Знахарь V

Глава 12

Три черепка лежали передо мной на столе, и я разглядывал их так, как когда-то разглядывал снимки КТ перед сложной операцией. Почерк Рины был мелким, угловатым, с наклоном влево, словно она всю жизнь писала в тесноте, экономя каждый квадратный миллиметр поверхности.

Первый черепок: схема. Стилизованная капля, три вертикальные линии под ней, между линиями дуги, обозначающие паузы. Внизу приписка: «ритм дыхания, не счёт».

Второй: дозировка. Три капли стандартной концентрации (12 % витальности). Температура — «тело». Потому что для Рины единственным термометром были собственные руки.

Третий: предостережение. Одна строка: «Если торопишься, то не начинай».

Я перечитал эту строку трижды и каждый раз находил в ней что-то новое. Рина не давала инструкцию — она давала мне зеркало.

Жировая лампа догорала. Я подвинул её ближе и начал переносить протокол на собственный черепок, переводя ощущения в цифры. Три капли. Температура тридцать шесть и шесть, плюс-минус полградуса. Пауза между каплями составляет один полный выдох, приблизительно четыре секунды. Время проведения — где-то на закате. Ежедневно, без единого пропуска.

Рина говорила о ритме, а не о рецепте. Я понимал разницу. В хирургии тоже есть вещи, которые нельзя записать: натяжение шва определяется пальцами, а не линейкой, и никакой учебник не объяснит тебе, когда достаточно, потому что «достаточно» — это ощущение в подушечке большого пальца, которое приходит после десяти тысяч повторений.

Мне предстояло выучить первое слово на языке, которому Наро учился пять лет.

За неделю.

Я отложил черепок и потёр глаза. За стеной мастерской начинался рассвет. Серый свет просачивался сквозь промасленную ткань окна, и с ним пришли запахи: дым от утренних очагов, сырая земля, терпкая горечь варочного котла, который Горт не убирал с вечера.

Дверь скрипнула. Я узнал шаги раньше, чем увидел лицо.

Горт вошёл, держа в руках деревянный поднос. На подносе восемь склянок тёмного стекла, выстроенных в ряд, и одна, девятая, стоявшая отдельно. Рядом с ней черепок с записями.

Он поставил поднос на край стола и встал, сложив руки за спиной. Молчал. Ждал.

Я посмотрел на склянки. Потом на него.

— Докладывай.

— Восемь штук, — сказал Горт. — Стандартный протокол. Цвет — тёмный янтарь, без мути. Осадок — нет. Плотность проверил по капле на ноготь — растекается ровно, не вязнет. Запах горький с медовым послевкусием, как у вчерашней партии.

Голос ровный. Никакого напряжения, никакого заискивания. Факты, поданные в том порядке, в каком я их ожидал.

— Девятая? — кивнул я на отдельную склянку.

Горт не отвёл глаза.

— Брак. На третьем этапе огонь прыгнул, головня в очаге треснула и провалилась. Температура ушла выше шестидесяти пяти до того, как я среагировал. Стабилизатор свернулся. Настой побелел.

Он протянул мне черепок. Я взял его и пробежал глазами.

Положил черепок на стол.

— Что ты сделал с бракованной?

— Оставил для тебя. Подумал, что захочешь проверить сам.

— Правильно подумал.

Я взял девятую склянку, открыл пробку и понюхал. Кислый запах свернувшегося белка, слабый, но отчётливый. Поднёс к лампе: мутная жидкость с хлопьевидным осадком. Мёртвая. Ни одного следа витальной структуры.

— Выливай, — сказал я. — Склянку промой и прокипяти. Годится для следующей партии.

Горт кивнул и забрал склянку. Его пальцы двигались уверенно. Ни тени разочарования, ни попытки оправдаться. Он зафиксировал ошибку, проанализировал причину и предложил решение. Всё на одном черепке, почерком, который становился разборчивее с каждой неделей.

Мне нужно кое-что ему показать.

— Подожди, — сказал я. — Сядь.

Горт сел на табурет напротив. Я поднялся, подошёл к полке в дальнем углу мастерской, той, где до сих пор хранились вещи Наро, не разобранные и не расшифрованные. Третий ящик слева. Я помнил его содержимое: несколько кусков обработанного кварца, обрывок кожаного ремешка, засохшая склянка с чем-то бурым и маленький полотняный мешочек, который я тогда отложил, не поняв назначения.

Мешочек был лёгким. Внутри было шесть плоских камешков размером с ноготь большого пальца, каждый покрытый тонким слоем чего-то блестящего. Витальная смола — понял ещё при первом осмотре. Но зачем покрывать смолой камень?

Я достал один камешек и поднёс к лампе. Серый, тусклый, ничем не примечательный.

Потом я зажал его в щипцах и поднёс к краю пламени, где температура была около пятидесяти-шестидесяти градусов.

Десять секунд. Двадцать. На тридцатой секунде серая поверхность дрогнула и начала желтеть — медленно, от центра к краям, как масляное пятно расползается по ткани. Жёлтый, тёплый, однородный.

Я передвинул щипцы ближе к пламени. Ещё десять секунд. Жёлтый перешёл в оранжевый, насыщенный, почти кирпичный.

Ещё ближе. Пять секунд. Оранжевый вспыхнул красным, ярким, как предупредительный сигнал.

АЛХИМИЯ: Инструмент обнаружен.

«Термокамень Наро» — индикатор температуры.

Диапазон: 50–70°C (±2°C).

Компоненты: витальная смола + камень кварцевой породы.

Срок службы: ~50 циклов нагрева.

Я убрал щипцы от пламени. Камешек медленно остывал, возвращая цвет.

— Видел? — спросил я Горта.

Парень сидел неподвижно. Его глаза прикованы к камню.

— Он меняет цвет, — сказал Горт.

— От температуры. Жёлтый цвет, где-то пятьдесят пять градусов, рабочий режим. Оранжевый все шестьдесят. Предел, выше которого стабилизатор начинает сворачиваться. Красный уже шестьдесят пять. Если увидел красный, горшок уже должен стоять на земле.

Я положил камешек на стол перед ним.

— Наро варил по нему. Бросаешь его в настой или кладёшь на стенку горшка снаружи, если не хочешь загрязнить раствор, и смотришь.

Горт взял камень, повертел в пальцах. Потёр слой смолы подушечкой большого пальца так осторожно, как будто боялся стереть. Потом посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел то, что видел на лицах интернов, когда им впервые давали в руки ультразвуковой датчик после месяцев работы вслепую.

— Снаружи горшка, — сказал Горт. — На уровне жидкости. Если прилепить на глину.

— Именно.

— А если смола сотрётся?

— В мешке ещё пять штук, но смола держится хорошо, пятьдесят циклов, я думаю, минимум. Мы сделаем новые, когда эти выработаются. Мне нужно только разобраться с составом смолы, и Наро наверняка записал рецепт где-то в оставшихся табличках.

Горт кивнул. Его пальцы сжали камешек, и костяшки побелели. Он уже прикидывал, куда крепить, как наблюдать, в какой момент реагировать. Я почти слышал, как шестерёнки крутятся у него в голове.

— Сегодня вечером я спущусь в расщелину, — сказал я. — Вернусь поздно. Следующая партия утром, по стандартному протоколу. Десять склянок.

— Десять, — повторил Горт.

— Камень-индикатор клади на стенку горшка. Ни одна капля лишнего не пропадёт. Если есть вопросы, то задавай сейчас, потому что потом я буду недоступен.

— Вопросов нет.

Он встал, убрал камешек в нагрудный карман. Дверь закрылась, и я снова остался один.

Шесть камешков. Пятьдесят циклов каждый. Наро всегда думал на шаг вперёд, потому что знал: однажды кто-то займёт его место и ему понадобятся не только рецепты, но и инструменты.

Я убрал мешочек обратно на полку и вышел из мастерской. Утренний воздух был прохладным и влажным. У загона, где на соломенном матрасе спал Ферг, дежурила Дейра — немолодая женщина из беженцев Мшистой Развилки, молчаливая, надёжная. Она кивнула мне, не отрываясь от рукоделия.

Я подошёл к загону и присел рядом. Ферг лежал на спине, дышал ровно. Каналы-резонаторы на его руках мерцали еле заметным бордовым свечением. Трещины, которые три дня назад сочились сукровицей, затянулись чистой кожей, розоватой и тонкой. Повязки были сухими.

Выпрямился и направился к северной стене.

…

Аскер заметил меня ещё до того, как я поднялся по лестнице.

Он стоял на площадке, опершись обеими руками о бревенчатые перила, и смотрел на север.

— Лекарь, — сказал он, не оборачиваясь. — Поднимайся. Посмотри.

Я поднялся и встал рядом. Корневая тропа просматривалась отсюда на полтора километра до первого изгиба. И на этом полуторакилометровом отрезке двигалась одинокая фигура.

Явно не беженец, это понятно сразу. Беженцы шли иначе: сгорбленные, шаркающие, с мешками на спинах и детьми на руках. Эта фигура двигалась быстро, размашисто, с пружинистой уверенностью человека, который привык проходить по тридцать-сорок километров в день и не считать это подвигом. Оружие на поясе, не в руках. На левом плече кожаная сумка.

— Один, — сказал Аскер. — Без обоза, без сопровождения. Идёт не таясь.

— Страж Путей?

— Похоже на то. — Аскер прищурился. — Вон, на сумке. Видишь?

Я не видел, ибо расстояние было слишком большим для обычного зрения, но Аскер, несмотря на свои годы и шрамы, замечал такие вещи лучше большинства людей вдвое моложе.

— Перекрещённые молоты, — сказал он. — Символ Каменного Узла. Официальный гонец.

Я почувствовал, как что-то холодное сжалось у основания позвоночника. Каменный Узел был в блокаде последние недели, после того, как Серен запечатала проходы. Если блокада снята, значит, что-то изменилось. А в моём опыте перемены в этом мире редко приносили хорошие новости.

— Вейлу предупредили? — спросил я.

— Она уже внизу.

Аскер оторвался от перил и повернулся ко мне.

— Лекарь. Что бы этот человек ни привёз, ты не алхимик высокого ранга. Ты деревенский травник, который делает мази и простые настои. Ничего больше. Понял?

— Понял.

— Хорошо, спускайся. Встретим его у ворот.

Ворота открылись за двадцать минут до полудня. Гонец вошёл и остановился, оглядывая деревню быстрым, цепким взглядом, в котором было больше профессионального интереса, чем любопытства.

Далин оказался моложе, чем я ожидал — двадцать два, может, двадцать три года. Жилистый, невысокий, с обветренным лицом и короткими тёмными волосами, подстриженными так, чтобы не мешать в бою. Глаза у него карие, быстрые, с привычкой фиксировать детали: его зрачки метнулись к трещине в фундаменте мастерской, потом к загону с Фергом, потом к бордовому пятну на камне у колодца. Всё это заняло не больше трёх секунд.

Второй Круг.

— Далин, связной гарнизона Каменного Узла, — представился он, глядя на Аскера. — По поручению Совета Пяти. Командующая Железная Лира передаёт приветствие старосте Пепельного Корня и просит принять официальное послание.

Голос ровный, без подобострастия, без угрозы. Служебный тон человека, который делал это десятки раз и знал формулу наизусть.

Аскер принял цилиндр, полый кусок коры, запечатанный смоляной печатью с оттиском перекрещённых молотов. Сломал печать. Развернул тонкий лист бересты.

Вейла стояла чуть позади, и её лицо было безупречно нейтральным.

Аскер читал молча. Его глаза двигались по строчкам, и я следил за ними, считывая не текст, а реакцию. Первая треть послания — ничего, ровный взгляд. Вторая — лёгкое сужение зрачков. Третья — челюсть сжалась, мышцы скул заиграли.

Он дочитал, свернул бересту и передал мне. Потом посмотрел на Вейлу.

— Прочти.

Я развернул послание. Почерк официальный, каллиграфический — писал не Совет, а писарь. Содержание:

'Совет Пяти Каменного Узла уведомляет старосту поселения Пепельный Корень о следующем:

Первое. Временная блокада торговых путей южного сектора отменена. Командир отряда Стражей Серен и уцелевшие бойцы отозваны в Изумрудное Сердце для предоставления рапорта.

Второе. В связи с сообщениями об аномальной витальной активности в южном секторе Подлеска, Корневая Инспекция Изумрудного Сердца направляет полномочного Инспектора для оценки и каталогизации…'

Я дочитал и передал бересту Вейле.

— Десять дней, — сказала Вейла, пробежав глазами текст. Её голос был спокойным, почти скучающим, как будто она обсуждала поставку ткани. — Он будет в Каменном Узле через десять дней. Оттуда до нас ещё шесть. Итого мы имеем все шестнадцать.

— В послании сказано десять, — поправил Аскер.

— В послании сказано «до Каменного Узла» — десять. До нас ещё шесть, но инспектор не поедет один. Он возьмёт сопровождение, носильщиков, запасы. Караван движется медленнее одиночки. — Вейла сложила бересту и убрала в рукав. — Две с половиной недели. Может, три. Зависит от того, насколько он торопится.

— Он торопится, — сказал Далин.

Мы посмотрели на него. Гонец стоял, переминаясь с ноги на ногу, и на его лице появилось выражение, которое я видел у младших ординаторов, когда они собирались сообщить лечащему врачу что-то, что лечащий врач не хотел слышать.

— Инспектор Рен. Мне велено передать его имя и ранг, — сказал Далин. — Пятый Круг. Бывший выпускник Академии Совершенства.

Вейла перестала улыбаться.

— Академия Совершенства — это Изумрудное Сердце, — произнесла она. — Верхний эшелон. Не региональная контора, не филиал.

— Да, — подтвердил Далин.

Аскер провёл ладонью по голове.

— Что известно о нём? — спросил Аскер.

Далин помедлил. Его взгляд скользнул по мне, потом по Вейле, оценивая, кому можно доверять.

— Не много, — ответил он наконец. — Командующая Лира собрала что смогла. Рен — не военный и не чиновник. Он алхимик. Четвёртый ранг.

Четвёртый ранг. Я сглотнул. Мой потолок C, и то в уникальных условиях аномальной зоны с субстанцией Ферга. Четвёртый ранг — это уровень Мастера. Человек, который способен разобрать мои настои на составляющие одним касанием и понять не только что я варю, но и как и зачем.

— Специализация? — спросила Вейла. Голос ровный, но я слышал в нём напряжение, как слышишь шум в стетоскопе: не громко, но отчётливо.

— Живые субстанции, — сказал Далин.

Повисла тишина. Кирена, которая латала стену в десяти шагах от нас, перестала стучать молотком. Тарек, стоявший у ворот с копьём, чуть повернул голову.

Живые субстанции. Именно то, что пульсирует в двух метрах под нашими ногами. Именно то, что течёт по каналам Ферга. Именно то, из чего сварен мой лучший эликсир.

— Хорошо, — сказал Аскер. Его голос не дрогнул. — Гонец устал с дороги. Кирена, покажи ему дом Элис, там свободная комната. Далин, обед через час. Вечером поговорим подробнее.

Далин кивнул. Но перед тем, как уйти, бросил ещё один взгляд на бордовое пятно у колодца. И я увидел, как его зрачки чуть расширились.

Он знал, что это такое.

Когда Далин и Кирена отошли, Аскер повернулся к нам с Вейлой. Площадь была пуста, полуденное солнце, вернее, тот рассеянный серый свет, который в Подлеске заменял солнце, разогнал людей по домам и мастерским.

— Говорите, — сказал Аскер.

Вейла заговорила первой.

— Живые субстанции — это не случайность. Изумрудное Сердце не посылает алхимиков четвёртого ранга проверять деревню из восьмидесяти человек. Серен отправил рапорт до того, как его отозвали. Боюсь, видели слишком многое…

— Собирать? — Аскер поднял бровь.

— Всё, что представляет ценность для столицы: живую субстанцию, рецепты, инструменты. Людей, если понадобится. — Вейла посмотрела на меня. — Особенно людей.

Я стоял и слушал, и чувствовал, как десять дней, которые казались мне вечностью утром, сжимаются до размеров одного вдоха.

— Что мы можем показать? — спросил Аскер.

— Корневые Капли, — ответил я. — D-ранг. Стабильные, воспроизводимые без уникальных условий. Простой состав, понятная технология. Достаточно ценные, чтобы оправдать существование деревни, и достаточно простые, чтобы алхимик четвёртого ранга не заинтересовался.

— Индикатор Мора? — спросила Вейла.

Я подумал. Индикатор был моим козырем — дешёвый, массовый, не требующий культивации для производства. Идеальный экспортный продукт для мира, в котором эпидемия ещё не закончилась.

— Сложный вопрос. Если показать, то Рен поймёт ценность мгновенно. Это не мазь и не бустер, это диагностика. Стратегический ресурс. Он либо захочет рецепт, либо захочет меня.

— А если не показать?

— Тогда мы теряем главный аргумент в пользу того, что деревню выгоднее сохранить, чем расселить. Капли D-ранга — это хорошо, но Каменный Узел может варить их сам. Индикатор — нет. Его никто не делал до меня. Но опять же, это просто мои мысли и не более того.

Вейла постукивала пальцем по перилу стены.

— Покажем Индикатор, — сказала она наконец. — Но не рецепт, а готовый продукт. Демонстрация действия. Пусть Рен увидит, что мы можем производить то, чего не может столица. Рецепт — это наша страховка. Пока он у нас, мы нужны.

— А Эликсир Пробуждения? — спросил Аскер.

— Нет, — сказали мы с Вейлой одновременно.

Аскер кивнул.

— Связь с камнем?

— Если он узнает, нас убьют, — сказал я. — Не расселят, не обложат налогом — убьют. Инспекция уничтожила деревню ради одного Меченого. Целая деревня, живущая над активным Реликтом и скрывающая это — это приговор.

Аскер молчал. Ветер шевельнул полотняный навес над стеной. Где-то в деревне стукнул молоток — Бран работал.

— Десять дней, — сказал Аскер. — Трещины нужно замазать так, чтобы их не было видно. Загон Ферга перенести в дом, подальше от глаз. Расщелину…

Он посмотрел на меня.

— Расщелину нужно замаскировать, — закончил я за него. — Вход завалить камнями и засыпать землёй. Снаружи ничего, что указывало бы на то, что кто-то там бывал.

— Сделаем, — сказал Аскер. — Тарек и Дрен займутся завтра.

Он спустился со стены. Вейла задержалась на секунду, глядя мне в глаза.

— Ты бледный, — заметила она. — Когда последний раз спал?

— Позавчера.

— Сегодня ночью спи. Завтра начнётся другая война, и для неё нужна ясная голова. Не копьё, не настой, а голова.

Она ушла, и я остался на стене один. Внизу, в двух метрах подо мной, сквозь камень и глину, Реликт пульсировал. Каждый удар отдавался в Рубцовом Узле мягким толчком, как далёкий гром.

Десять дней. Спрятать всё, что нельзя показать. Построить витрину из того, что можно. Успокоить камень, который не верит людям. И при этом не перестать дышать.

…

Закат пришёл незаметно.

В Подлеске нет привычного перехода от дня к ночи — свет просто тускнеет, словно кто-то медленно прикручивает фитиль лампы. Светящиеся наросты на ветвях набирают яркость, и мир меняет палитру: серые тона уступают зеленоватому мерцанию, от которого тени становятся длиннее и гуще.

Я стоял у расщелины и проверял снаряжение. Склянка серебряного экстракта за пазухой, согретая теплом тела последний час. Температура должна быть точной: тридцать шесть с половиной, плюс-минус полградуса — не горячее, не холоднее. Рина сказала «тело», и я следовал букве.

Факел не брал. Внизу горели Светляк-Грибы, и их света хватало. Открытый огонь в камере Реликта казался мне неправильным, как если бы ты пришёл в палату к тяжелобольному и включил яркий свет. Интуиция, не логика. Но в этом деле интуиция значила больше.

Тарек стоял наверху молча, с копьём. Я не просил его, он пришёл сам, потому что так правильно.

— Час, — сказал я. — Если больше, не спускайся.

— Знаю.

Я перекинул ноги через край и начал спуск.

Двадцать метров в темноте. Стены сужались, потом расширялись. Грибы на камне давали мягкое голубовато-зелёное свечение, и в этом свете моё дыхание было единственным звуком. Руки перехватывали верёвку привычным движением.

На дне расщелины воздух изменился.

Я вступил в камеру и остановился. Бордовый камень лежал в центре, а недалеко от него труп одного из инспекторов. На него не стал обращать внимание, его поглотят со временем, и он растворится в этом причудливом мире.

Сел на каменный пол в трёх шагах от Реликта. Положил ладони на колени. Закрыл глаза.

Минута. Дыхание выравнивается. Пульс — семьдесят один удар. Нормально. Рубцовый Узел резонирует с камнем, и этот резонанс похож на гул в ушах — не болезненный, но неотступный.

Я открыл глаза. Достал склянку из-за пазухи, после чего откупорил.

«Если торопишься — не начинай»

Я не торопился. Пришёл сказать «я здесь», и у меня была вечность, чтобы произнести два слова.

Первая капля.

Серебристая жидкость отделилась от края склянки и упала на бордовую поверхность. Серебро коснулось поверхности и исчезло мгновенно, жадно, как сухая земля впитывает первый дождь после засухи.

Рубцовый Узел дрогнул. Короткий импульс — не больно, но ощутимо, как удар пульса в висках после резкого подъёма.

Выдох. Медленный, полный. Воздух покидал лёгкие четыре секунды, и в эти четыре секунды я ни о чём не думал. Просто дышал.

Вторая капля.

Камень вздрогнул.

Я не отстранился.

Выдох.

Четыре секунды. Давление не отступало. Камень слушал моё сердце, и я позволял ему это.

Третья капля.

Серебро коснулось камня, и мир замер.

Пульсация прекратилась. На одну секунду, на две, на три бордовый камень был абсолютно неподвижен, и тишина, обрушившаяся на камеру, была такой плотной, что я услышал собственный пульс.

А потом камень ударил.

Один удар — глубокий, тяжёлый, низкий. Рубцовый Узел ответил, сжался, раскрылся, и через это раскрытие хлынуло то, чего я не ожидал.

Образы.

Старые руки, покрытые мозолями и коричневыми пятнами, с узловатыми суставами и обломанными ногтями. Руки, которые я никогда не видел, но узнал, потому что камень помнил их четырнадцать лет и предъявил мне, как доказательство.

Двенадцать секунд.

Потом образы оборвались резко и чисто, как обрезанная нить. Камень замолчал. Пульсация вернулась.

КУЛЬТИВАЦИЯ: Резонансный контакт (Реликт, Северный).

Протокол «Я здесь» — первое применение.

Пульс Реликта: 22–20.5 уд/мин (нестабильно, требуется повторение).

Рубцовый Узел: зафиксирован паттерн «память камня» (фрагментарные образы предыдущего симбионта).

НОВЫЙ НАВЫК (латентный): «Эхо Памяти» — способность считывать остаточные впечатления с объектов, длительно контактировавших с витальной субстанцией. Требует активации через повторные ритуалы. Статус: 1/7 (недостаточно данных для полного раскрытия).

Прогресс ко 2-му Кругу: 30.3 % → 31.1 %.

Я сидел перед камнем и смотрел на него. Бордовая поверхность мерцала.

«Я здесь»

Завтра приду снова. И послезавтра. И через неделю. Без пропусков. Потому что доверие, которое сломано дважды, чинится в десять раз медленнее, и я не собирался ломать его в третий раз.

Я поднялся. Ноги затекли, колени ныли. Руки были холодными, хотя в камере стояла жара. Но в груди, в том месте, где Рубцовый Узел прирос к стенке аорты, было тепло.

Камень услышал. Пока он ещё не поверил, но тот факт, что он хотя бы услышал меня, не мог не радовать.

Тарек стоял на том же месте с факелом. Его лицо было бесстрастным.

— Двадцать восемь минут, — сказал он.

— Нормально.

Мы пошли к деревне. Подлесок вокруг шуршал и потрескивал — ночная жизнь, хищники, шорох крыльев в кронах. Тарек шёл впереди, и его копьё покачивалось в такт шагам.

У ворот нас ждал Далин.

Гонец стоял, привалившись плечом к столбу. В неровном свете Светляк-Гриба, висевшего над воротами, его лицо выглядело старше, чем днём. Тени залегли под глазами, на лбу обозначилась складка, которую я не замечал при дневном свете. Он выглядел как человек, который принял решение и не уверен, правильное ли оно.

— Лекарь, — окликнул он негромко. — Можно слово?

Я подошёл. Тарек остановился в трёх шагах.

— Днём я не всё сказал, — произнёс Далин. Голос тихий, но без дрожи. — Командующая Лира просила передать это только лекарю, без лишних ушей. Но один-то, — он кивнул на Тарека, — пусть слышит.

— Говори.

Далин посмотрел мне в глаза. Его зрачки расширены не от темноты, а от того, что он собирался сказать нечто, от чего нельзя будет отступить.

— В узлах происходит то, что в скором времени затронет всё в этом мире, и чем лучше ты подготовишься, лекарь, не важно, один или вместе со своей деревней, тем выше шанс выжить.

Пауза. Ночной воздух повис между нами, густой и неподвижный.

— Если алхимик заподозрит неладное, он не даст никому шанса в этом месте.

Далин замолчал, потом добавил ещё тише:

— У вас десять дней — не забывай, лекарь.

Я стоял и смотрел на него, и в голове крутилось одно число.

Семь — столько дней нужно, чтобы выучить первое слово, а десять, чтобы спрятать целый мир.