Знахарь V

Глава 16

Четвёртая оболочка продержалась два часа сорок минут.

Я снял Зерно с каменной подставки и покатал между пальцами. Восковая плёнка пошла трещинами, под ногтем осталось жирное пятно с характерным бронзовым отливом. Мёртвая точка: пчелиный воск расслаивался при температуре хранения, масло Кровяного Мха замедляло процесс, но не останавливало. Я пробовал четыре пропорции за утро, и каждый раз результат был одинаковым.

Черепок с записями лежал у локтя, исчирканный колонками цифр. Я добавил строку: «Вариант 4. Воск 60 % + масло КМ 40 %. Расслоение через 2 ч 40 мин при 22 градусах. Негодно».

Горт вошёл тихо, поставил на стол горшок с тёплой водой для промывки инструментов, протёр рабочую поверхность куском чистой ткани и отступил к очагу.

Парень сел на корточки у очага и начал выгребать золу.

— Пятую пробовать будешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Смысла нет. Воск не держит при любой пропорции. Нужен другой материал оболочки.

Горт помолчал, продолжая работать с золой. Потом сказал:

— Кирена замазывает стены пастой. Та не расслаивается.

Я поднял голову.

Паста Кирены — серая масса из угля, мха и чего-то ещё, чем она герметизировала трещины в кладке. Я видел, как она работала вчера: слой ложился ровно, через час застывал, через сутки становился твёрдым, как камень. За всю неделю ни одна из заделанных трещин не раскрылась повторно.

— Что там в основе? — спросил я.

— Смола с больших деревьев. Кирена собирает её с мёртвых стволов, где кора отслоилась.

Смола Виридис Максимус — природный полимер, продукт жизнедеятельности гигантских деревьев, которые составляли скелет этого мира. Я использовал её раньше для водостойкой мази, добавлял в жир и уголь. Но как самостоятельный материал оболочки не рассматривал.

Почему?

Потому что думал в категориях земной фармацевтики. Желатиновые капсулы, энтеросолюбильные оболочки, восковые матрицы — всё это требовало материалов, которых здесь не было. А материал, который был под рукой, я упустил из виду, потому что считал его строительным, а не алхимическим.

Горт повернулся ко мне и ждал.

— Принеси кусок, — сказал я. — Размером с ноготь. И спроси у Кирены, при какой температуре она её греет.

Он кивнул и вышел.

Я смотрел на разложенные на столе материалы и чувствовал, как в голове складывается цепочка. Смола Виридис — продукт дерева, которое питается субстанцией Жил. Значит, на молекулярном уровне она уже совместима с витальной субстанцией. Не чужеродная среда, как пчелиный воск, а часть той же экосистемы. Дерево и Реликт — элементы одной корневой сети. Их продукты не должны вступать в конфликт.

Если это сработает, срок годности Зерна может увеличиться вдвое, втрое. Зависит от скорости диффузии субстанции через смоляную матрицу.

Парень вернулся через десять минут. В руке у него тёмно-коричневый комок смолы размером с грецкий орех, с едва уловимым запахом хвои и чего-то сладковатого, как стоматологический цемент.

— Кирена говорит, греет на ладони. Если нужно жидкую, то над паром, но недолго, а то пузырится.

— Температура плавления?

Горт моргнул.

— Она не знает таких слов. Говорит, мягчеет, когда тепло, как масло на солнце. Твердеет, когда остывает.

Я взял комок и размял между пальцами. Смола поддалась не сразу — потребовалось секунд двадцать непрерывного давления, прежде чем она начала деформироваться. Тепло рук размягчило поверхностный слой, но внутри масса оставалась упругой. Хорошо. Значит, при температуре тела она пластична, но сохраняет форму. При нагреве до сорока-пятидесяти градусов станет жидкой. При остывании затвердеет.

Я отщипнул кусочек, скатал в тонкий блин, положил в центр микродозу субстанции из пипетки-дозатора и завернул края, формируя сферу размером чуть меньше горошины.

Положил Зерно на каменную подставку и включил внутренний таймер.

— Горт, запиши на черепке. Вариант пять. Оболочка, смола Виридис, чистая. Субстанция, стандартная микродоза. Температура помещения где-то двадцать два плюс-минус два. Начало отсчёта.

Горт взял угольный стержень и записал.

Я проверял Зерно каждые тридцать минут. Через час оболочка была целой, через два — никаких признаков расслоения, через три я сломал контрольный образец пополам. Субстанция внутри оставалась влажной, активной, бордовой. Ни следа окисления.

Потом я бросил второй образец в чашку с тёплой водой. Смола начала размягчаться через тридцать секунд, распалась через полторы минуты, субстанция окрасила воду в характерный розовый цвет.

Работает.

АЛХИМИЯ: Улучшение рецепта.

«Индикатор Мора (полевой комплект v2.0)» — Ранг D+.

Изменение: Зерно-катализатор (смола Виридис + микродоза субстанции + масло мха).

Срок годности: 60+ дней (Зерно), 90 дней (Реагент).

Стоимость: 0.25 Капли/комплект (−17 %).

Горт стоял у стола и смотрел на розовую воду в чашке. Глаза серьёзные, сосредоточенные.

— Получилось? — спросил он.

— Получилось. Благодаря тебе.

Он не улыбнулся. Просто кивнул и забрал чашку для промывки. Но я видел, как расправились его плечи и как он повернул голову чуть в сторону, чтобы я не заметил, что уголки губ всё-таки дрогнули.

Ученик растёт.

Я убрал материалы, спрятал экспериментальные образцы в кожаный мешочек и вышел из мастерской.

…

Спуск в расщелину занял четырнадцать минут — стандартное время. Руки находили выступы автоматически, тело работало на мышечной памяти, и я использовал эти минуты, чтобы перебрать в голове план на день. Вторая партия Индикаторов с новой оболочкой, двенадцать комплектов. Проверка реагента на стабильность. Инвентаризация серебряной травы, должно остаться семь стеблей.

Камера встретила зеленоватым свечением грибов. Биолюминесценция стабильная, может, чуть ярче, чем вчера. Воздух прохладный.

Ферг лежал в нише на боку — в той же позе, в которой я оставил его. Лицо расслабленное, дыхание глубокое и ровное. Каналы-резонаторы на руках тлели еле заметным бордовым. С той ночи, когда он произнёс третье слово, кузнец не говорил и не просыпался.

Камень пульсировал на шестнадцати ударах в минуту. Стабильно. Я приложил ладонь к полу и прислушался. Глубинный канал молчал. Тишина, которая могла означать покой или что-то собирающееся с силами перед следующим словом.

Я проверил Ферга через «Резонансную Эмпатию». Сознание по-прежнему глубоко, на уровне комы, но без органических повреждений. Витальные показатели в норме. И кое-что новое: совместимость каналов кузнеца с фоном Реликта выросла. Камень обволакивал Ферга собственной субстанцией, как организм обволакивает инородное тело капсулой. С той разницей, что капсула эта не отторгала, а принимала.

Я поднялся наверх.

У входа в расщелину стоял Тарек, и по его лицу я понял всё за секунду до того, как он открыл рот.

Лицо молодого охотника было белым. Глаза сузились, скулы напряглись, и он держал копьё не на плече, а в руке, параллельно земле, как держат, когда ожидают столкновения.

— Тропа, — сказал он. — Семеро. Четыре часа.

Последний спокойный день закончился.

…

Дом Старосты пах дымом и кожей. Свет проникал сквозь промасленную ткань в окне, рисуя на стенах мутные пятна, и в этих пятнах двигались четыре тени.

Аскер стоял у стола, опираясь на него обеими руками.

Варган сидел на скамье у стены, вытянув раненую ногу. Бедро срослось, но он всё ещё хромал. Руки сложены на груди, лицо тёмное, как кора мёртвого дерева.

Вейла устроилась в углу, на единственном стуле с подлокотниками, который в этом доме, видимо, предназначался для гостей. Торговка выглядела так, будто собиралась на переговоры по закупке партии мази, а не готовилась к визиту человека, способного стереть деревню с лица земли.

— Семеро, — повторил Аскер, глядя на Тарека, который стоял у двери. — Расстояние?

— Четыре часа пешего хода. Я считал повороты с дерева у второго ручья. Пятеро в строю, при оружии, арбалеты на плече. Один с вьюком. Один в центре, в плаще, капюшон поднят.

— Темп?

— Средний. Останавливались дважды, но ненадолго. Не осматривались, шли целенаправленно. Знают дорогу.

Аскер кивнул и повернулся к Вейле.

— Сколько товара готово?

— Восемьдесят склянок Капель. Двенадцать комплектов Индикатора, по старой оболочке. Ещё шесть с новой, если лекарь успеет до вечера.

— Успею, — сказал я.

— Тогда восемнадцать комплектов. — Вейла сделала пометку на коже. — Три отложены для подарка, остальные на витрине. Ценники я написала утром.

Аскер обошёл стол, остановился у окна. Постоял, глядя наружу. Потом заговорил ровным голосом, каким, вероятно, говорил и десять лет назад, и двадцать, когда решал, кому жить, а кому уходить.

— Встречаем за воротами, на тропе у мёртвого корня, где расширение — там обзор. Пусть первое, что увидит, будут наши лица, а не стены.

— Согласна, — сказала Вейла. — Открытость внушает доверие, а закрытые ворота внушают подозрение.

Варган шевельнулся на скамье.

— А если он войдёт и решит обыскать каждый дом? Что тогда?

— Тогда пусть обыскивает, — ответил Аскер. — Он найдёт мастерскую с горшками, склад с готовым товаром, больных, которых лечат, и огороды, на которых растёт мох. Больше ничего.

— Кузнец?

— Внизу. Даже если Рен сунется к расщелине, он почует камень, а не человека.

— А если сунется к камню?

Аскер посмотрел на меня. Я выдержал его взгляд.

— Камень принял меня, — сказал я. — Ферг лежит в нише, накрытый фоном Реликта. Для любого сканирования извне, он — часть породы. Но расщелину нужно замаскировать лучше. Тарек, ты можешь навалить камней у входа?

— Уже навалил, — ответил Тарек. — Вчера. Сверху мох, снизу грунт. Выглядит как осыпь.

Молчание. Варган пожевал нижнюю губу, хрустнул пальцами.

— Кто выходит навстречу?

— Я, — сказал Аскер. — И лекарь.

Варган поднял бровь.

— Я буду у ворот, — продолжил Аскер. — Старостой. Лекарь рядом, как алхимик деревни. Рен — алхимик четвёртого ранга. Он захочет говорить с коллегой, а не с политиком.

Вейла подняла голову от записей.

— Верно. Первый разговор о товаре, о производстве, о том, что мы полезны. Если Рен увидит в лекаре профессионала, а во мне делового партнёра, он начнёт считать выгоду раньше, чем начнёт считать подозрения.

Варган посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом.

— А если ему плевать на выгоду?

Вейла чуть склонила голову набок.

— Далин сказал, что Рен — учёный. Учёные хотят двух вещей: данные и контроль. Дай ему данные, которые он может проверить, и ощущение контроля, которое его устроит — он уйдёт довольным.

— А если он хочет третьего?

— Третьего?

— Правды.

Тишина повисла на несколько секунд. Вейла первой нарушила её, убирая стержень за ухо.

— Правда — это то, что мы варим настои на аномальной земле и продаём их за справедливую цену. Всё остальное — наша внутренняя кухня.

Аскер повернулся от окна. Шрам на левой щеке казался глубже в косом свете.

— Лекарь, — сказал он. — Одно условие. Абсолютное.

Я ждал.

— Ни слова о камне. Ни слова о кузнеце. Ни слова о том, что растёт под деревней. Если спросит про аномалию, ответ: Кровяная Жила активизировалась после эпидемии, мы не знаем почему, мы просто работаем на этой земле, и результаты нас устраивают. Всё.

— Понял.

— Повтори.

— Жила активизировалась после эпидемии. Мы не знаем причину. Мы просто варим на этой земле, и настои работают лучше.

Аскер кивнул, потом добавил:

— Если он припрёт тебя к стене вопросом, на который ты не можешь ответить честно, то молчи. Молчание подозрительно, но терпимо. Ложь, пойманная за хвост, подписывает себе смертный приговор.

— Понял.

Варган встал со скамьи, качнувшись на раненой ноге. Подошёл ко мне, посмотрел сверху вниз.

— Парень, — сказал он тихо. — Он — пятый Круг. Я видел таких дважды в жизни. Один раз, когда отряд из Каменного Узла прошёл через нас десять лет назад. Их командир остановился у колодца набрать воды, и воздух вокруг него гудел. Другой раз, когда самка Трёхпалой выскочила на нас из-за валуна, и я подумал, что мне конец.

Он помолчал.

— Ощущение было одинаковым. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Хорошо. — Он хлопнул меня по плечу. — Я буду у ворот. Если что пойдёт не так, сразу кричи. Хотя толку от этого…

Он не закончил. Развернулся и вышел, тяжело припадая на левую ногу.

Аскер подождал, пока шаги стихнут.

— Ещё одно. Что с твоим фоном? Ты говорил, можешь его приглушить.

Я кивнул.

— Могу на десять-пятнадцать минут. Потом откат, выгляжу как обычный первый Круг.

— А для инструмента?

— Щуп читает субстанцию крови напрямую. Подавление маскирует излучение, но если он направит Щуп на меня вплотную, прибор покажет реальную картину.

Аскер переварил информацию. Пальцы постукивали по столешнице.

— Значит, подавление, для свиты и для наблюдателя. Рен всё равно увидит, что ты сильнее, чем выглядишь.

— Верно. Но если он спросит, я объясню усилением культивации через аномальную зону. Первый Круг, усиленный близостью к Жиле — это логичная версия, которую он не сможет опровергнуть без глубокого обследования.

Аскер посмотрел на меня. Лицо непроницаемое, глаза цепкие.

— Ты хорошо врёшь, лекарь. Для человека, который говорит, что ценит правду.

Я выдержал его взгляд.

— Вру ровно столько, сколько нужно, чтобы восемьдесят семь человек проснулись завтра утром.

Аскер хмыкнул.

— Выходим через час, — сказал он. — Помойся и надень чистое. Алхимик деревни должен выглядеть как алхимик, а не как землекоп.

Он вышел. Я остался в комнате, где ещё пахло кожей и дымом, и считал удары пульса. Сердце, которое полтора месяца назад чуть не убило меня на операционном столе, билось так спокойно, будто предстоящая встреча была рядовым приёмом пациента.

Но руки, когда я провёл ими по лицу, были холодными и влажными.

…

Мы стояли у мёртвого корня уже сорок минут.

Расширение тропы представляло собой овальную поляну метров двадцати в длину, где корень Виридис Максимус, умерший десятилетия назад, вздыбился из земли горбатой аркой высотой по пояс. Почва здесь была утоптана поколениями путников, и сумеречный свет кристаллов ложился на неё ровными пятнами.

Аскер стоял справа от меня, заложив руки за спину. Лицо каменное, спокойное. Он не шевелился, не переминался с ноги на ногу, не поправлял одежду.

Тарек расположился в десяти шагах позади нас. С тропы он казался частью пейзажа — неподвижный силуэт с копьём, прислонённый к стволу. Я знал, что его глаза не отрываются от тропы, потому что парень не моргал. Вообще.

Я активировал «Резонансное Подавление» пять минут назад, когда Тарек жестом показал: близко. Рубцовый Узел сжался, как кулак, и витальный фон просел до уровня стандартного первого Круга. Ощущение было похоже на то, как если бы я дышал через мокрую тряпку: воздух проходил, но с усилием, и каждый вдох требовал сознательного контроля.

Четырнадцать минут, потом начнётся откат.

Шаги.

Я услышал их раньше, чем увидел источник. Размеренный, тяжёлый ритм. Подошвы на утоптанной земле.

Первыми вышли двое.

Стражи Путей — крепкие мужчины в кожаных доспехах, потёртых дорогой, с арбалетами на плече. Лица загорелые, обветренные, глаза сканировали подлесок с профессиональной бдительностью. Один из них, с рыжей бородой, заметил нас сразу и замедлил шаг, положив руку на рукоять короткого клинка. Второй, помоложе, сделал шаг в сторону, открывая обзор тем, кто шёл за ними.

Ещё двое Стражей вышли из-за поворота и заняли фланги. Движения отработанные, позиции автоматические. Четыре арбалета, четыре клинка, четыре пары глаз, обученных находить угрозу в тенях между корнями.

За ними носильщик, сгорбленный под тяжёлым вьюком. Я заметил, что его руки были свободны, а вьюк крепился системой ремней через грудь и бёдра. Профессиональная конструкция, рассчитанная на многодневный переход.

И последним вышел он.

Рен.

Первое, что я заметил — его рост. Высокий, заметно выше Аскера, который сам был не мелким. Сухощавый, жилистый, с узкими плечами и длинными руками. Плащ дорожный, тёмно-серый, запылённый на подоле, расстёгнутый, и под ним жилет из обработанной кожи, тёмно-коричневый, с вышитым на груди символом — дерево в круге. Серебряная нить, изумрудное Сердце.

Лицо у него острое, скуластое, с вертикальными морщинами у рта, которые придавали ему выражение постоянной сосредоточенности. Лоб высокий, волосы коротко стрижены, тёмные с медным отливом, уложены назад.

И глаза его янтарные. Радужки действительно желтоватые, с тёмно-красными прожилками, как сеть капилляров на листе, поднесённом к свету. Признак долгой культивации на пятом Круге, когда кровь начинает менять не только внутреннюю структуру, но и внешний облик. Взгляд острый, цепкий, подвижный — он осмотрел поляну, нас, тропу за нашими спинами и Тарека у ствола за время, которое мне потребовалось бы, чтобы моргнуть.

Но главное было даже не во внешности.

Рубцовый Узел, зажатый Подавлением, всё равно ощутил давление, идущее от него. Пятый Круг не агрессировал и не демонстрировал силу — он просто существовал, и его существование деформировало пространство вокруг. Воздух рядом с Реном казался плотнее, тяжелее. Каждый шаг инспектора отдавался вибрацией в грунте, которую я улавливал через подошвы, и эта вибрация была ровной, контролируемой, как пульс здорового сердца.

Тысяча двести ударов в минуту. Нет, это не пульс — это циркуляция субстанции через его тело. Мои шестьдесят четыре удара рядом с этим потоком казались стуком детского барабана рядом с промышленным компрессором.

Аскер шагнул вперёд первым. Я отдал ему инициативу — так мы договаривались.

— Добро пожаловать в Пепельный Корень, — сказал Аскер. Голос ровный, без заискивания, без вызова. Голос старосты, встречающего высокого гостя на пороге. — Я Аскер. Староста деревни.

Рен остановился в четырёх шагах. Расстояние, которое он выбрал, показалось мне неслучайным: достаточно близко для разговора, достаточно далеко для реакции, если что-то пойдёт не так.

— Рен, — сказал он. — Инспектор Корневого Отдела Изумрудного Сердца.

Я запомнил его голос с первого слова: средний регистр, сухой, с чёткой артикуляцией человека, привыкшего диктовать записи. Ни одного лишнего обертона. Голос, вырезанный из всего лишнего, как инструмент вырезан из заготовки.

— Путь был долгим, — продолжил Аскер. — Деревня готова предоставить размещение и еду для вашего отряда.

— Благодарю. Мы не задержимся дольше необходимого.

Рен смотрел на Аскера, но я чувствовал, что он видит периферию — меня, Тарека, корни деревьев, фактуру грунта — всё одновременно.

— Позвольте представить, — сказал Аскер, делая жест в мою сторону. — Наш алхимик. Лекарь Пепельного Корня.

Рен повернулся ко мне и секунду мы просто смотрели друг на друга.

Его янтарные глаза прошлись по мне, как стетоскоп проходит по грудной клетке. Я чувствовал, как его взгляд задержался на моих руках, потом скользнул к поясу, потом к лицу.

— Алхимик, — повторил Рен. Слово прозвучало нейтрально. — Какого ранга?

— E-плюс. Работаю с настоями ранга D, несколько экспериментальных рецептов.

— E-плюс, — сказал он, и что-то неуловимо сдвинулось в его интонации. — В деревне Подлеска. Без мастерской, без гильдейской лицензии, без доступа к стандартному сырью.

— Верно.

— И при этом вы производите полевой индикатор заражения, которого нет в каталогах Гильдии Алхимиков Каменного Узла.

Я не дрогнул. Откуда он знал? Далин? Кто-то из каравана Вейлы? Или его собственные источники? Вопрос был скальпелем, и скальпель этот вошёл точно в цель: Рен знал о нас больше, чем мы предполагали.

— Верно, — повторил я. — Индикатор основан на реакции локальной субстанции с маркерами Мора. Уникальное сырьё, уникальный рецепт. Я могу продемонстрировать.

Рен молча достал из внутреннего кармана жилета тонкую пластину из коры. Записал три строки угольным стержнем. Почерк мелкий, убористый, с сокращениями, которые я не разобрал на расстоянии.

— Демонстрацию с удовольствием посмотрю, — сказал он. — Позже. Сначала три вопроса.

Он убрал пластину и посмотрел на Аскера.

— Численность населения?

— Восемьдесят семь, — ответил Аскер.

— Основной источник дохода?

— Алхимическая продукция: корневые Капли, укрепляющий настой, полевая мазь, индикатор Мора, обычная охота и собирательство — второй эшелон.

— Сколько алхимиков?

— Один, — Аскер кивнул в мою сторону. — И ученик.

Рен записал ответы. Потом спрятал стержень и поднял голову. Янтарные глаза остановились на мне.

— Вы варите настои ранга D в деревне Подлеска, которая месяц назад пережила эпидемию Мора, — сказал он. Голос ровный, без вопросительной интонации. — Вы потеряли, по моим данным, шестнадцать человек. Приняли много беженцев. Организовали массовое лечение и карантин без внешней помощи. Произвели уникальный диагностический инструмент. И всё это за один месяц.

Пауза.

— Впечатляющая история, — продолжил он. — Для E-плюс.

Я почувствовал, как Аскер рядом со мной чуть напрягся. Незаметно для стороннего наблюдателя, но я стоял в полуметре от него и ощущал тепло его тела.

— Мор — хороший учитель, — сказал я. — Когда люди умирают каждый день, учишься быстро. Или умираешь сам.

Рен смотрел на меня ещё три секунды, потом кивнул.

— Справедливо.

Он повернулся к рыжебородому Стражу и жестом показал: привал. Стражи сняли арбалеты, носильщик с облегчением опустил вьюк на корень. Рен обошёл поляну по периметру, осматривая грунт. Наклонился, провёл пальцами по мху на корне. Поднёс руку к лицу, понюхал. Потом выпрямился и посмотрел на восток, в сторону деревни.

Девять минут с начала Подавления. Пять-шесть осталось.

Рен расстегнул чехол на поясе.

Движение было привычным, отработанным до автоматизма, как моё собственное движение, когда я доставал дозатор. Указательный палец отщёлкнул застёжку, ладонь обхватила содержимое, и из чехла появился стержень.

Рен держал стержень перед собой горизонтально, на уровне груди. Движение небрежное, рутинное, так врач поднимает стетоскоп, готовясь выслушать пациента.

Кристалл начал светиться.

Я ожидал розового. Далин описывал розовый: слабое свечение, индикация повышенной витальной активности в радиусе пятисот метров. Розовый означал аномалию, но аномалию терпимую, объяснимую, вписывающуюся в рамки того, что можно списать на близость Жилы.

Свечение было не розовым.

Кристалл загорелся алым — густым, плотным, насыщенным. Свет шёл из глубины камня, разливаясь по граням, как кровь разливается по капиллярам, заполняя каждую трещину, каждую внутреннюю полость. Алый. Цвет артериальной крови. Цвет, который хирург видит, когда скальпель рассекает стенку аорты.

Свет был настолько ярким, что высветил лицо Рена снизу. Тени залегли в глазницах, вертикальные морщины у рта стали глубже, и на мгновение его лицо превратилось в маску из чёрного и красного.

Рен замер.

Стражи за его спиной замерли тоже. Рыжебородый положил руку на рукоять клинка. Молодой Страж шагнул ближе к Рену, прикрывая фланг. Носильщик отступил к корню, прижимаясь к нему спиной.

Рен смотрел на стержень. Потом медленно повернул его, меняя угол, как будто пытался поймать источник сигнала. Кристалл не потускнел. Алый свет оставался ровным, устойчивым, густым.

Потом Рен поднял глаза и посмотрел на меня.

Маска вежливости, державшаяся с первой секунды разговора, треснула. На её месте я увидел то, что узнал бы в любом мире и в любом теле, потому что видел это в зеркале каждый раз, когда оказывался перед случаем, не описанным ни в одном учебнике.

Глаза Рена горели.

Профессиональный интерес. Голод исследователя, который обнаружил нечто, выходящее за рамки известного. Я знал этот взгляд. Я сам смотрел так на аневризму Воронова, когда впервые увидел снимки: невозможная конфигурация, смертельно опасная, за которую никто не брался и именно поэтому притягивающая, как свет притягивает мотылька.

— Интересно, — сказал Рен.

Одно слово. Сухое, тихое. И в нём я услышал всё: угрозу, любопытство и обещание того, что этот человек не уйдёт, пока не получит ответы.

Аскер стоял рядом со мной. Я чувствовал его пульс через вибрацию воздуха между нами — подскочил до девяноста, может, девяноста пяти. Лицо старосты оставалось каменным, но я знал, чего ему стоило это спокойствие.

Рен опустил стержень. Алый свет погас, и кристалл снова стал прозрачным, тёмным, безжизненным. Тени на лице инспектора разгладились.

Он убрал Щуп обратно в чехол. Застегнул. Поправил плащ. Достал пластину из коры и записал три длинных строки, потом четвёртую, потом подчеркнул первую.

— Старшина, — обратился он к рыжебородому Стражу, не поднимая головы от записей. — Мы задержимся.

— Надолго? — спросил рыжебородый.

Рен убрал пластину. Посмотрел на деревню, где за деревьями угадывался силуэт частокола и крыши домов.

— Посмотрим, — сказал он. — Это зависит от ответов, которые я получу.

Он повернулся ко мне.

— Алхимик, — сказал Рен. — Вы обещали демонстрацию.

— Обещал.

— Хорошо. Я бы хотел начать с неё. А потом разговор. Вы, я, ваш чай, ваши черепки с записями, и очень много вопросов.

Он чуть склонил голову набок. Движение почти человеческое, почти дружелюбное. Почти.

— Вы ведь не против?

Одиннадцать минут Подавления. Виски начинали ныть. Ещё три минуты, может четыре, и откат ударит. Мне нужно дойти до мастерской, отключить Подавление и выпить воды, прежде чем ноги станут ватными.

— Буду рад показать, — сказал я.

И в янтарных глазах инспектора пятого Круга, смотревших на меня поверх застёгнутого чехла, где покоился Щуп с кристаллом, только что горевшим алым, я увидел то, чего боялся больше всего — интерес учёного, обнаружившего аномалию, которую стоит изучить, прежде чем решить, что с ней делать.

Продолжение: https://author.today/reader/566935/5399343