Зима на разломе (Ближний Восток, 1993-94)

- А Анка? Мне бы не хотелось...

- Возьми с собой.

- Лучше одному, - ухмыльнулся Шломи.

- Возьми ее на пять дней, а еще пять поживешь там один, - сказал Беня.

- Значит, всего десять? Ты же сказал, недели хватит.

- Слушай, перестань. Увидишь, тебе там понравится. И работа не пыльная.

- А что я должен буду делать?

- Тебе не все равно? Ты же профессиональный путешественник. Должен уметь приспосабливаться ко всему, - потешался Джимми.

- Поезжай, Вови, сынок, - вставил старый Али. - Хорошее место.

Он оказался прав.

Атаман Скумбрий

Что ты скучаешь, человек? Садись за столик наш!

Не бойся, я ведь не абрек, не страшный кызылбаш.

Ты по-турецки говоришь? Английский? Да, пойдет.

А что ты, парень, так грустишь? Дерябни - все пройдет.

А сам откуда? О, кутак! Далеко ты заплыл!

Вон видишь, там храпит моряк? Он раз в Одессе был.

Нет, не буди его, Ахмед - ну, был, и что с того?

К тому ж в беседе толку нет с нетрезвого с него.

А ты зачем к нам? Отдыхать? Работать? Молодец!

Мужчина должен сам пахать - учил меня отец.

Ты извини, но я под стол прилягу, отдохну.

Качает что-то сильно пол, боюсь, бортом черпну.

Все что осталось, допивай - закуска там была...

И дальше с миром отплывай, да не сломай весла!

11. Погонщик верблюдов

Девы черноокие, пышноволосые, станом гибкие и сладость дарующие награда праведникам по делам их... Берите же и двух, и трех, и четырех на сколько возляжет десница ваша... Ибо благословение Аллаха на мужчине, заботящемся о женщинах.

Коран

В Израиле нет еврейских деревень, только арабские. Евреи живут либо в сельскохозяйственных коммунах - киббуцах, либо в фермерских кооперативах мошавах. И те, и другие застроены современными коттеджами и каменными домиками.

Единственная настоящая еврейская деревня - Кфар Шахарут. Дома здесь глинобитные, по пыльным улочкам бродят ишаки, а под дувалами дремлют собаки-парии.

Шахарут стоит на краю обрыва. На запад уходят низкие холмы Негева, а на востоке, в тысяче метров внизу, виднеются акации Хай-Бара, до которого по карте всего пять километров, а по серпантину - двадцать. Вдали, за широкой Аравой, клубятся над иорданскими вулканами недолговечные зимние облака.

Мы с Анкой оказались в деревушке в самое лучшее время, в начале февраля. Внизу дни становились все жарче, но на плато еще было довольно прохладно. По ровным песчаным днищам извилистых вади то тут, то там появлялись куртинки алых маков, шоколадных ирисов и золотистого злака, напоминавшего ковыль. Вдоль Аравы тянулись на север перелетные птицы. Когда мы сидели вечерами на краю обрыва, вровень с нами то и дело пролетали орлы, сарычи и чайки. Ночи же были хололдные, и нам приходилось согревать друг друга до самого утра.

Кфар Шахарут состоит всего из двух десятков домов, из них в семи живут арабы, в десяти - евреи, а в трех - приезжие туристы. Самый большой домик принадлежит Дану и Гине, которые лет десять назад организовали здесь маленькую ферму беговых верблюдов. Теперь любители верблюжьих гонок и просто пустынной экзотики со всего мира знают об этом чудесном уголке.

Я работал за довольно символическую плату погонщиком верблюдов. Каждое утро, в девять часов, из Эйлата прибывал автобус с туристами. Проведя короткий инструктаж, я сажал их на спины животных и вел в четырехчасовой поход по усыпанной щебнем пустыне. Езда на верблюде не требует такой подготовки, как на лошади, и вообще гораздо проще, но все же к концу маршрута некоторые с трудом удерживались в седле.

После обеда мы с Анечкой пару часов валялись в койке, дожидаясь, когда спадет жара, а потом шли на наше любимое место - узкий уступ в десятке метров ниже кромки обрыва, к которому спускалась едва заметная тропка. Отсюда мы могли видеть всю южную часть Аравы, до самого Эйлата, а нас видели только парившие рядом орлы. Расстелив спальный мешок, мы занимались любовью до вечера. Как только садилось солнце и горы за Аравой из алых становились фиолетовыми, холод прогонял нас с уступа, и после ужина мы торчали на посиделках у Дана с Гиней. К тому времени "однодневные" туристы уезжали, и оставались только те несколько человек, кто приехал на неделю или месяц.

Постоянное наличие хипповой тусовки в деревне привело к тому, что тут установились традиции полной сексуальной свободы. Обычай требовал, чтобы каждый гость за время жизни в Шахаруте переспал со всеми имеющимися в наличии приезжими противоположного пола. К счастью, на меня как на сотрудника закон не распространялся - боюсь, что кроме Анечки меня уже ни на кого не хватило бы. Она ведь не зря понравилась мне с первого взгляда.

Увы, мы оба понимали, что наш "рай в шалаше" продлится недолго. Я не скрывал, что скоро должен буду вернуться в Совок. Аня откровенно делилась со мной своими планами насчет выгодного замужества - эта идея занимала все ее помыслы. Впрочем, останься я в Израиле, мы наверняка так или иначе скоро расстались бы. Анечка была на редкость веселой и обаятельной, но говорить нам было практически не о чем - видимо, разница в возрасте мешала. Я не выношу, когда люди с серьезным видом обсуждают экстрасенсов, тарелки и прочие современные мифы, а Анку раздражал мой скептицизм. Кроме того, из-за слабого знания английского она из всей тусовки могла нормально общаться только со мной, а такая нагрузка может испортить даже самые нежные отношения. В общем, было ясно, что нас тянет друг к другу только эротика, и как только накал страсти чуть-чуть ослабеет, все очень быстро кончится само собой.

Пять дней пролетели быстро, и пришла пора Ане возвращаться в школу. Дан разрешил нам взять лошадей, чтобы спуститься к шоссе, поэтому через три часа я уже посадил Анку на автобус, а сам заглянул к Бене в Хай-Бар.

За это время песчаные лисята подросли и весело носились по вольеру. Появились малыши и у афганских лисичек - маленьких, застенчивых, с темными масками на мордочках. Геккончик Мойше и его новая подружка потихоньку проникались взаимным расположением, но пока их отношения не выходили за рамки дружбы. Что касается Бени, то он загорелся новой идеей: завести кавказских овчарок и зарабатывать продажей щенков. Мне казалось, что достать в Израиле хороших "кавказцев" будет трудно, но какие-то из бесчисленных Бениных друзей уже обещали прислать ему парочку щенят из Грузии.

- Ну что, проводил подругу? - спросили меня Дан и Гина, когда я вернулся в деревню.

- Да, все нормально.

- Как же ты теперь?

- А что?

- Ну, ты же остался без женщины. Ты забыл, что тебе тут еще неделю работать?

- Переживу как-нибудь.

- Ты с ума сошел? В твоем-то возрасте! Вот что, завтра приедет девушка по имени Кэри, она тут бывает каждую весну. Если тебе удастся с ней подружиться, считай, что тебе повезло.

"Больно надо, - подумал я, - знаю я ваших девушек! Наверняка наркоманка и проститутка-любительница. Придется с ног до головы заворачиваться в презервативы, прежде чем к ней подходить." Но вслух ничего не сказал, чтобы не обидеть славных ребят.

Кэролайн прибыла на следующий вечер, как раз к вечерним танцулькам.

- Кэри, это Вови, русский биолог, - представила нас Гина, - ты будешь жить в его комнате.

Девушка улыбнулась стандартным американским "чииз", кивнула и пошла танцевать.

Через пять минут она уже тянула в углу бычок с "фэнтэзи" со своей подружкой по прошлому году.

"Все, как я и думал, - решил я, - даже не покраснела. И что за странная манера - развлекаться этой подростковой дрянью? Ей ведь явно уже за двадцать, в ее годы приличные девушки давно на ЛСД перешли".

Сам я баловался наркотой, только когда уж очень настойчиво угощали. Во-первых, она на меня действует, как яблочный сидр на боцмана речфлота, а во-вторых, у меня и так почти всегда слишком хорошее настроение.

Но все же Кэролайн мне понравилась. Синие глазищи, волосы цвета пустынного ковыля, аппетитная фигурка. Когда гулянка закончилась и мы пошли по залитой лунным светом деревне к нашей хижине, я подумал, что, пожалуй, можно рискнуть.

Но, едва мы вошли в комнату, девушка вдруг сказала:

- Выйди на кухню, пожалуйста. Мне надо переодеться.

Я думал, что лучше всего начать с взаимного раздевания, раз уж нам все равно почти неделю жить вместе. Но Кэри меня удивила: она облачилась в ночную рубашку, раздвинула койки, которые мы с Аней поставили рядом, и к моменту, когда я зашел в комнату, уже лежала под одеялом.

- Я отвернулась, - сказала она, - можешь ложиться. Ну, что стоишь? Ты что думал, я с тобой спать буду, что ли?

- Да что ты, Кэри, как я мог такое подумать! - возмутился я. - Я же вижу, что ты не такая, как все другие девушки!

- Ну уж и все! Не трепись! Знаю я вас, половых шовинистов!

- Ну нет, Кэри, я вовсе не male сhauvinist и не считаю, что все девушки обязаны со мной спать! У нас в России вообще принято, чтобы девушки первые говорили понравившемуся мужчине, что удостоили его своим выбором.

- Вот как? - она заинтересовалась. - И что, мужчины никогда не пристают к женщинам?

- Никогда! За это у нас можно попасть в Сибирь на всю жизнь.

- Ух ты! Как бы я хотела побывать в вашей стране! Ну ладно, я удостоила тебя своим выбором!

Только страшным напряжением воли я сумел сдержаться и не ухмыльнуться гнусной улыбкой самодовольного полового шовиниста.

Кэролайн оказалась совершенно неискушенной в сексе, но при этом все время пыталась мной руководить - "я буду только сверху", "ни к чему эти глупости, знай делай свое дело" и т. д. В конце концов я не выдержал, стащил ее с койки, разложил на полу и трахал до тех пор, пока она не начала при каждом раунде кричать сладким голоском на весь Кфар Шахарут. Только так нам удалось действительно подружиться. До самого утра я истязал бедняжку, то ставя ее на колени, то швыряя поперек койки, то держа на весу. Под утро затащил ее бесчувственное тело в душ, частично реанимировал и продолжил грязные издевательства.

- А где же Кэри? - спросил меня Дан за завтраком.

- Отдыхает.

- Вы что, трахались?

- А чем нам еще было заниматься?

- Но ведь она лесбиянка!

- Да? Почему же вы хотели, чтобы я с ней подружился?

- Черт, да потому, что она бы водила к себе подружек, а смотреть, как они этим занимаются, лучше любого секса! Нет, слушай, ты правда ее... Ну, и как?

- Нормально...

- Ой, пойду, скажу Гине. Гина!!! - заорал он через всю гостиную, - Он трахнул нашу Кэри!

- Ой, правда? - Гина даже перешла на иврит от радости. -Может, теперь она станет гетеросексуалкой?

Мне почудилось, что всед за радостной улыбкой по ее лицу пробежала тень огорчения, но, может быть, мне показалось.

Меня, в общем, мало интересовала сексуальная ориентация Кэри. В конце концов, любая нормальная женщина чуть-чуть бисексуальна, а иногда и не чуть-чуть. Из лесбийских наклонностей моей американочки я извлек только выгоду: когда она затащила к нам свою ежегодную подружку, молоденькую арабскую девчонку Рейт, я поглядел-поглядел на них с полчасика, а потом до рассвета баловался с обеими. Не люблю смотреть порнуху, хотя надо признать, что у них получалось очень красиво.

Через несколько дней Йося-полицейский позвонил и сказал, что я могу возвращаться в Эйлат. Когда я собрал вещи, угостил на прощание салатом Абдуррахмана, моего верблюда, и приготовился спускаться в Хай-Бар, Кэри вдруг заплакала.

- Если бы не ты, - сказала она, - я бы никогда не узнала, зачем женщины спят с мужчинами.

- Это вообще загадка, - поддакнул я. - Ведь большинство мужчин такие свиньи!

Должен признаться, что эта история прибавила мне полового шовинизма. Впрочем, мне кажется, что если мужчина совсем не male chauvinist, то он не совсем мужчина. Наверное, это оттого, что я из очень уж дикой страны.

В Эйлате я первым делом отправился в отделение Министерства Внутренних дел.

Близилась годовщина моего первого приезда в Израиль, и пора было оформлять загранпаспорт. Я надеялся, что он избавит меня от унизительных, долгих и дорогостоящих процедур получения виз, неизбежных для путешествующих жителей таких нищих и опасных регионов, как Союз Непутевых Государств.

- Нет проблем, - улыбнулась Рути, секретарша местного ОВИРа. - Нужна только справка из военкомата и из Министерства Абсорбции, что ты им ничего не должен.

При въезде в Израиль иммигрантам выдается небольшая сумма, называемая "корзиной абсорбции". Ее надо вернуть, если хочешь уехать из страны раньше, чем через три года. Я не брал"корзину", потому что уезжать собирался очень скоро.

- А где выдают эти справки? - спросил я.

- Из министерства - в Тель-Авиве, из военкомата - в Беер-Шеве, ласково поведала Рути и повернулась к следующему посетителю.

Автобус до Тель-Авива стоит 15 долларов, до Беер-Шевы - 10. Первым делом я поехал в военкомат.

Беер-Шева - единственный большой город в Негеве. Вокруг тянутся бесконечные поля, орошаемые сложной системой арыков. Огромные стаи птиц рябков, горлиц, скворцов - летают над полями, выдергивая всходы пшеницы. Между ростками желтеет песок. Жара в Беер-Шеве доходит до сорока градусов даже зимой, поэтому жилье тут дешевое, а население, соответственно, в основном арабы, эфиопские евреи и "русские". Впрочем, израильские арабы все же более цивилизованная публика, чем палестинцы с "территорий".

Иногда в городе попадаются дворики, словно перенесенные из какого-нибудь подмосковного Чехова или Монино. Старушки вяжут на лавочках, пенсионеры забивают козла, под тополями спят алкаши, и все говорят по-русски. Переходишь улицу - вокруг женщины в чадрах, мужчины в халатах и вопли муэдзинов с минаретов.

- Та-ак, - сказал мне военком, молоденькая девчушка, одетая строго по израильской моде: защитная безрукавка, одно плечико спущено, и из-под него видна бретелька лифчика. - Ты, дружок, подлежишь призыву!

- Прямо сейчас?

- Нет, двадцатого апреля. До тех пор можешь получить паспорт и съездить в Россию, только сначала встань на учет.

- А где это?

Она назвала маленький городок под Тель-Авивом, где находится Министерство Обороны. Добрался я туда уже к вечеру, пришлось ночевать под кустом. Наутро вид у меня был довольно помятый.

Получение справки заняло всего семь часов. Особенно запомнилось собеседование с представителем Моссада. Она была еще симпатичней, чем военком, и с такой же выглядывающей бретелькой - прекрасная маскировка для бойца невидимого фронта.

Вообще-то я с моим опытом нелегального перехода границ мог бы пригодиться любой разведке, но что-то подсказывало мне, что об этом лучше не распространяться.

Предложение поужинать вместе юная Мата Хари отвергла - наверное, из-за моих мятых джинсов и небритой рожи.

В Министерство Абсорбции я уже не успевал, пришлось на ночь глядя завалиться к моей тете Полине. Первым делом я позвонил Джафару, потому что чувствовал, что мне может понадобиться аварийный выход из страны.

- Сэм не придет в этом году, - сказал Джафар. - Он собирается возить товар из Триеста в Хорватию - там сейчас раздолье для людей его профессии. Ему пришлось менять мотор на яхте, так что теперь он весь в долгах.

Тогда я набрал номер Надин.

- Владимир, ты? - я словно увидел, как она прыгает от радости, сжав в руках трубку. - Приезжай скорее!

- Куда, к тебе домой?

- Да, мои родители в Хайфе!

Она жила в маленьком, увитом цветами особнячке на окраине таксист-белорус уже начал вполголоса материться, когда мы наконец нашли ее переулок, взбегавший по склону холма. Наденька была такой же свеженькой и прелестной, как и в нашу первую встречу, и мы, черт побери, опять стерлись, вдобавок назавтра я едва не опоздал в Министерство (там принимают в течение часа два раза в неделю).

Сотрудницы министерства - дамы лет сорока-пятидести с потасканными лицами и презрительными складками у рта - не улыбались никому и разговаривали короткими отрывистыми фразами, словно надзирательницы концлагеря или школьные завучи.

- Верни "корзину абсорбции", - бросила мне одна из них, - и поезжай в свою Россию.

- Но я не брал "корзину".

Она захохотала. Пораженные невиданным зрелищем - смеющейся "пкидой"

(женщиной-клерком) из Министерства Абсорбции, все присутствующие изумленно воззрились на нас.

- Ну, рассмешил, - закатывалась она, - я всякое слыхала от этих русских, но такого... Ты что думаешь, мы тут глупее,чем ваши? Да кто в такое поверит?

Сейчас, конечно, все было бы по-другому. Но тогда словосочетание "новый русский"

еще только появилось, и даже самые богатые из иммигрантов не брезговали "корзиной".

- Как твоя фамилия, - спросила она, давясь лающим смехом, - надо запомнить.

- Динец.

Тут она заткнулась, как будто проглотила муху.

Дело в том, что в Израиле у меня был однофамилец: Симха Динец, начальник Сохнута - организации, занимающейся рекламой Израиля среди евреев других стран и их вывозом на "доисторическую родину". Большинство пожертвований от богатых евреев Америки и Европы идут именно Сохнуту, а там, естественно, в основном разворовываются. Каков точно бюджет этой конторы, не знает никто, но говорят, что он больше госбюджета Израиля и что вся страна - лишь общежитие при Сохнуте.

Симха Динец был абсолютным чемпионом Израиля: его ловили за руку на воровстве свыше десяти раз. Обычно для министров эта цифра за время службы составляет где-то от трех до шести раз. При этом они благополучно продолжают исполнять свои обязанности. Впрочем, насколько я знаю, Симхе через пару лет всеже пришлось оставить пост - выяснилось, что он присвоил сумму, близкую к годовым затратам на содержание танковой армии. Да и на пенсию ему было пора.

Когда я первый раз въезжал в Израиль, оформлявшее мои документы отделение Сохнута отправило ему запрос: не родственники ли мы? Он, естественно, ответил, что родственников в Совке у него нет и быть не может, хотя я точно знаю, что его предки приехали из того же самого города, откуда происходят Динцы нашего клана.

Побледневшая пкида остолбенело смотрела на мое удостоверение личности со славной фамилией, потом улыбнулась, став похожей на египетскую мумию, и защебетала:

- Конечно, мы дадим вам справку, только принесите нам справочки из Сохнута, банка...

Всего справочек нужно было шесть, они выдавались в разных местах, и все конторы работали в разные дни. Поскольку родители Надин уже приехали, а рабочая неделя кончалась, мне ничего не оставалось, как вернуться в Эйлат. Перед отъездом я зашел в дельфинарий - посмотреть, как там идут дела.

Директор мне очень обрадовался и с гордостью показал новые террариумы для змей, накрытые сверху ярко-малиновыми двускатными крышами.

Я очень удивился, поскольку знал, что он образованный человек с хорошим вкусом, но директор пояснил:

- Конечно, я понимаю, что выглядит ужасно, но посетителям очень нравится. Мы, израильтяне, любим яркие цвета.

- Ну, допустим, - поморщился я, - но ведь теперь змей не видно! Они все сидят под крышами, поближе к лампам. Почему нельзя было сделать крышки ящиков плоскими?

- Ты не понимаешь. Плоские крыши - это арабский стиль, арабский менталитет. Наш, израильский менталитет предполагает двускатные крыши.

Может быть, израильтяне отчасти правы, когда не берут на работу "русских", подумал я. Все-таки понять людей другой культуры и вправду непросто. Во всяком случае, я тут многого не понимаю.

Новый автовокзал Тель-Авива - настоящий Миносский Лабиринт, даже местные жители нередко блуждают в нем по два-три часа. Только большой опыт путешественника помог мне довольно быстро найти свою платформу. Купив напоследок мороженого, я забрался на верхнюю палубу двухэтажного автобуса, занял переднее сиденье и покатил обратно в пустыню, чувствуя, что возвращаюсь домой. "Не забыть сказать Бене, если будет на автовокзале, пусть зайдет на первый этаж - там в зимнем саду такой классный древовидный папоротник" - подумал я, засыпая с палочкой от мороженого в руке. Ничто так не выматывает, как битвы с бюрократией.

Когда я проснулся, за окном мелькнул бетонный куб придорожной тюрьмы значит, Беер-Шеву давно проехали. Вдоль дороги тянулись щебнистые равнины и голые холмы - в эту часть Негева весна еще не добралась. Только у подножия горы, на которой виднелись колонны Авдата, древнего города набатеев, зеленело пятно травы - древняя система сбора дождевой воды все еще работала, хотя почти разрушена.

В Рамоне я сошел с автобуса, поскольку собирался заглянуть на местную биостанцию - центр по изучению грызунов. Его директор как-то подвозил меня из Эйлата в Хай-Бар и пригласил в гости.

Биостанция оказалась настоящим русским заповедником. Кроме директора, все шесть сотрудников и сотрудниц приехали из Совка. Не удивительно, что их рабочий день состоял из перекуров и чаепитий, хотя изучение грызунов все же шло достаточно неплохо. Как раз перед моим приездом ребята поймали под Ниццаной новый для Израиля вид гербиля (мелкой песчанки) - колонии этих зверьков с украшенными кисточкой хвостами разбросаны в Негеве повсюду, где есть хоть какая-нибудь растительность.

Наконец я добрался до Эйлата и позвонил Джин-Тонику.

- Вовка! - закричал он. - Как удачно, что ты приехал! Для тебя есть классная работа!

- И сколько там платят?

Он назвал цифру.

- Не может быть! - это было больше, чем средняя зарплата по стране недостижимая мечта для иммигранта.

- Может-может. Там рабочий день четырнадцать часов. Русских, конечно, не берут, но я прикинулся американцем и сказал, что рекомендую им моего друга из Англии. У них начальник отдела кадров англичанин из Лондона, он сразу клюнул. Завтра у тебя с ним собеседование.

- Но у меня же в удостоверении личности написано, что я родился в Москве.

- Скажешь, что родился в Москве, а жил в Англии.

- Подожди. Как же я закошу под англичанина, если в жизни не был в Англии, а вешать лапшу на уши придется настоящему лондонцу?

- Ничего, у тебя язык хорошо подвешен. За такие деньги придется сыграть роль как следует.

- А акцент? Я же не так говорю по-английски, как ты!

- По документам ты уже год в Израиле, а русский акцент похож на ивритский. Все, хватит ныть, лучше подумай, что ты будешь о себе рассказывать. Жду тебя в десять утра у "Принцессы". - И он положил трубку.

Я пошел на пляж, растянулся на горячем песке и задумался. На такой работе сумму, необходимую для поездки в Индию, я скоплю за месяц. Да и пора уже: скоро там начнутся муссонные дожди. Значит, надо побыстрее оформлять паспорт, потому что вот-вот придется уезжать.

Теплая волна ласково лизнула мне пятки. Прогулочные яхты, урча моторами, возвращались к пирсу. Горы слева понемногу заливались алой краской, а справа ползла на город густая синяя тень. В безоблачном небе проплыл к северу гусиный клин.

Я представил себе, каково сейчас в Москве. Если в Израиле зима теплая, значит, там наверняка холодная. Февраль - ледяные улицы, слякоть, позеленевшие без солнца рожи, чернуха в газетах... Но скоро и там начнется весна. И вообще, Россия - прекрасная страна, только народ сволочной, природа скучная и климат отвратительный.

Отправив открытку Ирочке, я пошел в избушку Центра Кольцевания, помог Реувену обработать вечерний улов (занятно было смотреть, как с каждой неделей одни виды мигрантов сменяются другими), а когда он уехал, лег на лавку и проспал до утра, рассчитывая, что "легенду" для отдела кадров придумаю в последний момент. Когда некуда деваться, всегда начинаю лучше соображать.

Все, кончаются знойные блядки,

Сладкий кайф на горячем пляжу.

Из субтропиков путь без оглядки

В полуночные страны держу.

И влечет меня к дому надежда,

Что забыть обо мне не должны,

Что все так же застенчива нежность

В ласках северной нашей весны.

Что не вся моя жизнь - дорога,

Что вернусь я в начало пути,

Что меня не прогонят с порога

А, быть может, предложат войти.

12. Официант

Люди холопского звания

Сущие псы иногда...

А.Н. Некрасов

Десятиэтажное здание гостиницы "Принцесса" торчало на берегу моря в семи километрах южнее Эйлата, прямо у КПП на египетской границе. По ту сторону КПП виднелась точная копия отеля - старая "Принцесса". Раньше граница с Египтом проходила на три километра южнее, за местечком Таба. Потом Египет через Международный суд в Гааге отсудил Табу со всей инфраструктурой, созданной израильтянами среди пустыни. Мистер Прикс, владелец отеля, бросил его и построил новый, а старым теперь командуют египтяне. Он отличается от нового только вдвое меньшей ценой, но народу там мало - реклама не так поставлена.

Что касается новой "Принцессы", то это самая дорогая гостиница в Израиле и одна из самых дорогих в мире, хотя даже в Эйлате есть три-четыре отеля с лучшим сервисом и удачнее расположенных. Цены на отели вообще редко совпадают с их качеством. Собственно, гостиницы Эйлата по-русски правильнее было бы назвать пансионатами или домами отдыха - сюда приезжают только для того, чтобы отдохнуть.

Начальник отдела кадров встретил меня радостной улыбкой:

- Приятно повстречать земляка! Давно из Лондона?

- Год, сэр! К сожалению, я не имею чести быть вашим земляком. Я родился на континенте, а второе высшее образование получал в Королевстве.

- Вот как? Где же вы учились?

Я назвал гидробиологическую контору, с которой когда-то много общался, работая в институте сходного профиля.

- Отлично! И где вы жили в Лондоне?

"Не поймаешь" - подумал я и ответил:

- Это не в Лондоне, а в окрестностях.

- Ну, и где же?

Из лондонских окрестностей я знал только Челси, Дувр и Стоунхедж. Но называть реально существующее место - значило рисковать, ведь он мог поймать меня на деталях. Поэтому ясказал:

- В Черусти.

- Черусти? Никогда не слышал. Где это?

- Это маленький городок в двадцати милях к востоку, ниже по Темзе, сэр.

- У вас хорошие манеры, - он наконец сменил тему, - мы можем взять вас официантом в ресторан.

- Благодарю вас, сэр! Постараюсь оправдать ваше доверие, сэр!

Я заполнил анкетку на двенадцати страничках и стал работником общепита. Больше всего в новой работе меня радовали два обстоятельства. Во-первых, бесплатное жилье и питание. Во-вторых, прямо под дверями отеля плескалось море, а там, в пяти метрах от берега, проходил коралловый риф - все обеденные перерывы я мог посвятить его подробному изучению.

"Русским" на весь огромный ресторан, занимавший два этажа отеля, был только парнишка из Смоленска по прозвищу Дима-гомосек. Это он "навел" Джимми на "Принцессу". Подозреваю, что именно с приходом Димы-гомосека сюда перестали брать русских. Больше всего на свете он любил "качать права" и ни дня не пропускал, чтобы не закатить скандал или истерику. Ни один нормальный мужчина не выдерживал Димино общество больше получаса. Но девушки в нем души не чаяли и могли трепаться с утра до вечера, как с лучшей подружкой. Наблюдать все это было довольно забавно.

Жили мы в двухкомнатной квартире с Димой и четой коридорных с восьмого этажа отеля - Сашей и Любой. Каждый день автобус фирмы забирал нас в пять утра и привозил обратно в десять вечера, а то и позже. Не удивительно, что мы передвигались покачиваясь, с остановившимся взглядом, как толпа зомби. Но уйти с работы пораньше было нельзя - основные деньги мы получали именно за сверхурочные, особенно по субботам - в выходные платят вдвое больше. Меня всегда умиляло отношение израильтян к религиозному запрету работать по субботам.

Понятно, что в современной стране кто-то должен работать в любое время, но верующие выходят из положения с помощью арабов, иммигрантов-атеистов и тех, кто готов продать душу дьяволу ради двойной оплаты. Иными словами, платишь другому, чтобы он согрешил вместо тебя.

Если опоздать к автобусу, приходилось ехать на работу на такси, а это двухчасовая зарплата.

Работа по 14-18 часов в сутки приводила к тому, что все в ресторане были издерганы и по малейшему поводу сцеплялись, напоминая пораженную эпидемией бешенства звероферму. Больше всего конфликтов вспыхивало из-за чаевых (на международном английском - типов). Среди официантов было много ребят, приехавших подработать и не имевших гражданства. Платили им вдвое меньше, чем гражданам, поэтому чаевые были для них ощутимой прибавкой к жалованию. Особенно надрывались китаянка Ли (ее, конечно, звали иначе, но китайцы предпочитают за границей зваться Ли, потому что это единственное китайское имя, которое европейцы могут правильно выговорить) и Дима он-то был гражданином, но очень уж жадным.

Единственным нормальным человеком оставался Билли, зулус из ЮАР, который работал на мойке посуды и в выбивании типов не участвовал. С ним я в основном и общался, когда выдавалась свободная минута. Посетители ресторана как на подбор были малоприятной публикой, и "корешиться" с ними в надежде на чаевые я не мог себя заставить. Вообще с первой минуты в отеле я косил под "русского медведя" - медлительного, исполненного собственного достоинства и слегка туповатого. Да и типов было мало, потому что обычно мы не имели дела с деньгами - питание входило в стоимость номера.

Израильтяне у нас тоже работали, но редко задерживались больше недели слишком уж нервная работа. Вообще, любой, кто продержится свыше двадцати дней, считался ветераном - только Ли служила в "Принцессе" уже три месяца. У нее был стимул - за день она получала столько, сколько рабочий где-нибудь в провинции Хунань за год. С тех пор, как она полгода назад продала дом и выбралась с родины, я был первым, с кем она могла поговорить по-китайски, да и мои возможности ограничивались полусотней слов.

Питались мы, конечно, не теми продуктами, которые шли клиентам. Им повара готовили из продуктов, у которых кончался срок годности, которые роняли на пол или готовили с нарушением рецептуры. Все лучшее доставалось самим поварам и нам за компанию. Чего только не перепробовал я за время работы! Микропомидорчики с форелью по-фарерски, верблюжьи стейки, омары и лангусты, фаршированные устричным филе... Но любви к ресторанам мне это не прибавило. Я и раньше без особого удовольствия ходил в подобные места, а когда познакомился с ними "изнутри", окончательно убедился, что больше люблю дешевые забегаловки. Почему-то нигде я не ем с таким аппетитом, как во всевозможных заводских столовках, придорожных шашлычных и продымленных тавернах с подозрительной публикой.

Большую часть двухчасового обеденного перерыва я проводил на рифе, ныряя с маской. Можно было взять напрокат акваланг, но глубже трех метров на дне не было ничего интересного, кроме ила и огромных колоний садовых угрей. Эти маленькие рыбки, похожие на шнурки от ботинок, роют в илу норки и торчат из них, словно вопросительные знаки. Издали кажется, что морское дно заросло густой молодой травкой, но стоит приблизиться - и все угри мгновенно исчезают в норах.

Риф, как ему и положено, был сказочно красив. Среди разноцветных коралловых кустов улыбались гигантские двустворки-тридакны. Края их метровых створок торчали из рифа, словно гигантские губы. Их покрывала мягкая мантия, которая окрашена в ярко-синий или зеленый цвет, с различным у всех моллюсков рисунком.

Такая красочная расцветка вызвана тем, что мантия тридакн - своего рода теплица, в которой они разводят на солнце симбиотические водоросли.

Легионы фантастически ярких рыбок вились в пронизанном солнечным светом слое воды над рифом, окружали меня, щекоча мягкими губами, исчезали в сплетении веток при появлении барракуды или макрели. В трещинах скрывались здоровенные желто-зеленые мурены, с двумя из которых я успел подружиться -обязательно приносил им по кусочку тунца, они высовывались из нор и брали угощение из рук.

Постепенно они прониклись ко мне таким доверием, что не боялись выползать наружу на первые метр-два своей длины.

Самыми красивыми из рыбок были маленькие рыбы-бабочки и королевские рыбы-ангелы.

В молодости это чудо природы сочно-синее с похожим на мишень рисунком из тонких белых и черных колец на боку. Потом ангел становится желтым с синими, черными и белыми узорами. Одна такая рыбешка у северного конца рифа нашла оброненное кем-то зеркальце и целыми днями исполняла воинственный территориальный танец перед своим отражением, пока я не забрал игрушку, заметив, что ангел худеет на глазах.

После работы я иногда успевал еще разок нырнуть, чтобы посмотреть ночную фауну.

В это время на рифе появлялись крылатки - похожие на огромные астры создания с рисунком из бордовых, фиолетовых, розовых и белых полос. Этих рыбок ужасно хочется поймать, но их шикарные плавники увенчаны ядовитыми колючками. Один раз, когда я закончил работу в четыре утра и решил окунуться, потому что ехать в город уже не было смысла, мне встретился фотоблефарон - рыбка размером с березовый листок, у которой под глазами по яркому фонарику, причем специальные шторки позволяют ре гулировать яркость.

В поисках красивых раковин я иногда заплывал дальше к северу, там в рифе был просвет - в этом месте открывалось вади, из которого когда-то вытек поток смертельной для кораллов пресной воды. Просвет густо зарос водорослями, в которых жили крошечные осьминожки-аргонавты. У самца аргонавта есть специальное щупальце, которое весной отрывается и уплывает на поиски самки, зажав кончиком мешочек со спермой. У самки два щупальца заканчиваются плоскими лопастями, с помощью которых она строит необыкновенной красоты раковину, словно состоящую из папиросной бумаги или тончайшего фарфора. После встречи со щупальцем-спермоносцем самка заполняет раковину яйцами и караулит до выхода малюток-аргонавтиков.

В течение всего времени работы в "Принцессе" я наблюдал за тремя самками, у которых были раковины с яйцами, и дождался-таки своего часа: облачко осьминожек размером с булавочную головку расплылось вокруг, и я смог забрать пустую раковинку.

Поныряв на рифе, я напоследок совершал дальний заплыв в море, и один раз меня выловил пограничный сторожевик.

- Документы? - спросили погранцы, хотя видели, что на мне нет ничего, кроме плавок.

- Нету.

- Поехали разбираться.

- Вы что, мне на работу через полчаса.

- Ничем не можем помочь.

Вдруг один из моряков закричал:

- Стоп, парни, я его знаю! Это ты водил такую клевую телку на Платформу?

- Ну, я, а что?

- Это свой, парни. - И меня отпустили с почетом.

Не прошло и двух недель, как я знал в лицо всех крупных рыб рифа и даже некоторых морских ежей. Работать снова стало скучно. В Израиле уже несколько месяцев продолжалась забастовка университетских преподавателей, и наступил момент, когда стало ясно, что всем студентам придется остаться на второй год.

Сотни их рванули в Эйлат на заработки. Теперь в ресторане, кроме нас с Димой, все были израильтяне. До сих пор я вполне обходился английским языком, а тут вдруг оказался в чисто ивритоязычной среде. Хотя к тому времени я мог составлять несложные фразы и кое-что понимать, но предпочел делать вид, что не знаю ни слова - так было удобнее. Говорить нам было, в общем, не о чем. В России как-то привыкаешь, что еврейская физиономия обязательно признак если не ума, то хотя бы неординарности. А здесь с хорошими жидовскими мордашками расхаживали совершенно заурядные личности.

С тоской смотрел я на куртинки ковыля, покрывавшие склон горы, угол которой сквозь окно заходил прямо в зал ресторана. Больше всего мне не хватало вылазок на природу. Все чаще передо мной внезапно, как глюки, возникали картинки северной весны, особенно мой любимый Дальний Восток: серые волны, засыпанный сухим деревом галечный берег, синие сопки и холодный, сочащийся влагой ветер с океана... Медитируя на ходу и напевая увертюру к "Севильскому цирюльнику", бегал я от одного столика к другому, путая заказы и забирая тарелки с только начатой едой вместо пустых.

С Анечкой встречаться теперь было некогда: если и выдавался свободный день, я тратил его на вылазку в Тель-Авив для очередного раунда войны с бюрократией из-за паспорта. Но зато мы как-то незаметно подружились с Эти.

Эти была из йеменских евреев - общины, больше тысячи лет жившей в горах Южной Аравии в полной изоляции. Среди них попадаются типажи совершенно сказочной красоты, а Эти была одной из лучших: роскошные волосы в мелких завитках, огромные черные глаза, бархатистые, как южная ночь, мохнатые ресницы, тонкие брови дугой... Росточка она была небольшого, но со стройными ножками и тонкой талией, только попочка чуть-чуть тяжеловата. Девушка казалась гурией из "Тысячи и одной ночи", но при этом прекрасно владела английским и была довольно остроумной.

За год до нашей встречи Эти победила на конкурсе "Мисс Эйлат", и теперь считалась невестой сына мэра. Она работала через день (ее обязанности заключались в том, чтобы сидеть у входа в ресторан и встречать гостей обворожительной улыбкой), и парень обязательно заезжал за ней на черном "ягуаре". Йеменские евреи - патриархальная публика, так что до свадьбы девчонка не могла даже целоваться с женихом. А темперамент у нее был южный, и не удивительно, что мой к ней интерес оказался взаимным. К тому же я дал ей понять, что согласен на отношения, не распространяющиеся за рамки рабочего дня.

Проблема была в том, что заниматьтся любовью нам было негде. В первый раз я сводил ее в вади за страусовой фермой, но там ей явно не понравилось. Внутри отеля в каждом помещении, включая номера (что незаконно), стояли потайные телекамеры, и охрана могла видеть, где что происходит.

Улучшив момент, я заглянул под крышку одной камеры и попытался разобраться, как она устроена. Потом нашел резервный номер, дверь которого забыли запереть, и быстро отключил у стоявшей там камеры воспринимающее устройство. Теперь она всегда передавала последнюю из запечатленных картинок - пустую комнату. И через день двухчасовой обеденный перерыв был в нашем с Эти распоряжении.

Никогда в жизни не видел такой заводной девчонки, как моя маленькая Эти.

Достаточно было поцеловать ее в любое место между подбородком и коленками, провести ладонью по спинке или просто дотронуться кончиком языка до мочки уха, как она начинала чаще дышать и норовила прижаться ко мне всем телом. Когда мы забегали в заветный номер и закрывали дверь ножкой стула, я иногда пытался чуть помучить ее - не раздевать сразу, а просто обнять и подразнить, потеревшись животами. Но как только наши джинсы разок-другой цеплялись застежками, Эти не выдерживала и с легким стоном принималась срывать с меня одежду. Тогда я быстро раздевал ее, клал на кровать и впивался в губы горячим поцелуем. Мне приходилось почти непрерывно целовать ее все два часа, чтобы она не могла кричать.

Первые несколько дней мне никак не удавалось отделаться от ощущения, что я трахаю какой-то библейский персонаж, но потом я привык к экзотической внешности Эти и получал от общения с ней несказанное удовольствие. К тому же традиционное воспитание никак не отразилось на ее раскованности: делая минетик или приглашая меня в туалет (иногда мы не могли дождаться обеда и заскакивали на минутку в уборную, чтобы, закрыв рубашкой объектив камеры, торопливо и страстно трахнуться) она ни капельки не смущалась.

Бедной Анечке я теперь мог уделять совсем мало внимания. Мы встречались от силы раз в неделю, и за эти несколько часов я, как ни старался, не мог в достаточной степени насытить любовью ее молоденькое и горячее тело. Правда, я обнаружил, что если щекотать ей языком вишенку, одновременно одним пальцем поглаживая отверстие попки, а другим массируя изнутри норку, то она бурно кончает раз за разом с интервалом в минуту-две. Пользуясь этим недостойным методом, я мог всего за час довести ее до такого изнеможения, что она лежала пластом, лишь мелко вздрагивая и еле слышно постанывая. Но на неделю такой разрядки ей все равно не хватало.

Вскоре мне доложили, что снова видели ее с Левой. Ну, ничего не поделаешь. Я бы на ее месте не стал встречаться с парнем, который нанял двух урок,чтобы ей изрезали бритвой лицо, но у Ани, как потом выяснилось, были свои планы.

Однажды утром ко мне подбежал Ари, наш надсмотрщик.

- Тебя к телефону, - закричал он в волнении, - сам мистер Прикс! Я тут работаю два года, но ни разу не имел чести разговаривать с самим мистером Приксом!

- Владимир? - раздался в трубке тонкий голос, явно принадлежавший хитрой старой лисе. - Мне только что звонили из Управления Охраны Природы и просили, чтобы мой шофер срочно отвез вас в Хай-Бар.

Я вскочил в его блестящий, как мокрая канализационная труба, восьмидверный "Монтгомери-800", и мы с включенной сиреной помчались на север. В Хай-Баре меня встретил Рони Малка.

- Хорошо, что ты приехал, Вови, - сказал он. - У африканской ослицы трудные роды, Тони Ринг отказался делать операцию, а Бени говорит, что займется ей, только если ты будешь ассистировать.

Ослица с потерянным видом бродила по саванне, из-под хвоста у нее торчало копытце жеребенка. На песке позади оставалась мокрая дорожка из крови и зеленых околоплодных вод. Мы окружили ее, набросили на шею лассо, а на голову конскую уздечку, связали передние ноги и притащили инструмент.

- Боюсь, придется делать кесарево, - сказал Беня. - Ну-ка, давай ощупаем живот.

Мы положили с двух сторон ладони на брюхо ослицы, но тут она поднатужилась, и жеребенок в долю секунды высунулся больше, чем наполовину. Мы изо всех сил повисли на ней и еле успели заставить лечь, чтобы он не упал с высоты ее роста.

Малыш вывалился на песок и чихнул. Ослица вскочила, едва позволив нам снять уздечку и обрезать путы на ногах, повернулась и принялась его вылизывать, не обращая на нас никакого внимания.

- Вот, что значит настоящие специалисты, - восхищенно произнес Рони Малка, наблюдая, как осленок пытается встать на ножки. - Одно прикосновение, и все...

Шофер мистера Прикса был несказанно удивлен, когда всего через час я вернулся в совершенно пьяном виде, на ходу досасывая шампанское из горлышка бутылки, которую мне дали с собой. Он отвез меня на работу, и не знаю, как я ухитрился за остаток дня никого не облить супом, пока порхал с подносами между столами. Меня никто не осмелился ни о чем спросить, а русские медведи сами болтать не любят.

Наутро я обнаружил, что мой статус изменился. Собственно, меня и раньше уважали.

Первые несколько дней на новом месте я всегда хорошо работаю. Потом перестаю, но сложившуюся репутацию уже не изменить. Теперь же начальство прониклось ко мне таким почтением, что взамен быстро сбежавших израильтян взяло двух русских студентов.

К тому времени я уже был "старослужащим" и захватил самое теплое место - при соковыжималке. Все наши клиенты очень любили свежий апельсиновый сок, но для получения одного стакана надо пропустить через соковыжималку пять-шесть апельсинов - это довольно долго. Поэтому ко мне всегда выстраивалась очередь, и все официанты в ней готовы были вцепиться друг другу в глотку - ведь только тот, кто принесет сок быстро, мог рассчитывать на типы. Тем, кто был мне симпатичен или выказывал должное почтение, я наливал сок из резервного кувшина, стоявшего под прилавком, а тем, кто пытался спорить, разбавлял его водой или консервированным соком и то и другое сразу портило вкус. Довольно значительное количество драгоценного напитка я потихоньку выпивал сам - когда еще будет такая халява! А процент с типов был мне отныне обеспечен без всяких усилий с моей стороны.

Все шло хорошо. В отеле начался фестиваль классической музыки, и мы работали под Бетховена и Моцарта. Я приучился дремать прямо в процессе обработки апельсинов и даже стал немного высыпаться. Но на носу была пасха, и начальство набрало еще людей, в том числе одного русского. Представьте себе мое удивление, когда им оказался Алеша Подковкин по кличке "Есенин" - рязанский парень, с которым я когда-то работал в Каракалинском серпентарии, в Туркмении. Меня по молодости не брали в штат, и я отдавал пойманных змей Алеше. Мне доставались деньги, а он перевыполнял план. Более типичное русское лицо, чем у него, не во всякой деревне отыщешь.

- Леха! - заорал я, - привет, паршивец! Ты что тут делаешь?

- Вовка! - обрадовался он, - и ты здеся! Я на жене приехал, а ты как сюда попал?

- Как-как... ну, приехал, получил гражданство...

- Погоди-тка, - он изумленно уставился на меня своими голубыми глазами, - так ты чё, яврей?

Я был искренне рад появлению старого друга, но с его приходом в ресторан начались проблемы. И дело не в том, что Есенин прозвал меня из-за соковыжималки "Буфетчицей Клавой". Теперь нас, "русских", было больше трех (Диму-гомосека выгнали, и он вернулся к основной профессии - проституции). Оказалась превышенной некая критическая масса, и работа кончилась: целыми днями мы стояли где-нибудь в укромном уголке и болтали на разные темы. Было ясно, что долго начальство не будет терпеть "русскую мафию".

Эти ушла с работы. Дома у меня теперь были постоянные скандалы: Люба бросила ресторан, перестала спать с Сашей и по протекции Димы-гомосека устроилась на панель. В общем, "Принцесса" осточертела мне до крайности все-таки я отработал там больше месяца, до меня такое удавалось только Ли. Все справки на паспорт я уже сдал и ожидал его получения со дня на день. Но в пасхальную неделю нам шли надбавки, и было много сверхурочной работы, поэтому я решил дотерпеть до конца марта, хотя кругом уже полным ходом катилась весна и я рисковал пропустить самое интересное время в жизни ближневосточной природы.

Тут черт меня дернул поссориться с гостиничным раввином. Любое заведение общепита в Израиле может потерять всех верующих клиентов, если не заполучит свидетельство, что вся еда в нем кошерная. У нас контроль осуществлял сутулый молодой парень из марокканских евреев. Раз в несколько дней он заходил на кухню, наедался до отвала и уползал.

В ходе богатой приключениями истории моего народа случилось так, что его религия пошла по пути активного погружения в маразм. За столетия средневековья все предписания Торы были доведены до абсурда. В частности, фраза "не вари теленка в молоке матери его" сначала привела к запрету варить любое мясо в молоке, а потом к требованию наличия раздельной посуды для мясных и молочных продуктов.

Я как-то привык к тому, что у нас бывают "мясные" и "молочные" обеды, но беда была в том, что во время подготовки последних мне приходилось вскрывать десятки молочных пакетов, а делать это можно было только острыми мясными ножиками.

Раввин заметил нарушение и попытался произвести, как сказал бы Беня, "иерархическую садку".

- Еще раз со мной заговоришь, - медленно и внятно сказал я (он плохо знал английский), - расскажу твоему начальству, что ты в пьяном виде готовил Пасху.

Еврейская пасха - праздник годовщины исхода из Египта. В память о тяготах вновь обретенной свободы в эти дни полагается есть только мацу, испеченную из пресного теста. Раввины средневековья ввели правило, по которому в эти дни в доме не должно быть ни крошки обычного хлеба - а в условиях ресторана это требует мероприятий, по сравнению с которыми дезактивация после утечки радиоактивной красной ртути кажется рядовым смахиванием пыли тряпочкой. Наш раввин в этот самый ответственный для него день года нализался как известное нечистое животное с пятачком, что теперь дало мне возможность его подловить. Больше он со мной не общался, но то и дело бросал украдкой полные ненависти взгляды.

Что касается самого праздника, то связанные с ним обряды удивительно красивы, особенно в исполнении йеменских и сефардийских семей. В "Принцессе" я имел возможность наблюдать их в разных вариантах и получил большое удовольствие.

Прежде, чем совершить собственный исход, я должен был воспользоваться тем обстоятельством, что набрал за первый месяц работы довольно приличную сумму. Она была тем больше, что я разработал кое-какие операции с пластиковой карточкой, которая позволяла автоматически регистрировать время прихода и ухода с работы, и деньги мне шли за 28-30 часов в сутки. Взяв справку о доходах, я пошел с Беней в банк и выступил в роли гаранта его благонадежности. Беня взял ссуду (как говорят в Израиле, "залез в минус"), и заказал в Тель-Авиве "форд". "В минусе" живут все в стране, но размер долга, который вам позволит банк, зависит от вашей зарплаты, репутации и наличия гарантов. Благодаря мне Беня смог увеличить свой "минус" с тысячи долларов до трех.

Потом я пошел с Давидом в другой банк и повторил ту же операцию, чтобы дать ему возможность купить "Ниву".

Больше в "Принцессе" меня ничего не задерживало. Выходить на работу после 31 марта не было смысла, потому что за первое апреля зарплату я получил бы только седьмого мая. Забрав в квартирке вещи, я укатил последним автобусом в Хай-Бар, надеясь дождаться там седьмого апреля, получить деньги за март, и с пришедшим к тому времени паспортом уплыть на пароме Хайфа-Одесса.

Ане я сказал, что уезжаю через пару дней. Кажется, мне удалось убедить ее, что это она меня бросает. Впрочем, мы не особенно переживали из-за расставания.

Хорошо, когда все кончается само собой.

От автобусной остановки до Бениного дома два километра. Я шел сквозь теплую ночь, причудливые тени акаций лежали на песке, впереди светилась искорка освещенного окна. Нет ничего на свете лучше свободы!

Что ж, настала пора поднимать якоря.

Мачты ждут парусов, чтоб запеть на ветру,

В путь зовут меня снова другие моря,

И опять я вступаю все в ту же игру.

Может быть, ты не вспомнишь меня никогда,

Может, вспомнишь разок, но уже все равно:

Нас разделит надолго Большая вода,

Вновь увидеть тебя вряд ли мне суждено.

Все могло быть иначе, но поздно теперь

О несбывшемся нам говорить и гадать.

В нашей жизни и так слишком много потерь,

Что не стало твоим, будет легче отдать.

Да, наверное, лучше, что сможешь сейчас

Ты меня позабыть без печали и слез,

Словно не было встреч этих кратких у нас,

Словно я тебя в сердце своем не унес.

13. Богатый бездельник

Как начинается устав израильской армии?

1. Запрещается отвечать вопросом на вопрос.

Анекдот.

Начались дни, полные сладостной лени, дружеских пьянок, прощальных вылазок по окрестностям. Тепа и Шарик, два маленьких пушистых щеночка, привезенных Бене из Тбилиси, сопровождали нас в прогулках. Весенний пролет птиц превратился в совершенно феерическое зрелище. Над нами проносились тысячные стаи аистов, журавлиные клинья, тучи мелких птиц. Кустарник наполнился голосами кукушек.

Возле Хай-Бара разбили походный лагерь birdwatcher'ы в полном составе, прибывшие на День Тювика.

Тювик - редкий маленький ястреб, гнездящийся на Дону и Северном Кавказе. Все тювики, сколько их ни есть на свете, пролетают над Аравой за один-два весенних дня, обычно одним громадным роем. Всем любителям птиц, приезжающим в Эйлат, показывают фотографию во всю стену BW-центра, запечатлевшую несколько тысяч парящих тювиков, и предлагают найти на ней единственного ястреба-перепелятника.

Мне лично на это понадобилось полминуты, а рекорд - десять секунд.

Картина действительно замечательная - столько хищных птиц сразу не увидишь нигде в мире. Когда суперстая тювиков величественно проплыла над нашими головами, мы с Реувеном и ребятами даже дерябнули на радостях. Они помчались в Эйлат - проявлять снятые широкоугольником фотографии и подсчитывать на них ястребов, а мы с Беней принялись готовить джип к заду-манной нами большой вылазке на север страны.

Беня наконец показал мне Маринку - у него неплохой вкус. Для меня он пригласил из Иерусалима молоденькую девчушку по имени Оленька.

- Она только год назад приехала, совсем одна, без мамы, без папы, сказал он. - Славная девочка, а вынуждена жить со старым козлом-израильтянином. Ты уж поласковее с ней, бедняжкой.

Мне показалось, что девушка с такими данными могла бы найти кого-нибудь получше, чем сорокалетний хозяин судоремонтного заводика, но ничего не поделаешь:

"русская" - значит, второй сорт, даже если у тебя фигурка манекенщицы и лицо голливудской кинозвезды плюс свеженький диплом Физтеха. Мне не пришлось специально стараться, чтобы быть с Оленькой поласковее. Она, видимо, совсем забыла, чего можно ожидать от сверстника, поэтому реагировала на мой сексуальный энтузиазм с радостным удивлением, несколько меня смущавшим.

Короче говоря, мы втиснулись в джип и помчались на север. Редкая травка, пробившаяся кое-где по дну Аравы, успела выгореть на солнце. Неужели я больше никогда не увижу эти чудесные края - гигантский разлом земной коры, отделяющий Европу от Азии и двадцатый век от четырнадцатого, царящего в арабском мире? Эти разноцветные горы, синеву Мертвого моря, заманчивые каньоны, уходящие вглубь плато...

Мы остановились в Эйн-Геди, под высоким водопадом, срывавшимся в заросшую тропической зеленью скальную чашу. В пещере под водопадом когда-то скрывался молодой Давид, тогда еще не царь, а через тысячу лет Бар-Кохба, руководитель восстания, вошедшего в историю как Вторая Иудейская война. Он долго считался сказочным персонажем, вроде Ильи Муромца или Робин Гуда, пока археологи не нашли в какой-то из пещер сумку с его письмами. Их можно почитать в одном из иерусалимских музеев.

Каждая гора, каждое вади в этих краях - место бесчисленных битв, библейских сюжетов, партизанских войн и отчаянных подвигов. На скалистой горе виднеются остатки Масады - зимнего дворца Ирода Великого, который в Первую Иудейскую войну римский легион не мог взять в течение трех лет. В конце концов римляне пригнали несколько тысяч рабов и заставили их насыпать наклонный вал до самой вершины.

Девятьсот защитников покончили с собой, предпочтя смерть рабству.

А вот и черные норы в скалах над берегом - пещеры Хирбет Кумран. Там были найдены знаменитые свитки Мертвого моря, доказавшие, что все идеи, приписываемые Христу, имели хождение у сектантов еще во втором веке до Рождества. К сожалению, их изучение быстро свернули, поскольку многие свитки оказались в распоряжении христианских университетов.

Иерихон - самый древний город на земле, во всяком случае, по археологическим данным. Раскопки, остатки дворцов,спрятанные в ущельях монастыри времен крестовых походов... Почему эти места, одни из самых бесплодных и неприютных на свете, так упорно влекли к себе всех завоевателей? Зачем им серые холмы, корявые деревья, редкая травка, россыпи камней? И сколько еще войн ждет бедную маленькую Палестину, ставшую излюбленной жертвой сразу трех мировых религий?

Теперь мы ехали вверх по реке Иордан, окаймленной хилыми тугаями и тростником.

Аборигены провожали нас злыми взглядами - мы были на "территориях". Изредка мы обгоняли автобусы с новоиспеченными баптистами, желавшими принять крещение на том месте, где якобы Иоанн крестил Христа (интересно, кто может его точно знать?) Эту часть страны арабы называют Западным Берегом или Западной Иорданией, а евреи - Шомрон (Самарией). Палестинцы, кстати, считают себя потомками самаритян, живших здесь еще до прихода евреев, только воспринявшими арабский язык и ислам. Анализы ДНК, впрочем, показывают, что они все-таки арабы, хотя и с примесью сирийской крови. Настоящих самаритян осталось всего около сотни, они говорят на арамейском (древнесирийском) языке и исповедуют своеобразный вариант иудаизма, основанный на почитании священных гор.

Двигаясь от одного исторического памятника к другому, мы потихоньку достигли Зеленого Израиля - зоны средиземноморской растительности. С конца февраля до начала мая это, по сути, одна громадная клумба - неописуемое море цветов, от которого поднимаются в небо почти видимые волны аромата. Подземный лабиринт Мегиддо (Армагеддона), некрополь Бет-Шеарим, развалины трехтысячелетних синагог, от которых остались лишь колонны и мозаичные полы - есть, что посмотреть.

Мы поужинали в Назарете, застроенном мрачными официальными миссиями разных церквей в смешанном сталинско-кайзеровском стиле, и поднялись на вершину горы Табор (Хар Тавор). Среди вековой дубравы расположен один из самых древних в мире христианских монастырей, а у подножия шумит Нацерат-Илит - нищий арабский городок. Переночевав среди цветущих цикламенов, мы наутро были разбужены одновременно звоном колоколов, протяжными криками муэдзинов и стуком панцирей - у черепах начался брачный сезон.

Синяя гладь озера Кинерет неожиданно возникла за поворотом шоссе. За ним виднелись снега Голанских высот - они не стаивают до конца апреля. Позавтракали мы в Капернауме теми самыми пескарями, которых, если верить "Наутилусу", ловил апостол Андрей. Стараясь не пропустить ни одного древнего города, храма или амфитеатра, мы потихоньку проехали всю долину Хула, обожаемую birdwatcher'ами за ее пеликанов, цапель, зимородков и прочих обитателей тростников. Вот и Кирьят-Шемона, город, который так любит обстреливать с ливанской территории "Хезболла". После каждого обстрела израильтяне бомбят ближайшие к предполагаемому месту расположения арабских "катюш" ливанские деревни, но ребят из "Хезболлы" такие мелочи совершенно не волнуют - дело ислама важнее.

Наконец мы достигли горы Хермон - самой северной точки Израиля. Снега было мало, и покататься на горных лыжах нам толком не удалось, но вид с вершины был достаточной наградой. На север уходили хребты Антиливана, левее за долиной Бекаа виднелось Ливанское нагорье, к востоку можно было разглядеть облачко смога над Дамаском, а далеко на юге - чашу Кинерета среди гор Галилеи.

Земля Голан обильно полита еврейской кровью. Во время Войны Судного дня почти полностью мобилизованному мужскому населению страны чудом удалось остановить десятикратно превосходящие арабские армии, обученные и до зубов вооруженные добрыми советскими друзьями. Даже сами арабы не скрывали, что намерены полностью очистить Палестину от неверных. Потом, правда, израильская армия дошла почти до Дамаска и Каира. Но благодаря пропаганде арабы свято верят, что они были близки к победе и только прекращение огня под давлением Запада спасло Израиль от разгрома.

Правители арабских стран сами себя загнали в ловушку. Они так долго вбивали в голову подданным, что евреи - кучка американских наемников, которые зарабатывают на жизнь убийством ни в чем не повинных мусульман и подлежат безусловному уничтожению, что теперь, когда времена изменились, очень трудно сменить курс - даже ради перспективы израильских и западных подачек.

Но не будем судить арабов по нашим меркам. Эти люди ни в чем не виноваты, просто они живут в другом времени - в Средневековье с его логикой поведения, моральными установками и кодексом чести. Если еврейский экстремист расстреливает из автомата арабов, он совершает грязное убийство, и ему нет оправдания. Но если араб взрывает бомбу в автобусе, это рыцарский подвиг - Айвенго и самурай дома Тайра, Неистовый Роланд и Гуннар из Торнхейма поняли бы его и признали своим.

И все же... Я - космополит двадцатого века, отнюдь не сионист, и к покойному Рабину как к человеку отношусь с большой симпатией. Но когда я думаю о том, что он готов был отдать арабам Голанские высоты, мне мучительно не хватает рифленой рукоятки автомата в правой руке. Пусть я готов всеми правдами и неправдами косить от израильской армии так же, как кошу от российской, а жизнью своей очень дорожу и рисковать без нужды не люблю, но если дело дойдет до новой войны, найду, куда податься и чем заняться.

- Зря ты так не хочешь в армию, - говорил Беня. - Это тебе не Совок. Я-то сам был лишь на сборах, но мой приятель Вася служил на Голанах. У них в части были только русские и один израильтянин. Каждый раз в душевой они смеялись над его обрезанным членом, так что в конце концов он перевелся в другое место. Три года безделья на хорошем питании - только подумай!

- Нет. Три года на одном месте я не выдержу. И вообще, это слишком долго. Мне ведь двадцать четыре года, не так уж много осталось. Да и не вписываюсь я в организованную структуру.

Это была правда. Когда однажды я попал на месяц на сборы, все командование лезло на стены. Как ни старался я быть тише воды, ниже травы, ни одно происшествие без меня почему-то не обходилось. Нет, не место мне в армии мирного времени.

Городок Цфат, стоящий на вершине холма - центр каббалистов, мистиков всех толков, богословов и неформальных теологов. И, конечно, стратегическая высотка, со всеми вытекающими последствиями. В городском парке на постаменте стоит "Давидка" - памятник отчаянной еврейской находчивости. Во время войны за независимость какой-то умелец навострился варить минометы из металлического лома. Мы с Беней долго ходили вокруг смешного неуклюжего треножника, пытаясь понять, как вообще может стрелять эта штуковина, но так и не поняли, стоит она вверх ногами или как надо. Между тем "Давидки" по тактико-техническим характеристикам уступают только реактивным минометам, хотя стреляют не ракетами, а чем угодно.

В Акко мы выехали к морю, погуляли по старинной крепости, добрались до Хайфы, навестили ребят из Северного Хай-Бара (они занимаются иранскими ланями и безоаровыми козлами), полазили по лесистым каньонам горы Кармель, попили кофе у Бениных друзей в деревне друзов (это такая арабская секта) и помчались на юг - всем, кроме меня, пора было на работу. В Тель-Авиве я заглянул в МВД и узнал, что загранпаспорт мне уже выслали по почте значит, максимум через три дня он прийдет в Хай-Бар.

Дальше мы ехали вчетвером - Беня, я и Тепа с Шариком. Щенята опасливо рычали на торчавший из кузова хвост мисиссипского аллигатора - сувенир с крокодиловой фермы, где у Бени тоже нашлись знакомые. Хвост, кстати, оказался необыкновенно вкусным в слегка поджаренном виде. В Хермоне мы хотели заглянуть в пещеру Махпела, где, согласно легенде, похоронен Авраам - праотец евреев и арабов, и его жена Сарра. Но пещера была закрыта после известного теракта. Впрочем, мы оба там уже бывали.

Я хотел навестить Хасана и его внучку, но его шатра не оказалось в каньоне - он откочевал на весенние пастбища. Тогда мы спустились из Иудейской пустыни в Араву и помчались домой. У маленького придорожного кафе среди пустыни Беня махнул рукой в сторону тянувшегося вдали проволочного заграждения.

- Вот здесь, - сказал он, - переходят границу те, кто идет в Петру.

Я кивнул и постарался на всякий случай хорошенько запомнить, как выглядит место при дневном свете.

Петра - древний город римских времен, который был заброшен на много столетий, а потом снова найден археологами. Это главная туристская достопримечательность Иордании, но для израильтян в 93-м году он был абсолютно недоступен, хотя находится всего в семидесяти километрах от границы. Одно время среди ребят из армейских спецподразделений и вообще среди молодежи считалось особым шиком перейти границу и пробраться в Петру. Появилась даже песенка "петропроходцев"

под названием "Красная скала" (теперь она запрещена). Вначале дойти до города и вернуться удавалось каждому пятому, позже - каждому десятому, потому что местные бедуины сделали охоту на нарушителей границы постоянным источником дохода и своего рода спортом. Король неофициально платил им за любого пойманного израильтянина, живого или мертвого. В 1989 году арабы поймали подряд несколько человек. Их изнасиловали всем племенем, а потом запытали до смерти. После этого в Петру, насколько было известно Бене (а ему известно все), никто не ходил.

Для любого настоящего мужчины подобный challenge был бы сильнейшим искушением, а я еще и воспринял его как вызов своим профессиональным качествам. Что это за путешественник, если он не сможет обмануть кучку неграмотных бедуинов и прошагать полтораста километров теплыми ночами? Но пока я ничего не сказал Бене, а стал молча разглядывать карту-четырехкилометровку (к сожалению, Петра оказалась за рамкой).

Беня тоже молчал, а потом, когда я сел за руль, вдруг огорошил меня вопросом:

- Тебе что, жить надоело? Черт меня дернул тебе сказать!

- А что такого? У меня же российский паспорт, и морда не очень жидовская.

- Ты думаешь, они там умеют читать? Знаешь, что с тобой будет? По-моему, ты слишком долго прожил в одной квартире с Димой-гомосеком...

Тут я затормозил так, что он стукнулся лбом о стекло, а потом молча поехал дальше.

- Ну ладно, кандидат, - продолжал Беня как ни в чем не бывало, - я ж тебя знаю.

Решил приколоться, уже не отговоришь. Как пойдешь, с водой или всухую?

- Всухую.

- Ого! Если вернешься, быть тебе доктором.

По пустыне можно путешествовать двумя способами: с водой и без. В первом случае вы тащите с собой столько воды, сколько нужно, чтобы полностью скомпенсировать ее потери организмом - в условиях Аравы это пять-семь литров в сутки. Запас воды дает вам гарантию безопасности, но с таким грузом, да еще обливаясь потом, идти вы будете очень медленно.

Второй способ удается только тем, кто хорошо переносит жару и не предрасположен к тепловым и солнечным ударам. Вы пьете побольше в день-два перед выходом, но с собой воды не берете вообще. Первый и второй дневные переходы получаются как минимум вдвое длиннее, чем при движении с водой, но в конце третьего или на четвертом можно умереть, если не дойти до воды. Конечно, ходить в таком режиме - удовольствие еще то.

Ровно через два дня, злой, как изнасилованный верблюд (загранпаспорт мне так и не пришел), я слез с автобуса на заветном 476-м километре шоссе. При себе я имел только российский паспорт и, за неимением долларов, российскую сторублевку.

Поэтому встреча с израильскими погранцами была для меня чревата серьезными неприятностями. Бедуинов, если таковые попадутся, я надеялся уверить, что сам вполне правоверный суннит. На этот случай я даже выучил формулу принятия ислама:

"Ля илляха илля лла эр Мохаммед расул алла" (Нет бога, кроме аллаха, и Мухаммед пророк его). Хорошо быть беспринципным атеистом!

Перейти границу я мог только в строго определенный момент сумерек, когда уже стемнеет, но пустыня еще нагрета солнцем. Дело в том, что израильские погранцы установили на высотах вдоль границы приборы ночного видения, реагирующие на разницу температур. Прохладной ночью человека, волка или газель в них видно за несколько километров.

Я легко нашел место, где из-под проволоки был выдут песок, и пролез на ту сторону по волчьему следу, чтобы не нарваться на мину. Ночь выдалась диверсантская: по небу ползли рваные облака, луна должна была взойти только после полуночи.

Шел я налегке: паспорт, сторублевка, карманный фонарик, перочинный нож, перерисованный от руки кусочек карты. К тому времени, когда взошла луна, я давно уже пересек приграничное шоссе, Араву, пологие склоны предгорий и углубился в горные ущелья. На рассвете я забрался достаточно высоко, чтобы иметь возможность подниматься вверх до самого полудня. Взобравшись на перевал, я впервые после долгого пути по каньону смог оглядеться по сторонам.

На западе расстилалась Арава, за ней желтели сморщенные горы Негева. Было очень интересно первый раз за полгода взглянуть на разлом с другого борта. На востоке, километрах в тридцати, виднелась серая ниточка - шоссе короля Дауда. Петры видно не было - она спрятана в укромном каньоне, к тому же я взял чуть севернее, чем нужно. Поскольку моя карта кончалась там, где я стоял, искать город можно было до бесконечности. Я решил выйти к шоссе и по нему найти Петру.

Проспав жаркие часы под большим камнем, я двинулся дальше и вышел на шоссе под утро - уж больно запутанным был овраг, по которому пришлось идти. Отдыхая на обочине, я увидел идущий с севера туристический автобус и проголосовал.

- Салям алейкум, хабиби! - заорал радостно водитель. - Дойчланд?

- Ва-алейкум ас-салям! Ля, Руссланд.

Он явно никогда такого не слышал, но переспрашивать не стал.

- Акаба, хабиби?

- Петра.

- О'кей! - он захохотал и тронулся дальше. Естественно, ему и в голову не пришло, что я приковылял из Аравы без рюкзака и канистры с водой. Через несколько минут мы остановились у стрелки с надписью "Петра 7 км".

- Шукран, - поблагодарил я, собираясь выходить.

- Ля шукран, хабиби! Мани!

Пришлось дать ему сторублевку. Он подозрительно посмотрел на нее и хотел что-то сказать, но я уже вышел и помахал ему рукой.

Петра действительно стоила затраченного времени. Несколько часов в полном восторге бродил я по городу среди веселых туристов и ларьков с пепси-колой, на которую у меня не было денег. Фонтанчика с водой нигде не оказалось. Потом потихоньку забрел в вади, поспал немного и, как только спала жара, двинулся на запад.

На закате я оказался на ровном лавовом плато, словно плащ, накрывавшем участок хребта между двумя вулканами. Оно плавно спускалось к западу, поэтому идти по нему можно было очень быстро. Часов в пять утра я вдруг оказался над высоким обрывом. Было видно, как, светя фарами, идут внизу машины по двум шоссе - иорданскому и израильскому.

Найдя подходящее вади, я начал спускаться в Араву. Вдруг я почувствовал запах лошадей, а чуть позже - дыма. Осторожно выглянув из-за поворота, я увидел впереди трех оседланных коней, а чуть дальше - лежащих у костра бедуинов. Огонь давно погас, и казалось, что они спят, но вдруг один из них проснулся, достал из кармана рацию и что-то сказал в нее. Видимо, они исполняли здесь обязанности пограничников.

По идее, я должен был спрятаться в какую-нибудь щель, дождаться следующей ночи, подняться обратно на лавовое поле и поискать другой каньон. Но уж больно не хотелось торчать здесь лишний день. Пройти мимо костра я не мог - достаточно было одному из арабов случайно открыть глаза, и меня бы тут же пристрелили.

Я подполз к лошадям, выбрал самого лучшего коня (к сожалению, он оказался белым), отвязал, вскочил в седло, сказал ему "ялла, хабиби!" и попытался галопом проскакать мимо костра. Но по песчаному дну каньона поднять коня в карьер не удалось, и мы неуклюжим кентером миновали лагерь. Я еще не успел скрыться за поворотом, а бедуины уже с воплями вскочили на ноги и защелкали затворами.

Следовало бы мне сообразить, что это все-таки арабский конь, а не ахалтекинец, к которым я привык в Туркмении, и так быстро разогнать его по песку мне не удастся.

Нахлестывая коня и матерясь на всех известных мне языках, я промчался по каньону, пересек шоссе и поскакал вдоль колючей проволоки в поисках подходящего места для перехода. Позади послышались выстрелы, но я слышал, что стреляют в воздух, хотя белого коня им наверняка было видно - скорее всего, боялись попасть в него. Вдруг прямо передо мной оказался глубокий овраг - едва успел затормозить. Соскакивая с коня, я заметил болтающуюся на месте седельной сумки гранату Ф-1 отечественного производства и прихватил ее с собой, когда прыгнул вниз.

Овраг был перегорожен проволокой, но я пару раз ударил ножиком по склону, он осыпался, и образовалась щель, по которой я, скинув футболку, протиснулся на ту сторону. Правда, колючки здорово располосовали мне грудь и живот, но деваться было некуда. Сверху послышался стук копыт. Я встал за выступ склона и задумался.

Сейчас они оставят наверху лошадей и спустятся. Кинуть мне лимонку им под ноги или не стоит?

Руки, конечно, чесались. Я был уверен, что мои преследователи готовы отдать все на свете за сладостную возможность поджарить меня на медленном огне или содрать кожу. Но могу ли я судить их за это? Если бы я родился в бедуинской семье, наверное, тоже слушал бы пропаганду и с азартом охотился за нарушителями границы. А может быть, и нет. В любом случае, взрыв гранаты может привлечь внимание израильских погранцов, если они еще не проснулись от стрельбы.

И я сделал то, за что меня осудили бы все мои друзья в Израиле, кроме, может быть, Бени. Я выкрутил у гранаты запал, бросил ее на песок и ушел на запад. До сих пор я никому про это не рассказывал, но надеюсь, что сейчас друзья простят меня - все-таки три года прошло.

Только выйдя на шоссе, я почувствовал, что совершенно "высох". Никогда еще проносящиеся мимо водители не вызывали у меня таких бурных чувств - я даже пожалел, что выбросил лимонку. Наконец уже засветло меня подобрал туристский автобус. Шофер многозначительно оглядел меня и поехал дальше, тихонько насвистывая "Красную скалу". Но я уже все равно был на той стадии, когда разговаривать не можешь.

Беня встретил меня на пороге с пятилитровой канистрой виноградного сока - вот, что значит настоящий друг. Приняв душ, я повалился на койку и отключился часов на шесть. Вообще-то все мои приключения оказались довольно бессмысленными: всего через год иорданскую границу открыли, и теперь съездить в Петру может любой желающий. Но я все равно не жалею об этой маленькой разминке, доставившей мне столько удовольствия. Если вам лень ехать в Иорданию, можете увидеть Петру в фильме Спилберга "Индиана Джонс и последний крестовый поход": эффектные финальные сцены сняты именно там.

Под вечер я проснулся, выпил стоявшую у изголовья коробку сока и подполз к зеркалу. На меня глядела совершенно черная бедуинская рожа в выгоревшей щетине.

Услышав жужжание бритвы, в комнату заглянул Беня.

- Живой, док? - спросил он.

- Паспорт прислали?

- Нет.

- Страусята вывелись? - уже несколько дней я ждал вылупления птенцов из первой в этом году кладки.

- Да, восемь.

- Пошли смотреть.

- Потом, сейчас гости приедут.

- Кто?

- Марина, твоя Оля с подружкой, Давид и из Тель-Авивского зоопарка ребята.

Я вздохнул, с ужасом поняв, что Олька проделает весь путь из Иерусалима, а я мало чем смогу ее порадовать.

- Пока поспи еще немного, - хихикал Беня, - сметанки поешь. Нет сметанки? Ну, йогурта.

Давид прибыл на новенькой белой "Ниве". С приобретением машины его социальный статус резко подскочил. Если раньше Тони Ринг делал ему выговор за каждый прогул, то теперь достаточно было сказать "в гараже был" или "искра ушла", и все с пониманием кивали: это святое. Плата за успешную абсорбцию была высока:

следующие полгода Давид не вылезал из-под машины, устраняя бесчисленные недоделки.

Бенины друзья из зоопарка привезли с собой маленького толстенького итальянца, очень интересовавшегося русским языком.

- Как по-русски лапша? - спросил он.

- Спагетти, - хором ответили мы.

- А хлеб?

- Пицца.

- А лук?

- Чипполино.

Мы бы и дальше морочили бедняге голову, но тут прибыли девушки. Олина подружка Зоя оказалась очень похожей на нее, только черненькой.

- Вот Володя, - вполголоса сказала Оля, - тот самый.

Зоя посмотрела на меня, как на гориллу в зоопарке. Я отвел Оленьку в сторону.

- Ты что ей про меня наговорила?

- Ну, как ты... сам знаешь, - она неожиданно покраснела. - Зойка так просила поделиться, что я просто не могла отказать. У нее уже три месяца никого не было.

- Ты что, с ума сошла? Я еле на ногах стою, а вас двое.

- Не волнуйся, мы все понимаем. Ну и что, зато ты первый русский, который ходил в Петру.

Они затащили меня в комнату, уложили на койку и принялись насиловать по очереди.

Первое время я принимал в этом какое-то участие, но потом перестал. Хотя мой хвостик после полуночи стал реагировать только на минет, девушки никак не хотели оставить меня в покое. Когда я выходил ненадолго из полукоматозного состояния, то видел, как то черная, то русая головка мерно покачивается над моим животом. Кажется, вторая девушка в это время держала меня за руки.

Проснулись мы часов в десять утра. Я выпил пару литров сока, побаловался еще немного с девчонками и проводил их до автобуса. На прощание Оля дала мне бумажку с телефоном.

- Это Вера, моя подружка. Она живет у метро Динамо. Я ей про тебя рассказала и обещала, что ты ее навестишь.

Расставались мы довольно грустно, Оленька даже заплакала. А еще говорят, что обрезание улучшает мужские способности! Видимо, на тех израильтян, с которыми общались Оля и Зоя, это не распространялось.

Позже я, конечно, не поленился навестить рыженькую Верочку, но дальше первой встречи дела у нас как-то не пошли.

Наступил вечер. Мы с Беней сидели под акацией в компании Тепы и Шарика. В сотне метров от нас рослый черно-белый самец страуса гордо шествовал по саванне в окружении выводка полосатых "цыплят". В небе перекликались стайки куликов.

- Почему ты не женишься на Марине? - спросил я. Беня задумался.

- Понимаешь, - сказал он, - я все-таки вырос в Грузии и привык, что в семье мужчина - это мужчина, а женщина - это женщина. А Марина москвичка. Меня не устраивает, чтобы при живой жене мне самому приходилось мыть посуду!

- Знаешь, кто ты? Половой шовинист.

- Может быть, - грустно согласился Беня. - Кстати, я тут недавно в Эйлат ездил, встретил твою Анку. Что-то она тоскует, плачет даже.

Я не знал, шутит он или говорит серьезно, поэтому промолчал.

- Она сказала Леве, что, может быть, подумает, выходить ли за него замуж, если он купит ей дом.

- Молодец девчонка! А он что?

- Обрабатывает папашу.

Позже я узнал, что домик Лева купил. Анка получила дарственную, и больше он ее не видел. Дом быстро продали, и сейчас Анина семья, кажется, уже в Америке.

Я догадывался, что все примерно так и будет, а Анке на всякий случай передал через Беню прощальную открытку.

Не грусти - если сможешь, конечно.

Остаются нам письма и сны.

Ведь не может быть счастья навечно,

Без зимы не бывает весны.

Наша память по-прежнему с нами,

Ты же знаешь - пусть мчатся года,

Нам за многими новыми днями

Тех ста дней не забыть никогда.

И в часы невезенья и горя

Мы, наверное, вспомним не раз,

Что сто дней между солнцем и морем

Были все-таки в жизни у нас.

14. Эмигрант

Ибо человеку, который добр пред богом, он дает мудрость, и знание, и радость. А грешнику дает заботу собирать и копить, чтобы после отдать доброму. И все это - суета и томление духа.

Экклезиаст

Середина апреля в Негеве - начало лета. Заканчивается весенний пролет, выгорают последние цветы, ночи становятся жаркими. Птенцы покидают гнезда, детеныши - норы. Хай-бар к этому времени превращается в настоящий детский сад.

Поскольку работы стало больше, Рони Малка прислал нам нового волонтера - англичанина Дэниела. Но Дэниел как-то не вписался в Хай-Барскую жизнь. Работать ленился, в биологии не разбирался, все у него ломалось. Беню же больше всего возмущало, что он каждый вечер приходил в гости, а продуктов не приносил. Все вздохнули с облегчением, когда гиены прокусили ему ягодицу и он уехал домой - произошло это через месяц.

Обидно было уезжать, не увидев, как вырастут и окрепнут все, кто родился зачастую у тебя на глазах - осленок, страусята, лисята, котята и прочие. Но я и так уже пробыл в Израиле на месяц больше, чем рассчитывал.

Я позвонил в МВД и узнал, что они по ошибке отправили паспорт не туда и он потерялся. Оформление нового заняло бы пару недель, а мне через три дня пора было идти в армию. Бюрократия победила. Пришлось срочно придумывать, как слинять из страны, в которую только что с таким риском возвращался.

К счастью, я вспомнил, что по решению суда в Гааге при передаче Табы египтянам за жителями Израиля осталось право безвизового въезда в этот пограничный поселочек. Я помчался в Эйлат и за пару часов поставил в египетском консульстве туристическую визу в свой российский паспорт и в израильские - моих друзей.

Потом явился в местный офис военкомата.

Дежурный офицер читала "Унесенных ветром". При моем появлении она машинально поправила уставную бретельку, но глаз от книги не подняла.

- Мне послезавтра в армию, - начал я.

- Поздравляю.

- Спасибо! Друзья хотят устроить проводы.

- Естественно, - она перелистнула страницу.

- Но с деньгами у нас не очень, так что мы решили смотаться в Табу там дешевле.

- Счастливого пути.

- Мне нужно разрешение на выезд.

Она достала из кармашка рулон бумажек, похожих на трамвайные билетики, написала на одной "24 часа", оторвала и протянула мне.

- До свидания.

- Пока, - ответил я и побежал на автовокзал.

Мы с Беней пулей влетели в джип, закинули на заднее сиденье канистру говяжьей крови (я собирал ее с мясных туш по стакану всю последнюю неделю), забрали в Эйлате Давида, Джин-Тоника, Реувена, Володю Локотоша и пару аквалангов и поехали на КПП. Была пятница, и банки уже закрылись, но я надеялся сменять шекели на доллары на границе, что нетрудно сделать, если выезжаешь через аэропорт Бен-Гуриона или портХайфы.

Но Израиль есть Израиль. Как раз на этой границе шекели меняли только на египетские пиастры, а это еще более сомнительная валюта, так что сменял я совсем чуть-чуть: может, в Каире повезет больше.

Мы мчались на юг по берегу Синая. Это побережье - одно из самых удивительных на свете. Горы здесь еще пустыннее, чем под Эйлатом, потому что дожди бывают раз в несколько лет, а там, где есть хоть какая-то растительность, ее уничтожает бедуинский скот. За двести с чем-то километров пути до южной оконечности полуострова можно насчитать около сотни чахлых акаций и столько же травинок.

Если посмотреть на море, оно покажется таким же безжизненным, но наметанный глаз заметит торчащие из воды веточки кораллов, а иногда мелькнувший спинной плавник рыбы-попугая. Красное море не только самое соленое и теплое из морей Мирового Океана, но и одно из самых богатых по разнообразию обитателей, что довольно странно, поскольку появилось оно недавно - около 20 миллионов лет назад. По сути дела, это свежая трещина в земной коре, которая постепенно расширяется и продвигается дальше на север. Акабский залив, Арава, впадина Мертвого моря и долина Иордана - ее самые молодые участки, еще не достигшие такой глубины, как южная часть моря. Если израильтянам удастся сдерживать арабов еще миллиончик-другой лет, они окажутся разделены морем, а потом и молодым океаном - ведь и Атлантика когда-то начиналась с заурядной цепи разломов.

За курортным городком Шарм аш-Шейх мы свернули с дороги и поехали на мыс Рас-Мухаммед, которым оканчивается Синай. Здешние рифы входят в десятку самых богатых в мире и пользуются известностью среди подводников всех стран, особенно один, называемый Акулья Обсерватория.

На западной стороне мыса берег низкий, а риф отделен широкой лагуной с горячей от солнца водой, но на востоке побережье обрывистое, и там много уютных бухточек, в которых каким-то чудом не оказалось туристов. Мы разбили лагерь и подошли к воде.

Риф образовал своего рода уступ, отходивший от берега метров на тридцать.

Глубина здесь была по колено, а за краем рифа - сразу полкилометра. Среди коралловых кустов лежали роскошные скаты - защитно-зеленые с яркими сочно-голубыми пятнами. Одев маску, я шагнул с края рифа и повис над темной бездной, наполненной тысячами разноцветных рыбок, словно лес золотой осенью, когда порыв ветра сорвет с веток тучи листьев. Мрачные барракуды неподвижно висели в толще воды челюстями к рифу, словно взведенные самострелы. Навстречу им выглядывали зеленые мурены. Медленно двигаясь вдоль изгибов коралловой стены, я встретил черноперую акулу, так же сосредоточенно патрулировавшую риф. Я замер, растопырив руки и ноги, чтобы казаться больше, и она прошла подо мной, с опаской поглядывая в мою сторону.

В течение последующих полутора дней мы почти не вылезали из теплой воды. Кроме черноперых, нам встречались белоперые акулы, довольно приличных размеров, но и они вели себя корректно. Только если кто-то пытался подплыть ближе, они чуть выгибали спину и открывали пасть, как напуганная кошка. Тут лучше остановиться, особенно если рыба заметно длиннее вас.

Днем и ночью бултыхаясь в море, мы познакомились с таким множеством интересных существ, что всех не перечислишь и на десятке страниц. Светящиеся кальмары и меняющие цвет осьминоги, электрические скаты и трехметровые окуни-мероу, видов двадцать рыб-бабочек и громадные косяки синих морских ласточек... Акваланги дали нам возможность совершить по короткой вылазке вглубь, пока не кончился воздух и не протекла вода в фонарик. Но там, в царстве красных растений и животных (без подсветки они кажутся черными, потому что туда проникают только сине-зеленые лучи), было все же не так интересно, как наверху.

Лишь самые крупные обитатели моря - дюгонь, скат-манта, рыба-пила - не почтили нас посещением, но у нас было средство приманить кое-кого из больших рыб. На второй вечер мы стали по кружке лить в море говяжью кровь из канистры. Через два часа стемнело, а кровь кончилась, но к тому времени, лежа в безопасности на краю рифа, мы могли увидеть вполне достаточно. Вся толща воды, на сколько она просматривалась (а море здесь удивительно прозрачное), была наполнена акулами - небольшими черноперыми, массивными белоперыми, изящными голубыми, суровыми, как профессиональный киллер, акулами-мако, резковатыми в движениях молотами.

Пятиметровая тигровая акула возникала из темноты с интервалом в несколько минут и проходила мимо, грозная, как линкор. Мы, конечно, не отказали себе в удовольствии соскочить на несколько секунд с рифа, но отплыть подальше никто не решился.

Утром мы отдали остатки продуктов жившим в бухте песчаным лисичкам и уехали в горы. Путаясь в колеях, отыскали путь в самую высокую часть Синая, к двум горам, на которых зимой бывает снег - Джебель-Муса и Джебель-Катарина. Первая из них известна тем, что на ее вершине бог дал Моисею скрижали Завета, а под второй стоит старый и очень красивый монастырь.

Странные тут горы. Из-за того, что почти нет осадков, нет и высотной поясности, и склоны на высоте двух километров ничем не отличаются от тех, что поднимаются над морем. Только по самым макушкам торчит низенькая травка. Постояв на обеих вершинах и посмотрев на довольно мрачный пейзаж, мы простились. Друзьям пора было возвращаться в Землю Обетованную, а мне в Египет, откуда мои предки смылись с таким трудом.

Джип скрылся за поворотом, я сел в туристский автобус и поехал на северо-запад.

Хотя через несколько дней мне предстояла встреча с Ирочкой, по которой я отчаянно соскучился, все равно было грустно. Увидимся ли мы еще когда-нибудь с ребятами, не говоря уже о девушках, доставивших мне столько чудесных минут? Я теперь если и смогу вернуться в Израиль, то только по российскому паспорту, а ведь для этого нужно приглашение, виза...

Мы проехали раскаленную пустыню Ат-Тих, где нет ничего, кроме разрушенных мечетей и старых орлиных трупов, и вскоре прямо среди барханов показался огромный океанский пароход, величественно двигавшийся через равнину. Это был Суэцкий канал.

Автобус прошел через тоннель на африканскую сторону, а там я на первой же остановке договорился с парой немецких туристов, и они подвезли меня через горы Нубии в Карнак. Нубийская пустыня - самая сухая в Африке, здесь есть места, где дождя не было сто-двести лет. Но в глубоких вади попадаются живые акации, а на песке - следы птиц и насекомых.

Покатавшись автостопом по древним городам Верхнего Египта, я сплавился на попутной барже по Нилу в Каир.

Конечно, испытываешь некоторый шок, попав из пустыни в город с населением вдвое большим, чем во всем Израиле. К тому же стояли Дни Сета, когда из Сахары дует горячий пыльный хамсин и весь Египет словно накрыт мутным серым одеялом. Я воспользовался советом Джин-Тоника, который много раз бывал тут, и взял такси.

Таксист, которому посчастливилось найти клиента-интуриста, берет на себя функции экскурсовода, охранника, справочного бюро и няньки. Мой не был исключением. Но когда я изложил ему ситуацию с шекелями, это поставило его в тупик. Мы безуспешно объехали несколько банков, а потом помчались на главную тусовку каирских таксистов - к Центральному Музею.

- Ты пока посмотри музей, - сказал Абдаллах, а я посовещаюсь с коллегами. Жду тебя через три часа.

Пока я гулял среди сокровищ гробницы Тутанхамона и прочих чудес, Абдаллах провел консилиум, на который собралось несколько десятков человек. К моему возвращению они как раз готовили вердикт.

- В принципе, поменять шекели на доллары невозможно, - сказали старейшины таксистов. - Но если ты в пять утра будешь на площади перед отелем "Синдбад", то, может, тебе и повезет. Оттуда отходит автобус в Тель-Авив.

Абдаллах доставил меня в самый дешевый отель, а утром отвез на площадь.

- Дальше ты уж сам действуй, - сказал он, - со мной белые господа и разговаривать не станут.

Я бы на месте западных туристов, к которым мне пришлось подойти на автобусной остановке, даже доллара не сменял такому подозрительному типу, но они были доверчивые, и до ухода автобуса я наменял пятьсот баксов - как раз на билет Аэрофлота.

Таксист свозил меня в аэропорт, я взял на вечер билет, а потом прокатился с ним на окраину города, в Гизу. Мы облазили пирамиды, сфинкса и кусок пустыни, которая словно отгорожена пирамидами от улиц Большого Каира.

У дверей аэропорта я спросил Абдаллаха:

- Сколько я тебе должен за эти два дня?

Мужик страшно смутился. Минуту он боролся с собой, не решаясь назвать чудовищную сумму, потом все же решился и, виновато глядя на меня, пробормотал:

- У меня пятеро детей, господин. Простите бедного араба. С вас десять долларов.

- Кусаммак! - вскричал я в сердцах. - Так ты всегда будешь бедным, хабиби! - И, отдав ему все оставшиеся доллары (двенадцать), улетел в мокрую весеннюю Москву.

Один хороший друг потом выручил меня: захватил с собой шекели, когда летал в Израиль по делам, и поменял там на доллары. Но к тому времени в Индии муссонные дожди шли полным ходом, так что я проторчал в Москве целый год. Конечно, в конце концов трудовые денежки все равно были потрачены не зря, то есть на путешествия.

Ирочка к моему возвращению подцепила "нового русского" по кличке Сидоров-по-маме (по папе он был зубной врач), который считал себя крутым мафиози, но на самом деле оказался дешевым фраером. Я даже унизился до вульгарного мордобоя, однако с Ирочкой так ничего путного и не вышло. Мы потрахались еще месяца три-четыре, повыясняли отношения (вот что я делать ненавижу, как и большинство нормальных мужчин) и расстались. Я очень долго переживал из-за нашего драматичного разрыва, но время, как известно, лечит любые раны, и через неделю-другую я уже начал встречаться с моей будущей женой.

Позже Ирочка снова звонила мне, но мне все эти приключения уже надоели, да и сколько можно расставаться и возвращаться? Сидоров-по-маме, насколько я знаю, тоже остался ни с чем, так что Ирочка, кажется, теперь одна - вот это обидно. У меня остается какое-то чувство вины, если я знаю, что девушка, с которой я встречался, так и не устроила свою личную жизнь.

В Израиле вскоре начались большие перемены, которые коснулись и тихого Эйлата.

Все "русские" городка разделились между двумя крыльями "Русской партии", и разборки доходят чуть ли не до баррикадных боев. Эти вышла замуж за сына мэра, но мэр скоро дожен смениться, и ходят слухи, что его место займет Аила, которая работала со мной в Хай-Баре. Оленька вроде бы собиралась замуж за израильтянина.

О Надин, Лейли, Кэри, Мириам и других мне ничего не известно. Джин-Тоник ухитрился нелегально поселиться в Канаде. Давид защитил диссертацию и остался в Хай-Баре (естественно, все равно на самой низкой должности, хотя он там единственный сотрудник с биологическим образованием). Беню уволили, как только Министерство Абсорбции перестало платить ему половину зарплаты. Теперь он тянет лямку в какой-то турфирме, а вот Маринку успел устроить экскурсоводом в Хай-Бар, так что живут они, по крайней мере, вместе.

Тони Ринг добился, чтобы его взяли обратно в ветеринарную клинику, усыплять собак и кошек. Директором Хай-Бара стал Ивтах. Прослужив на этой должности пару лет (а всего в Хай-Баре восемь), он наконец понял, что его настоящее призвание - художественная керамика, но уходить не собирается. Пока что дела в заповеднике идут не так плохо, как можно было ожидать, но это скорее инерция. После того, как Беня добился размножения ослов, их потихоньку становится все больше. Часть ориксов вывезли в северную часть Аравы. С аддаксами все по-прежнему: почти весь молодняк убивают волки.

Мойше и его подружку Беня выпустил в песках под Ниццаной. Тепа и Шарик выросли и наводят ужас на весь Эйлат. Наверное, там произошло еще много интересного, но съездить и посмотреть я пока не решаюсь из-за армии, а с Беней общаюсь по телефону. Когда на днях я с ним говорил, в минусе у него было уже пять тысяч долларов - значит, уважают. Водить как следует машину он, похоже, так и не научился: недавно застрял с друзьями в Негеве, и пришлось идти пешком в ближайший киббуц, чтобы вызвать по телефону Давида с "Нивой". Думаю, что в конце концов я сумею вытащить его в Москву или еще куда-нибудь.

Ведь мир слишком прекрасен, чтобы долго жить на одном месте.

Все мы скоро загнемся

Наша роль коротка,

И уже не вернемся

К морю и облакам.

Испытать все на свете

Постарайся успеть,

От рожденья до смерти

Жизнь, как песню, пропеть.

Каждый день, как последний,

С наслажденьем прожить,

А несчастья и беды

На потом отложить.

Радость каждой минуты

Надо выпить до дна,

Даже в чаше цикуты

Видеть сладость вина.

А что все ненадолго

Позабудь, не грусти:

На короткой дороге

Меньше скуки в пути.