Глава 2. Гавменнескеры — Стража рассвета — Все возвращается


Корабль звался «Ньёрнорд», он пришел из земли данов и принадлежал торговцу Акке, который намеревался идти к Скагерраку, затем обогнуть земли данов с севера и через Каттегат выйти к Хавну. То была небольшая рыбацкая деревушка, что насчитывала едва ли сотню жителей, но Акке пророчил ей великое будущее, ибо Хавн располагался точно на стыке владений данов, свеев и балтов.

Для Карна и Мидаса маршрут «Ньёрнорда» стал настоящим подарком судьбы, ибо по словам Акке, который не раз пересекал Море балтов, от Хавна до Арконы можно было добраться за полдня, и это если на неспешном торговом кнорре. Но в самом Хавне и окрестных портиках не составит труда пересесть на что-то побыстрее и маневреннее, вроде снеккара.

Но кое-чего Карн не понимал. По словам Мидаса, нордманы с севера практически ничего не знали о землях притенов, разве что на Оркады в древности наведывались, но как-то не прижились на тех скалистых утесах, где даже могилу вырыть — большая проблема. А вот даны с юга давно и успешно торговали с Пертом, хотя то был единственный притенский город на их торговых картах. Гораздо дольше и успешнее они торговали с англами и саксами, что жили южнее.

В принципе, все это было не существенно для двух странников, одетых как притенские друиды и возжелавших посетить древнюю твердыню русов. Сами по себе они вызывали гораздо больше вопросов, ответы на которые давать совсем не хотелось. Однако Карн прочел ауру Акке еще в порту Ист-Хейвена, а Мидас с пары слов понял, что этому невысокому чуть грузноватому мужику с копной черных смолянистых волос, перехваченных на затылке в тугой конский хвост, можно верить. Однако ж на всякий случай поверх двух золотых браслетов, что шли в счет оплаты проезда для них с Карном, фригийский царь сунул капитану еще один.

— Интересное у тебя имя, — Мидас хитро посмотрел на Акке. Они стояли на носу «Ньёрнорда», что резным бортом дерзко разгонял плотный матовый туман, нависший у самой воды. — Таких имен не дают в землях данов, я прав?

Акке прищурился в ответ. Учитывая, что у него был всего один глаз (другой скрывался под засаленной льняной тряпкой, небрежно перекрывавшей правую часть головы), вышло забавно. Судя по кривой улыбке, капитан и сам об этом знал.

— А прав ли буду я, — спросил он в ответ. — Если предположу, что не бывает ни притенов, ни англов с таким цветом глаз, как у тебя, почтенный Вагни?

Не дожидаясь ответа, Акке повернулся к Мидасу спиной и уставился под киль корабля, будто что-то выискивал. Под попутным ветром «Ньёрнорд» споро рассекал водную гладь, точно лезвие клинка — не прикрытую доспехом плоть. Ветер был холодным, но капитан кнорра, казалось, не ощущал дискомфорта. На нем была лишь шерстяная рубаха — ни плаща, ни худа — и все же он ни на мгновение не терял молодцеватую выправку.

— Пожалуй, некоторым вопросам лучше оставаться без ответов, — резонно согласился Мидас. Карн, сидевший прямо на досках подле невысокого борта, опустил голову и улыбнулся.

— «Ньёрнорд» это на языке нордманов, — приговорил он, поняв, что Мидас не намерен продолжать разговор. Сам он ощущал в ауре Акке, что капитан не прочь побеседовать, пусть даже и на двусмысленные темы. — Они похожи, нордманский и данский. Да и руны у вас едва отличимы. Но все же не дан прозвал твой корабль.

Сначала Мидас удивился лингвистическим познаниям Карна, но потом вспомнил, что хотя у того под рукой и не было Сердца Хрунгнира, он все же оставался Левиафаном. Да и память к нему вернулась, пусть и не в полном объеме.

— Такого вопроса я мог ожидать от нордмана, но никак не от притена, — Акке обернулся на голос парня и оперся чреслами о выбеленный солнцем и солью борт кнорра. — С такими познаниями ты действительно мог быть друидом, если бы не твои руки. Это руки воина.

Карн улыбнулся, глядя в сторону Акке. Покидая земли Коннстантина, он думал о том, что ему придется скрывать лицо под капюшоном, чтобы его притенские татуировки не вызывали лишних вопросов. Но теперь он понял, что в этом нет необходимости. Большинству было просто плевать на его «художественную резьбу по мясу», а таким, как Акке, не нужно было знать, что значит «нгител», чтобы определить — кто перед ним.

Этот суровый морской волк, определенно — нордман по происхождению, многое утаивал, но давно привык к тому, что его секреты навсегда останутся таковыми, просто потому что не найдется человека, который захочет и сможет их раскрыть. Но Карн и Мидас были людьми иного сорта и капитан отлично это понял, а потому не устоял перед возможностью сыграть в эту замечательную игру.

Над килем кнорра повисла тишина, наполненная шелестом волн, мерно бьющих в борта, и ритмичным поскрипыванием палубы. Большая часть команды спала на лавках и под ними, прислонившись к бортам и ящикам с товарами. Они уже третий час шли под мощным западным ветром и не было необходимости работать веслами.

Акке даже впередсмотрящему позволил вздремнуть, заняв его место. Но тот использовал свободное время иначе — зарезался в товисах со старшим помощником капитана. Они сидели у кормы, разложив игральную доску на бочонке с засаленной рыбой. Мидас без труда в этой игре нордманский хнефатафл.

— «Железо севера», — нарушил тишину Акке. — Так с языка нормаднов переводится «Ньёрнорд». Я хожу на этом кнорре уже двенадцать лет и ты первый, кто обратил внимание на его название.

— Мне это показалось очевидным, — пожал плечами Карн.

— Как и мне показалось очевидным, что вы двое не странствующие друиды, — Акке хотел было повторить жест Карна, но тут же сообразил, что в данной ситуации это бессмысленно. Его бледно-синий глаз покосился на Мидаса

— Слишком богаты для притенских мудрецов? — скривился тот, почесав подбородок.

— Слишком, — кивнул Акке. — А еще среди друидов нет профессиональных воинов.

— А мы, стало быть, воины? — вздернул брови Мидас. — Профессиональные?

— Неа, — покачал головой капитан. Он внимательно посмотрел на Мидаса, потом перевел взгляд на Карна, который повернул лицо в его сторону. — Вы оба — нечто большее. Я многое видел, поймите, и в море, и на суше. Но таких как вы еше не встречал.

— И это пугает? — серьезно спросил Карн.

— Я из Тронхейма, — Акке гордо вздернул голову. Он уже не таился перед ними. Команда спала, а впередсмотрящий со своим оппонентом по игровой доске были слишком заняты игрой, так что никто не мог слышать его признание. — Я ничего не боюсь.

— Но ты среди данов и уже давно, — вступил в разговор Мидас. — Полагаю, на то есть веские причины.

— Есть, — кивнул Акке и его взор на мгновение потерял четкость. — Я был знаменосцем ярла Йоргена. Мы тогда воевали со свеями и дошли почти до Эльвдалена. Легкая победа, но лишь вернувшись назад, мы поняли, что произошло. Ярл Фольке отвлек нас малыми силами и увел от дома, а сам с большей частью хирда сжег все — от Рёрсу до Схьёрдала. В Схьёрдале жила моя семья — жена и четыре дочери. Я до сих пор чувствую на руках холод их обескровленных тел, над которыми раз за разом надругались хирдманы Фольке.

— Я слышал эту историю, — проговорил Мидас, решив поддержать капитана, наплевав на всякую секретность. Знаменосец конунга Эйрика действительно мог знать о тех событиях, а вот притенский друид — нет. — Вы тогда за двое суток дошли до Эстерсунда, хотя хирд на марше мог покрыть то расстояние не менее, чем за четыре-пять дней.

Акке не обратил внимания на замечание Мидаса, лишь коротко кивнул, не отрывая взгляда от далекого прошлого, которое останется с ним до последнего вздоха.

— Я знаю, что это неправильно, но до сих пор не могу перестать задавать себе один вопрос, — капитан кнорра прикрыл единственный глаз и обхватил голову руками. Затем резко выпрямился, его жесткие морщинистые ладони цвета слоновой кости непроизвольно сжались в кулаки. Он ударил ими о борт корабля и с вызовом посмотрел в низкое серое небо. — Где были мои боги? Где они были, когда мою жену и дочерей насиловали? Где они были, когда мою жену и дочерей убили, а потом снова насиловали? Где?

Он не кричал и не было в его голосе неудержимой ярости, которой там следовало быть. Боль прошлого давно прижилась в сердце старого капитана, но память, память раз за разом наводняла его душу темными образами, которыми нужно было с кем-то поделиться. Он годами копил эту тьму в себе и вот, встретил двух странников, которых никогда больше не увидит. Он столкнулся с ними по воле судьбы, и почуял в их душах что-то знакомое, будто увидел за их спинами секреты, могущие изменить все.

И он открылся им. Потому что порой проще рассказать все незнакомцу, чем самому близкому человеку. Особенно когда самых близких людей уже нет в живых. Когда их отобрали без надежды на возвращение.

— Я думаю, твои боги были там же, где и всегда, — ответил Карн, хотя едва ли Акке требовались какие-то ответы. Но его слова прозвучали и в них было чуть больше жестокости, чем он хотел. — Они были где-то далеко. Слишком далеко от смертных и их проблем.

Мидас бросил на Карна короткий взгляд и ощутил незнакомое чувство. Укол вины? Или это крома, выторгованная у команды за пару медных колец, дает о себе знать?

— А каково это им? Умирать? Богам, я имею ввиду, — продолжал Акке, уже далеко не в полной мере контролируя свои речи. Карн понимал его и не пытался остановить. Пусть лучше сейчас, с ними.

Настала очередь Мидаса едва слышно вздыхать и окунаться своим медовым взором в прошлое, о котором хотелось забыть навсегда.

— Думаю, плохо. Хуже, чем смертным, — глухо уронил он. Карн повернул голову в сторону древнего бога. Внезапный порыв Акке что-то затронул в душе фригийского царя. Парень уловил изменения в его божественной ауре, но не смог их прочесть.

— Почему же? — удивился капитан и посмотрел на Мидаса. Его бледно-синий глаз стал прозрачным и чистым, в нем не отражалось ни единой эмоции.

— Потому что для смертных гибель — лишь начало, а для богов… для богов это конец, — в этих словах прозвучала беспредельная тоска, замешанная на тысячелетней усталости. У Карна заломило сердце.

— А они не возвращаются? — Акке не переставал смотреть на Мидаса, он заглядывал ему в лицо со смесью интереса и благоговения, будто понимал — кто на самом деле стоит перед ним. — Я слышал легенды о том, как Всеотец воплощался в телах смертных. Но это другое, я говорю не о…

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — мягко перебил Мидас. — Они могут вернуться, но почти никогда этого не делают. Потому что… потому что это как начать все сначала. Прожить тысячу жизней и вмиг забыть обо всем, что узнал, оставшись наедине с болью и пустотой. Без всякой надежды.

— Многие из смертных каждый вечер засыпают так — без всякой надежды, но каждое утро они просыпаются вновь и живут дальше, — невесело улыбнулся Акке. Карн понял, что капитан постепенно приходит в себя. По в его ауре он увидел, что морскому волку действительно стало легче.

— Вот поэтому боги от века завидуют смертным, — заключил Мидас. Он изо всех сил стискивал зубы, чтобы сдержать бурю эмоций, готовую прорваться сквозь нетвердый заслон его ослабленной воспоминаниями воли. Фаланги пальцев, впившихся в борта кнорра, побелели. — Боги завидуют силе смертных. Их духу. Их жизни. Настоящей жизни, а не ее грубому суррогату, у которого даже цели нет.

Карн положил ладонь на борт корабля и заскользил ею в сторону Мидаса, пока не коснулся его руки. От легкого прикосновения древний фригийский царь едва не подскочил на месте, будто ужаленный электрическим разрядом. Но не отдернул ладонь, и спустя мгновение по его телу разлилось успокаивающее тепло. Он глубоко вздохнул и посмотрел на парня с безграничной благодарностью, а тот просто кивнул в ответ, хотя и не мог видеть его взгляда.

Мир вновь набрал привычный ход и двинулся к неведомым берегам будущего, оставив прошлое далеко позади, в сером мареве призрачных воспоминаний, клубящихся над ленивыми всплесками нетленных вод бытия. Странный момент, раскрывший такие разные и вместе с тем — такие похожие сердца, напоенный болью, но давший каждому надежду или, быть может, лишь ее призрачную тень, прошел. Акке вновь уставился под киль кнорра, привычно прищурив свой единственный глаз. Корабль вышел из тумана, небо над кожаным парусом прояснилось, обнажив прозрачную синеву.

Они просидели в тишине еще с полчаса, пока острый взор Акке не заметил что-то у самого горизонта на севере. Капитан застыл, точно изваяние, и, не мигая, уставился вдаль. В его взгляде Мидас прочел тревогу и посмотрел в том же направлении. У него было великолепное зрение, он видел лучше любого из смертных, но здесь речь шла об умении вычленять мельчайшие детали на однотонном постоянно меняющимся фоне. Этот навык можно обрести лишь годами ходя по морю и тут мало какой бог мог бы сравниться с опытным капитаном. Разве что Ньёрд.

Карн не мог прильнуть к горизонту подобно своим спутникам, но парень отчетливо уловил изменения в их аурах. Его окутала тревога, он поднялся, держась руками за борт кнорра.

— Что происходит? — спросил он полушепотом, прикинув, что команде пока не обязательно знать о тревогах капитана, которые могут и не оправдаться. Хотя сам он уже ощущал в воздухе сгущающиеся тенета большой беды.

— Все на весла! — заорал Акке с таким остервенением в голосе, что Карн невольно схватился за секиру у пояса, а единственная рука Мидаса скользнула к ножнам, что висели у правого бедра. Теперь у правого, не левого.

Команда «Ньёрнорда» подскочила в полном составе. Шерстяные плащи, которыми укрывались спящие, полетели на палубу, как и доска для игры в товисах вместе с медными безделушками, что выступали в роли очередной ставки.

Мидас еще в порту Ист-Хейвена понял, что полторы дюжины рубак Акке — не случайные люди, они давно работают вместе, не первый год. Некоторые из них больше походили на воинов, чем на торговцев, что, в сущности, не удивляло. Удивило то, что восемнадцать человек в одно мгновение будто переместились в пространстве — вот они спят или погружены в хитросплетения игровой партии, и вот уже яростно налегают на весла, а впередсмотрящий впился глазами в горизонт, хотя секундой ранее сидел на корме в максимально расслабленной позе и думал лишь о том, как зажать вражеского конунга и наконец отыграться.

А вот Карну ситуация показалась вполне естественной. Он вспомнил капитана Марвина и стальную дисциплину на его корабле, закалила которую вовсе не жестокость, а понимание того, что выжить в борьбе со стихией можно лишь в том случае, если каждый будет делать свое дело и делать его достойно. Дашь слабину, попытаешься облегчить себе задачу — и поставишь под угрозу всех. С такими в море разговор короткий, так что в опытной слаженной команде просто не могло быть лентяев или откровенных глупцов.

— Я вынужден повторить вопрос своего друга, — Мидас отлип от горизонта, не в силах что-либо разобрать среди тысячи тысяч равномерно вздымающихся гребней, что походили друг на друга точно близнецы. В его голосе звучала тревога и Карн даже не обратил внимания на то, что бог называл его другом. — Что происходит? Что ты видишь, Акке?

— Я вижу то, чего не хочу видеть, — процедил капитан. Он не носил ни клинка, ни секиры, но на его поясе висел длинный и широкий сакс, подобный нордманским боевым ножам, только еще больше. И сейчас Акке инстинктивно сжимал его рукоять. — Вы слыхали о командах, пропадающих в открытом море?

— Суда, атакованные стурвормами или марулами? — уточнил Карн, которому совсем не нравилось, к чему клонит капитан. Более того, он чувствовал, как меняется аура членов команды. Нет, пока еще не страх, это были стойкие и опытные моряки, которых не просто напугать одними лишь словами. Но слова эти исходили из уст их капитана, а потому не могли не возыметь эффекта.

— Корабли, разграбленные пиратами? — почти тут же спросил Мидас. Фригийский царь подумал, что, быть может, переоценил Акке и тот, как и положено бывалому моряку, охоч до лихого фольклора.

— Нет, — капитан мрачно покачал головой, не разжимая ладони, обхватившей потемневшую от времени рукоять сакса. — Я говорю о судах, которые северяне называют хелькарами, кораблями-призраками. Их встречали с давних времен по всему Северному морю. Корабли с полными трюмами, с вооружением, целые и невредимые. Никаких следов борьбы, ни капли крови, ни лоскута порванной одежды. Но без команды. Ни единой живой души.

Мидас посмотрел на Карна, он знал, что парень почувствует его взгляд. Карн отрицательно покачал головой, он нещадно шерстил свою память, но не находил там ничего, что могло бы объяснить слова Акке. С потерей Сердца Хрунгнира он забыл почти все, что узнал, пока был Левиафаном.

— Похоже на морской фольклор, — пожал плечами Мидас, который, однако, не собирался расслабляться. Сказал, что подумал. Потом спохватился. — При всем уважении, капитан.

— Может и фольклор, — покивал Акке, не отрываясь от горизонта. — Мадс, на три грога вправо! Гребите мощнее! А то не уйдем.

Последнюю фразу он произнес почти шепотом и его интонация не понравилась ни Карну, ни Мидасу. Они вновь переглянулись, и в этот раз уже фригийский царь покачал головой, а парень прочел в его ауре чувства, которые бередили и его собственную душу. Судя по всему, если Акке действительно пытался от кого-то уйти, то сам он едва ли верил в успех этого предприятия.

— Гавменнескеры, — капитан будто выплюнул это слово. Рулевой взялся за румпель и повел его в сторону, меняя направление движения корабля. Кнорр ощутимо качнуло и он стал забирать правее. — Люди моря, что живут во глубине неспокойных вод и путешествуют на чудных кораблях, способных ходить не по волнам, а под ними. Я слышал эти истории, встреча с гавменнескерами навсегда меняет жизни людей. Те, что ходят на кораблях с белыми бортами, могут исцелить и одарить несметными богатствами. Но те, у которых борта выкрашены в черный цвет, несут смерть.

— Говорят, это они оставляют за собой хелькары, — вставил впередсмотрящий. Его звали Сван. Высокий и стройный мужчина, крупные сухие мускулы, весь в шрамах, вероятно — бывалый воин. А по их с Акке взаимоотношениям Мидас прикинул, что он приходится капитану скорее телохранителем, чем деловым партнером.

— Я их чувствую, — неожиданно встрепенулся Карн. На самой границе восприятия посреди блеклого серого океана он ощутил нечто большое и холодное. Объект поражал своей колоссальностью и своей не-жизнью. Раньше измененный взор Карна улавливал вокруг корабля лишь бледные крапинки, а иногда и целые скопления, какие-то побольше, другие поменьше. Парень быстро понял, что так он видит морских обитателей — рыб и даже медуз.

Но то, что он ощущал теперь, не было живым. И тем не менее, оно обладало волей, жестоким механическим стремлением, а под его ледяной, как само море, кожей таилось нечто опасное. Карн коснулся его сфокусированным ментальным взглядом, но когда попытался проникнуть внутрь, его будто отбросило обжигающей волной нестерпимой боли. Он вскрикнул, но тут же успокоился, почувствовал на своем плече руку Мидаса.

— О чем ты? — древний бог всматривался в лицо парня. — Кого ты чувствуешь?

— Они тоже нас чувствуют, — Карн будто проигнорировал вопрос Мидаса. Перед его внутренним взором промелькнула череда образов. Корабль, что ходит не по волнам, а под ними… Черные борта, покрытое алыми разводами дно… Существа, похожие на людей, но не люди…

Мидас вновь посмотрел на север, и в этот раз ему показалось, что он действительно что-то заметил. Точно, вот оно! Нечто двигалось к ним на большой скорости под водой, но достаточно близко к поверхности, чтобы создавать едва различимую рябь вдоль вектора движения. Мидас обернулся к капитану, потом вновь посмотрел на объект у горизонта, который за минувшее мгновение стал еще ближе.

— Нам не уйти, — констатировал фригийский царь. Акке достал свой кинжал из ножен и обернулся к команде.

— Сушить весла! — проорал он, стараясь перекричать внезапно поднявшийся ветер. — Парус долой! Готовиться к бою!

Люди споро, без лишних вопросов, затянули весла на корабль и уложили их вдоль борта. Сван метнулся к мачте и с помощью двух крепких молодцев в мгновение ока убрал парус. Все полезли под лавки за оружием, потом с внешнего борта сняли круглые щиты. Кольчуг и шлемов никто не надел.

— Ты уверен? — спросил подошедший Сван. Щит он забросил за спину, а в правой руке сжимал узкую боевую секиру на длинном древке. Мидас обратил внимание, что древко в верхней трети плотно обмотано кожаным шнуром. Сам он редко бился секирами, но знал, что пропитанная отверждающими составами кожаная обмотка снижала вероятность того, что дерево треснет при ударе. Такую секиру можно было даже поставить в скользящий блок против клинка или боевого ножа.

Акке посмотрел на Свана и ничего не ответил. Он был ниже ростом и в целом по габаритам уступал почти всем нордманам и даже притенам, которых Карну или Мидасу доводилось встречать. Капитан подошел к лавке и достал из-под нее свой щит. Очевидно, это был именно его щит, потому что в диаметре он составлял чуть более двух третей от диаметра щита любого из его воинов. Это был практически баклер, но в паре с длинным боевым ножом и с учетом общей комплекции Акке смотрелся гармонично. Мидаса все это интересовало лишь с практической точки зрения — если им предстоит бой, то очень хочется верить, что капитан кнорра умеет не только торговать и водить корабли по морю.

Приближающийся объект к этому моменту был уже хорошо различим и сомнения, если они у кого и были, развеялись точно облачко горячего дыхания в мороз. Воины под руководством Свана встали стеной щитов по левому борту, откуда двигались гавменнескеры. Акке занял позицию у мачты, рядом с ним замер Мидас. Древний бог сжимал в руке длинный нордманский клинок, позаимствованный у кого-то из павших на пристани Арброта. В его левой руке лежал скрамасакс, на четверть короче, чем нож Акке, но не менее опасный на вид.

Карн достал из-за пояса обе секиры, что не могло укрыться от Мидаса.

— Как ты собираешься драться, парень? — вопрос, однако, задал вовсе не фригийский царь. Это был Сван, стоявший подле капитана с двумя воинами. Они образовали резервный отряд, готовый заткнуть брешь в стене щитов, заменив собой раненых и павших.

— Ты его плохо знаешь, — хмыкнул Мидас, бросив короткий взгляд на Свана. — Чтобы укоротить тебе язык, глаза ему не понадобятся.

Сван утробно загромыхал, издавая звуки, которые, вероятно, можно было интерпретировать, как смех. Некоторые воины поддержали его, другие были слишком сосредоточены, настраиваясь на предстоящую битву.

Карн был уверен, что далеко не все из них профессиональные бойцы, однако у нордманов, данов и свеев так заведено — у них каждый мужчина был в первую очередь воином, а потом уже — кем заблагорассудится, торговцем, фермером, ремесленником. Собственно, притены в этом смысле ничем не отличались от своих дальних соседей (а может и родственников).

Однако парень не наблюдал паники. Они боялись, теперь он четко ощущал это в аурах каждого из них, даже образы Свана и Акке были подернуты серой дымкой страха, пусть и не такой плотной, как у остальных. Но вместе со страхом он видел в них уверенность и сосредоточение.

Карн непроизвольно улавливал поверхностные мысли команды «Ньёрнорда». Кто-то думал о семье, кто-то вспоминал хмельные пиры и славные воинские победы. Двое или трое переживали о том, что не смогут продать богатую добычу, выторгованную у притенов. Но никто не собирался сдаваться, молить о пощаде. Они были намерены драться, более того — они собирались победить, хотя каждый слышал легенды о гавменнескерах и понимал, что надежды нет.

А потом заговорил Акке.

— Воины мои и братья, — начал он, подняв свой синий глаз к небесам, которые воля богов вновь запаяла серой пеленой. — Мы давно вместе и для меня было честью пройти этот путь с вами. Я не ведаю, что нас ждет. Но я знаю, что Тюр направляет руку каждого достойного воина. И я знаю, что вы все — достойные воины!

Бойцы ударили о щиты и Карн увидел своим внутренним взором, как их ауры сливаются вместе, образуя пока еще аморфное полупрозрачное, но уже вполне устойчивое облако, искрящееся багровыми искрами нарождающейся боевой ярости.

— А еще я знаю, что гавменнескеры, кем бы они ни были, ненавистны Ньёрду, подателю благ, что отяжеляет паруса ветром, а кошели — звенящим серебром! — и вновь воины ударили в щиты. Облако их объединенной ауры стало плотнее, к всполохам ярости добавились коронные разряды неистовства.

Мидас не мог видеть того, что видел Карн, но древний бог ощущал, как ускорился пульс воинов, стоявших рядом с ним, как участилось их дыхание, как они разомкнули губы в холодном оскале и дыхание их стало напоминать утробное рычание готового к броску хищника. Он и сам готов был поддаться этому ощущению, вспомнив то время, когда еще мог это делать.

— Кем бы они ни были, пусть отправляются в Хель! — прокричал Акке и гром сотряс небеса где-то вдали, вторя его словам. Ветер окреп, но воины уже не чувствовали холода. Они вновь замолотили по щитам клинками и секирами. — А мы, братья, отправимся в Вальхаллу!

Воины взревели и Карн увидел, что теперь они — одно целое. Бесформенное облако единой ауры стало монолитом, гранитной стеной, изрезанной алыми, синими и черными прожилками, пульсировавшими точно вены под кожей живого существа.

— Я вижу, что твои воины готовы, — проговорил фригийский царь, обращаясь к капитану. — Самое время рассказать все, что ты знаешь о гавменнескерах на черных кораблях. Если это действительно они — нам не помешают сведения об их слабых местах.

— У них нет слабых мест, — процедил Акке, плотнее стиснув пальцами рукоять ножа. По изменившемуся голосу и потемневшему взгляду Мидас понял, что капитал «заряжал» не только своих воинов, но и себя самого. — А если и есть — некому об этом поведать. Это последнее, что человек видит в своей жизни, — черные борта чудных кораблей.

Несколько мгновений спустя все они убедились в справедливости этого отнюдь не фольклорного образа. Корабль гавменнескеров всплыл прямо перед ними. Из воды показался угольно-черный цилиндр не меньше пяти метров в диаметре. Он поднялся над морской гладью, превзойдя по высоте резной нос кнорра, и замер. Тут же что-то заскребло по днищу «Ньёрнорда» и воины, оглянувшись по сторонам, поняли, что основная часть судна все еще находится под водой, скрывая свои истинные размеры.

Раздался протяжный скрип, потом шипение стравливаемого воздуха и в верхней части цилиндра открылся круглый люк. Из люка появились четыре фигуры — тощие щуплые существа с серой облупившейся кожей, исполосованной черными сетями кривых вен, и жуткими глазами, в которых не было зрачков, а белок имел неестественный желтушный оттенок. Они смутно напоминали людей, двигались рывками и были одеты в лохмотья, от которых распространялся запах болезни и гнили. Ветер, как назло, стих и многие воины закашлялись от нестерпимой вони.

Что-то щелкнуло и Карн, который видел происходящее лишь в спектре энергетических течений, тут же узнал этот звук.

— У них автоматическое оружие, — тихо проговорил он, холодея в большей степени от того, как выглядели ауры этих созданий, некогда называвших себя людьми.

— Ага, — кивнул Мидас, сглотнув. — Но это полбеды, парень. У них боевая подлодка.

***

С минуту четыре существа изучали кнорр цепкими взглядами своих рыбьих глаз, от которых кишки сводило судорогой и они рефлекторно стремились опорожниться в то же мгновение. Но на «Ньёрнорде» ходили крепкие парни, так что никто не опозорил себя.

Затем гавменнескер, державший в руках нечто, удивительно напоминающее АК-74, кивнул одному из своих и тот выступил вперед. Он отстегнул от пояса небольшой прямоугольный прибор, обернутый чем-то вроде брезента, пробежал пальцами по его торцу и направил на людей.

Воины Акке в ответ лишь плотнее сдвинули щиты, лучники натянули тетивы, но не решились открыть огонь без команды. Акке не подавал виду, но терялся в догадках, что ему делать, и Карн, мгновенно уловивший его смятение, отлично понимал капитана. Он и сам не представлял, что происходит и как из этого выкарабкаться.

Тем временем гавменнескер водил прибором из стороны в сторону, будто сканировал команду кнорра. Наконец он удовлетворенно крякнул и повернулся к существу с автоматом, которое, как почувствовал Карн, было у них главным. К тому же выводу пришел и Мидас, ибо это создание держалось особенно надменно, явно выпячивая свое технологическое превосходство над варварами на тихоходной посудине из дерева и гвоздей.

Древний бог увидел, как над головой существа, вновь пристегнувшего странный прибор к поясу, заплясали едва уловимые огоньки, сливавшиеся в поток мерцающих смазанных образов. Спустя мгновение такие же огоньки появились над гавменнескером с автоматом. Едва ли кто-то из команды Акке понял, что происходит, но у Мидаса на этот счет не было сомнений — ублюдки общаются, причем не раскрывая рта.

В тот же момент Карн почувствовал, как именно они это делают, и отдаленная часть его сознания внезапно вспыхнула ослепительной болью, инстинктивно взламывая замок на одном из отделов глубинной памяти, что принадлежала Левиафану. Своим внутренним зрением он увидел, что в затылочные доли гавменнескеров вживлены высокотехнологичные имплантаты, которые позволяют усилием воли создавать локальные ноосферные образования. Фактически эти существа общались мыслеобразами.

Прошло еще мгновение и Карн понял, что это их шанс. Он пока не настолько силен, чтобы подавить волю живого существа, обладающего психологосом — устойчивым комплексом высших психических функций. Но с машиной он может справиться, парень не сомневался в этом.

Он наклонил голову влево, привлекая внимание Мидаса, и когда почувствовал, что фригийский царь смотрит на него, легонько кивнул. Затем парень сделал глубокий вдох и сосредоточился, медленно опуская голову, пока подбородок едва не коснулся груди. Он был уверен — Мидас понял его намерения, пусть и в общих чертах.

— Сложите оружие и отойдите к дальнему борту, — неожиданно проговорил гавменнескер с автоматом. Его голос был глубоким и низким, он извлекал звуки с гортанным придыханием и неестественно протягивал их, делая длинные паузы между словами. Говорил он на языке нордманов, который со своими диалектными нюансами использовали также даны и свеи. И говорил вполне членораздельно, хотя было ясно, что его речевой аппарат не привык к регулярной работе.

Мидас заметил, что в руках двух других гавменнескеров матово поблескивают черные угловатые предметы, которые не могли быть ничем иным, кроме как пистолетами. Древний бог мысленно покачал головой, прикидывая расклад, но тут же ощутил сгустившееся напряжение за своим правым плечом. У одного из лучников Акке сдали нервы, фригийский царь хотел удержать его от необдуманного шага, но не успел.

Стальной наконечник блеснул в воздухе подобно серебряной молнии и разлетелся на мириады осколков, столкнувшись с невидимой преградой. Энергетический щит, прикрывавший переднюю часть рубки (черный цилиндр, как теперь понял Мидас, был рубкой всплывшей подлодки), заискрил коронными разрядами и на несколько мгновений его поблескивающая полусфера стала различима невооруженным взглядом.

— Тор-громовержец, — прошептал Сван, осеняя себя Мьельниром. Воины, стоявшие перед ним в стене щитов, были бы рабы повторить этот жест, да только никто не рискнул опустить меч или щит.

Один из гавменнескеров рывком вскинул пистолет к бедру и дважды выстрелил. Оглушительные хлопки разорвали молочную тишину, застоявшуюся над морской гладью, и лучник упал навзничь с аккуратным отверстием в груди и развороченной шеей. Мидаса обдало фонтаном ярко-алой артериальной крови, но он не шевельнулся.

— Я повторю, — проговорил гавменнескер с автоматом, вскидывая свое оружие. Было очевидно, что ему нравится произносить эти слова, он наслаждался своей безграничной властью, чувствовал бессильную ярость этих людей и упивался ею. — Сложите оружие и отступите к дальнему борту. Никто не пострадает.

— Как же, — проскрежетал Акке и быстро глянул на Мидаса. Тот переадресовал его взгляд Карну и крепче сжал рукоять клинка, напружинивая все тело. Капитан заметил это движение, он медленно отставил правую ногу назад, чуть согнул колени. За ним Сван и другие воины приготовились к атаке. Гавменнескеры либо не заметили этого в своей надменности, либо сочли несущественной мелочью. О, как они ошибались!

— Еще мгновение, — одними губами произнес Карн. Его лоб и загривок взмокли от пота, а по спине струился узкий горячий ручеек. Тело парня мелко дрожало от напряжения, хотя от него не требовалось никаких физических усилий. Все это время он пытался добраться своим внутренним взором до имплантата, вживленного в затылок главного гавменнескера. Он как мог экранировал себя от жестоких мыслей и обжигающей ауры этого мерзостного существа.

На энергетическом плане гавменнескер напоминал черный огонь, который готов был прилипнуть к чему угодно, облепить и заразить своей разрушительной скверной. Он источал флюиды разложения и бесконтрольной, животной тяги к существованию, готовой подчинить себе окружающее пространство до последнего кванта.

Карн добрался до имплантата и погрузил в него щупальца своей воли, стараясь действовать как можно аккуратнее. Он не боялся что-то повредить, но опасался, что гавменнескер почует вторжение и предпримет меры. Парень действовал на уровне инстинктов, даже не пытаясь разобраться в устройстве имплантата — на это не было времени. Он отыскал узел, который, как ему показалось, соединяется с моторными областями коры головного мозга гавменнескера, и направил в него импульс собственной энергии, стремясь хотя бы на короткое время взять над ним контроль.

И у него получилось! Гавменнескер дернулся всем телом, будто от электрошока, его голова безвольно замоталась из стороны в сторону, а потом он направил автомат на одного из своих. Карн вскрикнул от усилия и тяжело упал на колени, заставив указательный палец существа нажать на спусковой крючок. Раздалась автоматная очередь, гавменнескер, стоявший рядом со своим командиром, почуял неладное и попытался отскочить в сторону, вскидывая пистолет. Три или четыре пули попали ему в плечо и раздробили сустав, однако он сам успел выстрелить, ранив ренегата в бок.

— Вперед! — заорал Акке, выскочив перед строем щитов. На острие атакующего клина вместе с ним двигались Мидас и Сван. — Тилль Вальхалл!

Они в мгновение ока перелетели через низкий борт кнорра и слитно приземлились на корпус подлодки, что был едва различим под серым покровом морских вод. За ними последовали остальные воины, они оказались по щиколотку в воде и некоторые упали от неожиданности, не поняв, что за бортом их ждут вовсе не ледяные объятия Северного моря, а твердая поверхность. Мидас и Акке рванулись вперед, стремясь забраться на рубку пока гавменнескеры не очухались. Фригийский царь почему-то был уверен, что энергетический барьер не рассчитан на людей и оказался прав.

Они уже карабкались по скользкому металлу, помогая друг другу, когда раздались выстрелы и два воины упали замертво с простреленными головами, еще двоих ранили. Акке первым оказался на вершине рубки, один из гавменнескеров попытался спихнуть его ногой, но капитан сместился в сторону и ударил боевым ножом с полного замаха. Гавменнескер яростно забулькал и повалился, держась обеими руками за обрубок ноги. Существо с автоматом направило оружие в Акке, но Мидас, взобравшийся вслед за капитаном, рубанул клинком снизу вверх, отводя дуло в сторону. Громовая очередь пронеслась далеко над их головами.

Фригийский царь ударил скрамасаксом снизу вверх, всаживая клинок в живот гавменнескера по самую рукоять. Он зарычал и повел нож еще выше, ломая ребра и грудную клетку мерзкого отродья, вскрывая его внутренности, повреждая позвоночный столб, заставляя биться в агонии и умирать, ощущая нечеловеческую боль.

В ту же секунду гавменнескер с отрубленной ногой подобрал оброненный пистолет и выстрелил в Акке. Капитан чудом успел рухнуть на колени, вскинув щит. Пуля срикошетила от стального умбона и ушла в сторону, а мгновение спустя боевой нож Акке перечеркнул горло существа, обрывая его жизнь.

Одного из оставшихся гавменнескеров ранили стрелой в плечо, но он успел пристрелить еще одного воина, пока Сван не вогнал ему секиру точно посередь лба. А Мидас неожиданно понял, что пистолет последнего существа направлен точно ему в грудь и он никак не успевает увернуться. Фригийский царь тут же подогнул ноги, выполняя прием, который на его древней родине называли Падающая башня. Но это не имело значения, ведь гавменнескеры, как он успел понять, были физическими слабыми и даже хрупкими существами, но с реакцией у них все было в порядке.

Прогремел выстрел, но древний бог, завалившийся на один бок, не ощутил боли. Он провел рукой по шерстяной рубахе на груди — ткань намокла от влаги, но не от крови. Он поднял глаза и увидел гавменнескера, который упал перед ним на колени, а потом плавно завалился ничком, показав спину, из которой торчала знакомая секира. Мидас обернулся — Карн стоял, тяжело опираясь о борт кнорра. Он был бледен и выглядел не лучшим образом, но на его лице играла улыбка и Мидас сам непроизвольно улыбнулся. Как он и обещал Свану, парень их всех удивил.

С гавменнескерами было покончено, по крайней мере с теми, что решили выбраться на поверхность. Акке потерял пять человек и еще двое были ранены. Он распорядился отступить на кнорр, но сам не спешил покидать чудной корабль, осматривая трупы неведомых существ со смесью страха и презрения. Сван остался со своим капитаном и тоже не отрывал глаз от мертвых созданий, оба инстинктивно держали оружие наготове, будто схватка могла продолжиться в любой момент.

Карн потратил много сил, чтобы нарушить работу имплантата гавменнескера, но быстро приходил в себя, его лицо обретало привычный румянец буквально на глазах. И все же он не смог забраться на рубку подлодки без помощи Мидаса, который подал парню руку и втянул его наверх, так что тому не пришлось прикладывать практически никаких усилий.

— Это был ты? — спросил Акке, ткнув носком кожаного сапога голову ближайшего гавменнескера. Он не смотрел на Карна, но было ясно, к кому обращены его слова. Капитан был на удивление умен и наблюдателен, хотя, как знал Мидас по личному опыту, среди северного народа такие люди встречались гораздо чаще, чем в его собственном времени.

— Да, — устало ответил Карн, медленно опускаясь возле главного гавменнескера. — Если тебя интересует, я сам удивлен, что это получилось. И нет, я не смогу этого повторить, не сейчас.

— Они похожи на нас, — пробасил Сван. Его тон был холодным, но в голосе слышалось удивление. — Они… это мы?

— Не в полной мере, — покачал головой Карн, водя рукой над остывающим телом гавменнескера.

— Насколько я вижу, их тела были подвержены ряду мутаций и… модификаций, — Мидас присел рядом с Карном. — Что ты ощущаешь? Насколько они остались людьми?

— Едва, — вздохнул Карн. — Ты прав, они мутировали, вероятно — из-за нехватки солнечного света и кислорода. Их тела долгое время приспосабливались к новым условиям, к жизни в темных стесненных пространствах. Их легкие больше в объеме, а сердце имеет усиленную мышечную структуру, но они неспособны синтезировать холекальциферол и ряд ферментов. Их кости хрупкие, а кожа тонкая.

Акке и Сван обменялись непонимающими взглядами. Мидас кивнул.

— Но если их мутации были естественными, то имплантаты… — рука парня замерла над головой неподвижного гавменнескера, затем спустилась ниже и вновь застыла, но уже над грудной клеткой. — Это удивительная технология, я не могу постичь ее механизмы, хотя понимаю назначение. Затылочный имплантат позволяет им обмениваться информацией через ноосферу, по сути это телепатия. А вот грудной носит, как я понимаю, регенерационную функцию.

— Рагенаре… Тьфу, Хель вас забери! — Сван не смог выговорить слово, но инстинктивно уловил его смысл. — Хочешь сказать, они могут того, подняться снова?

— Не могут, — твердо отрезал Карн. — Грудные имплантаты не функциональны, и уже давно.

— А что насчет этого? — Мидас поднял автомат, которым был вооружен главный гавменнескер. Акке и Сван сразу же отступили на шаг и оба осенили себя Мьельнирами.

— С неживыми объектами выходит хуже, — пожал плечами Карн. — Особенно с такими… простыми. Это ведь автомат?

— Именно, — кивнул Мидас и ловко отсоединил магазин, который оказался пуст. Он с щелчком вогнал его обратно, передернул затвор и спустил курок, направив дуло вверх. Звучно стукнул боек. — Похож на АК, но не он. Выглядит надежно. Прихвачу.

Он закинул автомат за спину и с улыбкой посмотрел на Акке и Свана, в глазах воинов читалось восхищение и благоговейный страх. Карн в этот момент подумал, что будь здесь Эрра, он бы точно сказал, что это за оружие, кем и когда оно было создано.

— А смысл? — спросил он, поднимаясь на ноги. Его все еще немного шатало. — Патронов то нет.

— Это здесь нет, — парировал Мидас. Его цепкий взор уже пробежался по трупам гавменнескеров, но ни на одном не было экипировки, хоть отдаленно напоминающей патронташ. Запасных рожков и обойм, само собой, тоже не нашлось. — Но могут быть внутри.

Древний бог топнул ногой, явно намекая на недра подводной лодки. Карн услышал, как нордманы сглотнули, верно истолковав его жест. Но смолчали, ожидая реакции второго «друида», которого они теперь едва не обожествляли.

— Опасно, — задумчиво протянул Карн, водя головой из стороны в сторону, будто что-то искал. Мидас нагнулся и с хрустом вырвал из спины гавменнескера секиру.

— Но любопытно, — проговорил он, протягивая парню его оружие. Тот безошибочно ухватился за древко, отер стальной клюв о штанину.

— Моряки издревле болтают о сокровищах людей моря, — медленно проговорил Сван. Карн и Мидас хорошо понимали, что отважные воины ни за что не рискнули бы сунуться вглубь «чудного корабля гавменнескеров», опасаясь таящихся там опасностей. Но с ними были два притенских друида, которые только что продемонстрировали нечеловеческие возможности. И при таком раскладе жилка авантюризма просто не могла не взять верх над инстинктом самосохранения.

— Хорошо бы, конечно, поднять парус и убраться прочь, — Акке почесал бороду и откашлялся. — Нам и без того повезло. Да только соблазн велик.

Мидас улыбнулся и положил руку на плечо Карна. Тот деловито сбросил ее и пожевал губами. Сунул секиру за пояс и сделал шаг в направлении люка, что вел в черные недра подлодки гавменнескеров.

— Веди, — бросил он Мидасу. — А то расшибусь.


***

Акке распорядился, чтобы их ждали до заката, а потом на всех парусах уходили по намеченному курсу. Сам он вместе со Сваном тоже полез в подлодку. Карн мог лишь подивиться их отваге, ведь это они с Мидасом уже примерно понимали, что это за «чудной корабль» и кто такие гавменнескеры. Для нордманов же ситуация ничуть не прояснилась, для них все это — и люди моря, и их корабль — оставалось чем-то из разряда кошмарного мифа, неожиданно облеченного в плоть физической ипостаси. Тем не менее, они совладали со своим страхом. Или все дело в банальной жажде наживы, которая, как известно, даже самых здравомыслящих людей обращает в настоящих безумцев?

Субмарина была огромна, Карн даже не думал, что такие могут существовать, а Мидас изо всех сил напрягал память, пытаясь вспомнить — какие подводные лодки строили в их времени. Он смутно припоминал о советских пережитках по 170 метров длиной при ширине корпуса чуть более 20 метров. Подлодка гавменнескеров оказалась гораздо больше — схему судна с метрикой они нашли в первом же отсеке. На широком поблескивающем матовой синевой экране развернулась трехмерная модель, в мельчайших подробностях описывающая план этой грандиозной машины.

Судя по схеме, подлодка имела восемь этажей и невероятное количество помещений различной величины и назначения. Мидас упорно искал что-то, похожее на оружейную и попутно прикидывал масштабы. По всему выходило, что длина этого чудовища составляет не меньше 350 метров, что касается ширины… он коснулся экрана и попробовал повернуть изображение, но в ответ на его прикосновение схема моргнула, раздался статический треск и экран погас, выбросив из торца сноп желтых искр.

— Что произошло? — встрепенулся Карн. В правой руке парень сжимал секиру, левую держал прямо перед собой, широко расставив пальцы, будто сканировал пространство.

— Ничего хорошего, — проворчал Мидас. — Тут была схема подлодки, но больше она нам не поможет.

— Что ты успел увидеть? — не унимался Карн. В субмарине царил настороженный полумрак, электрические лампы разбрасывали вокруг дрожащие желтоватые отсветы. Похоже, их не меняли годами или даже десятилетиями, защитные решетки насквозь проржавели, а стекла потускнели и потрескались, пропуская в лучшем случае половину света.

— Он очень большой, многоярусный, — проговорил Мидас, осматриваясь. Стены покрывали бледно-алые подтеки и облупившаяся краска, естественный цвет которой уже невозможно было определить. На корабле стояла тишина, изредка нарушаемая мерным металлическим гулом или скрежетом, напоминавшим скорее стоны живого существа, чем звуки старого, умирающего механизма. — Пояснения были на незнакомом мне языке, вроде нордманских рун, пиктограммы я тоже не успел разобрать.

— Лучше скажи, что чувствуешь ты, друид? — спросил Акке, обращаясь к Карну. Капитан осмотрелся — помещение, в котором они оказались, было практически пустым. Несколько металлических шкафов вдоль стен, низкий стол, прикрученный к полу и два прохода, один закрыт круглой дверью, другой уводит в темноту удалявшегося коридора, в котором горела лишь каждая третья лампа.

— Это ужасно, — сглотнул Карн, пытаясь расширить свое сознание и охватить им больше пространства. Для его внутреннего взора не существовало металлических переборок, но он хорошо их ощущал вместе с коробами проводов, распределительными щитками, узлами связи и бесконечным числом трубопроводных жил, по которым толчками двигалось… парень не сразу определил, что это человеческая кровь, потому что ее естественная энергетическая структура была изменена, извращена добавлением ядовитых реагентов, черного ихора скверны.

Он пытался найти ключевые узлы в теле субмарины, которая, без сомнения, была вовсе не холодным стальным механизмом, не в полном смысле этого слова. Корабль был живым, а в действие его приводил вовсе не ядерный реактор, как рефлекторно подумал Карн вначале. Жизнь этой подлодки обеспечивали тысячи галлонов человеческой крови, непрерывно движущейся по внутреннему трубопроводу.

При виде этого ужаса Карна тошнило, он едва не терял сознание от удушливой энергетической вони, тело били хаотичные спазмы, но парень лишь крепче сжал зубы и устремился взглядом за самым большим кровяным потоком.

— Ты что делаешь? — встревожился Мидас. Он подошел к согнувшемуся пополам Карну и осторожно коснулся его плеча.

— Погоди… минуту, — выдавил парень и древнему богу ничего не осталось, кроме как подчиниться. Наконец, Карн рухнул на колени, тяжело и часто дыша. Мидас присел рядом с ним и посмотрел во вновь посеревшее и осунувшееся лицо.

— Нам туда, — устало проговорил Карн, указав в сторону коридора, залитого мертвенно-желтым свечением. — Если хотим добраться до сердца этой твари.

— До сердца? — переспросил Акке, который, решив отправится во чрево корабля гавменнескеров, кажется несколько переоценил свою храбрость.

— Этой твари? — сглотнул Сван, обеими руками сжимая древко секиры. Щит палубному мастеру пришлось оставить снаружи, так как боевой кругляш со стальной окантовкой просто не пролезал во входной люк. Зато пролез миниатюрный щит капитана и, как рассудил сам Акке, раз он сумел защитить его от смертельного колдовства гавменнескеров снаружи, то сгодится и здесь.

Вместо ответа Карн выхватил секиру и ударил, широко размахнувшись. Кованое жало вонзилось в стену на уровне его головы, с легкостью пробив подточенную ржавью переборку и тонкую трубу за ней. Парень вырвал секиру из стены и за ней выплеснулся фонтан черно-алой дурно пахнущей жидкости, в которой без труда узнавалась загрязненная нечистотами кровь. Человеческая кровь.

Мидас отшатнулся от кровавого фонтана и грязно выругался на старофригийском. Сван и Акке в очередной раз осенили себя Мьельнирами, начертав в воздухе перед собой стилизованные четырехлучевые свастики.

— Этот проклятый корабль — живой организм, питающийся человеческой кровью, — Карн с отвращением сплюнул на пол. — И эти уроды, похоже, тоже ею питались. Вот куда пропадали команды с хелькаров. Им не нужны были ни товары, ни оружие, ни припасы. Только люди.

— Я пойду первым, — процедил Мидас и двинулся по коридору. Карн поспешил за ним, ориентируясь на звуки шагов и касаясь свободной рукой холодной и влажной стены. На ум пришла отвратительная аналогия с пищеводом мертвого животного.

Акке и Сван тревожно переглянулись, но пошли следом. Карн подумал, что не стал бы их винить, если бы воины решили вернуться наверх, наплевав на возможность завладеть «легендарными сокровищами гавменнескеров». Вопрос о том, что заставило их пойти дальше, он отбросил, как не существенный.

Для него все было предельно просто — он слишком много знал об окружающем мире, чтобы верить в случайности и совпадения. Подлодка ужасала его, пробирала тлетворным морозцем до мозга костей, но он знал, чувствовал, что должен добраться до ее черного сердца. Находясь внутри подводного корабля, он не мог не соприкасаться с его аурой, поэтому нехотя улавливал сегментированный и размытые образы его прошлого.

Парень не сомневался, что этот монстр плавал под свинцовой гладью северных морей веками, а может и тысячелетиями, за это время он поглотил столько человеческого генокода, столько людских душ, что хватило бы на заселение целого материка.

И тем не мене, корабль умирал. Он как смертельно раненый зверь продолжал цепляться за свое существование, год за годом увядая в молчаливой агонии. Он пережил ни одну цивилизацию и это было его проклятием — не осталось тех, кто смог бы залечить его раны и вернуть к жизни. Гавменнескеры, кем бы они ни были на самом деле, давно утеряли связь с технологиями, позволившими создать это колоссальное сооружение. Едва ли они понимали его природу, но, как и он сам, упорно не хотели умирать, мутируя и деградируя в его холодных стонущих коридорах, которые извивались и петляли, точно огромный стальной кишечник, исходящий смрадом и механической гнилью.

— Направо, — проговорил Карн, следя внутренним взором, куда уводит самая крупная артерия кровепровода. — Там помещение, за ним еще один коридор и лестница вниз.

Мидас кивнул и двинулся дальше, не сбавляя шага. Древний бог периодически оглядывался через плечо, следя за тем, чтобы парень не отставал, а еще — чтобы иметь возможность вовремя подхватить его, если он оступится.

Они двигались на дистанции в два шага, чтобы при необходимости не мешаться друг другу, если возникнет опасность и придется спешно отступать. Акке со своим щитом замыкал их импровизированную колонну, умело пятясь на полусогнутых ногах. Все они шли, инстинктивно пригнувшись, хотя коридоры подлодки гавменнескеров имели на удивление высокие потолки, что не особенно вязалось с их очевидной узостью. Мидас был крупным мужиком, но не отличался откровенно богатырским сложением, однако чаще всего ему приходилось двигаться полубоком, чтобы не цепляться за торчавшие из стен трубы, щитки и связки кабелей.

Они миновали коридоры и помещения, наполненные тишиной и спертым воздухом, который на вкус напоминал слегка смоченный мох, несмотря на попавшие в него крупицы влаги остававшийся пыльным и сухим. Сван кашлянул за спиной Карна, будто подтверждая истинность пришедшего ему на ум образа.

Местами освещения не было, кое-где искрила проводка, а с потолков тут и там свисали спутанные паутины разноцветных кабелей. Остановившись возле одной из таких, Мидас посмотрел на оголенные концы разорванных жил и не удивился, увидев, что они давно окислились. Местами лампы перемигивались и в этой нестройной иллюминации тени людей казались изломанными призрачными фантомами, которые бились в припадках безумия, пытаясь выбраться из металлического ада.

Во многих местах стены прогнулись внутрь или наоборот — выгнулись наружу, пол тоже давно потерял равномерность структуры, не раз им приходилось обходить провалы и разломы. Карн опасался внедряться своим сознанием в инфраструктуру корабля, но постоянно искал сигналы, подобные тем, которые излучали имплантаты гавменнескеров. Несколько раз он улавливал нечто похожее, но это были лишь призраки увядающих технологий, некогда чудесных машин, что давно отжили свое и хотели спокойно умереть в тишине и покое под многометровым слоем воды и стали.

Они спустились на этаж ниже по скрипящей винтовой лестнице. Карн повел их дальше через коридоры и помещения, заполненные навеки погасшими пультами управления, разбитыми сенсорными экранами и другими объектами, назначение которых Мидас не смог определить. Фригийский царь никогда не видел ничего подобного, подлодка действительно пугала его и Карн был прав — она жила. Он ощущал ее сбивчивое глубокое дыхание, стены буквально сходились и расходились перед ним, он чуял ее потаенную злобу, но вместе с тем и бессилие, ибо без команды даже самый великолепный корабль — ничто.

Они спустились еще на один уровень и неожиданно перемигивающаяся лампа прямо перед ними взорвалась с ослепительной вспышкой и гулким хлопком, который в замкнутом пространстве ударил по ушам точно раскат грома, запертого в коробку. Воины мгновенно заняли боевые стойки.

— Это не корабль, — низко прорычал Сван. — Это истый Хельхейм, говорю вам! Гавменнескеры оказались посланцами мира скорби!

— Закрой рот! — шикнул на него Акке, который боялся не меньше, однако всеми силами старался не растерять остатки духа. — Если это и посланцы Хель, то у них, как ты сам видел, тоже идет кровь. А это значит…

— Тихо, — прошипел Карн и капитан тут же замолчал. Мидас невольно улыбнулся, не в первый раз подмечая, что в критической ситуации парень рефлекторно говорит как бог и простые смертные мгновенно подчиняются его воле. Нужно сказать, что сам фригийский царь не сразу научился этому трюку.

— К стенам! — скомандовал парень, тут же подавая наглядный пример и что есть силы вжимаясь в ближайшую переборку. Воины отреагировали вовремя, особенно — Акке, который успел прильнуть к стене прежде, чем пуля прошла буквально перед его носом. Теперь уже все поняли, что их первое впечатление было ошибочным — лампа взорвалась не сама по себе, это был выстрел.

— Он впереди по коридору, — быстро проговорил Карн, сползая ближе к полу. — Там небольшое помещение, он за углом.

— Один? — уточнил Мидас, уже готовый рвануться к ближайшей нише в стене, которыми на их удачу изобиловал раскинувшийся впереди коридор.

— Да, — выдохнул Карн. — Давай!

Они вскочили на ноги одновременно, будто прочитав мысли друг друга. Мидас рванулся к следующему укрытию, низко пригнувшись, а Карн метнул секиру прямо по коридору в полумрак. Он не рассчитывал попасть — до противника было почти двадцать метров, а точно метнуть топор на такое расстояние в боевой ситуации с учетом практически нулевой видимости просто не возможно. И это даже если опустить тот факт, что Карн не мог нормально прицелится в отсутствии физического зрения.

Что касается энергетического спектра, то засевший у края коридора гавменнескер выглядел черно-алым размытым пятном, которое практически терялось на фоне окружающего пространства, пронизанного всеми оттенками тех же самых цветов.

Однако бросок сделал главное — он спугнул существо, высунувшееся из укрытия для очередного выстрела, и оно не сумело как следует прицелиться, стрельнув наугад. Пуля ударила в потолок коридора, пробив трубу, из которой во все стороны хлестнул поток тонкодисперсного пара. Мидас тут же воспользовался этим и ринулся к следующей нише, вдвое сокращая расстояние до гавменнескера.

Карн тут же выхватил вторую секиру и метнул ее, завеса из пара не мешала ему, чего нельзя было сказать о гавменнескере, стремительно терявшем все свои преимущества. Подбежавший Акке, встал перед парнем, выставив перед собой щит. Сван вприпрыжку двинулся по следам Мидаса, который, судя по звукам, уже настиг врага. Раздался выстрел, потом гулкий удар, еще один, а за ним последовало глухое бульканье и протяжный стон.

Когда они подошли к Мидасу, древний бог стоял над поверженным врагом, широко расставив ноги и тяжело дыша. Он пробежал всего два десятка метров, но его мучила отдышка, и Карн хорошо понимал почему — в окружающем воздухе было мало кислорода, регенерационные системы корабля работали на пределе мощности, половина вышла из строя, а оставшиеся едва справлялись, обеспечивая пригодной для дыхания смесью столь невероятные площади.

Фригийский царь нагнулся и подобрал оброненный гавменнескером карабин, проверил магазин и патронник, а потом со злобой отбросил опустошенное оружие прочь. Существо на полу дергалось и что-то лепетало на непонятном языке, держась за разбитую голову. Карн наклонился к нему и замер на несколько мгновений.

— Этот по-нашему не может, что ли? — резонно поинтересовался Акке.

— Нет, — покачал головой Карн. — У него нет затылочного имплантата, зато есть другой. Не могу понять назначение, он поврежден и не функционирует. Я бы предположил, что если те, которые вышли к нам, были…

— Опять какие-то имптанаты! — прорычал Сван и неожиданно вонзил секиру точно в голову гавменнескера. Серая кожа мгновенно лопнула, а череп раскололся, наружу выплеснулся мозг неестественно-черного цвета в окружении алых разводов. — Этим тварям нельзя жить!

Мидас отвернулся, Карн пожал плечами. Было наивно полагать, что они смогли бы хоть чего-то добиться от этого жалкого выродившегося существа, которое едва ли понимало, каким образом варвары из внешнего мира оказались в его священной обители. Судя по его увядающей ауре, которая сильно отличалась от аур убитых ранее гавменнескеров, Карн предположил, что это существо было толи жрецом, толи инженером, а скорее — и тем и другим одновременно. В сущности, теперь это не имело значения.

— Сколько их еще здесь, ты можешь сказать? — Акке вновь озвучил общий вопрос. — В этот раз нам повезло, он не слишком метко бросал свои колдовские разряды.

— Не знаю, — развел руками Карн. — Мне трудно их ощущать, они сливаются с аурой корабля. Возможно даже, что это последний. Но я не уверен.

— Не обнадеживает, — насупился Акке, и тут же осекся, вспомнив, что говорит не с простым смертным, а с великим притенским друидом. — Прости, я не хотел проявить неуважение.

— Все в порядке, — Карн дернул губами, изображая подобие улыбки, и хлопнул воина по плечу. — Ты прав, нам нужно быть осторожнее. Хотя мы уже у цели, вперед и направо, там будет арка.

Через считанные минуты, как и обещал Карн, они оказались в сердце чудовищной субмарины. Без сомнения, это было самое большое помещение подлодки — широкий атриум с рядами металлических колонн вдоль стен и шарообразными лампами под потолком на многометровой высоте. По периметру каждой колонны располагались вытянутые металлические капсулы с прозрачными стеклянными крышками. Капсулы выглядели старыми, многие были заляпаны грязью и ржавчиной, некоторые сильно деформированы, из их оснований сочилась черная маслянистая жидкость.

— Сван был прав, — проговорил пораженный Акке, подходя к ближайшей капсуле и заглядывая через мутную крышку. — Если мы не в Хельхейме, то…

— У каждого свой Хельхейм, друг мой, — перебил его Мидас, хотя с недавнего времени он стал одним из немногих существ во Вселенной, которому было достоверно известно — место с таким названием действительно существует. И оно одно.

Он подошел к капитану и заглянул через пожелтевшее стекло, давно потерявшее две трети своей прозрачности. Древний бог хотел сказать что-то еще, но слова застряли у него в глотке, когда он увидел, что находится внутри — в окружении мертвенно-бледного фосфоресцирующего свечения стерильного вакуума. Там был человек, мертвый молодой человек в притенской одежде, к рукам, ногам и груди которого были подключены гибкие прозрачные трубки. Трубки были пусты, как и сам человек, но на них остались темно-алые потеки, происхождение которых не вызывало сомнений.

Мидас обернулся, чтобы рассказать об увиденном Карну, но парень уже все знал. Он стоял на коленях посреди кровавого атриума, задрав голову к потолку и сотрясаясь в конвульсиях беззвучных рыданий. Из-под льняной повязки, скрывавшей его глаза, вытекали ручейки слез. А потом парень встрепенулся, будто его ударило током. Внезапно он оказался на ногах.

— Живой, — прошептал Карн и его губы дернулись в призрачной улыбке, которая на изможденном лице напоминала скорее оскал мертвеца. — Не все мертвы, есть один. Живой.

Он протянул руку в сторону Мидаса, тот верно истолковал жест парня, подхватил его и стал водить от одной капсулы к другой. Они обходили колонну за колонной, на пятой в мысли древнего бога закрались сомнения — ведь Карн сам говорил, что ему трудно сосредоточиться в этом жутком месте, то есть он мог ошибаться. Но фригийский царь немедленно изгнал предательскую мысль из своей головы. По воле судьбы Карн стал единственным, кому он был готов верить безоговорочно.

— Здесь! — радостно вскрикнул парень, в его голосе звучал юношеский восторг и вновь щеки пониже льняной повязки оросила соленая влага. Но теперь это были слезы счастья, Карн был на грани и просто не мог сдерживать свои чувства.

Мидас заглянул в капсулу и увидел седовласого мужчину, почти старика. Мужчина был одет подобно нордману, он выглядел слабым и больным, по прозрачным трубкам, подключенным к его телу, медленно текла багровая жидкость. Но главное — его грудь вздымалась и опадала. Вздымалась и опадала! Это было чудом — что им удалось найти живого человека в этом кошмарном месте.

— Открывайте, — проговорил Карн, буквально задыхаясь от нахлынувших эмоций и отступая назад, чтобы освободить место зрячим. — Скорее, мы еще можем успеть!

— Мы успеем, — кивнул Мидас, осматривая капсулу и прикидывая, как она должна открываться. — Не можем не успеть.

***

Мидас и Акке подсунули лезвия своих ножей в зазор между крышкой и корпусом капсулы, с силой надавили. Со второго раза крышка поддалась, вакуумные запоры, размещенные по ее периметру, не выдержали, раздалось шипение и сухой треск. Крышка подскочила и Акке отвел ее вверх. Мидас протиснулся в капсулу и, морщась от ударившего в нос запаха нечистот, стал отключать трубки от тела мужчины.

Всего он насчитал восемь трубок. Отсоединив их, фригийский царь осторожно взял безвольное тело и вынул его из капсулы, уложив на холодный пол. Мужчина выглядел ужасно, его кожа обрела текстуру печеного яблока и туго обтянула кости, на которых почти не осталось мышц. Глубокие морщины исполосовали лицо, обмякшее тело напоминало тряпичную куклу. И все же Карн не ошибся, жизнь теплилась в нем.

Обратный путь занял гораздо меньше времени. Мидас, как и прежде, шел впереди, но указания Карна ему больше не требовались. Побывав где-то единожды, древний бог уже не мог ошибиться с поворотом или подъемом, со сверхъестественной точностью воспроизводя в голове пройденный маршрут.

Карн следовал за Мидасом, слыша, как за спиной тяжело дышит Сван, который вызвался нести обескровленного человека. Акке вновь замыкал их походную колонну, но больше не пятился, выставив перед собой миниатюрный щит, иначе просто не успевал бы за остальными. Они пренебрегли осторожностью в попытке спасти жизнь незнакомца, хотя Карн был почти уверен, что здесь больше никого нет, и после их спонтанного визита стальное чудовище останется навеки опустошенным.

Выбравшихся из люка воинов встретил бледный багрянец заката и свежий, наполненный кислородом воздух. А еще их ждал неожиданный сюрприз — в стороне от первой подлодки всплыла вторая, на этот раз — с белыми бортами. На вершине рубки стояли две фигуры, и, присмотревшись к ним, Мидас увидел странную смесь гавменнескеров с черной подлодки и обычных людей. У них тоже была бледно-серая кожа, напрочь лишенная волосяного покрова, но тела их выглядели вовсе не тощими, скорее утонченными.

Носили они не лохмотья, а нормальную одежду — штаны, рубахи и плащи, правда выполненные явно не из натуральных материалов. Но главное — глаза, они были человеческими. И еще при них не было оружия, по крайней мере, Мидас не заметил его.

— Прошу вас не делать поспешных выводов, — проговорил один из вновь прибывших гавменнескеров, медленно разводя ладони в стороны, то есть вроде как демонстрируя отсутствие агрессии и готовность к диалогу. Бойцов «Ньёрнорда» это явно не впечатлило — они стояли в полном вооружении, сбившись плотным строем у борта. Появление Акке вызвало воодушевление в их рядах и Карн даже уловил вздохи облегчения.

— Солгу, если скажу, что мы не имеем к ним никакого отношения, — гавменнескер указал на трупы своих сородичей. Говорил он на чистом нордманском, но Карна это не удивило. Внутренний взор парня, коснувшийся гавменнескеров с белой подлодки, обнаружил в их телах целый набор имплантатов, один из них располагался в глубине горла за трахеей и, по всей видимости, мог перманентно производить локальные модификации речевого аппарата, подстраивая его под фонетику конкретного языка.

Карн и сам был готов вздохнуть с облегчением. Эти существа действительно отличались от тех, что остывали у его ног. Он не ощущал в их аурах злобы, ненависти или осклизлой маслянистой скверны, которой выродки с черной подлодки были пропитаны до самого основания. Эти гавменнескеры были холодными и чистыми, Карн не стремился прочесть их мысли, но одну эмоцию ощущал абсолютно точно — печаль.

— Я вижу, что вам удалось вызволить одну из измученных душ, поэтому предположу, что вы многое поняли, — продолжал гавменнескер. — Но прошу вас не заблуждаться, не все из нас такие. Собственно, те, с кем вам пришлось столкнуться, единственные. Они — отступники, и мы многие годы шли по их следу.

— Вы в лучшем состоянии, чем они, — перебил его Карн. — Вы и ваше судно. Так почему не смогли поймать их раньше? Это спасло бы немало жизней.

— Нам жаль, правда, — вступил в разговор второй гавменнескер, голос у него был мягче и выше. Мидас только сейчас обратил внимание на характерные очертания формы его тела, частично скрытые просторными одеждами. Однако теперь он не сомневался — второй гавменнескер был женщиной. — И ты прав, мы сохранили больше, чем они. Ренегаты покинули нас многие века назад и долгое время мы считали их корабль погибшим.

— Вы ошибались, — жестоко бросил Мидас. Он давно жил на этом свете и хорошо знал главную человеческую особенность — людям свойственно плевать на других людей, когда они ощущают себя на вершине технологической пирамиды. Так было в Мезоамерике, Северной Африке, Междуречье. Слишком много горьких примеров.

— Это так, — кивнула женщина-гавменнескер, не отведя взгляда чистых сапфировых глаз. — Но их судно — оно мощнее, быстрее и легко скрывается от наших средств поиска, если не остается долго на одном месте. Вы смогли задержать его на достаточное время, чтобы наши лидары отследили точное местонахождение. Мы прибыли так быстро, как смогли.

— А вы знаете, что этому «мощному и быстрому» судну приходит конец? — поинтересовался Мидас. — Мы были внутри, оно разваливается на глазах.

— Наши суда тоже, — покачал головой мужчина-гавменнескер. — Эти знания мы потеряли. Как и многие другие, а посему наш род обречен.

— Позвольте нам забрать это судно, — женщина сделал шаг вперед, воины Акке в ответ на ее движение лишь плотнее сдвинули щиты, а единственный оставшийся лучник оттянул тетиву к уху, целясь ей в голову. Но женщина будто не заметила этого. — Мы отведем его прочь и уничтожим.

Мидас посмотрел на Карна и тот кивнул, не ощущая в словах гавменнескеров лжи или подвоха. Древний бог мотнул головой в сторону кнорра и Акке со Сваном заспешили на корабль.

— Хорошо, — сказал Мидас. Он спустился с рубки и помог спуститься Карну, двинулся к борту кнорра, а потом на миг замер, вновь обернувшись к гавменнескерам. — А ваша подлодка? Она… такая же?

— Ни в коем случае, — мужчина-гавменнескер быстро замотал головой, демонстрируя максимальную степень отрицания. — Наши суда на тахионной тяге. Как им удалось модифицировать свой корабль в это… чудовище, мы не знаем.

— И не хотим знать, — женщина-гавменнескер подошла к своему спутнику и положила руку ему на плечо. Прикосновение было плавным и нежным, но Карн, не видя этого, уловил лишь все ту же грусть, бесконечную как море вокруг. — Мы просто прекратим его существование. А потом завершим собственную агонию. На это у нас хватит знаний.

Мидас кивнул и перелез через борт кнорра. Потом хмыкнул, снял с плеча трофейный автомат и, широко размахнувшись, выбросил его в море. Он не видел этого, но мужчина-гавменнескер улыбнулся и одобрительно кивнул.

— Позвольте помочь вашим раненым, — женщина-гавменнескер спрыгнула с рубки с такой скоростью и грацией, которых не приходилось ожидать от хрупкого на вид, почти невесомого тела. — Увы, я больше не могу возвращать мертвых, но моих сил достаточно, чтобы исцелить…

— Нет! — рявкнул Акке, в мгновение ока выхватывая из-за пояса скрамасакс. — Мы уже довольно навидались от вашего брата, чтобы…

— Акке, — позвал его Кар, и Мидас вновь ощутил в голосе парня силу бога. Капитан «Ньёрнорда» тут же обернулся и непроизвольно расслабился. — Им можно верить. Посмотри на цвет бортов. Ты сам говорил о гавменнескерах, что приходят на чудных кораблях с белыми бортами.

Злоба покинула взгляд капитана, он вернул нож за пояс и отступил вглубь кнорра, бросив своим людям отрывистую команду. Те опустили оружие и расступились, пропуская женщину-гавменнескера к раненым.

Их было двое, одному автоматная очередь разорвала бок и плечо, второй получил пулю в грудь и разбил голову при падении с рубки. Учитывая, что до берега они доберутся в лучшем случае через два дня, Мидас посоветовал бы Акке оборвать мучения этих славных воинов. Они страдали, их нельзя было спасти — ни в этом времени, ни с этой медициной.

Но женщина-гавменнескер думала иначе. Она отстегнула от пояса какой-то прибор, напоминавший многосегментный стальной наруч, и тут же подтвердила догадку фригийского царя, пристегнув его к своей правой руке. Прибор ожил, из него выдвинулось несколько гибких продолговатых щупов, а на внешней стороне зажегся экран, как показалось Мидасу — светодиодный.

Женщина быстрыми и ловкими движениями рассекла одежду на раненом воине, используя выдвинувшийся из наруча скальпель. Потом чем-то обрызгала его раны и, даже не прикасаясь к мужчине, извлекла из тела четыре пули, отбросив их через плечо в воду.

Воины Акке, с изумлением следившие за ее манипуляциями, придвинулись ближе и Мидас уже не мог ничего толком рассмотреть. Вместо этого он обернулся к мужчине-гавменнескеру, который в это время осматривал трупы погибших соплеменников, постоянно качая головой и поджимая тонкие темные губы. Затем он стал довольно грубо сгружать их тела в черную подлодку, А в это время его спутница успела закончить с ранеными. Она не просто извлекла пули и зашила раны. Она исцелила их в самом прямом смысле — раздробленные свинцом кости вновь срослись, а на месте разрывов на коже образовалась гладкая розоватая плоть.

Для нордманов это было истинным чудом, но Карн, следивший за ее манипуляциями на энергетическом уровне, был поражен не меньше. Даже для него это было магией, ибо женщина-гавменнескер заставляла мертвые клетки превращаться в энергию для восстановления пораженных тканей и образования новых. Он плохо понимал то, что открывалось перед его внутренним взором, но отголоски памяти Левиафана позволяли ему улавливать происходящее хотя бы в самых общих чертах.

Это было программирование материи, дисциплина, которая в его времени еще только поднимала голову, здесь была доведена до совершенства на уровне биохимии. Он не сразу понял это, но женщина-гавменнескер управляла биологией раненых усилием воли, тогда как ее многофункциональный инструмент использовался для решения сугубо прикладных задач.

Закончив с нордманами, пострадавшими в схватке, женщина неожиданно направилась к Акке. Она плавно протянула руку к его левому глазу, который скрывался под небрежно повязанной льняной тряпицей. Капитан отступил от нее и схватился за рукоять кинжала. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, затем Акке неожиданно расслабился и подпустил к себе целительницу гавменнескеров.

Женщина осторожно отодвинула тряпицу, закрывающую глаз, потерянный в бою много лет назад. Потерянный — так думал Акке. Целительница прищурилась, а потом резким движением схватила капитана за голову обеими руками. Раздалось шипение, Акке заорал. Его воины готовы были броситься на женщину с клинками и секирами, но Карн осадил их коротким окриком. Он не ощущал в ее ауре темноты, только искреннее желание помочь.

Когда она отступила от капитана, он с минуту стоял без всякого движения. Затем поднял голову и впервые за многие годы посмотрел на окружающий мир обоими глазами. Восстановленный левый глаз был такого же синего цвета, как и правый, но было в нем что-то неуловимое, что явно отличало его. Карн подумал, что примерно также отличаются глаза Одина и эта аналогия еще долго не давала ему покоя.

А затем женщина шагнула к нему, Карну, не обратив внимания на благоговейное выражение лица Акке, который, казалось, потерял не только дар речи, но и львиную долю рассудка. Целительница подняла руки к лицу парня, но не коснулась повязки, скрывающей его покалеченные глаза. Некоторое время она внимательно смотрела на него, затем опустила руки.

— Прости, — прошептала она едва слышно. — Я не могу.

— Я знаю, — улыбнулся Карн, заключая ее тонкие пальцы в свои шершавые мозолистые ладони. На миг они стали близки, ближе, чем можно себе представить, и он увидел все, всю историю ее народа. Их невероятный взлет и сокрушительное падение. Вершину технологий, апофеоз Золотого Века, за которым последовала катастрофа, всю глубину которой невозможно описать ни на одном из существующих языков. А затем сущность Левиафана взяла верх и он отдернул руки, теряя связь с ее сознанием и мгновенно забывая все, что только что увидел.

Гавменнескеров не благодарили, потому что любые слова благодарности казались кощунственными на фоне того, что они сделали. Про человека, спасенного с черной подлодки, целительница сухо заметила, что не в состоянии помочь ему, ибо он в полном порядке, просто сильно истощен и придет в себя через некоторое время, главное — периодически поить его и кормить, когда он будет приходить в себя.

При этом люди моря все же одарили нордманов, без лишних слов положив на дно кнорра небольшой деревянный ящик, как позже оказалось — доверху набитый серебряными слитками. На слитках была чеканка, но ни Карн, ни Мидас не могли даже представить, какому монетному двору они принадлежали. Однако парень уже видел это изображение, когда отправился в подземелья Абердина вместе с Бедой-Кернунном. Меч на фоне кубка-чаши.

Мужчина-гавменнескер забрался в черную подлодку, а его спутница — в белую. Они не прощались, просто напоследок посмотрели в сторону кнорра, встретившись взглядом с каждым из воинов. Мидас сделал шаг вперед, он хотел что-то сказать им, но Карн остановил его.

— Нет, — парень покачал головой, точно зная намерение друга. — У них свой путь, и он — не наш.

Люки на рубках подлодок лязгнули в унисон. Прошло несколько минут и оба чудных корабля — черный и белый — синхронно погрузились в пучину Северного моря, а «Ньёрнорд» продолжил свой путь к землям данов.

Они достигли пролива Скагеррак через два дня, высадив в порту Хиртсхальса седовласого мужчину, которого достали из чрева стального чудовища. Он несколько раз приходил в себя за это время и каждый раз Карн, который сидел рядом с ним и днем и ночью, ловил на себе взгляд, в котором читалось отдаленное узнавание.

Они довели мужчину до местного бражного зала, оплатили постой на двое суток вперед и наказали трэллам приносить ему пищу дважды в день, щедро заплатив сверх меры. Спасенный был все еще слаб и даже говорил с трудом, но быстро восстанавливал силы и шел на поправку, так что воины не боялись за него. Что касается тех, кого исцелила женщина-гавменнескер, то к прибытию в Хиртсхальс оба были абсолютно здоровы и выражали полную готовность пить мёд бочками.

Тем же утром «Ньёрнорд» обогнул мыс Скаген и направился через Каттегат к Хельсингёру, чтобы оттуда дойти до Хавна. Весь путь их сопровождал штормовой ветер и временами — колкий ледяной дождь, который вымочил одежду до нитки и напомнил о том, что север не зря зовут суровым. Удивительно, но за все это время никто даже не заикался о гавменнескерах, слишком уж потрясена была команда Акке. Зато потом, прикинул Карн, их рассказы станут основой для новых легенд о людях моря, жестоких и благородных, удивительных и непостижимы.

Переночевав в бражном зале Хавна, Мидас и Карн отправились в порт на поиски корабля, идущего в сторону острова Рюген. Верткий снеккар местного торговца нашелся довольно быстро, вот только в пути их ждал очередной сюрприз — маршрут, который должен был занять не более полудня, оказался гораздо длиннее. Как только они отплыли от Хавна на расстояние полета стрелы, накатил жестокий шторм. Капитан Хаген был умелым моряком, он много лет плавал по неспокойному Морю Балтов, но такой шторм, по его собственным словам, видел впервые.

— Будто сама Ран взбесилась, решив не допустить нас к Рюгену! — прокричал он, пересиливая ревущий ветер.

В итоге, снеккар с поэтичным названием «Бруденвинд» сбился с курса, потерял всякую ориентацию и напоролся на рифы. Его широкий приземистый корпус разлетелся в щепки, люди и товар расплескались в стороны, точно железные бусины из браслета, на котором внезапно лопнул кожаный ремешок.

Мидас потерял сознание, когда ему на голову ухнул обломок мачты, а Карн угадил в ледяную воду, ударился спиной о подводную скалу и отключился от болевого шока. К счастью, обоим в скором времени предстояло очнуться, но совсем не там, где они рассчитывали.

***

Ее поцелуй был сухим и соленым. Она лучилась радостью и это сияние ослепляло. Она говорила, и ее слова то оглушали потоками громовых тирад, то отступали, сливаясь до едва различимого шепота. Она была рядом и везде вокруг, он вдыхал ее до боли в груди, тянул к ней руки, пока не сводило сухожилия.

А потом она склонилась над ним, так близко, что он ощутил нестерпимый жар ее тела. «Вставай», — прошептала она и коснулась его лба своей тонкой рукой. Он вскрикнул от боли, прострелившей череп во всех направлениях. Тело свело судорогой, он распахнул глаза, разламывая веками застывшую песчаную корку. Жар и свет были невыносимы, боль была невыносимой.

— Нисса! — закричал он. Нет, ему лишь хотелось закричать, но на самом деле из его груди вырвался сухой кашель, мгновенно разодравший глотку до крови. Он перевернулся на бок и снова закашлялся, начиная понимать, что вожделенная греза, обволакивающая его израненное тело мгновением раньше, исчезла, как исчезает последний лучик солнца в черных грозовых тучах, неумолимо затягивающих горизонт.

Он приподнялся на локте, попытался дышать коротко и размеренно, чтобы не допустить новых приступов сухого кашля. Спустя несколько минут ему удалось сесть и парень попробовал сфокусироваться на своих ощущениях. Итак, под ногами — песок, он слышит шорох прибоя, но нет ударов приливных волн о скалы, значит — ровный песчаный берег простирается в обе стороны достаточно далеко. Он чуть обернулся, прислушиваясь. За спиной — деревья, лиственные, шагов пятнадцать, не больше, иначе шелест ветра не был бы слышен так хорошо.

Он аккуратно ощупал себя. Руки — от ладоней по середины плеч — исполосованы ссадинами и неглубокими рваными ранами, голова болит, но вроде цела. Одежда изорвана, как и плоть под ней, парень ощущал, что у него сломано, как минимум, два ребра и сильно ушиблена спина. Тем не менее, он заставил себя подняться на ноги — назло двум здоровенным воронам, что сидели на вершине высохшего ореха и уже довольно давно наблюдали за ним.

Силы быстро возвращались, гораздо быстрее, чем следовало ожидать от смертного тела. Однако он слишком долго пролежал на открытом солнце, его кожа нагрелась, жар проник сквозь нее и напитал тело сонной тяжестью. Ее нужно было сбросить как можно скорее.

Карн осторожно вошел в воду, опустился на колени, зачерпнул горсть ледяной влаги и брызнул себе в лицо. Вода была такой холодной, что у него мгновенно свело икры, а кости заломило, но это окончательно привело его в чувства.

Карн вернулся на песчаный берег и прислушался к ощущениям, в этот раз — подключив свое внутреннее зрение. Он почувствовал двух воронов, которые, едва парень их заметил, тут же сорвались с ореха и, обломав пару веток мощными взмахами огромных крыльев, молча унеслись прочь.

Он сосредоточился и попытался увидеть берег, его неширокую полосу, нагретую солнцем, но в глубине — извечно холодную. Почти сразу он ощутил, что песок усеян более теплыми предметами, парень всмотрелся в них и через некоторое время стал улавливать их форму, судя по которой это было не что иное, как обломки корабля. Карн попробовал охватить больше пространства и ощутил рядом на воде пару искореженных бочек и опустевших деревянных ящиков, какие-то тканевые лоскуты. И тут он осознал, что не чувствует ни одного тела. Ни мертвых, ни живых. Радоваться этому или насторожиться?

Он поднял руки к лицу и понял, что его повязка, закрывавшая глаза, исчезла. Парень скривился, оторвал лоскут от и без того пострадавшей штанины, и перевязал себе голову. Отчего-то ему не хотелось, чтобы окружающий мир видел его покалеченные бесполезные глаза.

Парень скрипнул зубами и усилием воли подавил всколыхнувшуюся в душе злость. Итак, вряд ли его выкинуло далеко от пункта назначения, температура воздуха низкая, море холодное, но солнце яркое, жжет. Он на южном побережье Моря балтов, а значит — иди вдоль берега и рано или поздно наткнешься на поселение с портом. Ну или на грот со схроном контрабандистов, что еще лучше.

Карн не сразу понял, что остался босым, но в данной ситуации стертые ноги могли бы стать его наименьшей проблемой. От темно-синего плаща остался только капюшон, парень натянул его на голову, прячась одновременно от внезапно поднявшегося ветра и солнечных лучей, которые, казалось, нагревают кожу со сверхъестественной скоростью.

Его все еще шатало, но он определенно чувствовал себя лучше, об этом говорил как минимум тот факт, что мутную тошноту сменило нарастающее желание чем-то подкрепиться. Но это могло подождать, первое, что ему нужно сделать — найти Мидаса.

И едва он собрался с мыслями, пытаясь определить — в какую сторону двинуться, его ушей тут же коснулся внезапный стон. Парень инстинктивно пригнулся, а руки метнулись к поясу. Но пояса не было, как и боевых секир. Он припомнил, что одну из них потерял во время шторма, еще до того, как их корабль налетел на скалу. Искать вторую было бессмысленной тратой времени.

Стон повторился. Карн наклонил голову, оценивая направление и расстояние. Кажется, шагов пятьдесят вдоль берега, по правую руку. Значит, кто-то еще выжил с «Бруденвинда»! Он подстегнул себя этой мыслью и двинулся в выбранном направлении.

— Фавна, — вновь простонали издалека, и в этот раз парень точно разобрал слова. Голос человек был дважды изменен, первый раз — жестокой болью, угнездившейся в его теле с недавнего времени. Во второй раз — бесконечной тоской, что долгие века не находила утоления. Тем не менее, не узнать этот голос Карн не мог.

Он ускорил шаг, двигаясь настолько быстро, насколько мог. Парень шел на полусогнутых, широко расставив руки, и изо всех напрягал внутреннее зрение, чтобы точнее определить, где находится Мидас.

Вскоре он достиг большого холодного объекта, в глубине которого таилась какая-то иная жизнь, у объекта даже было сердце, но каждый его удар занимал тысячу лет. Карн оценил его форму, всмотрелся и понял, что перед ним — гранитный валун, а фригийский царь, судя по всему, находится за ним, поэтому он и не увидел его ауру!

Парень перебрался через камень и его ментальный взгляд без труда различил энергетическое тело древнего бога. Но интенсивность свечения была ниже, чем обычно. Кроме того, золотой силуэт оплели кроваво-красные жгуты, а на их пересечении взбухли черные пульсирующие узлы. Карн уже понял, что так он видит повреждения физического тела, но пока он не имел достаточно опыта, чтобы сходу понять их характер.

Если бы парень мог видеть физическим зрением, то ужаснулся бы — Мидас неподвижно лежал ничком, уткнувшись лицом в песок, и стонал. Его единственная рука была вывернута за спину под неестественным углом.

— Мидас, это я, — проговорил Карн, подходя ближе. Он наклонился и положил руку на плечо фригийского царя. Тот вздрогнул всем телом, резко повернулся на спину, пережимая вывернутую руку. Раздался отвратительный хруст и бог зарычал, разбрасывая ногами песок.

— Спокойно, спокойно, это я! — Карн присел рядом с Мидасом, который смотрел прямо на него, но ничего не видел. — Приди в себя! — одновременно с резким окриком Карн дал богу звучную оплеуху. Тот часто заморгал, и его медовые глаза медленно налились осмысленностью.

— Карн, — прохрипел он, пытаясь сесть. Парень помог ему, осторожно притянув за плечи. — Я видел ее, видел Фавну! О, нет. Конечно, это была лишь…

— Греза, — хмуро закончил за него Карн, осторожно ощупывая левое плечо и руку Мидаса. — Я тоже видел Ниссу.

— Это знак? — Мидас подался вперед всем телом, в его голосе Карн различил отзвук искренней надежды. Видимо, бог еще не в полной мере пришел в себя, ибо раньше он не допускал эмоциональных вольностей.

Наконец, Карн понял, в чем дело. Он в очередной раз осторожно пробежал пальцами по левой руке Мидаса. Вывернута в плечевом и локтевом суставах, но переломов нет, так что ничего страшного.

— Будет боль… — начал было Карн. Он хорошо знал, как вправлять вывихи, лекции Тота по прикладным дисциплинам не прошли даром.

— Давай, — прорычал Мидас, перебивая. — Я не маленькая девочка, чтобы… Агрррх!

Карн одним слитным движением вправил ему плечо.

— Сука! — выругался фригийский царь. От мимолетной мягкости не осталось и следа. Карн почувствовал, как его аура начала твердеть и закрываться от внешнего мира. — Все-таки это… твою ж!..

Карн с гулким щелчком вставил на место локтевой сустав. Он хорошо понимал, что будь у бога богатства вторая рука, он бы сам все сделал и даже не подпустил бы парня к себе. Но вовсе не потому, что уже раз триста вправлял себе руки и ноги. Скорее просто из гордости.

Искать других выживших они не стали, не было смысла. Карн полчаса просидел у кромки воды, фокусируясь на огоньках жизни вокруг. Он ощущал редких птиц в древесных кронах и рыб, что суетились почти у самого берега. Но людей не было, ни проблеска чьей-то ауры.

Мидас тоже не терял времени даром, он освежился в ледяном Море балтов, смачно отфыркался и походил по берегу взад-вперед. Люди его не интересовали, ими занимался Карн, древний бог искал оружие, ведь свой клинок он тоже потерял во время шторма. Скрамасакс чудом уцелел, но одного боевого ножа на двоих, согласитесь, маловато. Да и найти что-нибудь из еды было бы неплохо.

Вскоре он вернулся и встал как вкопанный рядом с Карном. Парень знал, что древний бог смотрит не на него, а на солнце, оценивает положение светила относительно линии горизонта, ищет ориентиры.

— Думаю, нам повезло, — наконец, проговорил фригийский царь, увлекая Карна за собой вдоль линии прибоя. Парень послушно двинулся следом. — Учитывая, что тот шторм воистину напомнил мне гнев Фарбаути.

— Ты до сих пор говоришь как нордман, — улыбнулся парень, вспомнив, что его друг несколько месяцев провел с викингами.

— Не в этом дело, — пожал плечами древний бог. — Я действительно видел Фарбаути в гневе. И чтоб ты понимал, это один из Древнейших.

— А идем то мы куда? — спросил Карн, сильнее сжимая пальцы на плече Мидаса. Это означало, что бог слишком спешит и парень не успевает за ним. — Насколько я могу судить, нас выбросило не слишком далеко. Думаю, Аркона где-то на северо-востоке.

— Слишком хорошо ты судишь для слепца, — хмыкнул Мидас. — А думаешь еще лучше. Мы южнее, тут целый архипелаг и нас выкинуло на самом восточном острове, нордманы и даны зовут его Землей Хедина. Я был здесь много веков назад, прибрежная линия тогда была совсем другой, но я узнаю эти места.

— Я не буду ничего спрашивать, — покачал головой Карн. Парень старался поддерживать осмысленный разговор, одновременно фокусируясь на энергетических течениях окружающего пространства. Раньше он делал это обычным глазами, но теперь нужно было учиться заново. — В любом случае, зная тебя, все из-за женщины или золота.

— И то, и другое, — Мидас вновь пожал плечами. Он знал, что парень почувствует это движение. — Один датский историк писал об этом, и я вроде бы даже засветился в его рукописи.

— Надо думать, под другим именем, — констатировал Карн.

— Надо думать, — ухмыльнулся древний бог. — Всеотец, знаешь ли, не единственный, кто любит бродить среди смертных. Сотни имен, тысячи личин. Когда люди думаю, что ты один из них, все выходит гораздо проще.

— Мне казалось наоборот, — Карн ощутил, как Мидас начинает забирать вправо от линии прибоя. Это могло означать лишь одно — он обнаружил дорогу. Кострище, старую рыбацкую лодку или брошенную хижину Карн бы почувствовал и сам, даже раньше своего спутника, это он понял еще по пути к Ист-Хейвену.

Что до дорог — их парень почему-то не видел. Быть может потому, что людские дороги быстро становились естественной частью окружающего энергетического ландшафта. Карн предположил это, так как не видел и звериных троп, которые Мидас, ясное дело, великолепно различал. Эта версия нравилась ему, потому что давала шанс на прогресс — с течением времени, отточив свои навыки, он сможет видеть все.

— Ты ведь уже понял, что я дорогу нашел? — спросил фригийский царь, будто прочел мысли Карна. — Думаю, если дальше пойдем на север по ней, выйдем к Фитте. Мелкий, но старый город, построенный, смешно сказать, вокруг…

— Погоди, — Карн прервал Мидаса, что-то почувствовав впереди. Или скорее кого-то.

— Что чувствуешь? — Мидас инстинктивно напрягся, шаря взглядом по песку вокруг, и сразу заприметил как минимум пару неплохих дубин.

— Люди, — Карн сосредоточился и рефлекторно зажмурил глаза, прижав кончики пальцев к вискам. Парень уменьшил зону видимости с полусферы до узкого конуса, что позволило продвинуться дальше в этом направлении. Он не ошибся, впереди действительно люди, шестнадцать человек. На таком расстоянии их ауры были нечеткими, но парень смог различить, что двое из них — дети и они напуганы. Он тут же сообщил об этом Мидасу.

— Этого нам еще не хватало, — процедил фригийский царь, вновь увлекая Карна за собой. По пути к дороге, что виднелась за редкой стеной ореха и бука, он подобрал ранее запримеченные дубины и сунул одну парню. Вряд ли в рукопашной от него будет толк, но это лучше, чем голые кулаки.

Они прошли еще тридцать шагов (ослепнув, Карн стал мерить пространство шагами, а не привычными метрами), прежде чем Мидас остановился и легонько похлопал парня по плечу. Тот понял знак и опустился на четвереньки, потом лег. Отсюда они могли слышать голоса, но не разбирали слов, поэтому проползли немного дальше вдоль дороги, не высовываясь из кустарника, что в обилии разросся у самых ног древесных исполинов.

Им обоим хватило всего нескольких реплик, чтобы понять, о чем идет речь. Торговец с женой и двумя маленькими дочками двигался с груженой товаром телегой из Гламберка в Фитте. Группа из двенадцати не шибко молодых людей преградила им путь и требовала часть товара за проезд. Торговец закономерно возмущался, но понимал, что выхода нет. А Мидас, глядя на отребье, приставшее к семейству бедняги, понимал и еще кое-что — просто так их не отпустят даже за весь товар, что был в повозке.

— Они их не отпустят, — прошептал Карн. Теперь уже Мидас посмотрел на него так, будто парень прочел его мысли. — Их ауры черны, будто океанские глубины, в них нет надежды.

— Лучше бы нам не впутываться в местные разборки, — древний бог поджал губы, лихорадочно прикидывая варианты, которых, в общем-то, было не так уж много.

— Но и бросить их мы не можем, — покачал головой парень, усилием воли отрезая себя от липкой мерзости, что растекалась вокруг бандитов, словно чернильное пятно. — Их убьют, а сначала…

— Я догадываюсь, — перебил его Мидас. — Двенадцать не сильно крепких, но вооруженных мужиков. В основном секиры и боевые ножи, у двоих мечи, а у одного даже щит. Доспехов нет. Все стоят к нам спиной.

— Они пьяны, — Карн тряхнул головой, отгоняя от себя тлетворные образы, которые сумел выцепить из аур налетчиков. — Достаточно пьяны, чтобы не заметить нас, даже если мы подползем на расстояние пары шагов.

— То есть сходу можно уложить пятерых, — кивнул Мидас. В нем, как и в Карне, боролись два начала. С одной стороны — понимание неправильности происходящего и неспособность пройти мимо, когда можно что-то изменить. Ведь даже если они просто отвлекут бандитов, это даст семье торговца шанс — у него две лошади в повозке, сумеет быстро отстегнуть обеих, прыгнет на них с женой и детьми, и легко сможет оторваться.

С другой стороны — Карн слеп, а Мидас однорук. Скорее всего, они убьют почти всех бандитов, но велика вероятность остаться лежать среди них с проломленными черепами. И тогда — никакой Спирали Дискордии, никакого Хельхейма.

Древний бог посмотрел на парня и тот повернулся к нему лицом. Трудно сказать, что произошло дальше, но у них родилась мысль — одна на двоих. Одна простая мысль. Кем они станут, если оставят этих людей в беде? Уж точно не теми, кого достойны Нисса и Фавна.

— У которого из них меч и щит? — быстро прошептал Карн.

— Самый дальний от нас, справа, — донеслось в ответ. Парень минуту фокусировался на цели, потом коротко кивнул.

— Подползем ближе и я попробую сделать то же, что сделал с гавменнескерами, — он изо всех сил старался придать своему голосу как можно больше уверенности. Непросто провернуть такое, когда говоришь шепотом. И вдвойне сложнее, если сомневаешься в себе. — Дай мне пару минут и атакуй.

Фригийский царь не ответил, не было нужды. Они осторожно поползли вперед и ветер, внезапно сменив направление, подул им в лицо, унося прочь неудачные движения, скрадывая их в шелесте кустарника.

Они сделали свой выбор. И Мидас в этот короткий и странный миг неожиданно осознал, насколько жестоким и кровавым был его путь. Однако он давно жил на этой земле и хорошо усвоил две вещи.

Первое — топить себя в укорах и переживаниях надлежит лишь тогда, когда дело сделано.

Второе — никогда не поздно исправиться. А заодно — исправить мир вокруг.

***

Они разделились через пятнадцать шагов, Карн остался на месте, а Мидас пополз дальше к окруженной бандитами повозке. Он услышал звучный шлепок, увидел, как торговец падает на землю, а его жена вскрикивает, но не трогается с места, прижимая к себе дочек. Древний бог стиснул зубы и не отреагировал, ему нужно было подползти ближе, как можно ближе…

— Забирайте! Забирайте все! — взмолился тщедушный мужчина, его лицо заливала кровь — оплеуха, нанесенная рукой, привыкшей бить лишь женщин и стариков, рассекла ему бровь. — Только оставьте нас, оставьте…

— Поздно, дяденька, поздно, — почти ласково проговорил ударивший его бандит. Он был выше остальных, на его плечи была небрежно наброшена волчья шкура. Именно у него единственного был щит и теперь Мидасу стало очевидно, что он и есть предводитель мерзкой шайки. — Не вышло у нас с тобой понимания. Но сам ты виноват, видят боги — не хотел я…

Бандит осекся и тряхнул головой, пытаясь отогнать странное ощущение, причина которого крылась вовсе не в алкоголе, уж он то разбирался в таких вещах. В этот момент Карн прокрадывался в его разум и очень скоро понял, что зря осторожничает. Слабый интеллект, подточенный алкоголем, слабая воля, расшатанная самоутверждением за счет слабых, — все этот делало предводителя шайки идеальной мишенью, и сломить его защиту оказалось куда проще, чем справиться с имплантатом гавменнескера.

Карн сфокусировался, проталкивая свой энергетический взгляд в голову бандита, и тут же ощутил тошноту, вызванную близким контактом с аурой пьяного человека. Парень справился с неприятным ощущением и рывком ввинтился в его мозг, захватывая контроль над моторными областями. Сразу продвинулся вперед, подавляя мезэнцефалон, чтобы нарушить зрение и слух врага, и получить время для дальнейшего внедрения.

Его третьим шагом был натиск на миндалину и гиппокамп, подчинив которые, Карн с легкостью обнаружил воспоминания о других членах банды. Так как помимо консолидации памяти оба отдела выполняли функцию формирования эмоций, для парня не составило труда тут же подретушировать отношение предводителя к своим людям. Еще один легкий импульс в моторную область и тот с диким ревом выхватил клинок.

Для Мидаса это стало сигналом к атаке. Он поджал под себя ноги, а затем оттолкнулся ими от земли, направляя свое тело вперед и вверх. Дубина в его руке взмыла по восходящей дуге и угодила ближайшему бандиту в челюсть. Раздался влажный треск и налетчик с глухим бульканьем повалился на землю. Мидас, продолжая двигаться вперед, ударил следующего врага плечом в грудь и того отбросило на несколько шагов назад, он не удержал равновесия и скатился в придорожную канаву.

— Отстегивай лошадей! — взревел фригийский царь, налетая на третьего бандита. Тот успел поднять секиру и отступить назад, но вместо рубящего удара получил тычок в лицо, от которого его передние зубы раскрошились и расцарапали язык и десна. Следующим ударом Мидас сломал ему колено и отскочил, потому что остальные бандиты, наконец, начали понимать, что происходит.

— Увози семью! — прокричал он, не оборачиваясь. Торговец не мог его не услышать, так что Мидас не стал проверять — дошло ли послание до адресата. Он увидел, как лидер шайки, в котором Карн разжег лютую ненависть к собственным людям, вспарывает живот тому, с кем, надо думать, еще утром пил в ближайшем медовом зале.

Но время удивляться новым талантам парня прошло, на Мидаса насели сразу два бандита и он вынужден был отступить на несколько шагов, крутя дубиной восьмерку, чтобы отогнать их и оценить ситуацию. Первый сделал шаг вперед и замахнулся — слишком медленно, древний бог ударил его дубиной по руке и та непроизвольно разжалась, выпуская оружие. Следующий удар пришелся в шею и бандит рухнул на землю, словно подкошенный, когда его позвонки рассоединились.

Мидас хотел нанести еще удар, продолжая атакующую серию, но не успел, все же он не привык фехтовать одной левой. К счастью, его противник был не настолько опытен, чтобы воспользоваться представившейся возможностью. Вражеская секира промелькнула в ладони от его носа, фригийский царь отступил назад, затем нанес продольный удар и вывел плечо вперед для следующего замаха, но неожиданно оступился, слишком сильно наклонившись. Одно дело — драться левой рукой, и совсем другое — при этом в принципе не иметь правой. Из-за ее отсутствия изменился баланс тела и отточенные веками движения стали бесполезны.

Пытаясь исправить положение, Мидас упал на колени, пропуская секиру бандита над головой, а потом боднул противника в живот. Тот согнулся, фригийский царь вскочил, саданул его коленом в лицо и, сделав шаг назад, опустил дубину на затылок врага. Голова треснула, к сожалению — вместе с дубиной. Фригийский царь отбросил бесполезную деревяшку и осмотрелся.

Предводитель шайки успел заколоть двоих прежде, чем ему вспороли горло. Дубина Мидаса тоже сделала два трупа, и еще двое были ранены — один выползал из канавы, держась за живот, второй убаюкивал раздробленную челюсть.

Число бандитов уменьшилось почти вдвое, но эффект неожиданности иссяк, а значит… Мидас не успел додумать мысль до конца, уходят от колющего в грудь и смещаясь в сторону от вертикального рубящего. Древний бог выхватил скрамасакс и краем глаза заметил движение слева. Он бросил туда короткий взгляд и ужаснулся — торговец даже не пытался отстегнуть лошадей от телеги, его жена стояла рядом с побелевшим лицом, заплаканные дети льнули к ее ногам.

— Зачем? — шептал торговец и слезы катились из его выпученных глаз. — Я бы отдал им все и они…

Слова торговца оборвал метательный нож, пробивший его шею насквозь. Мужчина упал на колени, затем рухнул лицом на дорогу, из-под него во все стороны побежали кровавые ручейки.

Женщина всхлипнула, Мидас зарычал и бросился на бандитов. Пнул одного в колено, ушел от ответного выпада, нырнул под атакующую руку, сближаясь. Ткнул под ребра скрамасаксом, развернулся, перекатился и вновь его подвел смещенный баланс собственного тела. Выходя из переката, он не смог сохранить равновесие и сделал лишний шаг — прямо навстречу выставленному клинку. Фригийский царь понимал, что не успевает уклониться, острие меча бросилось к его шее.

Мгновение спустя он осознал, что клинок так и остался висеть в воздухе, а его хозяин застыл каменным изваянием, в его налитых кровью глазах читалась исступленная ненависть вперемешку с непередаваемым ужасом. Мидас не стал проверять, сумеет ли Карн побороть волю этого выродка и начисто снес ему голову одним ударом.

В этот момент парень, залегший в кустарнике у дороги, сморкнулся кровью, забившей нос и мешавшей дышать. Его будто лихорадило, пот заливал лицо, несмотря на минусовую температуру. Он изо всех сил боролся со слабостью, стараясь не отключиться.

Рано, мысленно твердил себе Карн, рано. Твердил и искал следующую мишень, скользя энергетическим взглядом от одного бандита к другому. Сначала он хотел помочь Мидасу, но потом увидел, что жена торговца в опасности. Один из выродков шел на нее с плотоядной улыбкой, отведя секиру для удара. Парень мимолетом прочел его мысли и понял, отчего этот упырь желает крови, но не тела испуганной женщины. Он попросту не мог — портовая девка по юности заразила его какой-то хворью и теперь он ненавидел всех баб мира, желая им лишь одного — смерти.

Но мотивы бандита не интересовали Карна, парень ухватился за его разум в тот самый миг, когда он нанес удар. Секира застыла на расстоянии ладони от виска женщины. Та лишь всхлипнула, кровь окончательно покинула его лицо. Карн ощущал, что жену торговца сковал страх и она не в состоянии воспользоваться удобным моментом. Поэтому он окунулся в память бандита, стараясь поскорее отыскать нити, которые можно использовать, чтобы ослабить его волю.

В этот раз все оказалось сложнее, ярость выродка, копившаяся годами, практически выжгла его изнутри, он перекроил собственные воспоминания, превратив их в буйство кровавых отвратительных образов. Но Карн настойчиво продолжал рыться в его голове, одновременно контролируя моторную область, дабы не позволить ублюдку закончить начатое.

Парень находился на грани, его рассудок готов был в любой момент отключиться от колоссального перенапряжения, и все же он продолжал, потому что знал — он сможет, должен смочь, не имеет права сдаться. Чтобы высвободить дополнительные запасы энергии, он полностью подавил работу соматосенсорной коры собственного мозга и частично блокировал функции миндалины. Тут же исчезли все звуки, он перестал чувствовать холод и снежинки, падающие на открытые части тела. Гнев и паника отступили. На короткое время он лишил себя слуха и тактильных ощущений, втрое снизил эмоциональный фон.

В тот момент он даже не думал, как это все у него получается, парень действовал инстинктивно, буквально на ощупь. Однако отстранение от физической реальности стало ошибкой. Один из бандитов, наблюдая за странным поведением своего друга, каким-то шестым чувством уловил, что источник колдовства где-то рядом. Пока остальные пытались достать Мидаса, он двинулся вдоль дороги в ту сторону, откуда появился враг.

Он был довольно молод и неглуп, но потерял отца в далекой юности, так что почти не помнил его. Мать растила мальчика в одиночку, она разводила овец, выбивалась из сил, а он, как подрос, старался помогать ей во всем. Но однажды парень проходил мимо корчмы и что-то дернуло его зайти под ее низкие закопченные своды. Там он выпил горькой настойки и познакомился с Ибом, тем самым типом, что лежал сейчас на дороге с распоротым горлом, сжимая в стремительно коченеющих руках меч и щит.

Иб взял его на дело и парень понял, что можно жить в достатке, не копаясь в овечьем дерьме. Он поругался с матерью, которая не желала сыну стези лихого человека, и ушел из дома, с тех пор не встретив ни единого дня без кружки в руке. Вскоре мать умерла и он возненавидел себя за это, но уже не мог остановиться.

С тех пор прошло больше трех лет, минувшие годы вытравили из его некогда честной и доброй души все хорошее, что там было или могло бы быть. Он давно привык отнимать — жен, товары, жизни. О, особенно жизни! В эти короткие мгновения, глядя в глаза, из которых по каплям вытекала освобожденная душа, он чувствовал что-то непередаваемое. Что-то еще более всеобъемлющее и непостижимое, чем истекающая черным ихором дыра в его собственной груди.

Его карие глаза всегда отличались особой остротой, за что Иб часто называл парня беркутом. Он почти сразу разглядел в кустарнике под старым буком залегшего мужчину. Мужчина лежал неподвижно лицом вниз, но определенно дышал и порой даже издавал сдавленные едва различимые стоны. Не нужно было великой мудрости, чтобы понять — это и есть тот самый колдун.

Ему оставалось пройти всего пять шагов, он уже отводил руку с секирой для размашистого удара сверху вниз. Исковерканный разум в конвульсивном экстазе предвкушал, как зазубренная подернутая ржавью сталь вопьется в спину колдуна и оборвет его жизнь…

В этот самый момент Мидас пропустил колющий в плечо, отмахнулся скрамасаксом и отступил на шаг, не удержался, скатился в канаву. За эти минуты он сумел отнять еще две жизни, но сам едва мог продолжать схватку — в его боку зияла рваная рана, он подволакивал правую ногу, а теперь левое плечо при каждом движении пронзала резкая боль, будто невидимый кузнец с размаху опускал на нее свой молот.

Древний бог с хрипом поднялся, взглянул на тройку выродков, которые спускались к нему с оружием в руках, и понял, что это конец.

Он не услышал свиста стрелы, хотя еще раньше его слуха должен был коснуться топот конских копыт. Позже Мидас мысленно вернется к этому моменту и поймет, что всему виной — барабанный бой взбесившейся крови в ушах. Тогда он уже не воспринимал мир в естественном ракурсе, для него существовал только окровавленный скрамасакс, зажатый в левой руке, и три глотки, которые нужно было чудом вскрыть.

Но стрела опередила его намерения, войдя в глазницу первого бандита и покинув его голову через затылок. Второму точно в нос врезался стальной клюв метательной секиры на коротком древке. Затем перед лицом Мидаса промелькнул круп черного жеребца, а потом он вновь увидел третьего, последнего бандита, но уже — обезглавленного.

Фригийский царь не мог этого знать, но первая стрела была не одинока в своем смертоносном полете, ее сестра-близнец покинула тетиву другого лука в тот же самый момент. Она легко вошла в спину молодого убийцы, который уже занес секиру над Карном, и поразила бандита точно в сердце, навеки остановив его ход.

Обездушенное тело завалилось на «колдуна», тот рефлекторно вздрогнул от неожиданности и потерял контакт с бандитом, вознамерившимся убить жену торговца. Ржавая секира продолжила движение по вектору, заданному почти полторы минуты назад, и раздробила женщине висок. Ублюдок не успел насладиться содеянным — отточенный до бритвенной остроты клинок начисто снес ему голову.

— Нет, нет, нет! — быстро зашептал Карн, возвращая своему мозгу украденные функции и силясь понять, что произошло. Ведь он почти добрался до цели, почти нащупал слабое место в разуме бандита и уже готов был сломить его волю!

Парень катался по земле, ничего не соображая, теряя остатки сознания, проваливаясь в бредовую пустоту беспамятства. Он не видел, как перед ним остановился черный жеребец и с него спрыгнул высокий статный воин в блестящей кольчуге, остроконечном шлеме и с широким багряным плащом за спиной. Он не видел могучих рук, что потянулись к нему в попытке помочь, он замолотил по дощатым наручам, разбивая пальцы в кровь и срывая ногти. А потом отключился.

Мидасу повезло больше, он сохранил сознание, а потому отлично разглядел своих спасителей. Две дюжины воинов на черных жеребцах, все как на подбор — здоровые и широкоплечие. На них были начищенные кольчуги, отражающие солнце мириадами бликов, и однотипные высокие шлемы, каких не используют на севере. К седлам были приторочены вытянутые каплевидные щиты алого цвета, точно повторяющего тон плащей.

Фригийский царь сразу понял, кто перед ним, но последние сомнения покинули его лишь когда он разглядел изображения на щитах. Две черные молнии, расположенные строго вертикально на одном уровне. Здесь этот символ называют Стрелы Перуна. А значит воины, что носят его — Стражи рассвета, легендарные витязи Арконы.

***

Когда Карн очнулся, на землю уже опустилась ночь, ее призрачный саван шелестел кронами деревьев и раскатами прибоя. Он пролежал в забытьи полдня и не видел снов. Зато теперь чувствовал себя отдохнувшим, хотя повреждения, полученные при крушении корабля, не спешили забываться.

Парень рывком вспомнил все, что случилось после кораблекрушения у Земли Хедина. Боль иззубренной рапирой вонзилась в сердце от осознания того, что он не смог спасти ту бедную женщину, жену торговца. Но почему? Что ему помешало?

Парень покрутил головой в попытке осмотреться, на мгновение забыв о своей слепоте. Но энергетическое зрение никуда не делось. Он ощущал Мидаса справа от себя, бог богатства сидел у небольшого костра, его аура чадила дымкой безмятежного спокойствия.

Вокруг были люди, много людей, не считая фригийского царя — двадцать четыре взрослых и два ребенка. Карн тут же понял, что дети — это дочки торговца, у него отлегло от сердца — хотя бы им удалось спастись. Что же касается остальных… парень еще не встречал людей с такими аурами. Они были смертными, несомненно, но источали особый перламутровый свет, их энергия медленно бурлила, точно магма, источая колкую спокойную мощь. Но эта мощь, казавшаяся непостижимой, без труда сдерживалась неподатливыми путами закаленной воли.

Перед ним были опытные бойцы, ветераны, разного возраста, но не моложе тридцати трех и не старше сорока восьми. Отчего-то Карну эти цифры показалось важными. Он ощущал, что они обладают великой силой, но, если можно так выразиться, патологически неспособны применить ее во зло. Совсем наоборот — эти люди избрали для себя путь света.

Парень мог бы попытаться проникнуть глубже, подробнее изучить ауры удивительных воинов или даже прочесть их мысли, но бесцеремонное вторжение в чужую энергетическую оболочку казалось ему неправильным. Потом он вспомнил, что уже не раз проделывал подобное. Но то было другое, одернул себя парень, то было во благо.

От невеселых мыслей его отвлек подошедший Мидас, он принес еду и рассказал, что их спасли Стражи рассвета — легендарные витязи-защитники Арконы. Фригийский царь раньше не сталкивался с ними, но слышал об их славной дружине, которая всегда насчитывала ровно триста бойцов, не больше. А когда кто-то из витязей погибал, его место тут же занимал новый воин, воспитанный в храмах-казармах легендарной крепости.

Стражи рассвета были сведущи в целительстве и к утру, когда они двинулись в путь, Карн и Мидас чувствовали себя гораздо лучше, чем минувшим вечером. Витязи возвращались из дозора в крепость и сами предложили странникам отправиться с ними. Ха, по мимолетным взглядам фригийский царь прикинул, что их с Карном держат за кого угодно, но уж точно не за обычных странников! Однако парень не чувствовал опасности, более того — намерения воинов, по его словам, были абсолютно искренними.

Мидас поведал Стражам рассвета, что они плыли на корабле из Хавна в Аркону, но попали в шторм. Очнулись на берегу и почти сразу наткнулись на торговца, которого намеревались пощипать местные бродяги. Собственно, фригийский царь рассказал чистую правду, просто не упомянул, кто они с Карном на самом деле и зачем им нужно в город-крепость. Но Стражи рассвета и не спрашивали, возможно — не почуяли в этих двоих злого умысла. А быть может, им не нужно было ничего спрашивать, ибо тот факт, что два, при всем уважении, калеки вступились за мирного торговца и вышли на неравный бой, говорил лучше любых слов. В землях русов такие поступки все еще оставались в цене.

И теперь Карн кутался в новый шерстяной плащ, выданный ему витязями, и подставлял запрокинутое лицо ниспадавшим с небес снежинкам, которые с каждым часом сыпали все плотнее. Он подумал, что это странно, ведь деревья вокруг звонко шелестели листвой на пронзительном ветру. Пусть они и сменили наряды, но еще не избавились от них, а потом для снега было рано.

Парень чувствовал на щеках прикосновение солнечных лучей, по-прежнему обжигающих, несмотря на снег и холодный ветер. Он попытался представить, какое над ним небо — синее и прозрачное или затянутое низкими серыми тучами? А потом сам собой родился другой вопрос — тоскует ли он по физическому зрению? Странно, но эта мысль впервые закралась ему в голову с тех пор, как он ослеп.

Затем парень вспомнил о тех, кто даже представить небо не может, не то что увидеть. Например, та женщина, жена торговца. Теперь он знал, что прервало его транс, но не мог перестать винить себя.

— Вижу, о дурном мыслишь, — покачал головой поравнявшийся с ним Мидас. Им отдали лошадей торговца, детишек витязи рассадили по своим коням, их судьба была предрешена — они будут воспитываться в храме Арконы и станут служить его провидцам.

— А нормально вообще управляться с лошадью одной рукой? — невесело отозвался Карн. Он не хотел обидеть бога, но и наставлений его не желал слушать.

— Перестань это делать, — Мидас говорил тихо, чтобы витязи, ехавшие рядом, не могли расслышать его слов. Они не поехали через Фитте, как он ожидал, вместо этого командир отряда, Яромар, повел воинов на восток, намереваясь через мелководье добраться до Буга. Дорога здесь была узкой, так что они ехали колонной подвое.

— Делать что? — переспросил Карн, хотя уже понял, что Мидас действительно разгадал причину его хмурого настроя.

— Винить себя, — бог скривил ехидную гримасу, искренне надеясь, что парень прочтет ее по его ауре. — Либо она, либо ты, такой стоял выбор. Хотя Огул, тот, что спас тебя, он и подумать не мог, что на самом деле происходит. А если хочешь знать мое мнение…

— Не хочу, — буркнул Карн, отлично зная, что это не остановит Мидаса. В этот момент лошади сошли с каменистого берега, воины рассредоточились и мир вокруг наполнился хаотичным плеском воды, которая едва доставала жеребцам до путовых суставов. Как сказал Яромар, дорога по отмели займет не больше часа.

— Если хочешь знать мое мнение, — с нажимом повторил фригийский царь. — То виноват лишь один человек — этот хренов торговец, который не побежал, когда у него был шанс, и не уберег свою жену! Дочкам его тоже не посчастливилось бы, если б не Стражи рассвета.

— Думаешь, это успокаивает? — Карн демонстративно повернулся в его сторону.

— Думаю, да! — огрызнулся Мидас. Потом подъехал ближе и положил руку парню на предплечье. — А еще думаю, что тебе действительно не стоит думать об этом. Ты не всесилен. Не сейчас.

Дальше они ехали молча. Карн по-прежнему ловил лицом снежинки, не заботясь о том, куда направить лошадь. Кобылка была неглупой и просто шла вместе со всеми, хотя и держалась на некотором удалении от черных жеребцов, что были вдвое, если не втрое больше нее.

Мидас же не думал ни о чем, потому что боялся спугнуть удачу. Или как по-другому это назвать? Стражи рассвета — лучшего сопровождения не найти, теперь они точно доберутся до Арконы, ведь двадцать четыре витязя-защитника — это сила, перед которой мало что может устоять. А в этой части света — вообще ни что.

Он осмотрел пустынный пейзаж. Справа и слева маячили острова, имен которых он не знал, а впереди уже виднелся Буг. Также называлась и рыбацкая деревушка, расположенная в южной части узкого мыса. Буг плавно переходил в полуостров Виттов, на северной оконечности которого стояла Аркона, как говорят — с незапамятных времен.

Въехав на Буг, отряд вновь перестроился. Здесь не было дороги, так что воины двигались рассредоточенным строем. Яромар позволил это, так как опасности не предвещалось — он послал Огула и Буяна вперед на полет стрелы, это были его лучшие разведчики, от глаз и ушей которых не сумеет укрыться ни один враг.

Мидас поехал вперед к командиру отряда, а кобылка Карна поравнялась с жеребцом сурового воина, аура которого буквально истекала лучистой мощью. Парень нехотя выудил из нее возраст витязя — ровно тридцать три года, он был самым молодым в дружине Арконы.

Витязь внезапно свесился с коня и залихватским движеньем подобрал с земли пучок сверкающих бирюзовых цветков. Не сорвал, а именно подобрал, столь плавным было его движение. Горечавка уже отцветала и это чудо, что она встретилась им на пути. Снег успел хорошенько припорошить цветки, но яркая бирюза невесомых лепестков проглядывалась даже сквозь серебристый налет снежинок.

Карн почувствовал горьковатый луговой аромат с едва различимыми медовыми нотками. Он и сам удивился тому, как в последнее время обострилось его обоняние.

— Цветы, — прошептал он. Не воину, скорее самому себе, просто так, инстинктивное желание констатировать очевидное.

— Горечавка, — ответил Страж рассвета, улыбнувшись. Карн почувствовал его доброжелательность и повернулся к витязю лицом. Это Мидас с легкостью улавливал его мысли и намерения, другим людям он должен был демонстрировать их более явно.

— Для девушки, — продолжил воин, ни капли не смутившись, однако его голос стал заметно теплее. Он был высок и широк в плечах, могуч и похож на медведя, от такого едва ли ждешь нежности и теплоты. Тем не менее, сейчас внешняя аура воина выглядела именно так — переплетение молочных и песочных тонов. — Она ждет меня в Арконе.

— Я думал, там все девушки служат при храме, — Карн продолжал ехать, повернувшись к воину лицом, чтобы поддерживать видимость зрительного контакта.

— Не все, — покачал головой Страж. Ветер вновь подул в сторону Карна и его носа коснулся аромат горечавки, несравненный аромат добра. Не зря ее использовали в народной медицине на всех континентах. Трава с таким запахом может быть только целебной. — Аркона город-крепость, а не город-храм, хотя многие думают иначе.

— Знаешь, там, откуда я родом, цветы для девушек обычно не срывают в поле, — улыбнулся Карн, внезапно поймав себя на странной мысли. — Их покупают.

— Покупают? — в голосе воина звучало неподдельное удивление. Горечавку он аккуратно завернул в льняную тряпицу, алую, как его плащ, и закрепил сзади у седельной сумки. — Цветы? Но это же как… покупать землю! Или воду! — он засмеялся, высоко и раскатисто. Потом посмотрел на Карна, который лишь коротко и печально улыбнулся. — Погоди, серьезно?.. Из какого безумного мира ты пришел?

Мидас в тот момент вел беседу с Яромаром, старшим над дружиной Арконы. Они двигались уже по полуострову Виттов, слева от них раскинулось Море балтов, справа усилившийся снегопад равномерно застилал чахлые каменистые равнины до самого горизонта. Они должны были въехать в ворота крепости через пару часов.

— А зачем такие яркие плащи? — спросил фригийский царь. Он думал над этим с того самого момента, как много лет назад впервые услышал о Стражах рассвета, которых часто узнавали именно по алым плащам. — Не лучше ли что-нибудь менее приметное? Что позволит воину как можно дольше скрываться от глаз врага.

— А зачем воину скрываться от глаз врага? — хохотнул Яромар. Он был даже крупнее того витязя, с которым говорил Карн. И если тот напоминал медведя, то Яромара справедливо было назвать предводителем войска медведей, коли могучие звери решили бы собрать таковое.

Встречный вопрос сбил Мидаса с толку и тот замешкался.

— Русы не скрываются от врагов, друг мой, — пробасил Яромар, почесывая бороду цвета поспевшей пшеницы, заплетенную в две тугие косы. — А Стражи рассвета и подавно!

— Но с тактической точки зрения это может быть преимуществом — незаметное передвижение и неожиданная атака, — попытался парировать Мидас, который был хорошо знаком с военными доктринами многих народов мира, но со средневековыми русами на поле боя никогда не встречался.

— Наше преимущество здесь, — Яромар приложил руку к груди. — И здесь, — Рука воина скользнула вверх и коснулась виска. — Мы побеждаем волей и правдой. Не можно иным победить.

— Мировая история с тобой бы поспорила, — улыбнулся Мидас, который не стремился обидеть руса, просто хотел понять его. — А ведь историю пишут победители.

— Историю пишут трусы, — покачал головой Яромар. — Пока другие ее творят. Победителям недосуг сохранять свои деяния в бумаге, их победы живут в их потомках и в ясном небе над головами наследующих им поколений. Скажи, много ли тебе знакомо достоверных хроник, написанных великими полководцами и князьями? Конунгами, королями, признанными героями и защитниками своего народа?

Мидас улыбнулся и покачал головой. Он мог бы вспомнить Цезаря с его «записками», но то были, в общем-то, не хроники, а скорее именно что записки, краткие изложения виденных им событий. Ну, еще кто-нибудь? Вот именно, а исключение, как известно, лишь подтверждает правило.

— Для этого нам алые плащи, — нахмурился Яромар. Его ноздри разошлись, он шумно втянул воздух, точно волк, почуявший чужака. — Чтобы враг видел нас издалека. Чтобы знал — мы идем, а с нами — его погибель.

— Кажется, теперь я понимаю, — Мидас широко улыбнулся, уловив, наконец, ход мыслей собеседника. — В этом все дело! Враги видят вас и отступают, потому что ваша слава, слава об алых плащах, идет далеко впереди вас. Так вы побеждаете, не проливая крови.

— А еще на алом плохо читается кровь, — заговорщицки подмигнул ему старший дружины. Мидас неожиданно вспомнил, как Леонид за чаркой вина упоминал, что воины Лакедемона носят яркие плащи по той же причине.

А потом он увидел впереди два алых пятна, которые двигались к ним сквозь снежную пелену. Пятна быстро приближались и вскоре превратились в двух всадников. Огул и Буян возвращались, хотя до Арконы было еще около часа езды.

— Что не так? — без лишних вступлений спросил Яромар. — Впереди враг?

— Враг, — кивнул Буян. У него был мощный, резкий голос, точно удар молота о наковальню. — Но не впереди, здесь.

Яромар остановил лошадь и поднял правую руку, Стражи рассвета замерли. Над отрядом повисла мертвая тишина, даже ветер прильнул к земле, чтобы не привлекать внимания.

Старший дружины на мгновение прикрыл глаза и опустил голову на грудь. Почти сразу открыл их, резко обернулся.

— Милан, ко мне! — взревел он. — Круг в позицию! Остальные по периметру!

Мидас развернул лошадь и нашел взглядом Карна. На лице парня читалась тревога, но не растерянность. Он, похоже, знал, что происходит.

Воины быстро перестроились, умело оттеснив кобыл Карна и Мидаса в центр круговой формации. По ее периметру выстроились шестнадцать витязей, они спешились и обнажили клинки, затем вонзили их в землю перед собой и положили руки на округлые навершия с выгравированными на них черными молниями.

Оставшиеся восемь витязей, включая Яромара, образовали еще один, внешний круг. Они тоже достали оружие, но с коней слезать не торопились.

— Если рядом враг, мы поможем! — прокричал ему Мидас. — Мы не так беспомощны, как может показаться!

— Мы видели вашу силу, — прозвучало в ответ. Яромар даже не обернулся, но голос его могучей волной раскатился во все стороны. — И ведомо нам, что вы оба — великие воины. Но это не ваш бой, мы обещали доставить вас в Аркону, так и будет.

Древний бог хотел возразить, но внезапно налетевший ветер бросил ему в лицо пригоршню снега, кобыла под ним заволновалась. Что-то изменилось в окружающем пространстве, что-то стало неправильным — лютый ветер дул точно с севера на юг, но снегопад, превратившийся в настоящую пургу, закручивался спиралями и, игнорируя законы физики, ввинчивался в небо тугими канатами. Где-то на самой границе слуха, нет — на пределе сознания, раздался тихий треск, будто кто-то разорвал плотную ткань. У Мидаса зарябило в глазах.

— Лимб, — голос Карна прозвучал рядом, но будто бы издалека. — Нас затягивает в Лимб.

— Милан, действуйте! — проревел Яромар. Он спрыгнул с жеребца и шлепнул его ладонью по боку, конь тут же отступил на несколько шагов, опустился на землю и замер, пригнув голову. Остальные воины внешнего круга последовали примеру старшего.

Фригийский царь увидел, как из снежной пелены на Яромара вылетает черное хитинистое тело с продолговатой вытянутой головой и длинным хвостом, оканчивающимся смертоносным жалом. С языка Мидаса уже готов был сорваться изумленный вздох, но Карн уже в который раз опередил его, озвучив то, что увидел своим энергетическим зрением.

— Химеры, — прошептал парень.

— Я вижу, — процедил сквозь зубы древний бог.

— Ты не видишь, — покачал головой Карн, изо всех сил напрягая внутренний взор, чтобы пробиться сквозь метель, которая была чем-то большим, чем буйство разгневанной стихии. — Их тут десятки.

Чудовище, прыгнувшее на Яромара, двигалось с невероятной скоростью, но Страж рассвета оказался еще быстрее. Он отступил на полшага в сторону и пригнулся, уходя от атаки, а затем, распрямившись, коротким взмахом клинка рассек тварь пополам. Хвост утратившего целостность чудовища слепо ткнулся в сторону воина, но тот снова сместился, пропуская его перед собой, и перерубил черный сегментированный канат у самого жала. Мгновение тишины, а потом из белесого ничто, окутавшего воинов плотной пеленой, раздался низкий одиночный рык. Еще мгновение — и рычало уже все пространство вокруг.

А потом началась мясорубка. Точнее — химерорубка. Твари налетали волнами, но витязи внешнего кольца не разрывали строя. Одного от другого отделяло расстояние, равное размашистому удару клинком, и оно не менялось ни при каких обстоятельствах. Их мечи — длинные и прямые — взлетали и опадали, точно выписывая в воздухе рубленые символы, напоминавшие руны нордманов.

Иногда кто-то из витязей смещался в сторону, но никогда — больше чем на полшага, чтобы не размыкать круг. Каждый в левой руке держал высокий каплевидный щит, который по необходимости мог прикрыть воина от колена до подбородка. Щиты, как сначала подумал Мидас, были выполнены из дерева, лишь окантовка поблескивала матовым железом. Однако если это и было дерево, то зачарованное, не иначе, ибо удары когтистых лап и хвостовых жал оставляли на его поверхности лишь неглубокие царапины.

Карн даже не пытался подчинить себе какую-нибудь химеру, понимая, что в нынешних условиях это будет смертельный номер. Да и бесполезный, ибо он ошибся — нападавшие исчислялись не десятками. Сотнями.

Парень переключил внимание на воинов внутреннего кольца обороны, которых Яромар назвал Круг. Он видел, как ауры витязей сливаются воедино, образуя столб алого магматического пламени. Этот огненный рукав, одним концом уходивший глубоко в землю, а другим — взмывавший под самые небеса, опоясывали коронные разряды, отливающие всеми цветами радуги. О нет, там было гораздо больше цветов, и среди них Карн увидел те, которые просто не могли существовать в Ра.

Энергетическая конструкция, которую возводила объединенная воля витязей Круга, росла с каждым мгновением. Она становилась шире и вбирала в себя серую бесцветную энергию, что бушевала вокруг, создавая настоящую бурю из снега, водяной пыли и комьев промерзшей земли.

Карну понадобилось еще несколько мгновений, чтобы понять — Стражи рассвета закрывают локальный разрыв между Ра и Лимбом. Парень вспомнил все, что говорил Один и все сошлось. В Арконе Орден Ка-Дас должен провести заключительный Ритуал, чтобы окончательно восстановить Завесу. Но пока Ритуал не проведен, а значит — по всему пространству Ра могут возникать спонтанные разрывы, через которые кошмарные монстры будут вываливаться в мир смертных.

Парень смотрел на витязей Круга и не понимал, как это происходит, он никогда не слышал ни от Тота, ни от кого-либо еще, что локальный разрыв можно закрыть. Избежать его — да, подождать, пока закроется сам, — тоже тактика. Но закрыть, тем более — усилиями, при всем уважении, горстки смертных…

Однако у Стражей рассвета получалось — медленно, но верно они восстанавливали ткань реальности. При этом химеры хорошо понимали, что происходит. Монстры бросались на внешнее кольцо обороны с утроенной яростью, стремясь добраться до Круга. Твари не хотели возвращаться в Лимб. Они хотели остаться здесь и вдоволь попировать.

Карн попытался представить, что эти существа могли натворить в Ра, и по его спине пробежал холодок липкого ужаса. В памяти всплыла эпидемия Черной Смерти в середине XIV века, потом он вспомнил эпидемию оспы в Новом Свете, желтую лихорадку в Северной Америке, убившую 29 тысяч наполеоновских солдат из отряда в 33 тысячи… Тот рассказывал ему, что это были вовсе не болезни, а единичные эксперименты серых по переброске тварей из Лимба в Ра. Всего несколько особей — и тысячи смертей, десятки тысяч, сотни.

А потом один из воинов внешнего кольца коротко рыкнул и упал на колени. Он тут же поднялся, принял удар сегментированного хвоста на щит, ушел в сторону от когтистой лапы и всадил клинок в нижнюю часть головы химеры, так что окровавленный металл вышел из ее вытянутого затылка. Однако он упустил мгновение, всего одно мгновение, которого другой химере хватило, чтобы проскочить мимо и вонзиться желтыми, покрытыми черной плесенью, клыками в шею застывшего на одном колене Милана.

Заговоренное полотно кольчужной бармицы могло выдержать многое, но не зубы порождения Лимба. Химера сломала половину из них, но остальные добрались до горячей плоти воина. Тварь отпрыгнула от человека, держа в пасти всю левую часть его шеи. Милан, вырванный из транса, завалился на бок, инстинктивно прижимая руку к ужасной ране.

Мидас тут же соскочил с лошади, слитным движением выхватывая скрамасакс и бросая его в голову твари. Нож двигался со скоростью молнии, в безумной круговерти снега и грязи его невозможно было различить. Он ударил химеру в правую часть головы, ее шатнуло, а когда она восстановила равновесие, древний бог был уже рядом. Он вырвал скрамасакс из ее хитинового панциря, та утробно зарычала и попыталась укусить врага. Мидас сместился в сторону, пропуская голову монстра перед собой, и ударил ее ножом в шею. Довершая успешную атаку, бог пнул чудовище по трехпалой ноге и когда та тяжело рухнула на одно колено, вогнал скрамасакс ей в затылок.

Внутренним зрением Карн видел, как раненый Страж рассвета из внешнего кольца гаснет. Витязь завалился на спину с разорванной грудью, его меч и щит выпали из ослабевших рук. Но оружие тут же подхватил Мидас, заняв место павшего и вновь сомкнув редкий строй.

Карн ощутил, как после смерти Милана магматический столб дрогнул и остановился, коронные разряды начали угасать, энергетическая конструкция зашаталась, готовая вот-вот развалиться. Милан был стержнем, направляющей для объединенной силы Круга.

Парень спрыгнул с кобылы и упал на колени перед мечом погибшего витязя. Воткнутый в землю клинок пылал перед ним смесью золотых и алых лепестков незримого огня, образуя одно из шестнадцати оснований, поддерживающих магматический столб. Карн глубоко вздохнул и ухватился за его рукоять.

Несмотря на чудовищный холод колдовской метели, бушевавшей на границе двух миров, обмотанная кожей сталь обожгла ладони, но парень лишь плотнее стиснул их, сливаясь с мощью клинка и становясь единым целым с колоссальным энергетическим образованием, что создали воины Круга. Их энергия окатила его приливной волной и забрала прочь, разметав чувства вверх, вниз и во все стороны. Он обнажился и стал алым столбом магматического пламени, рожденного сердцами шестнадцати боевых братьев.

Карн некоторое время изучал структуру конструкции, ее силовые узлы и линии энергий, задающих функционал. Парень понял — он не сможет повторить то, что делают Стражи рассвета, для столь тонких манипуляцией жизненной силой нужны годы тренировок. Он поступил проще — начал отдавать саму суть своего существа, скармливая его урагану Лимба, по чуть-чуть, буквально — по молекуле. И этого оказалось достаточно, чтобы огненный столб вновь начал расти, коронные разряды невиданных цветов снова заструились по его кромке, разбрасывая шипящие искры антиматерии, а химеры вокруг заревели с новой силой, подпитывая бушующий ураган своей злобой.

В то же мгновение Мидас четко осознал, что держит в руки произведение смертельного искусства. Клинок Стража рассвета был великолепен — длинный и легкий, с тонкой рельефной рукоятью, обтянутой плотной кожей, и коротким прямым перекрестьем с рунической гравировкой. Вес клинка едва достигал килограмма и фригийский царь пообещал себе расспросить Яромара о том, из какой стали кузнецы Арконы делают свое оружие, ибо подобного ему не доводилось видеть.

Меч разил без промаха, и Мидасу казалось, что баланс клинка постоянно смещается, следуя за его движениями, что было необычно и очень кстати, учитывая, что с недавнего времени он имел при себе лишь одну руку. Сражаться таким оружием было честью и великим наслаждением, и все же он видел, что не успевает. Химеры атаковали все яростнее, их клыки и когти едва не царапали его по груди и лицу, когда он с трудом уворачивался от серийных атак. Если бы он мог взять в левую руку щит павшего воина, все было бы иначе. Но он не мог.

Химера бросилась на него справа, разорвав белесую пелену магической пурги. Мидас выставил клинок перед собой, тварь сместилась в сторону, пытаясь уклониться, он ожидал этого и резко выкрутил запястье, помогая себе движением тела. Короткий беззвучный удар и передняя часть извечно оскаленной морды оказалась начисто срезана гибельной сталью. Провернуть подобный трюк со стандартным длинным мечом едва ли получилось бы, удар занял бы более секунды и химера успела бы миновать вектор атаки. Но фригийский царь был опытным воином и умело использовал преимущества своего оружия, в данном случае — его необыкновенную легкость.

В следующий миг из бушующего марева вынырнуло сразу два монстра. Первого Мидас встретил колющим в голову, а затем, когда существо пригнулось, провернул меч, сместив направление удара. Он рывком освободил клинок из опадающего тела, и закрутил восьмерку, отгоняя второго монстра. Тот проворно отпрыгнул, но тут же атаковал вновь и уже ни один — ему на помощь пришла другая химера, а за ее спиной в полумраке беснующегося снега плясали десятки черных росчерков — то были гибкие тела высших хищников Лимба, которые, казалось, совсем не чувствуют сопротивления штормового ветра, перемещаясь с головокружительной скоростью.

Мидас отступил на шаг, пропуская желтые лезвия когтей в пальце от своего лица. Ударил снизу, затем еще раз — в продольной плоскости, вернулся в исходное положение и пинком отбросил атакующего врага. Убил следующую тварь размашистым ударом, но и сам пострадал — тонкий и черный, словно выполненный из оникса, клинок на хвосте химеры прочертил рваную полосу по его груди прежде, чем он снес голову владельцу смертоносного атрибута.

Следующая химера неожиданно бросилась Мидасу под ноги, он проткнул ее насквозь, ударив чуть ниже шеи и раздробив ей позвонки, однако монстр успел полоснуть его лапой по ноге. Фригийский царь заревел, получив еще одну глубокую рану — желтый коготь разодрал ему предплечье с внутренней стороны, когда он провалился вперед после очередной атаки, не успев вовремя отдернуть руку. Химера поплатилась — он отрубил ей левую лапу, обманул финтом, заставив нырнуть вниз, ударил ногой по жесткой хитинистой морде, а потом развалил существо буквально пополам, разрубив от макушки до нижней части живота.

Он упал на колено, не успев увернуться от гибкого хвоста, жало глубоко вонзилось ему в бедро и фригийский царь почувствовал, как ядовитый ихор со скоростью молнии разбегается по его венам. Но яд не убьет его мгновенно, а значит с этой проблемой можно разобраться позже. Только если «позже» наступит.

Мидас мог откатиться назад, дав себе передышку, но тогда внешнее кольцо обороны будет нарушено и химеры прорвут их жидкий строй. Поэтому ему оставалось продолжать неравную битву в надежде прожить еще две-три, а может и четыре секунды.

Химера бросилась на него, опрокидывая на спину, прижала к земле. Он ударил наотмашь, под кулаком треснуло, тварь утробно заурчала. Воин обхватил кошмарное создание ногами и притянул к себе, точно любовницу. В отсутствии второй руки это был его единственный выход — зажать передние конечности химеры между их телами, чтобы тварь не могла ими атаковать. При этом его собственная рука осталась свободной! Разгадав план Мидаса, монстр попытался укусить его в лицо, тот чудом увернулся и прижался к отвратительной шее, чтобы не допустить повторных атак. Химера рычала и извивалась, пытаясь вырваться, но, как и рассчитывал Мидас, не атаковала хвостом — боялась ранить себя.

Все это заняло не больше двух секунд, а на третью секунду он ввинтил клинок меж двух хитиновых пластин в боку чудовища. Быстро освободил меч и ударил еще раз — в то же место. Сопротивление химеры ослабло и он ударил в третий раз, протыкая порождение Лимба насквозь и нанося ему смертельный урон. Тварь перестала вырываться и обмякла, Мидас со стоном сбросил ее с себя и поднялся на одно колено, готовый принять смерть. Но смерти не последовало.

Буря слабела, ветер стихал, а над головой уже можно было различить рваные клочки синего неба. Фригийский царь удивленно огляделся. Окружающее пространство перестало биться в агонии, его естественная метрика восстанавливалась, разрыв закрывался.

Химеры, что находились к Кругу ближе других, начали таять на глазах, возвращаясь в Лимб, их тела стали полупрозрачными, выгнулись гармошками, завихрились спиралями. Остальные, их было не больше двух дюжин, застыли на мгновение, пытаясь понять, что происходит, а потом бросились врассыпную. Пять из них кувыркнулись в воздухе и рухнули замертво, настигнутые метательными топорами Стражей рассвета. Другим повезло больше.

— Работенка на пару недель, — прохрипел Яромар, глядя вслед удаляющимся монстрам. Кольчуга на его плече была разорвана, стальные кольца окрасились алым — в цвет плаща витязя. Он сплюнул кровавый сгусток и развернулся. Мидас проследил за его взглядом.

Воины Круга медленно вставали с колен, тяжело опираясь на воткнутые в землю мечи. Они выглядели усталыми и больными, их кожа посерела, глаза подернулись кровавой сеткой и глубоко ввалились, больше чем у половины появилась внушительная седина. Карн тоже поднялся и едва сумел устоять, схватившись обеими руками за меч Милана. Мидас заковылял к нему.

— Ты сумел, парень, — прошептал он, поддерживая парня, которого била крупная дрожь.

— Нет, — тихо ответил Карн, на миг скривившись от боли, прострелившей тело от пяток до затылка. — Мы сумели. Это… это невероятно.

— Ты даже не представляешь, насколько, — подошедший Яромар всмотрелся в лицо парня, будто разглядел в нем что-то, чего раньше там не было. — Я не знаю, кто ты, но твоей силе могут позавидовать боги. Воинов Круга готовят с младенчества, они вступают в Стражу рассвета в возрасте тридцати трех лет, не раньше.

— Значит, это был его первый дозор, — с этими словами Карн повернул голову в сторону Милана. Молодой витязь лежал на земле, глядя прямо перед собой. Цвет его прозрачно-синих глаз был неотличим от цвета неба. Удивительно, но колдовская метель не коснулась его — на чистом остановившемся лице не было ни единой снежинки или капельки грязи.

— Первый, — кивнул Яромар. Он встал на колено рядом с павшим воином и ласково провел дрогнувшей рукой по его лицу — сверху вниз. Пальцы старшего навсегда сомкнули веки Милана, от них на щеках витязя остались две бледно-алые полоски, будто перед смертью он плакал кровью. Так могли бы плакать небеса, провожая в последний путь лучших воинов из племени русов.

— Он с честью нес службу в рядах Стражей рассвета и испил свой долг до последней капли, — Яромар поднялся, его желваки на миг напряглись, сдерживая нахлынувшие эмоции. Старший дружины быстро справился с внезапным порывом и обернулся. — Как и Горыня. Их имена не будут забыты.

Он направился к воину, клинок которого Мидас все еще сжимал в руке. Больше никто из отряда не погиб и фригийский царь не мог скрыть своего удивления. Он отлично знал, на что способны химеры, особенно в таком количестве. В былые годы, на пике своей силы и с обеими руками он мог противостоять целым полчищам этих созданий. Но он был богом и тот факт, что Стражи рассвета, будучи смертными, сумели перебить несколько десятков чудовищ, потеряв лишь двух воинов, говорил о них как о… полубогах, не меньше.

Несколько витязей под руководством Буяна спустились в чахлый подлесок, раздался стук топоров. Через четверть часа они вернулись с широкими носилками. Конструкцию закрепили между четырьмя лошадьми и осторожно уложили в нее павших воинов. За это время Драгон, целитель отряда, обработал раны Мидаса, подивившись регенеративным способностям его организма.

По словам Драгона, яд химеры убивал воина в считанные минуты, самые крепкие могли продержаться не больше часа и умирали, если за это время не попадали к мастеру, сведущему во внешней алхимии. Однако организм Мидаса сумел остановить распространение инфекции, хотя и не смог ее побороть.

Драгон нанес на его раны бесцветную мазь, пахнущую зверобоем, и дал фригийскому царю несколько капель терпкого настоя. Витязь-целитель не задавал вопросов, Стражи рассвета вообще не стремились выуживать чужие тайны. Им хватало своих.

Когда они вновь двинулись к Арконе, Мидас спросил у Карна, как воинам Круга удается закрывать спонтанные разрывы между Ра и Лимбом. Ведь парень только что сделал это вместе с ними, он не мог не понять принципов, лежащих в основе их метода.

— Они жертвуют собой, — монотонно ответил Карн. Он был подавлен, хотя Мидас не в полной мере понимал — почему. Парень уже столько пережили, едва ли его можно удивить смертью хорошего человека. Или как раз в этом все дело? Будучи Левиафаном, с бесконечным кладезем знаний за спиной, с немыслимой силой в руках, он все равно остался собой. Он оставался человеком. Фригийский царь неожиданно открыл для себя, насколько в действительности уникален его спутник.

— Я сделал тоже самое, — продолжил Карн, тяжело сглотнув. — Но я восстановлюсь, а они — нет. Они знают это и без колебаний принимают.

— В этом их предназначение, — пожал плечами Мидас. — Но я не знал об этом раньше, хотя легенды о витязях Арконы — не то, мимо чего можно просто пройти. Думаю, почти никто не знает, что на самом деле делают Стражи рассвета.

— Да и зачем, — Карн ощущал ауры ехавших рядом витязей, он инстинктивно пытался отгородиться от них, но не мог. Их общее ментальное поле, эгрегор боевого братства полнился печалью и чувством утраты, он терзал их энергетические тела будто лезвие тупого ножа. И парень переживал это вместе с ними. — Мертвым не нужна благодарность живых.

А потом они увидели Аркону, и на фоне величия легендарного города гнетущие мысли потеряли свою значимость, растворившись в невыразимом великолепии представшего перед ними шедевра. Внутренний свет крепости в мгновение ока испепелил тьму в их душах, Карн и Мидас вздохнули в унисон — глубоко и с облегчением.

Бог богатства видел много городов. Хитроумные оборонительные фортификации с глубоким эшелонированием, о которые ломали зубы непревзойденные стратеги и многотысячные армии. Нестерпимый блеск золотых колонн и серебряных пиков, обсидиановые галереи, наполированные до матовой черноты, поглощавшей свет до последней капли. Барельефы и статуи, что выглядели будто живые колоссы из легенд древней земли, бесконечное многоцветье искусных росписей, каких мир не видел ни до, ни после.

Всего этого не было в Арконе. Но крепость поражала своим масштабом, и совсем не зря, увидев ее, нордманы прозвали земли русов Гардарикой — страной городов. На фоне Арконы любой город Европы, да что там Европы — мира, казался чахлым хуторком.

Крепость раскинулась на одноименном мысе, протянувшись от одного берега до другого больше чем на два километра. И все это расстояние занимала массивная земляная насыпь высотой 25 метров. На вершине насыпи располагалась бревенчатая стена, причем фригийский царь даже представить не мог — где брали бревна для этой стены, ибо каждое из них было по три метра в поперечнике и все приходились друг другу близнецами.

Стену украшала великолепная резьба, в ней переплетались рунические символы, растительный орнамент и лики неведомых существ. Изображения были столь велики, что Мидас отлично видел их даже на таком расстоянии. А еще фригийский царь отчетливо видел ворота, сработанные зодчими, которые, в этом он не сомневался, были скорее богами, чем смертными. Казавшиеся непреодолимыми створки, крытую галерею над ними и высокие смотровые башни со стрельчатыми окнами и покатыми крышами покрывала все та же мастерская резьба.

Рисунки и узоры не были выкрашены, но их выполнили таким образом, что в разное время суток игра света и тени придавала им самые невообразимые оттенки, наполняя таинственной жизнью. Мидас мог бы поклясться, что рунические знаки движутся, складываясь в постоянно меняющиеся строки древних заклинаний, изображения невиданных цветов распускаются у него на глазах, а вырезанные в дереве существа следят за ним, скрывая хищный оскал за добродушной улыбкой.

Лишь одно строение поднималось выше стен Арконы. Без сомнения, это был Храм Световита, воспетый хронистами и поэтами всей ойкумены. Многокупольная конструкция, составленная из круглых башен, спиральных галерей, арочных переходов и висячих садов, была залита багрянцем заходящего солнца. Храм был целиком выполнен из дерева, включая центральный купол, диаметр которого по прикидкам Мидаса в самой широкой части составлял не менее пятидесяти метров. И снова резьба — еще более тонкая, покрывающая каждый квадратный сантиметр Храма.

Мидас понимал, что хотя Аркона — деревянная крепость, огонь ей не страшен. Глаз опытного военачальника, оборонявшего и штурмовавшего тысячи городов, видел, что бревна внешней стены и купол Храма покрыты особой пропиткой. Разумеется, он не мог определить ее состав на глаз, но хорошо знал этот характерный матовый блеск. Он мог бы побиться об заклад, что стены города прочнее стали и ни одно из известных человеку орудий не сможет нанести им существенного вреда.

С другой стороны, если бы такое орудие существовало, оно едва ли смогло бы приблизиться к Арконе на расстояние атаки. По всей длине оборонительной стены располагались высокие башни, на некоторых он видел лишь красные плащи защитников, в чьих руках, несомненно, лежали длинные ростовые луки. Но каждая третья башня не имела крыши, потому что на ее вершине располагались метательные орудия, часть из них были вполне узнаваемы для взгляда европейского воина — баллисты и требушеты, но многие выглядели необычно и пугающе, так что на первый взгляд их предназначение было непросто определить.

Мидас перестал дышать от восхищения. Реакция Карна была аналогичной, ведь хотя парень не мог видеть Аркону физическим зрением, он воспринимал гораздо больше, чем его спутник. Пред ним до самых небес возвышалась сияющая полусфера, она полыхала алмазным пламенем и выбрасывала в окружающее пространство разветвленные разряды золотых молний. Чем-то Аркона напомнила Карну Гелиополис, город богов. Но в отличие от Гелиополиса город-крепость возвели люди, а потому — он был напоен жизнью, дышал ею и его дыхание пульсировало в ритме дыхания самой планеты.

Карн снова вспомнил рассказ Одина и его горло так сдавило от волнения, что несколько секунд он не мог протолкнуть в себя ни единого вдоха. Всеотец говорил, что Аркона была последним оплотом Ордена Ка-Дас, и Стражи рассвета — ее верные сыны — хотя и были, вероятно, величайшими воинами своего времени, едва ли могли тягаться с русами, строившими мир в Золотую Эру. Каковы же были те города, если этот, возведенный спустя тысячи лет после упадка их цивилизации, — самое совершенное, что он видел на земле?..

Но все могло быть проще. Древние города русов могли не так уж сильно отличаться от этого архитектурного чуда, просто тогда их было больше, много больше. Карн отчего-то был уверен, что именно так все и обстоит, но вот перед ними открылись ворота Арконы и все мысли тут же покинули метущийся разум, оставив после себя лишь девственную пустоту и терпкое благоговение.

Ворота открылись без единого скрипа и Карн с Мидасом в сопровождении витязей Яромара въехали в город. Фригийский царь удивился, увидев одновременно привычную и абсолютно незнакомую картину, а потом понял, отчего в его голове возник столь вопиющий диссонанс. Города его родины, полисы, изнутри выглядели также — величественные в своей простоте, лишенные ненужных изысков, но вместе с тем благородные и даже в чем-то пафосные. Вот только Аркона в отличие от полисов была выполнена из дерева.

Многоярусные дома с покатыми крышами окаймляли выносные галереи, а все двери, не только главные входы, украшались порталами и барельефами, резьба на которых была подобна резьбе на крепостной стене — она двигалась и жила собственной жизнью, переливаясь тысячами цветов, составленных из пятнашек света и тени. Фронтоны домов покоились на колоннадах с широкими карнизами, усеянными рунической вязью.

Перед въездной площадью их встретило сооружение, которое, как понял Мидас, совмещало функции древнеримской триумфальной арки и синтоисской тории. На ее карнизе он увидел рунические символы, написанные совсем не нордманскими рунами, однако он все равно сумел их прочитать.

— Сражайся за мертвых, — проговорил Карн. Мидас с удивлением посмотрел на него.

— Ты видишь эти строки? — спросил он, силясь понять, как это возможно.

— Да, — прошептал парень сдавленным от волнения голосом. — Потому что они вырезаны не на дереве. Они вырезаны на самой ткани пространства.

— Обернись, — посоветовал он Мидасу, когда они проехали под аркой. Бог богатства послушно развернулся в седле. На арочном карнизе с внутренней стороны тоже были рунические строки.

— Умирай за живых, — прочитал фригийский царь. Он не раз слышал эти строки, но не знал их истока. Теперь узнал.

Стражей рассвета встречали. Люди выходили к ним и выстраивались по обеим сторонам широкой центральной улицы. Некоторые хлопали в ладоши и звонко смеялись, на их лицах Мидас читал облегчение и неподдельную теплоту. Другие приветствовали воинов более сдержано, кивали им или вздымали руки в жесте «от сердца к небу». Но были и те, по чьим щекам бежали слезы, было трудно определить их эмоции, но Карн все видел. В их сердцах горело две свечи — вера и надежда.

А потом в разношерстной толпе, слившейся в единое энергоинформационное образование, он увидел кого-то особенного. Карн потянулся к ауре этого человека и сфокусировался на ней. Это была девушка, и он увидел, что под ее сердцем готово забиться еще одно. Новая жизнь была плодом истиной любви и парень понял, почему девушка привлекла его внимание. Потому что ее собственная суть составляла лишь половину зарождавшегося в ней начала, тогда как вторая половина принадлежала Милану.

Карн не мог этого видеть, но девушка, пробежав по лицам Стражей рассвета и не найдя среди них возлюбленного, впилась глазами в Яромара. Старший дружины покачал головой и опустил взор. Она рванулась к носилкам с погибшими, но тут же замерла. Карн уловил отголоски ее мыслей и понял — почему. Прежде, чем живые смогут проститься с павшими и они будут сожжены на священных кострах, провидцы города должны провести надлежащие ритуалы, чтобы очистить тела от наветрия смерти. Таков закон.

Он бросил Мидасу поводья своей лошади и спрыгнул с кобылки, мимолетным движением достав что-то из седельной сумки. парень подошел к девушке, которая была еще так молода. Он видел, как соленый комок из слез и ярости подступил к ее горлу и она из последних сил пытается удержать его, чтобы не опорочить честь Милана.

Карн протянул ей алую льняную тряпицу, в которую были завернуты цветки горечавки. Казалось, что бирюза лепестков засияла еще ярче и своим цветом стала похожа на его глаза.

— Он сорвал их для тебя, — проговорил Карн и его голос дрогнул. На миг он потерял контроль над собой и эмпатическая волна, исходившая от девушки, захлестнула его.

Она приняла цветы дрожащей рукой, а потом бросилась на шею слепцу, принесшему ей последний подарок возлюбленного. Она ткнулась ему в плечо и тихо заплакала, без громких всхлипов и сотрясаний всем телом, чтобы никто не увидел ее слез. Так здесь принято — женщины русов не плачут по своим мужчинам, ушедшим в небо по дороге долга и чести.

Вскоре кто-то увел девушку, а Карн двинулся в ту сторону, где, как он ощущал, находится Мидас. Он видел ауру своего спутника, а в ней — отголоски сопереживания и печали. Лишь отголоски, ибо есть у бессмертия одна характерная черта — с веками она притупляет все человеческое.

Парень хотел что-то сказать древнему богу, но осекся, неожиданно ощутив рядом присутствие человека, которого уже встречал. Однако если в их прошлую встречу этот человек был лишь бледным отражением самого себя, то теперь его аура лучилась первозданной мощью, чем-то напоминая ауры Стражей рассвета и вместе с тем кардинально отличаясь от них.

— Чтоб меня гром небесный испепелил! — хохотнул Мидас, тоже заметив этого человека. — Воистину говорят, все возвращается.

— Не все, но в основном, — поправил его сухой, но крепкий голос, принадлежавший седовласому мужчине солидного возраста. Мужчина не был стариком в полном смысле этого слова, он был высок и крепок, как все русы, но главное — его глаза, цветом они напоминали весеннюю траву и были полны жизни, так что едва не светились.

На нем была длинная и просторная одежда, похожая на греческий хитон (ближайшая аналогия, пришедшая на ум Мидасу). Одежда была выполнена из простого однотонного льна белого цвета и перехвачена в районе талии узким кожаным ремнем.

Руки мужчины усеивали кольца и браслеты, выполнены из серебра и покрыты руническими символами. На его шее висела серебряная гривна, такие Мидас видел у многих русов, но эта отличалась тонкой гравировкой, в которой чаще других повторялись солярные орнаменты и изображения раскрытого глаза.

— Я узнаю тебя, — проговорил Карн, искренне улыбнувшись. Ему хватило мимолетного прикосновения к ауре этого человека, чтобы понять, кто перед ним. — Ты тот, кого мы спасли с корабля гавменнескеров.

— Кроме прочего, — хмыкнул мужчина. Он протянул руку Мидасу и пожал ему предплечье, затем осторожно коснулся плеча Карна. — Я благодарен вам, и навсегда у вас в долгу. Я мог бы многое предложить, но знаю, что вам не нужны никакие дары.

— Откуда ты знаешь нас? — Карн удивился прикосновению мужчины. От ауры такой силы ожидаешь мощного энергетического всплеска, но никак ни легкого, почти неосязаемого тепла. Парень сразу сообразил, что все дело в контроле. Мужчина намеренно подавлял свою энергию, не позволяя ей свободно изливаться в окружающий мир.

— Я не знаю вас, — он рассеянно покачал головой. — Я лишь видел вас. Я провидец. Верховный провидец Арконы. Этим искусством наш род славен издревле.

— Ты из Ордена Ка-Дас? — парень решил, что прямой вопрос будет справедлив, учитывая сложившиеся обстоятельства. Мидас с улыбкой наблюдал за реакцией провидца, лицо которого мгновенно изменилось, хотя и не потеряло доброжелательности. Лишь взгляд стал острее.

— Похоже, настал мой черед удивляться, — мужчина перевел взгляд на фригийского царя, затем снова вернулся к Карну. — В моем видении не говорилось о вашей… осведомленности. Откуда вам известно о моем ордене?

В ответ Карн многозначительно дернул уголком губ. Мужчина переадресовал свой взгляд Мидасу, тот коротко кивнул.

— Что ж, — провидец кашлянул в кулак. — Нам действительно есть, о чем поговорить. И что важнее — у нас достаточно времени. Простите, что все так сумбурно. Меня зовут Акамир и я рад приветствовать вас в стенах Арконы.

Акамир. Карн будто бы знал это имя, да и Мидасу оно показалось знакомым. Но эти смутные ощущения выглядели откровенно незначительными на фоне того факта, что они, сами того не ведая, спасли человека, который сегодня проведет в Арконе заключительный Ритуал восстановления Завесы.

Назвать это случайностью язык не поворачивался. Скорее кто-то просто двигает фигуры по шахматной доске. И у Карна было стойкое ощущение, что этот кто-то играет сразу за обе стороны.

***

Карн ступал вслед за Акамиром, держась рукой за плечо Мидаса. Его разум грызли невеселые размышления о том, мог ли ошибиться Один, или Всеотец по каким-то своим причинам целенаправленно дал им ложные сведения. Ведь с того момента, как они покинули испепеленный Арброт, прошел ровно двадцать один день, и сегодня вечером провидцы Арконы проведут Ритуал. Один же сказал им, что это произойдет через тридцать один день.

Они с Мидасом могли прибыть позже, у них был хороший запас, но Карн даже не хотел думать о том, что было бы, опоздай они хоть на день. Фригийский царь свое отношение к этой ситуации выразил довольно конкретно — одним коротким словом, которое очень любили русы, но старались без нужды не употреблять его при женщинах и детях.

И нужно сказать, что древний бог был прав, это не имело значения, раз они оказались в Арконе в нужный момент. Конечная цель их путешествия — вот, что действительно важно! Однако призрак сомнения все же поселился в душе парня, хотя он и решил до поры до времени не обращать на него внимания. Тем более, что в настоящий момент ему было, чем заняться.

Они поднимались по широким ступеням Храма Световита, который уже почти пять веков служил последним оплотом Ордена Ка-Дас. Акамир многое рассказал им, частично заполнив пробелы в хронике, поведанной Всеотцом. Но очень скоро Карн и Мидас поняли, что Орден позабыл свою истинную историю, провидцы даже не знали, что на самом деле произошло пятьдесят тысяч лет назад. Они из уст в уста передавали мифы о древней катастрофе, навсегда расколовшей мир и позволившей жутким монстрам с Изнанки (так они называли Лимб) проникать в земли смертных.

Зато они знали, что проводимый ими Ритуал четвертый и завершающий. Акамир готовился к нему всю сознательную жизнь, копил силы и знания, ждал подходящего момента. Он пояснил, что сегодня в полночь Земля войдет в когерентность с Черным Солнцем, а подобные события происходят, мягко говоря, нечасто, один раз на пятьсот лет. Или на тысячу.

Как понял Мидас, этой ночью Завеса между Ра и Лимбом истончится до предела, поэтому Ритуал восстановления будет иметь максимальный эффект. Позже Карн подтвердит его догадку.

— Вас я узрел в сновидческом трансе двадцать один день назад, — рассказал Акамир, отвечая на вопрос Карна о том, откуда ему известно о них. — В моем видении вы шли по пути, который вам начертал Один. В наших землях его зовут иначе, но это не важно. Он обратился ко мне, сказав, что вы придете в день Ритуала и я должен провести вас в Храм, дав возможность использовать некий… артефакт.

— Блаженные времена, — Мидас улыбнулся и покачал головой. — В этом времени людям еще достаточно одного лишь видения, чтобы не задавать лишних вопросов.

— Я провидец, — пожал плечами Акамир. — Уже второй круг жизни я учусь использовать свой дар, который для наших предков являлся обыденностью. Я уже мало чему удивляюсь и ты прав — я научился не задавать лишних вопросов. Мне понятно, что вы важны для этого мира и путь ваш идет сквозь времена и пространства, о которых здесь никто даже не слышал. Для меня честь помочь вам, исполнив свое предназначение.

— Мне интересно другое, — заметил Карн, инстинктивно припоминая, что круг жизни у русов составляет 144 года. — Получается, ты не знал, что мы спасем тебя от гавменнескеров? Так их называют нордманы.

— Мы тоже их так называем, — кивнул Акамир, почесав седую бороду. — Ты прав, я этого не видел. Не знаю, почему Отец всех сокрыл это от меня. Однако в то путешествие я отправился из-за видения.

— Того же самого? — уточнил Мидас. Карн с облегчением понял, что у фригийского царя многоходовочки Одина вызывают не меньше вопросов, чем у него самого.

— Ага, — кивнул провидец. — Он повелел мне посетить Готланд, где растут нужные для Ритуала травы.

— Гавменнескеры перехватили тебя в Море балтов? — вскинул брови Мидас. — Они и здесь промышляют?

— Промышляли, — поправил его Карн, удовлетворенно улыбнувшись. Он действительно гордился тем, что они убили тех мерзких созданий. Хотя само их существование представляло из себя удивительную тайну. Жаль, совсем нет времени на ее разгадку.

— Их много где видели, — согласился Акамир. — Но тогда, повинуясь внутреннему голосу, приобретенные на Готланде травы я направил с другим кораблем, а вот мою ладью перехватили эти грязные падальщики. То, что случилось потом, вам, полагаю, известно.

— Чудо, что ты выжил, — констатировал бог богатства. — И не меньшее чудо, что они встретили именно на нас.

— Едва ли, — покачал головой провидец. — Едва ли это можно назвать чудом. Уж ты то должен знать.

— Да тебе ведь даже неизвестно, кто я такой, — прищурился Мидас.

— Но я догадываюсь, — Акамир скопировал его хитрый взгляд и они оба рассмеялись. Карн тоже улыбнулся, почувствовав, как их ауры частично сливаются в искреннем порыве.

Проговорив почти два часа без перерыва, они направились к Храму Световита и теперь стояли в молчании перед плавно раскрывающимися створками главных ворот, испещренных искусной резьбой. По обеим сторонам от бесшумно разошедшихся створок замерли Стражи рассвета с длинными копьями. Ветер тихонько шелестел в складках алых плащей. Воины почтительно склонили головы перед провидцем, он ответил тем же.

Внутри Храм представлял собой одно большое пространство, увенчанное купольным потолком. В самой середине этого исполинского помещения располагалась земляная насыпь, из центра которой к вознесенному на многометровую высоту своду тянулся раскидистый дуб. Мидас представил, как днем свет из многочисленных окон играет в ветвях древа-патриарха. Но сейчас его освещали тысячи свечей, установленные на тысячи маленьких полочек, усеявших стены Храма от пола и до самого потолка.

Карн видел каждую из этих свечей, их огонь изливался из центра Вселенной, отражением которой явился могучий Родовой дуб. Парень непроизвольно прикрыл рукой невидящие глаза — столь ярким было внутреннее пламя дерева, разменявшего не одну сотню лет. Он видел, что в сердце дуба заключены великие сущности, но их заключение было добровольным, ибо мириады лет назад они приняли решение отдать свои жизни служению людям.

Мидас видел иное. Сначала ему показалось, что дерево покрыто все той же искусной резьбой, но, подойдя ближе, он понял, что даже если это резьба, она не принадлежит рукам человека. Кору Родового дуба покрывали лица, десятки живых движущихся лиц, которые складывались из древесных складок, изгибов и трещин. Фригийский царь не видел ничего подобного раньше и даже представить не мог, что перед ним.

Чуть раньше Карн поинтересовался у Акамира, действительно ли Световит — один из верховных богов пантеона русов. Провидец загадочно улыбнулся и ответил: «Световит — не бог, а принцип». Эти слова поставили еще больше вопросов, но Карн с Мидасом решили не переспрашивать. Теперь каждый из них на шаг приблизился к ответу.

Акамир начал Ритуал без лишних вступлений — он и еще пятнадцать провидцев обступили Родовой дуб по периметру. Каждый из них по очереди встал на колено, прошептав слово. У каждого слово было своим и отличалось от слов других провидцев. Карн подумал, что это имена, но спустя несколько мгновений они с Мидасом удивительным образом забыли все, что только что услышали.

Провидцы стали читать заклинание и Храм, в котором кроме них больше никого не было, наполнился приглушенным напевным шепотом. По коже Мидаса пробежали мурашки, а Карн увидел, как провидцы не торопясь объединяют свои ауры с пламенем Родового дуба.

Аркона была не просто городом-крепостью или городом-храмом. Она была построена по точнейшим математическим расчетам и каждое строение, каждый наличник, каждый резной завиток на поверхности дерева был подчинен одной цели — сделать из города огромный резонатор. Сейчас провидцы активировали этот резонатор и собирались высвободить копившуюся веками энергию. Энергию жизни каждого из них, каждого воина из Стражи рассвета, каждого человека из племени русов — ныне живущего или когда-либо жившего.

Это было невероятно, и Карн попросту тонул в эмоциях, его рот исказила широкая улыбка умалишенного. Мидас в этот момент обратил внимание на стены Храма, которые с внутренней стороны покрывала вовсе не резьба, как он подумал вначале. Присмотревшись, древний бог понял, что это имена, сотни и тысячи имен, и не нужно было иметь дар провидца, чтобы понять — чьи они. Он попытался найти одно конкретное имя и почти сразу увидел его, оно было вырезано считанные часы назад. «Милан».

Ритуал набирал силу и сквозь древнего бога проходили волны энергии, которую он не мог контролировать, да и не смог бы, даже если б захотел. Она наполняла его вены трескучим пламенем, заливала глаза и уши, подавляя восприятие и сужая его до одной единственной точки — Родового дуба в Храме Световита. Он непроизвольно улыбнулся, почувствовав себя частью силы, которая есть все вокруг.

Фригийский царь повернул голову к Карну и тот зеркально повторил его движение. Парень все еще держал Мидаса за плечо, но даже без прямого контакта их мысли, как это часто бывало в последние время, слились воедино. С их сущностями происходило то же самое, и, несмотря на физические лишения, которые они получили в битве за Арброт, оба сейчас были сильны как никогда, потому что поддерживали и усиливали друг друга. Сначала союзники поневоле, потом лютые враги, а теперь — связанные узами истиной дружбы, которые не разорвать даже Левиафану.

Мидас, повинуясь инстинктивному импульсу, достал из переметной сумки Вегвизир. Он вытянул его перед собой на ладони, Карн положил свою руку сверху, прикрывая матово-черный кругляш. Обоих тут же прошило электрическим разрядом, мысли очистились, внутреннее пространство Храма Световита подернулось дымкой и унеслось прочь. Мидас закрыл глаза и подумал о Фавне. Перед Карном всплыл образ Ниссы.

Но перед тем, как их вышвырнуло прочь из этого времени, сжав в одну точку и одновременно растянув на тысячи световых лет, парень уловил легкий, но настойчивый всплеск тепла — это провидцы Арконы беззвучно пожелали странникам удачи.

Карн (а через него и Мидас) увидел, как зияющий разрыв в Завесе, исходящий невоспринимаемым смрадом хаотичных эманациями злобы и страха, начинает затягиваться на теле их родного мира. Рана, нанесенная десятки тысяч лет назад и уже давно растерявшая всю свою мощь, окончательно сгладилась, оставив после себя длинный кривой рубец, пронизывающий Ра до самого основания. Карн знал, что это рубец останется навсегда.

И хорошо. Чтобы помнили.

В последний момент, перед тем как сила Вегвизира переместила их на пятьсот лет назад, парень успел увидеть еще кое-что. Он увидел двух девочек, дочек торговца, которого они с Мидасом пытались спасти. Пройдут годы и подросшие красавицы решат покинуть стены Арконы, они уйдут на восток, вглубь территорий, исконно принадлежавших народу русов. Там девушки найдут себе достойных мужей, проживут длинные и счастливые жизни. Их сыновья и дочери продолжат свои славные рода и не раз будут защищать честь и достоинство предков, одни — на полях сражений, другие — в войнах незримых.

Оба рода пройдут долгий путь, который Карн в один миг проследил до самого конца. И там, в далеком XXI веке, на крайних ветвях двух разлапистых крон парень увидел старых знакомцев, чьи лица всколыхнули в его душе самые искренние и теплые чувства. Потомком дочери торговца, которую звали Данка, стал великий воин, известный ему под именем Вик. Наследником рода второй дочери, Заряны, оказался один из сильнейших провидцев своего поколения, которого он знал под прозвищем Арчер.

Воистину, все возвращается.


Загрузка...