Земля обетованная...

18

Нуци Ионас поздоровался с Хаимом, как с лучшим другом: крепко обнял, усадил, участливо расспрашивая о здоровье, о работе в киббуце. Хаим угрюмо молчал, лишь изредка отчужденно поглядывал на собеседника.

— Понимаю тебя, Хаймолэ, понимаю, честное слово! — Упитанная физиономия Нуци страдальчески сморщилась. — Мне рассказали. Ужасное горе тебя постигло… Кто бы мог подумать?!

Хаим пожал плечами и горько усмехнулся: он-то знал цену этому «дружескому» сочувствию! Однако Нуци Ионас сделал вид, что ничего не понял, не заметил.

— Но что было, то прошло, — продолжал он, по-прежнему с жалостью поглядывая на Хаима. — Ты, Хаймолэ, еще молод, вся жизнь у тебя впереди, и надо думать не о прошлом, а о будущем. К тому же в твоей помощи нуждаются и старик отец и сестренка… Забывать о них ты не имеешь права. Все-таки они тебе самые близкие! Не так ли? Надо, пожалуй, выхлопотать им вызов сюда? А что? Я говорю вполне серьезно! Перспектива у тебя теперь отличная… По воле всевышнего нет больше причин, из-за которых ты в свое время лишился работы в Экспортно-импортном бюро, и я знаю, что наши хавэрим, а я в первую очередь, будут довольны, если ты вернешься. Поверь мне, я говорю искренне. Хотя сам понимаешь, что незаменимых работников нет. Это я могу тебе сказать твердо. Единственная причина столь доброго отношения к тебе состоит в том, что ты из одного квуца с нами. Ну, конечно, еще и потому, что отбывал «акшару» не только за себя, но и за нашего хавэра Симона. Это тоже о чем-то говорит! Он для нас всех много значит… Кроме того, скажу тебе искренне, не хочется мне начинать все сначала с новым человеком, обучать его, вводить в курс наших дел и всякое такое. Надеюсь, понимаешь меня? Как-никак, а ты уже был посвящен в специфику нашей работы и соображал что к чему…

Нуци Ионас хоть и уверял Хаима в своей искренности, но и на этот раз лгал. Ионас был заинтересован в том, чтобы Хаим вернулся в Экспортно-импортное бюро совсем по другим причинам: разумеется, неприятно лишиться честного и бесхитростного помощника, но куда неприятнее лишиться прежнего доверия и расположения руководящих деятелей «Иргун цваи леуми».

«Откуда было мне знать, что немая жена рыжего «локша» гречанка! — жаловался Ионас в те дни Симону. — Что я, рентгеновский аппарат?!»

Ионас удержался на своем посту только благодаря Симону. Однако вышестоящие хавэрим не переставали упрекать не только Ионаса, но и самого Симона Соломонзона. Штерн и его ближайшие единомышленники хотя и зависели от Симона в финансовом отношении, тем не менее всегда держали камень за пазухой, противодействуя его стремлению расширить свою власть в «Иргун цваи леуми». Вот почему Нуци Ионас, как только узнал о самоубийстве Ойи, примчался к Симону в ночное время и, захлебываясь от радости, объявил: «А все-таки есть справедливость на свете, чтоб я пропал, если ошибаюсь!.. Немая-то рыжего локша откинула сандалии!..»

Однако сообщение Нуци не произвело на Симона Соломонзона никакого впечатления: его меньше всего интересовала судьба жены холуца Волдитера. Но Нуци Ионаса это не смутило.

«К чему нам оставлять Давиду Кноху и Штерну козырь, будто мы ошиблись с холуцем Волдитером, взяв его на работу в порт?! — воскликнул Нуци. — Они же при каждом удобном случае спекулируют на этом!.. Между тем сам холуц Волдитер по всем статьям подходящий для нашего дела человек: отбыл «акшару» за вас, но никогда и ни перед кем этим не хвастался; в порту работал прилежно — от самого Кноха заслужил похвалу; был посвящен в специфику наших дел и даже в обстоятельства смерти Майкла, однако всегда держал язык за зубами. Пережил столько несчастий, с ума сойти можно! И до сих пор молчит, как рыба! Именно такие холуцы нужны нам, а не болтуны. Понабрали всякой швали, а потом еще удивляемся, откуда сведения, которые, казалось, знает только один господь бог, становятся достоянием англичан и арабов?.. А то, что у Волдитера жена была гречанка, так что поделаешь, но теперь-то ее нет, была, да сплыла. Почему сейчас нам не взять его обратно и не заткнуть глотку вашим завистникам?!»

Этот аргумент показался Симону веским. Он уже не раз убеждался, что Давид Кнох разделял точку зрения Штерна, поддерживал его, откровенно делая ставку на него. Это раздражало Симона: «Работает Кнох у меня, я ему плачу, и немало, а он пятки лижет этому шизофренику Штерну. Тоже мне вождь сыскался!..»

Симон Соломонзон согласился с предложением Ионаса: снова пригласить Хаима Волдитера на работу в Экспортно-импортное бюро, пока на какую-нибудь второстепенную должность.

«Поживем, увидим. Потом вернем его к Кноху, — заметил Симон. — Для начала и этого достаточно».

Так, с благословения Симона Соломонзона Нуци Ионас явился в киббуц. Предлог для такого визита подвернулся вполне подходящий: вместе с Ионасом прибыли два грузовика с оружием. Хаим, естественно, не знал об этом, но догадывался, почему Ионас и Херсон подолгу засиживались в фуражном складе, по другую сторону которого имелся хорошо замаскированный вход в подземный склад оружия.

Выслушав Ионаса, Хаим отказался возвратиться на службу в Экспортно-импортное бюро.

— И ты еще крутишь носом?! Ты в своем уме, Хаймолэ? — обиженно проговорил Ионас. — Неужели тебе здесь лучше? Что ты тут заработал? — Нуци пренебрежительно ткнул пальцем в потертую куртку Хаима. — Так и будешь вкалывать всю жизнь? Ведь в киббуце же у тебя никакой перспективы! Ты хоть это-то в состоянии понять?

— В состоянии…

— В таком случае я ничего не понимаю!.. Честное слово! Может быть, объяснишь?

Хаим молчал. Заговорил вновь Ионас: теперь уже об ответственности перед временем, в которое они живут, и о грандиозных задачах, стоящих перед ними, холуцами. Но, видя, что и на это собеседник не реагирует, Ионас решил пойти с козырной карты.

— Ты знаешь, Хаймолэ, мы ведь давно перебрались в Тель-Авив? — произнес он, вглядываясь в лицо Хаима. — Квартирка у нас такая, что когда придешь, закачаешься! Ванна, горячая вода утром и вечером, телефон! В подъезде у нас, знаешь, когда входишь или уходишь, вечерам нажмешь кнопку — зажигается свет, но ровно через одну минуту, как только ты прошел, сам по себе гаснет!.. Здорово, нет? «Реле!» Такой аппарат… И, между прочим, ты теперь тоже будешь жить в городе. Серьезно. Даю тебе честное слово, Хаймолэ!

— Нет, — твердо ответил Хаим. — Мне ровным счетом ничего не нужно. Абсолютно.

Ионас опешил. Он был уверен, что стоит ему только намекнуть на возможность вернуться на прежнюю работу, как рыжий «локш» ухватится за это предложение обеими руками! А тут не помогает даже такой соблазн, как жилье со всеми удобствами в Тель-Авиве!.. Ионас не ожидал подобной реакции от робкого холуца. Тем не менее он бодро сказал:

— Э, нет, Хаймолэ, это несерьезно… Я понимаю» ты сейчас расстроен, тебе ни до чего. Знаю по себе: бывает и у меня такое. Но и это пройдет, как все проходит в жизни… Не кончать же тебе из-за Ойи самоубийством!

— Не надо об этом! — резко прервал его Хаим. — Прошу тебя, хватит!

— А что такое я сказал, Хаймолэ! — произнес Ионас, с обидой поджав губы. — Ты, по-моему, знаешь, как я к ней относился. Кто, скажи, как не я, тогда приютил вас, забрал со «сборного пункта»? Или ты забыл, что…

Хаим оборвал Ионаса:

— Я прошу тебя, перестань! Это же ровным счетом — сначала отнять человеку голову, а потом проливать слезы по его волосам…

Но Ионас будто не понял намека Хаима.

— Я понимаю тебя. Думаешь, нет? Честное слово, понимаю. Ты опечален. Согласен. Пожалуйста. Поработай еще некоторое время в киббуце, успокойся, а я как-нибудь заеду, и мы еще поговорим…

Хаим отрицательно покачал головой.

— Не о чем нам говорить, — сказал он твердо.

— Поговорим, поговорим, — настаивал Ионас, похлопывая Хаима по плечу, и уже более жестко добавил: — Ты холуц квуца имени Иосефа Трумпельдора, и с этим, мой дорогой, не шутят… А пока, Хаймолэ, акшэм[146].

Со дня визита Ионаса в киббуц новый управляющий Арье Херсон резко изменил свое отношение к Хаиму Волдитеру. Он тут же предложил ему перейти на более легкую и чистую работу, освободил от дежурства по ночам в коровнике, разрешил отлучаться из киббуца, если у него возникнет в этом надобность… Но Хаим отклонил все эти подачки и продолжал трудиться наравне со всеми киббуцниками. Единственная просьба, с которой он обратился к Арье Херсону, состояла в том, чтобы ему разрешили в свободное время навещать могилы Ойи и сына.

— Конечно, конечно! О чем разговор, хавэр Хаим?! Ваше право, пожалуйста!

В тот же день Хаим еще попросил, чтобы ему разрешили переселиться в комнату Эзры. И единственная вещь, которую он взял с собой, была косынка Ойи. Он хранил ее так же бережно, как некогда Эзра свои большие круглые часы, так же, как Эзра, на досуге уединялся и, подолгу перебирая в руках косынку, вспоминал шаг за шагом короткую жизнь, прожитую со своей любимой.

Киббуцники с удивлением и уважением наблюдали за поведением Хаима и сочувствовали ему, однако он ни с кем из них не сближался. Впрочем, исключением был лишь киббуцник Моисей, или, как некоторые звали его, Моше. Работал он шофером на грузовике и часто вместе с Хаимом ездил в Тель-Авив или Иерусалим. Родом он был из Одессы и как истый одессит отличался общительностью и остроумием. Без устали сыпал он шутками и россказнями о событиях своей жизни. Слушая его, Хаим невольно оживлялся, отвлекался от постоянно гнетущих его мыслей, вспоминал и свой край — Бессарабию, отца. Все чаще и чаще вспоминал он и своего друга Илюшку Томова.

В Иерусалиме жила тетушка Моисея, к которой тот часто заглядывал в гости после сдачи молочных продуктов на сыроваренную фабрику.

— Масейка! — обычно по-русски говорила ему тетушка Дора, пожилая, но еще бодрая женщина. — Жаркое с картошечкой ты скушаешь здесь… И не быть мне твоей теткой, если хоть кусочек останется, ты слышишь, Масейка?! А этот сверточек возьмешь с собой. Я же знаю, что в вашем киббуце флуден[147] валяется под ногами, как мусор. Но ты все-таки сверточек возьмешь!..

И частенько Моисей, вернувшись в киббуц, в тот же вечер заходил с подарками своей тетушки к Хаиму и Эзре, за кружкой чая заводил беседу, незаметно переводи разговор со всякого рода шуток и прибауток на более серьезные темы.

— В мире столько несправедливостей, сколько в навозной куче бактерий, — говорил он. — И если мы все замкнемся в себе, будем безропотно гнуть шеи, то превратимся в навоз… А кому от этого польза? Только тем, у кого кошельки и без того набиты деньгами!..

Хаим настороженно прислушивался к таким рассуждениям шофера Моисея. В устах балагура-одессита они казались неожиданными. Хаиму было ясно, что Моисей чего-то не договаривает, но почему? Потому ли, что не уверен в нем, Хаиме, боится довериться ему, или… или провоцирует на откровенность. «Кто его знает? — размышлял Хаим. — Может, тоже из шайки этих Ионасов и Штернов?..»

Опасения Хаима были напрасны, и вскоре он убедился в этом. Заболел напарник Хаима, с которым он ездил на грузовой машине. Хаим обратился к Арье Херсону с просьбой назначить Эзру вместо заболевшего.

— О чем разговор, хавэр Хаим! — подобострастно ответил Арье. — И не цацкайся с ним! Пусть он за тебя поработает. Ничего с ним не станет! И от военной подготовки мы его освободим. Все равно никакого толку… Оружие ведь ему нельзя доверить. Чего доброго, еще начнет по дурости стрелять в своих!..

Так Эзра начал вместе с Хаимом и Моисеем ездить в город. Во время очередного рейса Моисей уговорил своих друзей заехать на часок к его тетушке Доре. Жила она недалеко от отеля «Царь Давид» и где-то поблизости торговала газированной водой. Дома ее не оказалось, но ключ от квартиры лежал в условленном месте. Открыв дверь, Моисей провел своих спутников через узкую и темную прихожую в маленькую комнатушку, плотно заставленную старой мебелью.

— Побудьте тут, — сказал он, — а я ненадолго смотаюсь в одно местечко. Не успеете дух перевести, как буду обратно. Но если за это время придет моя тетушка Двойра, или просто тетя Дора, то можете быть уверены — она вас не испугается: принимать гостей ей не впервые… А то, что ты, Хаим, говоришь по-русски, доставит ей гораздо большее удовольствие, чем если бы сам бог спустился на землю. Серьезно, серьезно. Мы же коренные одесситы! Так что чувствуйте себя, как дома, и… не забывайте, что вы в гостях.

Почти вслед за его уходом пришла тетя Дора. И действительно, ее нисколько не удивило присутствие в комнате незнакомых людей. Напротив, уже с порога, приветливо улыбаясь, она заговорила так, словно перед этим только на минуту оставила гостей.

— Я уже знаю, что тут есть хавэр с России! — произнесла она по-русски с легким украинским акцентом. — Что, не угадала?

Хаим, поклонившись, подтвердил, что и в самом деле он приехал из Бессарабии и говорит по-русски.

— Еще до того, как Масейка забежал ко мне и сказал об этом, я увидела, что у моего дома стоит грузовик. Так я сразу закрыла свое «оптовое дело»! Сказилось бы оно лучше, такие покупатели! Торгуешь соком, они хотят зельтерскую… Есть зельтерская, подавай им сок! Моя б подагра на их голову, так им было б не до сока!.. Ой, что ж вы не садитесь? Ноги у вас казенные? Все равно правды нет — хоть стойте, хоть сидите. Так почему же не сидеть? А я сготовлю что-нибудь по-домашнему. Такое в своем киббуцике вы не покушаете, можете не сомневаться…

Несколькими словами женщина обменялась и с Эзрой, расспросила его, откуда он родом и давно ли в Палестине. Узнав, что он из Йемена, она удивилась: ведь там все такие низкорослые, щупленькие, откуда он взялся, такой здоровяк… С особой жадностью тетушка Дора набросилась с расспросами на Хаима: как живут в Бессарабии, бывал ли он в Одессе?

— Масейка, мой племянник, был еще крошка, — рассказывала она, — не то девять, не то десять лет от роду, как остался без матери. А отца его убили бандюги из «Черной кошки». И вырос Масейка у меня на руках. А старшая моя сестра жила в Иерусалиме, но так себе: не очень бедно и не сказать, чтоб богато. Раньше в Одессе она держала трактир, а тут — кофейню. Сами понимаете: в Палестине нет биндюжников, которые будут вам пропиваться в стельку!.. Оттого ей здесь не сладко жилось. Если бы не моя старшая сестра, мир ее праху, разве мы были бы тут? Да ни в жизни… Что за вопрос? Жили бы себе на своей Молдаванке, как жили, и я торговала бы на своем привозе, как торговала… А что нам, скажите, не хватало там? Кадухэс?[148] Так мы их получили тут с превеликим походом! Там ведь жизнь была, а не шутка! Вы вообще можете себе представить хоть на минутку, какой в Одессе привоз? Честное слово, пол-Палестины, и ни чуточку не меньше!.. Бывало, еще только светает, а молдаванцы с Тирашполя и хохлы со Жмеринки уже привозят свой товар, и подымается такой галдеж, что весь город просыпается… А почему? Потому что мы все перекупали у них оптом! Чего только там не было! А какой аромат стоял летом! Даже на Дерибасовской в самой лучшей цирюльне не пахло так… Язык проглотишь! Какая зелень, какие синенькие! А перцы или молодая «американка». Вы знаете, что это такое? Картошка, конечно! Такая розовая и продолговатая. Ну, а помидоры? В тысячу раз вкуснее здешних паршивых апельсинов. И что в них приятного, я не знаю! Оттого и говорю, что на привозе бывали помидоры, когда, хоть один, не дай бог, упадет вам на ногу, останетесь на всю жизнь калекой! А рыба там какая! Вы когда-нибудь слыхали про скумбрию или кефаль? Я уже молчу про бычков… Они же хрустели во рту, когда я на своем примусе зажаривала сковороду побольше, чем этот таз… Вот это была жизнь!

Хаим слушал и время от времени поглядывал на Эзру, который, хоть и не понимал хозяйку, видно было, слушал ее приятный, мягкий говорок с удовольствием. А истосковавшаяся по русской речи и по родному городу тетушка Дора продолжала предаваться воспоминаниям:

— А разве во всем мире найдете такую мостовую, как на Ришельевской? Ну-у, вы посмотрели б утром, когда еще дворники в белых фартуках поливают тротуар, и в это время проносятся первые пролетки и фаэтоны! От одной чечетки копыт можно влюбиться в город. Полжизни отдать не жалко, лишь бы одним глазком еще раз посмотреть на его бульвары у моря. Так после всего этого, я спрашиваю вас, каким же ветром нас сюда занесло? И зачем, и почему, и для чего? Сестра. Да, та самая сестра. Старшая. Она приехала в Палестину еще до мировой войны. Думала, что тут есть биндюжники. Они, конечно, есть, но это не одесские, которые кучками загребали деньги и пили так, что про них на привозе говорили: было бы Черное море из водки, так они вылакали б его аж до самого донышка. Золотые люди! От них торговля так торговля, а не то что от зельтерской или сока. То ж Одесса, что за вопрос?! И сестра начала мне писать, чтоб вместе мы подымали торговое дело. Тут! Она писала-писала, пока-таки нас не затребовала. А у меня был неплохой капиталец. Золотишка червонное и бриллиантики тоже не крошечные… Тетя Дора немножко разбирается и в этом деле… Но как я их перевезла сюда, один бог знает! И все-таки перевезла. Запихала в мыло! А мыло сунула в корзину с бебехами, взяла замурзанного Масейку за руку и сказала: «Одесситы, шоб вы мне были здоровы!» И мы приехали в Иерусалим… Самые счастливые люди на свете. Что за вопрос? Не спрашивайте…

Услышав от Хаима, что его отец одно время жил и работал в Одессе приказчиком и что город ему тоже очень нравился, тетушка Дора воскликнула:

— Теперь нам Одесса может только сниться во сне… Такой город! Если б я знала, что смогу дойти до него пешком, я бы сейчас уже шла! Вы слушайте, что я вам говорю. Это же не город, а целый мир!

Хлопнула входная дверь, тетушка Дора прислушалась и снова заговорила:

— А вот и Масейка воротился, дай ему бог здоровья! Хороший он у меня, а счастья у него тоже нету. Не женится! Киббуц вбил себе в голову, за душой нет ни гроша, а жизнь идет, и годы летят… Почти как в такси: не успел отъехать — как счетчик отбил пиастры; потом вроде бы немного проехал — пошли шиллинги, а когда платить — так подавай целый фунт! Так и я с вами: хотела сготовить что-нибудь по-домашнему, а время прошло за разговорами! Но я сейчас все-таки сготовлю…

Хаим попросил тетушку Дору не беспокоиться. Ему казалось, что она устала, наговорившись вдоволь, даже взгрустнула немного и теперь помолчит, но не успел Моисей выйти в прихожую и помыть руки, как она вновь затараторила мягким, добрым голосом:

— Вы знаете, какую наши иммигранты песенку поют про ваши киббуцики? Нет? Так я вам сейчас скажу слова:

Хаим и Эзра рассмеялись. А тетушка Дора, довольная тем, что развеселила гостей, удалилась стряпать «что-то по-домашнему».

Вошел Моисей и положил на стол перед Хаимом листок бумаги небольшого формата с текстом, напечатанным убористым шрифтом. Еще не прочитав ни строчки, Хаим почувствовал, что перед ним подпольная газета: маленький листок, густо заполненный текстом, живо напомнил ему большевистские листовки, найденные когда-то в лицейские годы на чердаке дома в Болграде, чтение, перепечатка и распространение которых сблизили его с Илюшкой Томовым куда больше, чем годы совместной учебы.

Выждав минуту, Моисей спросил:

— Так что ты скажешь об этом, хавэр Волдитер? Теперь ты можешь не беспокоиться за своего старика отца и сестренку! Ты тут живот надрываешь, чтобы как-то прожить и вызвать их сюда, а они и без твоего «вызова» оказались действительно на обетованной земле!

Хаим с недоумением уставился на Моисея и сердито проговорил:

— Что ты мелешь? Нашел, над чем шутить… В Бессарабии фашизм. Понимаешь, что это значит?

— О! Ты, как я вижу, и петушиться умеешь?! Но тут не до шуток. Ты читай, а не гляди на бумагу, как баран на новые ворота. Читай! В Бессарабию вступили красные! Понял? Там с фашизмом покончено. Правда, реки молочные не текут, но, будь уверен, там-то они непременно потекут! Для всех смертных, а не как у нас — для толстосумов!

Хаим уткнулся в газетку, с волнением прочитал описание встречи бессарабцев со своими освободителями — братьями из-за Днестра, от которых были насильственно отторгнуты двадцать два года назад. Когда же дошел до сообщения о торжественном освобождении из кишиневской тюрьмы томившихся в ней коммунистов, в горле у него запершило, на глаза навернулись слезы радости.

Снова и снова Хаим перечитывал эти строки, мысли его уносились в родные края, к тем временам, когда вместе с Илюшкой Томовым он без колебаний вступил на путь революционера… Потом свернул с этого пути и оказался в кювете. А Илюшка, его лучший друг, остался верен себе, все эти годы неуклонно шел дорогой борьбы. Илья — человек настоящий. Это он, Хаим, стал безвольным соучастником преступлений сионистов, которые в конечном счете жестоко расправились с ним, погубили его семью…

Хаиму стало нестерпимо стыдно за свое слабоволие, бездеятельность, неумение противостоять ударам сионистских деятелей. Да и теперь что делает он, когда эта шайка вновь пытается заарканить его как бессловесную рабочую скотину? Только молча пожимает плечами.

— Что же ты молчишь, Хаим? — прервал его мысли Моисей. — Нравится тебе, что в Бессарабию вернулись коммунисты?

Хаим оторвался от чтения и пристально посмотрел шоферу в глаза:

— Мало сказать «нравится»… Это же ровным счетом большая радость для каждого бессарабского труженика! Люди мечтали об этом на протяжении всех лет существования Советской власти в России! А ты спрашиваешь, нравится ли мне?

— А я, признаться, другого ответа и не ожидал от тебя, Хаим! Что ж… Будем, значит, радоваться за бессарабцев и ждать сложа руки, когда к нам тоже кто-нибудь придет и вытурит взашей всех этих соломонзонов и штернов! Так, что ли, Хаим?

— Я тебя понял. Понимаю, к чему ты клонишь… Честно признаться, я и сам хотел поговорить с тобой об этом. Конечно, ты прав на сто процентов! Нельзя сидеть и ждать у моря погоды… Надо давать отпор всей этой сволочи! Но как? И с кем?

— О-о! Это уже слова настоящего мужчины… Тебе можно верить, ты на своей шкуре испытал цену благодеяниям сионистиков. Что ж! Если так, то я сведу тебя с одним нашим товарищем. Вы договоритесь с ним. Согласен?

— Согласен, — твердо ответил Хаим. — Я готов! Довольно быть тряпкой… Надоело!

Эзра не понимал русского языка, но по тону разговора, по выражению лица Хаима все же уловил, что случилось что-то очень серьезное. Сосредоточенное молчание Хаима лишь укрепило в нем эту догадку.

На обратном пути в киббуц Эзра все же спросил Хаима, что было написано в той бумаге, которую он так долго читал, а потом о чем-то долго разговаривал с шофером. Но и на этот раз Хаим затруднился с ответом не потому, конечно, что не доверял Эзре. Объяснить было не просто. Ведь Эзра не имел представления ни о Советской России, ни о Советской власти, ни о коммунистах. Но объяснить все-таки было надо, и Хаим терпеливо принялся разъяснять. И был счастлив, когда услышал из уст этого забитого, темного, несчастного человека, преданного и благородного друга:

— Эзре не верится, что такое может быть, на свете… Но раз хавэр Хаим говорит, что это так, значит, так. Значит, они хорошие люди… Плохо, что они далеко отсюда.

По возвращении в киббуц Хаим и Эзра разгрузили привезенные комбикорма, поужинали и отправились на отдых. Хаим, как во все дни после смерти Ойи, долго не мог уснуть, но на этот раз не из-за горьких мыслей о постигшей его беде. Он чувствовал себя так, словно долгое время, согнувшись, нес непомерную тяжесть и наконец сбросил ее, выпрямился во весь рост и с облегчением вздохнул полной грудью. Да, теперь он мог говорить и делать, то, что думал. Исчезло угнетающее душу раздвоение. Исчезло ощущение безысходности, терзавшее его и во время прохождения «акшары» и особенно в последние дни работы в Экспортно-импортном бюро у Симона Соломонзона.

Другим человеком теперь почувствовал себя Хаим: словно обрел силу, и страх ему вроде бы стал нипочем. В самом деле, эта шайка сионистов отняла у него жену, сына — все его счастье, исковеркала ему жизнь, а он будет их бояться? Он почувствовал себя увереннее, когда, не колеблясь, ответил Моисею согласием участвовать в трудной, опасной, но благородной борьбе и работе, которую самоотверженно ведут подпольщики-коммунисты. «Ну вот, Илюшка, — мысленно обращался он к своему далекому другу Томову, — видишь, я опять хочу идти с тобой плечом к плечу! Правда, еще не знаю, как это у меня здесь получится, однако можешь не сомневаться, что теперь никакая сила уже не свернет меня с этого пути! Испробовал я все прелести здешнего рая».

Почему-то Хаим был уверен, что Илья Томов остался в родном городе. И Хаим попытался представить себе, что тот делает сейчас. Ведь там все должно круто измениться: вместо горластых легионеров из «лиги защиты христиан», разгуливавших по городу со свастикой на рукавах, на улицы сейчас, очевидно, вышли честные труженики с красными флагами и революционными песнями; наверняка исчезли полицейские с королевскими кокардами, аксельбантами и нагайками в руках; нет больше и мозоливших глаза табличек с надписью «Говорите только по-румынски или по-немецки!». Хаим пытался представить себе, Как отнеслись ко всем этим переменам его отец и сестренка, как они живут, что делают. «Конечно, — размышлял он, — Моисей прав, не сразу там потекут реки молочные, жить еще, наверное, им нелегко, но все равно тащить их сюда теперь незачем. Это ясно, как божий день. Ничего, кроме унижений и всяких издевательств, здесь их не ждет, а там они будут людьми среди людей… Это ж все-таки Советская власть!»

Впервые за много-много дней Хаим уснул спокойно, не ворочаясь с боку на бок от тревожных мыслей и горестных переживаний. А на следующий день произошло событие, казалось бы, незначительное, неизбежные последствия которого Хаим своевременно не учел. На обратном пути из соседнего хозяйства в киббуц заехал на несколько минут Нуци Ионас: Хаима срочно вызвали к управляющему.

— Вот и наш холуц Хаим Волдитер! — воскликнул Арье Херсон. — Прошу любить и жаловать. А я, с вашего разрешения, хавэр Ионас, пойду распоряжусь по неотложным делам…

С этими словами Арье Херсон удалился, оставив Ионаса наедине с Волдитером.

— Хазак, Хаймолэ!

— Шолом.

Ионас удивился, что Хаим не ответил ему традиционным «хазак ве-емац», но вида не подал, будто не обратил на это внимание.

— В моем распоряжении всего десять минут. Вернее, осталось уже только пять. Так как? Ты подумал о моем предложении?

— Подумал.

— И что же? Конечно, согласен вернуться на прежнюю работу?

— Нет. Не согласен, конечно!

— Та-а-ак! — зло процедил сквозь зубы Ионас. — В таком случае, холуц Волдитер, позвольте спросить, что именно вашей милости так не нравится в Экспортно-импортном бюро? Что конкретно мешает вам вернуться на высокооплачиваемую, перспективную и, подчеркиваю, почетную для каждого правоверного еврея работу?

Хаим не решался назвать причину. Он лишь пожал, как обычно, плечами и промолчал.

— Я спрашиваю, Хаим?! — переспросил Нуци. — Отвечай, пожалуйста! Мы взрослые люди и не играем в прятки!

Хаим откашлялся, глянул Ионасу в глаза и выпалил:

— Ровным счетом все мне у вас не нравится!

— А все-таки нельзя ли точнее?

— Я не желаю участвовать ни в контрабандных делах, ни в кровавых расправах… Не для этого я прошел каторжную «акшару», не для этого я сюда добирался и чуть было богу душу не отдал. Хватит с меня! И, если хочешь знать, не во мне даже дело… Не могу я улыбаться людям, которые, в сущности, погубили мою жену и моего мальчика! И вообще можно говорить о многом… Но не хочу. Ни к чему…

На мгновение Нуци Ионас опешил. Он никак не ожидал такого резкого и откровенного ответа от того самого холуца, которого считал тихоней, робким и застенчивым провинциалом. Не ожидал он, что рыжий «локш» окажется враждебно настроенным не только к тем, кто, как считал Ионас, облагодетельствовал его, но и ко всему, что делали эти благодетели.

— Вот как ты заговорил?! Так, так, холуц квуца имени Иосефа Трумпельдора Хаим бен-Исраэль Волдитер… Хорош ты, оказывается, хо-рош! Что ж! Пеняй на себя… У меня больше нет ни времени, ни желания говорить с тобой. Только учти: ты слишком много знаешь, и то, что делаешь сейчас, — предательство. Самая настоящая измена идеалам сионизма! А это так просто, как может показаться, не проходит… Запомни!

Ионас резко встал и, не прощаясь, вышел из комнаты.

Не сразу до сознания Хаима дошел угрожающий смысл последних слов Нуци Ионаса. Хаим был доволен тем, что впервые говорил с Нуци как равный с равным, что напрямик высказал ему то, что думал о делах Экспортно-импортного бюро, и о тех людях, перед которыми Ионас преклонялся, заискивал, лебезил и от которых зависел. Но когда прошло возбуждение, Хаим задумался… «Слишком много знаешь, то, что делаешь, — предательство!» — вспомнил он слова Ионаса. И вспомнил, как беспощадно расправлялся Давид Кнох, Штерн и вся их шайка с каждым, кто, проявляя непокорность, мог вольно или невольно выдать их тайны. Перед глазами предстала расправа, которую вся эта банда учинила над Майклом. «Он-то был личностью, а я кто? — Хаим пожал плечами. — Ровным счетом никто! Не случайно же Ионас сказал, что это так просто не проходит…»

Встревоженный этими мыслями, Хаим отыскал Моисея и рассказал ему о встрече с Ионасом. Моисей согласился: Ионас слов на ветер бросать не станет — это была угроза.

— Но будь уверен, — успокоил встревоженного друга Моисей. — Найдутся люди, которые сделают все возможное, чтобы помочь тебе. В чем выразится эта помощь и как она будет осуществлена, я пока не знаю. Но знаю, что тебя не оставят… Однако и ты сам тоже смотри в оба. Пусть Эзра пока не оставляет тебя одного. Со штерновцами шутки плохи!

Когда Хаим вернулся в коровник, Эзра встретил его настороженно вопрошающим взглядом. Эзру встревожил неожиданный вызов напарника к управляющему.

После того, как были заполнены кормушки силосом, Хаим все рассказал Эзре. Лицо его было напряженным и обиженным, как у ребенка.

— А что они могут сделать? — наконец после долгого молчания спросил он. — Не убьют же?!

— Не знаю… — грустно ответил Хаим. — Эти «хавэрим» — плохие люди, они на все способны.

— Нет. Эзра этого не допустит. Эзра — хороший хавэр. Эзра сам погибнет, а не даст обидеть хавэра Хаима. Эзра теперь будет, как тень, ходить за хавэром Хаимом…

Весь день Хаим и Эзра провели в тревожном ожидании возвращения из рейса Моисея. Он появился в их комнате поздним вечером.

— Есть люди, готовые помочь. Конечно, ты, Хаим, напрасно погорячился. Ведь знаешь, что это за «хавэрим» и как с ними надо держать себя настороже. Но что делать? После драки кулаками не машут. Нам бы только продержаться до следующего рейса. А он, как известно тебе, будет лишь послезавтра. За сутки эти бандюги многое могут успеть…

— А чем твои люди все-таки могут мне помочь? — спросил Хаим. — Не устроят же мне побег? И куда?

— Не будем гадать. Возможно, что и так…

— А я? — спросил Эзра, молча сидевший возле Хаима и не сводивший с него глаз. — Новый управляющий сживет Эзру со света. Эзра пойдет туда, куда пойдет хавэр Хаим.

— Ну вот, час от часа не легче. — Моисей ласково похлопал по плечу Эзру. — Нечего пороть горячку. Поживем — увидим.

Когда они отошли от дома, Моисей горько усмехнулся, заметил:

— Наивные вы люди! Разве легко спрятать человека? Ведь не иголка. Да еще двоих. Или ты считаешь, что Эзре здесь не найдется дела? Мы не бросим его на произвол судьбы! Я-то остаюсь в киббуце… А если говорить откровенно, то ты просто погорячился с этим типом Ионасом. Твоя работа в Экспортно-импортном бюро нам бы здорово пригодилась.

— Моя работа в Экспортно-импортном бюро? — удивился Хаим и насторожился. — Это еще зачем?

— Я думал, ты понимаешь. Мы же должны знать, что делают эти сионистские бандиты, а главное, что они намерены делать. У нас с ними борьба не на жизнь, а на смерть. Может, ты считаешь, что я сижу в киббуце по своей прихоти? — Моисей остановился, посмотрел на Хаима. — Но об этом мы еще поговорим, и не здесь, конечно. А пока пойдем спать…

Всю ночь Хаим не сомкнул глаз, обдумывал разговор, который состоялся у него с Моисеем, взвешивал его доводы, терзался в догадках.

И следующий день он был в состоянии напряженного ожидания чего-то страшного, что, по его мнению, неизбежно должно было случиться: Соломонзон со своими приближенными, разумеется, не остановятся ни перед чем, чтобы покончить с ним, свидетелем не только запретных махинаций с оружием, но и подлого убийства Майкла…

В таком тревожно-напряженном состоянии Хаим повстречал по пути в столовую управляющего.

— Ну что, хавэр Волдитер? — спросил Арье Херсон, посмотрев на бледное, измученное лицо Хаима. — Собираешься бежать от нас?

От неожиданности Хаим остановился, словно налетел на стену.

— Знаю, знаю все твои секреты! — продолжал Арье, ложно истолковав замешательство киббуцника. — Хавэр Ионас сам сказал мне об этом. Правда, мне было приятно услышать, что ты не хочешь уходить из нашего киббуца, но… хавэр Ионас сказал, что все равно и «через не хочу» тебя заберут от нас. Так что считай, будто ты уже в Тель-Авиве и занимаешь в Экспортно-импортном бюро высокий пост!

У Хаима отлегло от сердца. Значит, Ионас намерен «забрать» его отсюда, невзирая ни на что. Это лишний раз подтверждало, что бывшие «благодетели» не остановятся перед самыми крайними мерами.

Раньше обычного вернулся из рейса Моисей.

— Все в порядке, — сказал он Хаиму. — Завтра отправляемся ни свет ни заря и, возможно, сюда уже не вернемся…

— А с Эзрой как? — встревожился Хаим.

— Товарищи согласны помочь и ему. — Моисей грустно улыбнулся. — Хотя, честно говоря, ему лучше бы оставаться здесь. Ведь ты же уедешь на родину. Где родился, рос, учился, там твои отец и сестра, друзья. А он что? Языка не знает, людей не знает… Подумай!

Но и Эзра просил не разлучать его с Хаимом, единственным близким для него человеком.

Ранним утром они отправились в очередной рейс на сыроваренную фабрику. Сидя в машине, Хаим с тоской посматривал по сторонам. Вон домик в киббуце, в котором они жили с Ойей. Неужели он видит его в последний раз? Неужели в последний раз он проезжает по этой дороге, оставляя позади дорогие воспоминания, свои надежды, свое короткое счастье, их навсегда схоронили сиротливые могильные холмики. Его мальчика и его жену…

Хаим нащупал в кармане косынку Ойи, нежно погладил ее. Тоска сжала сердце, слезы текли по щекам, но Хаим не замечал их.

Быстрее обычного гнал Моисей свой грузовик. Надо было прибыть в Иерусалим как можно раньше, чтобы первыми сдать молочные продукты на сыроваренную фабрику.

— О-о! Люблю простор! — воскликнул Моисей, еще издали заметив, что у ворот фабрики нет ни одной машины.

Хаим и Эзра молча принялись выгружать бидоны.

— Теперь, хавэрим, живо на мукомольный склад за комбикормами, — нарочито громко вслед удалявшемуся приемщику сказал Моисей, когда разгрузка машины была закончена. Но, к удивлению Хаима и Эзры, Моисей свернул в первый же переулок и повез их в обратном от мукомольного склада направлении. Вскоре они оказались на улице Батей Хабукхарим и остановились у знакомого дома, в котором обитала тетушка Дора.

— Дождетесь меня у тетушки. Я быстро вернусь.

Действительно, вскоре послышался шум подъехавшей машины. Моисей вошел в комнату не один. Мужественное, смуглое лицо, густые с проседью волосы, усмешливые темные глаза вошедшего вслед за Моисеем человека показались Хаиму знакомыми. Он узнал инженера-бетонщика Гордона, встречавшего Шелли Беккер в день прибытия «трансатлантика» в Хайфу.

Когда они разговорились, Хаим достал из кошелька сохранившийся у него конверт с обратным адресом инженера, который ему оставила еще на пароходе Шелли, и напомнил о их встрече в порту Хайфа.

— Точно, это моя рука… — удивился Гордон, разглядывая помятый конверт. — Да, да, мы тогда жили в Яффе… Все правильно. Но вы, я вижу, очень изменились! Ну и, конечно, бородки этой у вас не было…

Инженер Гордон коротко рассказал, что Шелли долго находилась в больнице, теперь с мальчиком живет у него, в Иерусалиме, но ни с кем она не разговаривает, даже со своим сыном.

— Слышал я и о ваших печалях… — сочувствующе произнес Гордон. — Понимаю вас… Но что поделаешь? Надо крепиться… Мертвых не воскресить. Однако и мириться с причинами и обстоятельствами, которые приносят людям такие несчастья, тоже не следует. И я рад был узнать, что и вы пришли к такому именно заключению.

— Да. Именно так… Не могу я больше стоять в стороне, — подтвердил Хаим и глянул инженеру в глаза. — Хватит, стоял достаточно.

Вскоре у Хаима уже не было ни малейшего сомнения, что инженер Гордон коммунист и что это мужественный человек. Как выяснилось в процессе разговора, Гордон, оказывается, знал о контрабандном ввозе оружия Экспортно-импортным бюро Симона Соломонзона, знал о жестоких расправах над рабочими, чинимых Давидом Кнохом и штерновской шайкой над каждым, кто казался им ненадежным хранителем их тайн. Доходили до него и иного характера слухи, но все это были слухи. Однако то, что рассказал ему Хаим о конспиративном сборище сионистов и особенно о сборище в кабинете Соломонзона, на котором с циничной откровенностью говорилось о контактах, установленных между сионистскими вожаками и нацистскими правителями «третьего рейха», и, наконец, его рассказ об убийстве в кабинете Соломонзона Майкла, посланца из Вашингтона, — все это поразило Гордона.

— Постарайтесь припомнить подробности, — сказал он, пристально глядя Хаиму в глаза. — Это очень важно, поверьте…

И Хаим рассказывал, ничего не утаивая. Он верил этому человеку не только потому, что его привел Моисей, но и потому, что инженер Гордон был очевидцем трагической гибели «трансатлантика». Хаим понимал: эти сведения о деятельности шайки Соломонзона нужны не только инженеру Гордону, но и его друзьям-коммунистам в их борьбе с сионистами для публичного разоблачения их преступлений.

Об этом Хаиму поведал Гордон.

— Вы понимаете, что после этого вам оставаться в Палестине невозможно. Штерновцы легко догадаются, кто передал нам эти сведения, и вас обрекут на смерть. Поэтому в киббуц вам уже возвращаться не придется. Не исключено, что не сегодня, так завтра туда снова пожалует сподвижник Соломонзона и на этот раз, конечно, не для уговоров. Корабль, на который мы можем доставить вас и вашего друга, отплывает только послезавтра. Подобная оказия не часто бывает у нас. Пароход идет в Констанцу. Другой возможности у нас пока нет. Однако я думаю, что из Констанцы вы сумеете добраться до теперь уже Советской Бессарабии.

Гордон объяснил Хаиму, что в день отплытия парохода к порту Тель-Авив их подвезет Моисей и познакомит с товарищем Ахмедом.

— Ахмед проведет вас на причал и передаст матросу. Пароход, кстати, румынский. Люди там надежные. И не исключено, что они помогут вам перебраться из Румынии в Бессарабию… Вот, пожалуй, все. О некоторых мерах предосторожности позаботится товарищ Моисей. Он же снабдит вас и небольшой суммой денег. К сожалению, в этом отношении наши возможности весьма ограниченны… Мне остается пожелать вам счастливого пути и поспешить по своим делам…

Уходя, Гордон попросил Моисея, закончив приготовления к отъезду Хаима и Эзры, прийти в условленное место. Не теряя ни минуты, Моисей принялся за дело. Он достал из кармана завернутую в газетную бумагу тоненькую пачку денег и передал ее Хаиму со словами:

— Для пассажиров третьего класса на пароходе найдется буфет… Пировать будешь дома, а до Констанцы должно хватить и этих денег… Дальше? Придется затягивать пояса!

— Ничего, обойдемся! Свет не без добрых людей, — бодро ответил Хаим. — Не так ли, Эзра?

— Эзра имеет руки… Будет хлеб и для хавэра Хаима и для Эзры!

— Все то, что ты говоришь, Моисей, мелочи… Меня беспокоит другое, — заметил Хаим. — В киббуце наш Арье Херсон поднимет тревогу! Куда делась машина и киббуцники?

— Не тревожься, Хаим, все продумано… Я тут организую небольшую поломку крестовины у своего грузовика, отбуксирую его в ремонтную мастерскую и дам знать управляющему… А новую крестовину найдут не сразу. В этом я уверен. Что касается тебя и Эзры, скажу: вернулись в киббуц на рейсовом автобусе… Ночью никто не хватится, да, пожалуй, и завтра утром не сразу станут вас искать. В крайнем случае Арье Херсон пришлет кого-нибудь ко мне в мастерскую узнать, что с вами стряслось. Но откуда мне знать, куда вы запропастились? Уехали на автобусе, и весь сказ. Пусть себе ищут… Вот так. А сейчас я побегу. Скоро меня не ждите, но ночевать приду. Так и скажите моей тетушке.

Под вечер пришла тетя Дора. Она знала, что у нее заночуют гости.

— Сейчас я вас накормлю, постелю что-нибудь под ваши бока, а сама пойду себе ночевать к одной знакомой. Она тоже с Одессы! Так что вы догадываетесь, как мы с ней хорошенько поработаем языками! Вспомнить у нас, слава богу, есть о чем!

Накормив и устроив гостей на ночлег, тетушка Дора сказала Хаиму:

— Передайте Масейке, что на полу в прихожей стоит чугунчик с жарким… Он любит. Ну, я пошла.

Дверь закрылась. Хаим задвинул задвижку, и сразу в комнате наступила тишина. Огня не зажигали, и потому казалось, что вместе с темнотой, как коварное живое существо, бесшумно вползла тревога.

Пробило одиннадцать.

На улице все стихло. И в комнате отчетливо послышался мягкий ход стареньких стенных часов, жужжала муха, ударяясь в оконное стекло.

Двенадцать!

Эзра дремал, сидя на стуле. Пора бы ложиться, но Моисея все не было. «Что могло случиться? — думал Хаим. — Когда придет он? И придет ли вообще? А если его схватили? Как быть им, сидящим в этой комнате, как в мышеловке. А послезавтра в порту их будет ждать товарищ Ахмед… Как они узнают его?»

Час!

— Эзра! Ложись. Надо спать…

— Хавэр Хаим ляжет, Эзра тоже ляжет. Хавэр Хаим не ляжет, Эзра будет ждать.

Теперь уже Хаим не сомневался, что какие-то непредвиденные обстоятельства задержали Моисея. Но какие?

Наконец Хаим лег. Сделал это ради Эзры, который, вздремнув на стуле, чуть было не свалился. Но уснуть Хаим не мог. Лезли страшные мысли: «Где Моисей? Что бы могло с ним произойти? А если и утром не придет? И днем тоже?! Нет, этого не может быть! А если все-таки так будет? Тогда вместо него, наверное, придет инженер Гордон… Но как быть, если он не явится? Что в таком случае предпринять? В киббуц возвращаться?»

Рано утром послышался стук в дверь. Хаим подбежал, отодвинул засов… Это была тетя Дора. Ее не встревожило отсутствие племянника.

— Он что, не знает, какой у меня тут дворец? Заночевал где-нибудь. А вы думали что? Конечно! Просто не хотел вас стеснять… Это ж бриллиантовая душа! Спросите, кто его не любит? Нет, кажется, человека на свете, чтобы не восторгался им! А что он имеет с этого, вы бы его спросили? Только рубашку и штаны, которые носит… Но попробуйте с ним поговорить по душам и объяснить, что такое жизнь, как надо ее устраивать? Упаси вас бог!

Говорила-говорила тетка Дора, однако дождаться племянника не смогла.

— Пойду уже открывать свое «оптовое дело»!.. — Она грустно усмехнулась. — Чтоб оно сгорело, так оно мне надоело… А как придет мой Масейка, пускай скушает жаркое из чугунчика, иначе оно испортится. У меня же нет ледника!

Но не прошло и четверти часа, как тетушка Дора вернулась, встревоженная:

— Ко мне сейчас подъехал на велосипеде какой-то апоэл[150] и сказал, что моего Масейку арестовали вчера вечером… Ну, так как вам это нравится?

Хаим не сразу сообразил, о чем толкует тетка Дора. Он хотел ее переспросить, но она продолжала тарахтеть, как заводная.

— Того апоэла я видать никогда в глаза не видала и знать в жизни его не знала. А он знает, что Масейка мой племянничек! Тогда я хотела спросить его, откуда он берет про все это, но он вскочил на свой велосипед и уехал!.. «Что делать?» — подумала я. Уже хотела было податься в миштору, есть там у меня один хороший негодяй — за деньги отца родного продаст, но подумала, что скорей всего не за автомобильные дела, наверное, зацапали Масейку. И раз это так, то что ж я, идиотка старая, стою?! В моем доме сидят же его корешки!..

Хаим и Эзра помогли тетушке Доре унести на чердак и закидать всяким хламом несколько туго завязанных тяжелых пачек нелегальных газет и листовок с текстом на иврите и на арабском языках. А прощаясь, старуха назвала Хаиму адрес человека, который, как она сказала, «уже сделает все, как вам надо».

— Это около греческого монастыря, — пояснила она, стряхивая пыль с фартука. — За вокзалом. Спросите улицу Живат Ханаания. На углу аптекарская лавка, а рядом булочная. Вот в том самом доме! Фамилия Гордон! Он инженер… Запомнили? А то, что заарестовали моего Масейку, они у меня еще пожалеют… Они узнают, что такое тетушка Дора с привоза! Я им устрою веселую жизнь, подождите!..

Положение, однако, оказалось намного серьезнее, чем предполагала старая одесситка. Еще накануне вечером полиция учинила обыск у Гордона и увела его с собой. Об этом Хаиму сказал старичок, у которого он спросил, в каком подъезде живет инженер Гордон.

Хаим решил вернуться к тетушке Доре, сообщить ей об аресте Гордона и попросить дать какой-нибудь другой адрес. Но едва он и Эзра свернули с улицы Малахни, как увидели у подъезда знакомого домика машину с крытым кузовом, полицейские бросали в нее те самые пачки газет и листовок, которые Хаим с тетей Дорой еще утром так старательно прятали на чердаке. Хаим и Эзра притаились в подъезде углового дома. У них не было сомнений в том, что в доме старухи идет обыск и что оба они чудом избежали ареста. Вскоре полицейские вывели на улицу тетушку Дору. Она что-то кричала, отталкивала от себя полицейских, обращалась за сочувствием к соседям, с любопытством столпившимся вокруг машины. Полицейские еще не успели водворить тетушку Дору в машину, как к ее дому подъехал легковой автомобиль. Хаим сразу узнал машину Соломонзона. Из нее вышли Нуци Ионас и Херсон… «Значит, — догадался Хаим, — в киббуц еще с вечера сообщили об аресте Моисея…»

Надо было скорее уходить из Букхарианского квартала. Но куда? Хаим не сомневался, что Ионас и Херсон ищут его и Эзру, что, не найдя их у тетушки Доры, они прибегнут к услугам полиции. Где найти место, чтобы надежно укрыться от преследователей до утра следующего дня?

Эзра, высокий и неуклюжий, плелся за щуплым и ссутулившимся Хаимом, как верблюд в пустыне за тощим осликом. Шарахаясь от всего, что казалось подозрительным, они в течение нескольких часов блуждали по раскаленным от солнца и пыльным улицам окраины, не раз опрометью бросались в первый попавшийся двор или, затаив дыхание, проходили мимо постовых полицейских.

Лишь к исходу дня, очутившись неподалеку от монастыря Нотр-Дам де Франс, Хаим вспомнил монаха из Измаила, с которым познакомился в столовке, вспомнил, как этот человек приветливо разговаривал с ним, узнав, что и он, Хаим, из Бессарабии, и пригласил при случае заглянуть к нему в гости в подворье русской церкви.

Хаим ускорил шаг, и вскоре они уже прошли Яффские врата старого города, миновали латинскую патриархию, вышли к храму Воскресения, где, как полагал Хаим, и должно было находиться подворье русской церкви. Но он ошибся. Спросив одного, другого прохожего, Хаим наконец выяснил, что им надо вернуться к высоким каменным вратам древнего Иерусалима, пройти немного по Яффской дороге и потом свернуть к местечку Миграш Хаарусим.

Едва доплелись они до русских построек, но и здесь, среди множества церковных и мирских учреждений, им довелось поблуждать от собора к монашеским строениям, потом к «Казенному» дому, к школе и к мастерским, пока наконец один из монахов на вопрос Хаима — не знает ли он монаха из города Измаила, не догадался, что тот, кого они ищут, есть не кто иной, как иеромонах Викентий Измаильский.

— Он! — Хаим обрадовался, услышав знакомое, но забытое имя. — Ну да, Викентий Измаильский!

Монах довел пришельцев до мужского флигеля и сам вызвался сообщить иеромонаху, что к нему пожаловали гости. Хаим тотчас узнал Викентия Измаильского. Когда тот — в светлом парусиновом облачении, на голове его по-прежнему был темно-зеленый бархатный колпак — показался на крыльце, Хаим напомнил об их беседе в столовке. Иеромонах просиял:

— Верно! Земляк же… Запамятовал я, стало быть. Да и бородку вы, гляжу, старообрядческую отрастили за это время… Вот оттого и не признал с первого взгляда… Не взыщите и простите меня великодушно: на время я должен вас покинуть. Вечеря у нас сейчас должна начаться…

Викентий провел гостей в садик и предложил здесь подождать его. Хаим был доволен тем, что получил возможность обдумать разговор с церковником. Рассказать ему о том, что случилось накануне? Вряд ли Викентий сочувственно посмотрел бы на их связи с арестованными коммунистами, а тем более на желание бежать не куда-нибудь, а именно в Советскую Бессарабию. Вместе с тем надо было придумать убедительную причину, которая заставила их просить о ночлеге.

Хаим так и не принял никакого решения, когда к ним вернулся Викентий и пригласил следовать за ним. Втроем они вошли в приемную — старинное помещение с низким сводчатым потолком и каменным потрескавшимся полом. Тяжелые скамейки с массивными крестообразными стойками на высокой спинке, ничем не покрытый узкий и длинный, как и скамья, стол, на котором лежала объемистая библия, на стене крупный барельеф распятого Христа и в углу образ божьей матери, перед которым теплилась лампада, — все это усугубляло мрачное впечатление от помещения, и без того напоминавшего собою погребальный склеп.

Усадив гостей, Викентий не стал расспрашивать, что привело их к нему, хотя и догадывался, что пришли они сюда не ради любопытства. Об этом свидетельствовал их утомленный вид и особенно озабоченно-беспокойное выражение лица Хаима. Да и время для праздного визита было явно неподходящее.

— Так-то вот, земляк! — начал иеромонах беседу, обращаясь к Хаиму. — Неспокойно на нашей с вами родной земле! Ранее румынцы хозяйничали в Бессарабии, а ныне небось слыхали, безбожные большевики туда пришли… Видать, суждено мне доживать свой век в молитвах рядышком со святым гробом господним и пребывать в превеликой тоске по родительскому очагу…

— А нам и этого не дано, — после непродолжительной паузы робко сказал Хаим. — О возвращении на родину мечтать не приходится, да и здесь оставаться тоже никак невозможно… Ушли мы из киббуца. Убежали! Не жизнь там, а ровным счетом каторга! Чужие мы там были, хотя и среди своих… За людей нас не считают, обращаются, как с рабами… Не выдержали мы, поссорились с начальниками, ну вот и решили бежать, куда глаза глядят. Что теперь будет, подумать страшно.

Викентий весьма одобрительно отнесся к тому, что его гости покинули киббуц и направили свои стопы в обитель господню. Однако из последующего разговора Хаим почувствовал, что, пользуясь безвыходным положением своих гостей, иеромонах не прочь склонить Хаима и Эзру навсегда остаться в подворье и принять христианство. Хаиму стало не по себе. «Та же картина, что в раввинате! — подумал он. — У нас, можно сказать, земля горит под ногами, а он, знай, свое мелет…»

Хаим молча слушал иеромонаха. «Пусть себе думает, что бросает зерна в благодатную почву, — размышлял он. — Лишь бы нам переночевать здесь. А завтра скажем ему «спасибо», и поминай как звали…»

— Однако ж для начала надобно вам поесть, — сказал Викентий, прервав свои речи о благодатной жизни монашеской братии. — Так заведено спокон веков в подворье. И никакой беседы не ведется, покамест пришелец не накормлен…

Он повел Хаима и Эзру в трапезную и попутно рассказывал, чем знаменательны были в отдаленные времена здания, мимо которых они проходили. С особой гордостью он говорил о значении Мейданской площади, пятиглавого Троицкого собора и здания, где некогда помещался генеральный консул Российской империи.

— Вон то поодаль, — указал Викентий, — дом высочайшего присутствия его императорского величества царя-батюшки Руси нашей великой… Это единственное, что связывает на чужбине россиян с отечеством, кроме, естественно, постоянно пребывающего средь нас духа святой русской православной церкви… И по воле божьей, несмотря на смутные времена, собор во имя святой Троицы и монастырь, равно как наше подворье и прочие заведения, доселе пребывают в полном ведении и духовном повиновении священного синода Московской и всея Руси патриархии и ее местоблюстителя, владыки нашего святейшего Сергия!..

Совсем стемнело, когда они подошли к трапезной — длинному, мрачному строению со множеством небольших и тускло освещенных, словно тюремных, окон.

— А вот и трапезная нашего мужского флигеля… Милости просим отужинать. Не бахвальства ради скажу вам, что братья наши во Христе одинаково хлебосольны со своими прихожанами или паломниками, равно как и с иноверцами, идущими к нам с миром и любовью…

Во время ужина иеромонах Викентий снова, уже более откровенно, предложил пришельцам остаться в подворье, уединиться в молитвах, которые будто бы «оберегают человека от грехопадений и имеют чудодейственную силу освобождать душу от мирской суеты и мучений».

На этот раз Хаим ответил:

— Верю вам… Хорошо живут ваши люди и вкусно едят. Очень! Ей-богу!.. Но на такое дело, о котором вы говорите, не сразу же решишься… Надо подумать, чтобы потом не раскаиваться…

— Известное дело, торопиться ни в чем не следует! Побудете у нас, поглядите, что к чему, и решите… Дело это сурьезное!

— Что за вопрос! Конечно, надо подумать. И приятелю своему все рассказать и растолковать. Ведь он совсем не знает русского языка и не понимает, о чем мы разговариваем…

— И то справедливо, — подхватил снова Викентий. — Подумайте, потолкуйте меж собой, а там, глядишь, и решение само по себе придет…

После сытного ужина Викентий проводил своих гостей к мужскому флигелю, продолжая без умолку говорить о смиренной и праведной жизни братьев россиян в монастыре.

— Как говорят просвещенные люди, утро вечера мудренее, — напутствовал он их перед тем, как удалиться. — Сладко поспите, отдохнете, поглядите, как наша братия живет в подворье, а там и потолковать можно. Времени у нас вдоволь, торопиться некуда… Не зря же поговорка гласит: поспешишь — людей насмешишь!

На следующий день, едва иеромонах Викентий закончил утреннюю молитву, его вызвали к поджидавшим у входа в храм Хаиму и Эзре. И Хаим сразу сказал ему, что они решили уехать в Хайфу, где наверняка сумеют попасть на какой-нибудь корабль.

— Кочегарами пойдем работать, грузчиками, кем угодно! Лишь бы выбраться с этой «обетованной земли». Спасибо вам за приют, за хлеб-соль… Спасибо и за то, что хотели приобщить нас к своей братии, да только не суждено этому сбыться: наши недруги рано или поздно узнают, где мы, и тогда не миновать беды… Да и вы будете казнить себя, что уговорили нас остаться… Хотя мы ничего плохого не сделали, ей-богу!

Викентий был обескуражен таким оборотом дела. А Хаим, желая поскорее закончить прощальное объяснение и уловив, какое впечатление произвело их решение на земляка в монашеской рясе, осмелился напоследок попросить иеромонаха ссудить их небольшой суммой — хотя бы только на оплату проезда по железной дороге.

Растерявшийся было служитель бога сразу обрел дар речи, как только разговор зашел о деньгах.

— В нашем подворье вас потчевали и дали ночлег без всякой за то платы — таков у нас обычай. Можем и довезти до Яффы: туда ежедневно ходит наш транспорт… Однако денежных средств у меня, раба божьего, не водится, как и у несчастных братьев ваших, денно и нощно тяжко работающих в киббуцах… Господь свидетель! Ни гроша у меня за душой…

Втайне иеромонах надеялся, что, быть может, отсутствие денег вынудит этих пришельцев, хотя бы на время, отказаться от задуманного, а там, глядишь, попривыкли бы и вовсе остались в подворье. Тогда и славы у него прибавилось бы за обращение заблудших овец господних на праведный путь, и рабочих рук в монастырском хозяйстве стало бы больше. Но и эта его надежда не оправдалась.

— Ну что же делать: на нет, как говорится, и суда нет, — сказал Хаим. — Пойдем пешком, побираться будем, лишь бы поскорее унести ноги отсюда… Еще раз спасибо вам за все, и прощайте!

— С богом, раз так, — разочарованно ответил иеромонах и трижды перекрестил каждого. — Может, и впрямь лучше быть своим среди чужих, чем на земле обетованной чужим среди своих… Всякое в наш век бывает!.. А в случае чего возвращайтесь. Ворота нашего подворья, как и сердца наши, всегда открыты для страждущих и бедствующих…

На пути в Тель-Авив Хаим мучительно думал, как он сможет отыскать Ахмеда, если они в глаза друг друга не видели. Но все оказалось гораздо проще, чем думалось. У входа в порт в группе носильщиков Хаим заметил знакомое лицо человека в белой чалме. Он тотчас же узнал в нем араба, с которым не раз встречался, когда работал помощником шофера на рейсовом автобусе. Грузчики почтительно называли его «учителем» или просто по имени — Ахмедом. Хаим воспрянул духом. Он был почти уверен, что именно этот Ахмед и ждет их. В свою очередь Ахмед, уже зная об аресте Моисея, пристально наблюдал за робко приближавшимися Хаимом и Эзрой. Ахмед поспешил им навстречу, чтобы объясниться без свидетелей. Впрочем, объяснений не потребовалось. Ахмед узнал Хаима и, чтобы убедиться в том, что именно их и должен был привести Моисей, спросил:

— А где же ваш провожатый?

— Шофер?

— Да, с грузовой машины. Не заболел ли?

— Заболел… — грустно произнес Хаим. — И, наверное, тяжело!..

— Да, случилось несчастье… Но ничего! Вы следуйте за мной… Жду вас давно. Думал, что у вас тоже беда…

Ахмед повел беглецов на пристань. Судно уже отошло от причала и стояло на якоре вдали от пристани. Вскоре к причалу подплыла моторная лодка. Оставив Хаима и Эзру в стороне, Ахмед подошел к ней. Переговорив с одним из матросов, он указал на стоявших поодаль Хаима и Эзру. Матрос, окинув Хаима взглядом, посоветовал сбрить ему бороду, чтобы не выделяться среди пассажиров судна. Парикмахерская рядом, времени хватит: он сам пока пойдет по поручению капитана в таможню.

Ахмед дал Хаиму монету и направил его в парикмахерскую, сам остался с Эзрой.

Сидя в кресле брадобрея, Хаим с облегчением подумал: «Не пройдет и получаса, как мы будем на пароходе, все мытарства и страхи останутся позади». О том, что ждет их в Констанце, думать не хотелось. Главное — выбраться отсюда. Взглянув в зеркало, он не узнал себя: совсем другое лицо — худое, в веснушках, со смешными, оттопыренными ушами. Невольно вспомнилось ему, что в последний раз брился, когда поехал к Ойе в больницу и она впервые после родов вышла к нему, счастливая, радостная, с сияющими глазами. Он бросился к ней, прижал к груди и долго гладил прильнувшую к его плечу голову. Гладко причесанные волосы был стянуты в тугой узел. И вся она, его Ойя, была такая родная — маленькая, худенькая, беззащитная, единственная и любимая… А теперь он уезжает, оставляя ее могилу…

Расплачиваясь с мастером, Хаим все еще находился во власти горестных воспоминаний. Он не обратил внимания на доносившиеся с пристани крики и на то, что свободные от работы мастера покинули салон. Лишь выйдя из парикмахерской и увидев бегущих вдоль причала Эзру и преследующих его Арье Херсона с какими-то парнями в голубых рубашках, Хаим замер, не зная, что делать, на что решиться. Услышав окрик Ахмеда, Хаим опрометью бросился вслед за ним к причалу и там спрыгнул в поджидавшую его моторную лодку. Матросы, тоже напуганные происходящим, тотчас же уложили его на дно лодки и накрыли брезентом.

Бежавший Эзра вдруг резко остановился, обернулся лицом к преследователям и первого, налетевшего на него, отшвырнул с такой силой, что остальные голуборубашечники не посмели приблизиться: остановились полукругом, тяжело дыша, как стая гончих псов, настигшая добычу.

— Хватайте его! — в бешенстве крикнул Арье Херсон и первым стал приближаться к Эзре. — Не смей, Эзра! Будет хуже…

Но Эзра легко, в два прыжка настиг Арье Херсона, ударом свалил его с ног и бросился к причалу. Еще издали он увидел моторную лодку, удалявшуюся от берета к пароходу. И Эзра с разбегу кинулся в море.

Преследователи растерялись. Что делать: догонять ли вплавь беглеца, который стремительно удалялся от берега, или оказывать помощь валявшемуся без сознания Арье Херсону. В это время от причала отделился английский сторожевой катер, командир которого решил, что в море уходит преступник, пытающийся скрыться от правосудия.

Моторная лодка еще не подплыла к румынскому судну, когда сторожевой катер, набирая скорость, устремился к пловцу. Но настигнуть его оказалось не легким делом: Эзра был отличным пловцом. Увидев приближавшийся катер, он нырнул и надолго исчез из поля зрения преследователей. Его черная голова появилась вновь на поверхности далеко в стороне от прежнего места, и когда, круто развернувшись, катер направился к нему, Эзра снова нырнул и снова выплыл не там, где его ожидали. Эту неравную борьбу Эзра вел до тех пор, пока не увидел, что моторная лодка, на которой находился Хаим, уже поднята на борт румынского судна. Дождавшись приближения катера, Эзра поднял руку, приветственно помахал ею в сторону румынского парохода и погрузился в море.

Долго, стоя у иллюминатора, Хаим сухими от горя глазами смотрел на спокойное море, тихое и ласковое, на катер, круживший, как стервятник, между причалом и румынским судном, на тусклые огоньки города, слабо мерцающие в сумерках, на черное небо с большими звездами. Там оставалась «земля обетованная».

«Обетованная? — Хаим горько усмехнулся. — Для кого?» В памяти всплыли слова Моли: «А ланд фун гройсе штерн ун мит битерэ трерн…»[151].