырыты для розысков золота, меди и железа, хотя в иных местах, судя по породе, предполагать этих металлов невозможно. Во всех губерниях, пограничных с Архангельской губ. также открывались древние металлические вещи. Так в Вологодской губернии, близ Усть-Сысольска, в разрытой насыпи или чудском городке, в сопровождении с Саманидскими монетами IX и X веков, вырыто несколько медных украшений, одна вещь из серебра и одна из железа (наконечник стрелы). В Олонецкой губ., где есть чудские городища, курганы, остатки древнего жилья, древние кладбища, между прочим отыскивались (именно в Лелемском погосте, Каргопольского уез., на запустевшем старинном кладбище) в прежнее время небольшие куски серебра, на которых находились изображения животных, копий и других знаков. Вероятно, это тоже самое, что находимые, по словам Карамзина, в окрестностях главного города Камских болгар, серебряные монеты без всякой надписи, означенные только произвольными изображениями: точками, звездочками, и без сомнения принадлежавшие безграмотному народу, может быть, чудскому. Финляндия доставила немало бронзового оружия, которое отыскивалось в местностях, лежащих близко к берегам Финского залива и южной части Ботнического залива; в центре и на севере Финляндии его пока не находили.

Насчет распространенности обработки металлов у финнов, мнения ученых расходятся. Одни полагают, что северная Чудь издавна занималась обширным металлическим производством, ибо она известна, по скандинавским и туземным преданиям, за искусных ковачей. При этом думают, что Чудь выделывала даже в изобилии железо, и от нее-то заимствовали обработку этого металла северные индоевропейские племена. Другие сомневаются, чтобы слава эта была приобретена финнами за художественную обработку железа: раскопки финно-чудских могил показывают лишь весьма слабую часть железных орудий, и сравнительно с богатой обработкой медных и бронзовых; тем более, что финны, как показал Шегрен, извлекали железо из болот и не пользовались горными залежами, а одно из финских слов, обозначающее железо, заимствовано из языков славянских: rauta, т. е. руда; они полагают, что обработка железа в средней и северной Европе началась под влиянием римской культуры. Есть и такое мнение, что разработка и всех остальных металлов, не могла самостоятельно возникнуть у финнов. Это мнение будет сообщено ниже, а теперь следует коснуться вопроса о том, что дает собственно. Архангельская губерния для археологической науки в настоящее время. Отвечая на этот вопрос, мы должны будем отчасти резюмировать то, что уже сказано нами прежде, в особенности в отделе народных преданий, отчасти передать новые факты, не помещенные там. Мы уже знаем, что Заволоцкая Чудь имела свои города, по крайней мере, один на реке Двине, служивший центром крайнего Севера и его торговой деятельности. С главным и великолепным идолом, стоявшим на кладбище; она имела свои погосты и деревни, получавшие имена часто от основателей или старшин — Чудинов. Населенные места на Севере получили свое название погостов от финнов югорского племени; ибо по-остяцки деревня и село называется погот, в вогульском языке это слово встречается в форме паул, образовавшейся из пагул, что, в свою очередь, произошло от пагут; в венгерском языке имеется falu — деревня, от faul, в старину paul. Городки Заволоцкой Чуди, так часто упоминаемые в летописях, ничто иное, как городища, или укрепленные места, и которые пряталась Чудь во время нападений на нее новгородцев. Городища эти расположены по большей части на возвышенных местах, при слиянии двух рек, и состоят из земляных валов. Народ, впрочем, отличает чудские городища от новгородских городков, или острогов. И часто, где встречается два городища в недальнем расстоянии одно от другого, он указывает которое из них чудское, а которое новгородское. Новгородские городки также упоминаются в летописях и других письменных памятниках. Под 1445 г. упоминается городок, построенный Василием Своеземцевым, при впадении Пинежки в Вагу, взятый Чудью, а под 1471 г., во время взятия двинской земли московскими войсками, сказано, что полки великого князя, одолев двинян и заволочан, «градки их взяша». Крестинин, приводя это место из Двинского летописца, указывает на городища, к которым могли бы относиться эти слова: на городище в Холмогорах, в деревне Вавчуге, на одном из островов Вавчужского озера, и в Орлецах, где доныне видны следы старинной крепости. Исследованием городищ в нашей губернии никто специально не занимался до настоящего времени, и только в прошлом году д. член местного статистического комитета Тышинский сделал 6 планов от руки чудских и новгородских городищ, в уездах Холмогорском и Шенкурском.

Остатки чудских памятников заключаются ещё в курганах, или, по-местному, сопках, весьма, впрочем, немногочисленных в губернии и отличающихся небольшими размерами. Можно сказать, что границами нашей губернии оканчивается та обширная, более или менее богатая, область курганов, которая начинается с берегов Черного моря. Если бы можно было собрать точные статистические сведения о курганах здешней губернии, то, по всей вероятности, число их не превысило бы десятка-другого. Лет десять тому назад, местный статистический комитет действительно делал попытку собрания таких сведений, при посредстве уездных полицейских властей; но она не удалась, потому что последние в одно слово отвечали, что в их уездах такого рода памятников не находится вовсе, хотя подобные ответы показывают, что к нашим уездным полицейским властям не следовало вообще обращаться ни с какими научными вопросами, но в тоже время они свидетельствуют и о крайней малочисленности курганов в губернии. Если бы курганы здесь часто бросались в глаза, как в других губерниях, то и полиция не могла бы не усмотреть оных. При этом надобно заметить, что здешние сопки, по своей величине и высоте, вовсе не то, что курганы других губерний, напр., южнорусские. Курганы Архангельской губ. — это невысокие и малого объема возвышения; есть между ними и такие, которые состоят из куч набросанного хвороста, ветвей, сучьев и пр., иногда же из груды камней. Вместо курганов, губерния наша изобилует старинными кладбищами или могильниками. Последнего рода памятники также не нашли себе специалистов исследователей. Только в последние два года сделаны две попытки разрытия и описания могильников: первая г. судебным следователем Комповским в Кемском. уез., как уже было сказано прежде, другая — вышеупомянутым членом ст. ком. Тышинскнм в Холмогорском уезде.

Следы чудских жилищ состоят, по большей части, из ям или землянок, в которых иногда заметны остатки бревен, иногда же груды глины или остатки печек-каменок. Печи-каменки делались Чудью для того, чтобы камнями можно было кипятить воду, в которой приготовлялась пища. Этим объясняется изобилие камней, находимых при печках. До сих пор каменки или каменицы устраиваются здешними жителями в ба-, нях и овинах. Они обыкновенно состоят из курильного горна, сделанного из дикого крупного камня или из кирпича, смазанных глиной с отверстием для наложения дров; и сверху горна накладываются кучи камней. В овинах печи помещаются в ямах, вырытых глубиной аршина в три. Камни в овинных печках служат дли усиления тепла, а в банях употребляют для кипячения воды. Пиво на братчинах у нас часто варится, так же, разгоряченными камнями, подобно тому, как у лопарей приготовляется их напиток, называемый дура. На таких очагах, какие были у Чуди, конечно, невозможно было печь хлеб, и его, наверное, не знала Чудь; она, как и теперешние полукочевые инородцы нашей губернии, могла только печь на огне хлебные лепешки. Мы думаем, что наши шаньги, от которых архангельцы получили название шанежников, ни более ни менее, как чудские лепешки. Наверное, наши финнологи в самом названии этих лепешек найдут чудское слово; ибо однозвучное ему слово шеньга или шаньга в имени реки Шенкурского уезда есть чудское.

Что касается до чудских ям, то одни из них признаются народом за признаки жилищ Чуди, другие, — в особенности с остатками бревен, — за те углубления, над которыми Чудь делала деревянные навесы и сжигала себя. Кроме тех сведений о древних ямах-жилищах, которые приведены нами в начале статьи, мы сообщим здесь еще данные о подобного же рода памятниках, находящихся в Большеземельской тундре; именно там, где по народным преданиям жила Югра. Остатки жилищ этого племени видны в тундре и поныне. Так, у реки Песчанки, находящейся за Барандеем, сохранились два жилища в земле, — это две квадратные ямы, каждая в 2¹/₂ печатных сажени, разделенные между собою коридором, выходящим на протяжении 4 сажень из земляной насыпи. Высота как самых этих избищ, так и коридора, выше обыкновенного человеческого роста. Изредка в этих избищах попадаются разные глиняные и медные вещи, такие, каких самоеды, кочующие там, не употребляют в домашнем быту. Другое, почти совершенно подобное этому, жилище находится за Югорским шаром, на Карском носу. Очевидно, эти остатки жилищ ни в каком случае не могли принадлежать самоедам, которые довольствуются своим чумом, а в земле никогда не роют себе помещений.

Древнейшие жилища Чуди, пещеры, открыты до сих пор, главным образом в Мезенском уез. Но многочисленность их там сильно преувеличена, кажется первым виновником преувеличенных сведений о тамошних пещерах было «Путешествие Лепехина». В нем мы читаем: «вся самоедская земля в нынешней Мезенской округе наполнена запустевшими жилищами некоего древнего народа. Находят оные на многих местах, при озерах на тундре и в лесах при речках, сделанный в горах и холмах наподобие пещер с отверстиями, подобными дверям. В сих пещерах обретают печи, находят железные, медные и глиняные обломки домашних вещей и, сверх того, человеческие кости». Этими известиями воспользовались другие ученые и на них стали основывать свои научные суждения. Так, напр., Лерберг, приводя почти буквально сведения из книги Лепехина, пишет, что река Печора, страна и народ на сей реке названы русскими именно от пещер. Между тем, на р. Печоре архимандритом Вениамином найдена только одна пещера, а другие восемь указаны им далеко на север от Печоры, именно на р. Коротайке. Да и в самой книге Лепехина указана, собственно, одна пещера на р. Вижасе; а далее написано, со слов самих самоедов, что ни канинские, ни тиманские, ни пустозерские, ни ижемские самоеды пещер никаких и нигде не видали. Следовательно, никак нельзя предполагать, чтобы русские дали имя реке Печоре и народу, обитавшему на ней от пещер; скорее, они должны были бы этим именем назвать Коротайку и народ югру, который жил гораздо севернее.

Позднейшим исследователям надлежит разыскать, имела ли Чудь и другие финские народы свои жилища на болотах и озерах, подобно тому, как это открыто у озерных жителей западной Европы. На возможность существования таких жилищ наводят самые названия фпнско-венгерских племен; югра или угра, и суоми или сумь, т. е. озерные и болотные жители. А следы человека, открытые Паренсовым под тундрой в долине р. Онеги, еще более укрепляют в этом предположении.

В книге, Лепехина, как, сказано, выше, говорится, что в пещерах самоедской тундры попадаются, между прочим, человеческие кости. Но, архимандрит Вениамин и другие лица, сообщавшие более поздние сведения о пещерах Запечорского края ничего уже не говорят о нахождении в них человеческих костей. До настоящего времени, сколько нам известно, в Архангельской губернии добыто человеческих черепных костей очень немного: несколько черепов извлечено из кладбища в Кемском уез. г. Комповским и два черепа г. Тышинским в с. Пингишах Холмогорского уез.; кроме того, есть один череп, приписываемый чуди, в Арх. Стат. Комитете, найденный вблизи г. Архангельска. Черепа, вырытые г. Комповским доставлены в общество Любителей естествознания, состоящее при Московском Университете, а г. Тышинским в Московское Археологическое Общество.[21] Но результаты антропологических исследований этих черепов нам неизвестны. Вообще надобно сказать, что по предмету антропологических изысканий органических остатков югорского населения и вообще чудского элемента в здешних обитателях не сделано ничего, хотя такие изыскания могли бы быть весьма интересны. Даже типические особенности или особенности облика древних обитателей не прослежены в его потомках, т. е. в нынешнем русском населении края. Так напр. вопрос о цвете лица и о цвете волос югорской Чуди не разрешен окончательно. По народным преданиям, записанным г. Тышинским в Холмогорском и Шенкурском уез., чудь имела темный цвет кожи и черные волосы и глаза; тогда как собственно финны отличаются светлым цветом волос и глаз. Таким образом, эпитет «белоглазая» никоим образом не может быть отнесен к здешней югорской чуди, а только к Обонежской и собственно финской чуди. Если же в приведенных нами народных преданиях чудь несколько раз названа белоглазой, то это мы считаем не подлинным народным выражением, а эпитетом, приданным ей лицами, передававшими рассказы, как то гг. Максимовым и Паренсовым, наслышавшимися о белоглазой Чуди в других местностях. Если судить по остякам, и вогулам, то югра была народом темноволосым. Правда, академик Паллас изображает остяков так: «Остяки большею частью роста среднего и малого, слабосильны и особенно тонки и сухощавы в ногах, лица почти без исключения неприятны, бледны; ровные, ниспадающие как попало красноватые и белые волосы, еще более их обезображивают». Но Кастрен против этого возражает, что большей частью остяки имеют темный цвет лица и черные, как смоль, волосы, подобно самоедам. Бледнолицых и белокурых между ними он считает за потомков зырян, удалившихся в Сибирь при крещении их св. Стефаном.

О вогулах Лепехин пишет, что они небольшого роста, скуласты, одутловаты и несколько к калмыкам подхожи; черны, но только не так, как последние. Если читатели припомнят, между пермяками Пермской губ. явственно различаются два типа: один тип характеризуется светло-русыми или рыжеватыми волосами, красноватой или желтоватой кожей, серыми глазами и пр., другой — темно-русыми, почти черными волосами, смуглой кожей, карими и темно-карими глазами, — и этот последний тип сами пермяки производят от Чуди. Сколько нам лично приходилось наблюдать крестьянские типы в г. Холмогорах, то здесь нам в особенности бросалась в глаза многочисленность рыжеволосых, притом так, что рыжеватость переходит в красный отлив волос, и сравнительно меньше число темноволосых. Но последний тип резко отличается от первого: глаза темно-карие, волосы черные, иногда как смоль, смуглый цвет лица, и притом обыкновенно низкий рост. Это тип, без сомнения, потомков югры. Но откуда взялся первый, мы объяснить не можем, хотя можем прибавить, что простолюдины в Белозерском, Череповецком и Кирилловском у. Новгородской губ., по словам Европеуса, большею частью белокурые, имеют финские или, лучше сказать, корельские лица, хотя и в тех местах, как известно, обитала югорская чудь.

Сопутники первобытного человека, мамонты, существовали и на нашем севере, это доказывают мамонтовые кости, находимые в Архангельской губ., хотя следов человека при них доселе не открыто. Мамонтовые кости особенно часто попадаются в Запечорском крае, где их находят самоеды на своих пастбищах близ берегов или в самых берегах. Число костяков приметно увеличивается по мере приближения к Уральскому хребту; главное же их скопление у Вайгачского пролива. Впрочем, в 1841 г. доктор Рупрехт нашел челюсть молодого мамонта по сю сторону реки Печоры, близ озера Урдиуга; а в Музее Арх. Статистического Комитета хранятся язык и часть челюсти мамонта, найденные в Шенкурском уез. в берегах Двины. Весьма может быть, что кости мамонта были в употреблении у финских обитателей севера, ибо, по словам Тацита, финны, по недостатку железа, стрелы свои заостряли костями. Если бы произвести систематическое изыскание всякого рода остатков ископаемых животных и следов человека на севере, то, наверное, в бесконечных лесах Архангельской губ. открылось бы великое множество исполинских животных древнего времени, а, может быть, и груды их костей внутри или около жилищ древних жителей югорского племени.

К сожалению, такие изыскания до сих пор не были делаемы, и что может дать Архангельская губерния по этой части, положительно неизвестно.

Каменные и металлические орудия также не имели у нас ревностных собирателей, а если подобные предметы и были находимы у нас, то совершенно случайно. Вот известные мне находки каменных орудий и оружий: «1) Согласно заявлению Архангельского Статистического комитета, помещенному в местных ведомостях, о доставлении в комитет орудий из камня и кости, действительный член Комитета священник лопарского Нотозерского прихода Терентиев представил в Комитет топор из камня, с объяснением, что орудие это найдено в давнее время, в Кольской губе в осыпавшемся песчаном пригорке, называемом «Лопским», немного ниже впадения в губу р. Колы. Это орудие вначале было с острым лезвием, но за употреблением его вместо бруса для точения ножей и других вещей, изменило частию первоначальный свой вид и довольно стерлось. Должно предполагать, что то место, где найдено орудие, служило в давнее время чьим-либо жильем, притоном норманнов или кочевьем лопарей, так как находилось при самой воде, между высокими горами, при слиянии двух рек Туломы и Колы; самое место низменное, ровное, в настоящее время немного смыто течением р. Колы, которая теперь изменила свое направление от западной стороны на восточную, где существовал притон или кочевье». 2) В числе каменных орудий, собранных г. Бутеневым в Олонецкой губ., есть одно, доставленное из Онежского уез. Арх. губ. 3) Действительный член Архангельского Статистического Комитета Тышинский нашел при разрытии чудского кладбища в Пингишенском селе, Холмогорского уез., вместе с человеческими остовами, несколько стрел сделанных из камня, из которых одна совершенно походит на ту, изображение коей представлено в статье г. Бутенева под № 2-м. 4) Священник Дьячков представил в местный Статистический Комитет громовую стрелу из с. Лямицы, Онежского уез. 5) Каменная стрела, под названием «громовой» имеется у холмогорской мещанки Марфы Сорокиной, и служит лечебным средством против болезней. 6) Каменные топоры и стрелы, по словам крестьян, находят близ Усть-Цильмы и приписываются чуди. 7) Громовые стрелы находят и в Онежском уез., чаще всего в камнях, при берегах рек и при расщепнутых молнией деревьях и пр. Это камешки, наподобие стрелы и в виде грифелей, употребляемых для писания на аспидных досках.

О громовых стрелах народ в Архангельской губ. думает, что они спадают с неба во время грозы, как оружие Божье, направляемые против диавола, и снова улетают на небо, при появлении других гроз. По другому верованию, молниеносные каменные стрелы притягивает с земли на небо радуга с тем, чтобы они снова были употреблены в дело. Громовым стрелам придают здесь не только лечебную силу, в случае некоторых болезней, для чего скоблят их в воду и пьют эту воду, но их стараются иметь у себя в других важных случаях, например, во время грозы, чтобы избавиться от удара молнии, в другое время для того, чтобы не испортил чернокнижник, а также при свадьбах, от порчи. Из форм и местонахождения отыскиваемых здесь громовых стрел нетрудно убедиться, что под этим именем народ разумеет не одни действительные каменные стрелы, но также ископаемые белемниты и камни фульгурины, образующиеся от удара молнии в песок. Те стекловидные глазки, т. е. глазки или кусочки, которые, по рассказам ладожан, записанным летописцем под 1114 годом, падали с неба из туч, также, по всей вероятности, принадлежали к последним двум категориям естественно-исторических предметов.

В отделе народных преданий мы сообщали, что в Пинежском уезде, у древнего чудского могильника, рядом с Шардонемским селением, крестьяне находят обломки стрел, копий и другие вещи. К сожалению, нам неизвестно куда отнести их: к каменным ли орудиям и предметам, или к металлическим.

О металлических вещах, приписываемых Чуди, известно пока очень мало. Перечислим указания на места находок этих вещей. В пещерах на р. Песчанке отыскивают медные вещи, вместе с глиняной посудой. В с. Ижме находят железные орудия: заступы, топоры, копачи, копья и пр., формы отменной от нынешних. В с. Усть-Цильме находится железный топор, отличающийся необыкновенною твердостью. Вообще, в Запечорском крае и Мезенском уез. наиболее всего бывает находок древних вещей, относимых народом ко временам чуди; по р. Мезени даже кольца, монеты и серебряные серьги известны с общим названием чудских. О находках в других частях губернии ничего не обнародовано. Из письменных памятников известно только то, что югорская чудь Архангельской губ. в конце XI ст. владела уже железным орудием: топорами, ножами и пр., которое променивала народам, обитавшим за Уральскими горами на меха; а в конце XII века копила уже серебро и платила им дань новгородцам.

Что деньги были известны чуди, можно предполагать на основании сказаний норвежских о чаше с золотыми монетами, которая стояла на коленях у идола Юмаллы. Впрочем, может быть, это были монеты норвежские или англосакские. Но, с другой стороны, если признавать, что Югра платила дань новгородцам серебром, то нет никакого основания отвергать, чтобы она не придавала какой-нибудь формы кускам этого серебра и не клала бы на них своих знаков, подобно тем изображениям, какие встречаются на серебряных кусках в Олонецкой губ. и на месте развалин древнего болгарского города.

Количество серебра на нашем Севере было всегда огромное. Известно, что все поборы, налагаемые великими князьями на Новгород, главным образом падали на здешний край; так называемые печорские дани переходили часто в руки князей. Когда при Дмитрии Васильевиче новгородцы должны были заплатить окупу 8 тысяч руб., то они со всех своих волостей и с самого Новгорода собрали только 3 тысячи, а Заволочье дало 5 тысяч.

Откуда же печорская Югра и все вообще заволочане брали то серебро, которым должны были платить дань Новгороду, а чрез последний и великому князю? Карамзин отвечает на этот вопрос, что оно шло чрез Югру из Сибири, но что в европейской России оно не добывалось. Основанием утверждать так, для него служит название в летописях серебра закамским; напр., в следующем месте новгородской летописи: «Великий князь Иван прииде из Орды (в 1232 г.) и възверже гнев на Новгород, прося у них серебра закамского». Между тем, сам же Карамзин приводит слова венецианского путешественника Марко Паоло (1270 г.), что русские богаты собственными серебряными рудниками, но что страна их весьма холодна, потому что распростирается до ледовитого моря.

Не отвергая того, что часть серебра и других металлов шла в Югру и Заволочье из Сибири, кажется нельзя положительно отрицать и того, чтобы то и другое не добывались на нашем севере. Ведь было же находимо в нашей губернии серебро, медь и даже золото, и разрабатывались же эти металлы, с значительною прибылью в прошлом столетии, в разных местах Мезенского и Кемского уездов; трудно же предполагать, чтобы Югра не отыскивала и не разрабатывала их; в особенности против этого не могут возражать те, которые допускают, что старинные копи на Алтае принадлежат чуди. Если она могла найти и разрабатывать металлы там, то почему не могла делать того же самого здесь? Правда, русские летописи не указывают на разработку металлов у нас ранее 1492 г., когда на р. Цильму был послан грек Мануил «с мастеры с фрязы серебра делати и меди»; но не могли же его послать вдруг ни с того ни с сего; — по всей вероятности, знали, что там и раньше добывались металлы, но крайней мере, существовало о том предание, как и теперь существуют между народом древние предания, будто бы на Новой Земле добывалось серебро новгородцами.

Что касается железа, то оно, до прошлого десятилетия настоящего столетия, добывалось из болот в Шенкурском и Кемском уездах, где встречается богатая железная руда, и только высокая пошлина на дрова, необходимые при выделке этого металла, заставила их бросить разработку. В Шенкурском уезде железная руда находится в лесных болотах, смежных с Ровдинской волостью; этой руды там, кажется, в недавнее время не разрабатывали и в Суландской волости, жители которой прежде 1858 г. выделывали в год железа до 200 пудов и более. В половине же XVII столетия при Шалаше, выше г. Шенкурска, существовал железноплавильный завод, где даже сверлили пушки. В Кемском уез. проплавляли железную руду в большом количестве корелы, живущие в деревнях Жерецкой, Малозерской и Кобятозерской. И в конце XVI века железо добывалось в Корельской земле, а также близ Каргополя. Судя по названию волости Ровдогоры, на острове и горе того же имени, против г. Холмогор (по-фински ranta, или ровдо — железо) некоторые предполагают присутствие железа и там, как в Ровдинской волости Шенкурского уез., тем более, что на Ровдинской горе есть серные колодцы, а сера — спутник железа.

Имя Ровды, одного из чудских старшин, продавшего свои земли в Шенкурском уезде Своеземцевым в 1315 г., говорит об известности чуди этого металла в начале XIV века.

Основываясь на сходстве названий местностей, оставленных конечно чудью, с чудским названием железа, можно было бы утверждать, что железо было самостоятельно разрабатываемым чудью, также как и другие металлы, если бы не существовало мнения финнолога Шегрена, что слово ranta — руда заимствовано из языков славянских, потому что в языках индоевропейских (латинское rudns, литовск. ruda, rauda — красная краска, rudas — темно-красный, русск. руда в смысле крови, рудый — красно-желтый) это слово имеет свой корень и смысл, в финском же представляется без особенного знаменования, хотя и получило весьма широкое распространение и даже перешло в местные названия. Впрочем, это еще неокончательно установившееся в науке мнение, а составляет вопрос, подлежащий дальнейшей проверке и разработке, как видно из того, что в числе вопросов, бывшего в Москве археологического съезда, выставлены были и эти: подтверждается ли новейшими лингвистическими исследованиями указанное впервые покойным Шегреном различие в названиях металлов, в особенности золота, серебра и железа, у западных финских племен, от таковых же названий у восточных финнов (чудско -угорских племен). И заимствованы ли названия помянутых металлов западнофинскими племенами из языков славянских и немецких, а восточными финнами — из языка одного из народов иранского племени?

Если такие общие вопросы, как приведенные выше, не разрешены еще окончательно, то никак нельзя требовать, чтобы указаны были какие-либо определенные результаты насчет археологических и антропологических вопросов нашего края. Все факты, которые только что приведены были нами, добыты случайно без специальных исследований; поэтому они ничего положительного не дают, кроме доказательств того, что, при тщательных изысканиях, наш край представил бы множество разнообразных предметов для исследования быта древних народов Севера. Эти городища, могильники, курганы, пещеры, торфяные кучи, кости мамонтов, человеческие кости, медные и металлические орудия, зовут к себе ученых исследователей, обещая дать богатые результаты для науки.

Нам кажется, что исследования северных древностей отдаленной старины, в связи с антропологическими изысканиями, в состоянии были бы разрешить множество чрезвычайно важных вопросов о доисторическом периоде жизни финских и др. племен Севера. Серьезные и систематические научные исследования могли бы ответить, или, по крайней мере, дать изобильные материалы для разрешения следующих вопросов:

1) Принадлежит ли югра к самым древнейшим обитателям Крайнего Севера или до нее был там еще более древний народ.

2) Появилось ли югорское население здесь в ледяной период, т. е., после того переворота на севере, следы которого до сих пор остались в валунах, чертах, проведенных на скалах, и в бесчисленных болотах, или до того времени.

3) Если до появления югры, и вообще финских племен, в два упомянутые периода, существовали здесь иные народы, более древние, то чем эти первобытные обитатели севера отличались, в своем быту и в своих антропологических особенностях, от финских народов. Разрешение этого вопроса способствовало бы разрешению частного:

4) Тождественны ли предки нынешних лопарей и самоедов, с теми обитателями Западной Европы древнейшего периода каменного века, которых некоторые ученые признают за предков лопарей.

5) Как сменялись здесь одни финские племена другими, или точнее: действительно ли появление югры предшествовало здесь появлению собственно финнов, лопарей, зырян и самоедов.

6) Какие следы и памятники существования оставлены у нас тем или другим финским народом и чем они разнятся между собою.

7) Заметна ли преемственность форм в находимых здесь орудиях каменных и металлических.

8) Прошла ли югра, или другие финские племена, самостоятельно через все три периода развития, т. е. чрез каменный, бронзовый и железный века, разрабатывая собственные металлы; или же она получила металлические орудия от других народов, с которыми находилась издавна в торговых сношениях.

Разрешение всех этих вопросов возможно только после систематического приведения в известность археологических памятников Архангельской губ., и при помощи антропологических и лингвистических изысканий. Каким же образом достигнуть последней цели? В ответ на это, мы позволяема себе повторить почти тоже самое, что сказано было нами в статье «По поводу готовящегося археологического съезда». Вообще надобно сказать, что в нашем крае замечается полное равнодушие к изысканию и сохранению древностей. Мы не имеем ни одного общественного или частного хранилища древностей губернии, ни одного специального исследования в археологическом отношении не только целой губернии, но даже частей её; у нас не произведено ни одной раскопки строго научным образом; мы не имеем ни одного специалиста и даже любителя, по части общей или местной археологии.

Между тем, памятники старины истребляются беспощадно рукой человека и стихиями. Из приведенных в начале статьи сведений мы видели, что народ разрывает старинные чудские городища, кладбища и курганы, в надежде отыскать сокровища, и таким образом навсегда разрушает монументальные памятники старины. Самые вещи, находимые крестьянами, разумеется, погибают в их руках бесследно для науки. Еще более памятников уничтожено водой. Значительная часть городищ и могильников здешнего края расположена на возвышенных берегах рек и ручьев. Реки же Севера, по причине кратковременной весны и быстрого таяния изобильных снегов, отличаются необыкновенной быстротой; воды их с большой силой бьют о берега и постоянно сносят береговую землю, разрушая возвышенности; реки часто даже изменяют свое направление и образуют новые русла; очевидно, что и памятники, расположенные на берегах, и заключающиеся в них остатки человека разрушаются или уносятся водами.

Все сказанное выше убеждает с одной стороны в необходимости скорейшего исследования нашего края; с другой стороны в том, что на местную интеллигенцию в этом случае рассчитывать нельзя. В самом деле, если бы можно было от неё ожидать чего-либо на пользу науки, то, конечно, она уже успела бы проявить свою деятельность. Да и какая тут интеллигенция? Несколько чиновников, которые прибыли сюда для собственного пропитания, и для которых исполнение служебных обязанностей составляет все. Притом же, если бы они, при своем неумении, взялись за археологические и др. научные исследования, то это могло бы принести больше вреда, нежели пользы. Всякому известно, что те археологические и антропологические разыскания, которые делались лицами без надлежащей подготовки, только уничтожали следы древностей, а если и сохранялись они, то по ним нельзя было прийти ни к каким научным выводам потому, что разыскатели не обращали внимания на мелочи и на мелочные, по-видимому, обстоятельства, которые в таких исследованиях значат многое.

Ученые исследования Архангельской губ. в других отношениях, производимы были чрез снаряженные разными учеными обществами и учреждениями экспедиции специалистов. Так, сюда являлись по поручению обществ, известные в ученом мире лингвисты, натуралисты: геологи, ботаники, зоологи, так же исследователи промыслов и пр. Поэтому и для археологических изысканий необходима экспедиция ученых. Экспедиция из археолога, антрополога и лингвиста, отправленная на Север, сделала бы много драгоценных открытий для науки. Желательно, чтобы наши специальные общества, хотя бы на будущем археологическом съезде, подняли вопрос об изучении северных древностей и о снаряжении на Север экспедиции.

В самом деле, не странно ли, что до сих пор только юг России, с его классическими и скифскими древностями, привлекает взоры ученых и манит к себе специалистов-исследователей, а север не удостаивается их внимания, остается в забвении, тогда как северные чудские племена играли более значительную роль в судьбах нашего отечества, нежели, например, скифы и даже греки. Если от последних мы приняли многие хорошие и дурные духовные начала, то первые передали нам плоть и кровь свою, а вместе с тем не могли не влиять на духовную сторону и гражданскую жизнь, в особенности в первое время, когда они участвовали в создании и утверждении государственного начала в нашем отечестве.

П. Ефименко, г. Холмогоры.