Оксфорд, 2057 год

В сверхсекретной лаборатории ТР (Tempi Passati, что по-латыни значит прошлое) службы МИ-7, числящейся по Министерству иностранных дел, царил «рабочий психоз»; ожидался визит нового премьер-министра, а сегодня прибыл его помощник, сэр Джон Макинтош. У мониторов с деловым видом сидели все, включая историков-аналитиков, ни бельмеса в технике не смыслящих. Никто не пил чай, никто не валялся на кушетках, почитывая исторические хроники; было решено, что нежелательны даже обычные в это время дня словесные баталии в курительной комнате. Вопрос шёл о финансировании на следующий год, а переизбыток штатских лиц, бродящих с застывшим вопросом в глазах или спорящих, как трактовать то или иное событие, мог произвести на высокопоставленного чиновника в корне неверное впечатление.

Один из штатских – отец Мелехций, мужчина такой громадной учёности, что с ним не рисковал спорить даже директор лаборатории, устроился незаметно в уголке зала заседаний, и сквозь смеженные веки с любопытством наблюдал за происходящим. Он был «в деле» с самого начала и прожил уже слишком много жизней, чтобы суетиться по пустякам. Познав все изгибы и извивы человеческого поведения, теперь он – не говоря об этом, правда, никому – изучал проявления человеческой глупости.

Представителя премьера, поскольку в лаборатории он уже бывал, сразу пригласили в зал. Здесь директор лаборатории доктор Глостер, прежде чем приступать к докладам, улыбаясь по-домашнему, предложил гостю лёгкие напитки и закуски. Джон Макинтош, изображая деловитость, отказался, но одна его рука быстро подхватила с тарелки крекер, а вторая – рюмочку; затем он увлёк к окну заместителя директора, Сэмюэля Бронсона. Отец Мелехций, продолжая сидеть с полузакрытыми глазами, прислушался.

Макинтош и Бронсон были старинными, ещё школьными приятелями; оба после школы учились тут же, в Оксфорде, и держались друг с другом запросто.

– Что у вас происходит, Сэм? – спросил сэр Джон.

– У тебя есть вся информация, Джон.

– Прекрати эту официальщину, дружище. Мне её тут и без тебя напихают. Ты знаешь, я занимаюсь очень многими делами, более злободневными, чем эта авантюрная лаборатория. Сейчас я говорю о том умершем, вашем специалисте по России.

– Все когда-нибудь умирают, – уклончиво ответил Сэм. – Старина Биркетт врезал дуба на работе. Не такой уж редкий случай в наши тяжёлые времена.

– В прошлом году были ещё двое, ты не забыл?

– Джон, я – замдиректора по технике, а эти случаи не связаны с техникой. Спрашивай наших историков. Мы обсуждали и решили, что причина – в тех событиях, в которые они попадали в прошлом.

Если они попадали в прошлое, Сэм. Если.

– Ты сомневаешься?

– Я во всём должен сомневаться, у меня работа такая.

Они уселись за стол, и переглядывались, недовольные друг другом, в то время, как доктор Глостер вещал:

– …снимает реплику человека, которая есть волновая функция каждой частицы тела оператора, или тайдера.[5] Излучение нужной частоты создаёт в прошлом физический объём, то, что мы называем фантомом: тайдер остаётся в нашем настоящем, не претерпевая физических изменений, а фантом независимо живёт в зафиксированном прошлом.

Отец Мелехций едва заметно улыбнулся. Уж он-то знал, какова степень этой независимости. Попадая в прошлое, он действительно был абсолютно независим и от доктора Глостера, и от премьер-министра, и вообще от чего-либо в этом мире. Но не от себя самого. Между ним, живущим там, и им же, лежащим на кушетке тут, будто протянута струна. Одно неловкое движение – порвал её, и тут тебя больше нет. Интересно, что не все это чувствуют. Полковник Хакет, например, не чувствует; он абсолютно лишён страха, как и иных каких-либо комплексов.

– Сам процесс мы назвали тайдингом, – журчал голос доктора Глостера. – А открыл эффект в 2047 году…

– Давайте не будем говорить о вещах общеизвестных, – остановил его сэр Джон, вызвав смешки: «общеизвестность» ограничивалась штатом лаборатории ТР, премьер-министром и самим Джоном Макинтошем. Даже министр иностранных дел не знал, чем они занимаются, а директор МИ-7 хоть и знал, но не очень верил. А располагалась их маленькая организация в здании – вернее, под зданием, вполне легальной Oxford University Engineerig Laboratory, занимая половину первого этажа и пять этажей вглубь.

Джон Макинтош надулся:

– Да, уже и я наизусть выучил, что излучение удерживается приборами, и возникает симбиоз фантом-оператор.

– Приборами, создание которых стало возможным благодаря предоставленным лаборатории финансам, – ввернул доктор Глостер.

– Из которых львиная доля идёт на оплату счетов энергетических компаний, – бросил на это представитель премьер-министра. – Ваша лаборатория тратит энергию со скоростью кролика, пожирающего клевер. Но в отличие от клевера энергия денег стоит, особенно в наши кризисные времена… Кстати, премьер поддерживает вашу авантюру исключительно по этой причине: вы тратите энергию. Это убеждает, что вы тут не только болтовнёй занимаетесь.

– Просите, сэр, – возмутился Глостер, – ваши слова…

– Давайте без обид, – мигом отозвался Макинтош. – Положа руку на сердце, мы не имеем никаких результатов, – и добавил с ядом, – если не считать трёх сотрудников, скончавшихся на работе за полтора года. В пересчёте на штатную численность лаборатории это больше, чем потери диверсионного и антитеррористического управлений, вместе взятых!

– Но, сэр, смерть профессора Биркетта позволила нам продвинуться в понимании процессов, ведь в отличие от предыдущих случаев он был не один, а с напарником. В тайдинг с ним ходил полковник Хакет.

И директор лаборатории пустился в объяснения. Учёные с самого начала знали, что когда внедрённый в прошлое фантом погибает, тайдер просто выходит из «состояния связи». Смерть же Биркетта в момент «погружения» его фантома в прошлое показала, что когда умирает тайдер-оператор, и происходит прерывание связи «сверху», фантом остаётся жив!

– Нам стало ясно, что фантом «со стажем» может жить дальше за счёт опыта, отложившегося в его мозгу за время его фантомной жизни. Это очень важно, сэр.

– Может, это и важно, но фантомы не относятся к числу кадровых сотрудников, а профессор Биркетт относился. Поэтому мне куда важнее понять причину его смерти, чем вникать в особенности поведения кого бы там ни было четыреста лет назад.

– Разрешите мне, – вступил в разговор Сэмюэль Бронсон. – Профессор Биркетт был очень стар. Он родился еще до Англо-американской войны 1980-го года.

– Я помню, ему было под восемьдесят. Когда вы брали его на работу, я не возражал, но никак не предполагал, что его допустят к тайдингу. Ведь это длительная процедура, не так ли?

– Фантом в состоянии прожить в прошлом хоть двадцать пять, хоть сорок лет, старея с естественной скоростью, а в нашей реальности пройдёт один час. Это немного. А профессор очень хотел побывать в старинной России. Он знал медицину, следил за своим здоровьем. И ведь наши дела, в отличие от полётов в космос, не требуют особого здоровья. Тайдер уходит в погружение стоя, чтобы его фантом там, в прошлом, не падал на землю, потом мы его кладём на кушетку.

– Да, да, доктор Глостер уже объяснил, что тайдер не претерпевает физических изменений. Вот только трое скончались. Что думаете об этом вы, полковник Хакет?

– Эмоциональный шок, сэр. Сердце не выдержало того, что он увидел в Москве, сэр.

– А что понесло вас туда? Что нам вообще за дело до Московии?

Сэмюэль жестом остановил полковника, и ответил:

– Приборы показывали всего десять мест на земле, где кто-то передвигается в прошлое, в том числе две в России. Встала задача выявить реальное время их жизни, – а сделать это можно, только встретившись с их фантомами. Одного нашли по документам: он проявил себя таким незаурядным человеком, что попал в летопись. Капитан Бухман встретился с ним в четырнадцатом веке при дворе Великого хана, и вызнал координаты его реальной жизни. Звали его Никодимом и, к счастью, он жил в доступном для нас веке, во времена русской царицы Анны Иоанновны; тайдинг он называет «ходкой». Мы его на всякий случай ликвидировали. Это какой-то уникум, каким источником энергии он пользовался, не понятно. Там, кроме дров… Ну, это детали. Второго нашли предположительно: хитрый, виляет в разговоре, понять невозможно. С ним говорил полковник Хакет, сотрудник очень хваткий, так этот русский от него сбежал!

– Про эти случаи было в вашем июньском отчёте.

– Да. Но уже на этой неделе, то есть после ликвидации Никодима, приборы зафиксировали ещё одну ходку русского. И мы решили направить наших людей в Москву середины семнадцатого века: одна из линий его продвижения вглубь кончается во временах царя Алексея Михайловича. А в темпоральном колодце он фиксируется с конца восемнадцатого века.

– Минуточку! Поясните. Я тут немного путаюсь.

– На первом этапе погружения в прошлое наблюдается эффект нулевого трека, – сказал Сэм. – То есть «ходоки» прослеживаются приборами не от начала их пути, не от реального времени жизни тайдера, а существенно глубже во времени. Мы сами смогли создать первого реального фантома, – так сказать, вышли в режим насыщения, только спустившись на триста лет назад, и дальше уже не было проблем с массой фантомов. А от нуля до минус трёхсот лет у нас получались не более как практически бесплотные, прозрачные существа.

Отец Мелехций тихо радовался, вспоминая, скольких призраков расплодили они с профессором Гуцем, изобретателем тайдинга, арендуя для первых опытов старинные английские замки. Они тогда боялись, что будет происходить взаимопроникновение массы фантома и окружающих предметов, например, стен. Оказалось, такой эффект никак не проявляется. Поэкспериментировали всласть!

Тем временем Сэм закончил свои объяснения:

– Итак, в нашем случае нулевой трек, когда передвижение во времени не фиксируется приборами, составляет триста лет. А уничтоженный нами русский выводил фантома в режим насыщения за сто лет! Теперь появился новый русский ходок, материализацию которого приборы прослеживают с конца восемнадцатого века вглубь. Мы не знаем, каков период нулевого трека в этом случае, но, предположим, от ста до трёхсот лет. Значит, он реально может жить от начала двадцатого и до конца нашего, двадцать первого века.

– Так! – сказал Джон Макинтош. – Понятно. Наш современник отправляется в прошлое.

Сэмюэль покивал головой:

– Вот поэтому мы и кинулись его искать, отложив другие дела. Если он работает на русские спецслужбы, то способен менять прошлое в нужном им направлении. А разве нужно это нам, Джон?

– Да, это понятно. Во время визита премьер-министра обсудим. А теперь закончим с путешествием полковника Хакета и профессора Биркетта. Слушаю вас, полковник.

Отец Мелехций, умеющий тонко чувствовать юмор, обожал слушать полковника Хакета. Вот и в это раз он обратил на него всё своё внимание.

Полковник начал свой рассказ:

– Сэр, в соответствии с приказом я отбыл в 1650-й год в составе группы: я и гражданский исследователь профессор Биркетт. Разрешите доложить, сэр, в Британии происходила гражданская война. За год до нашей высадки был казнён король, сэр! – и полковник сделал многозначительную паузу.

– Я знаю об этом, Хакет, – поморщился Макинтош.

– Прошу прощения. Во избежание трудностей, мы отправлялись не с этой базы – здесь слишком населённые места, а с базы на острове Мэн. Это было ошибкой, сэр!

– Вы доложили об этом по возвращении?

– Да, сэр!

– А в чём заключалась ошибка?

– Мы оказались в малонаселённом месте, где все друг друга знают, совершенно голыми, сэр! Нас целый год передавали из одной тюрьмы в другую, пока неизвестные бунтовщики не освободили нас. Они не знали, кто мы такие, и освободили просто так, бесплатно, сэр!

– Очень хорошо, полковник. А как вы добрались до Москвы?

– До Амстердама на судне. Шла война с Голландией, сэр! До Гамбурга пешком! Далее мы ехали на телегах, поскольку гражданский исследователь в силу возраста отказывался ехать верхом. Во время путешествия мне очень пригодились навыки рукопашного боя!

И полковник сурово оглядел присутствующих.

– Мистер Макинтош, разрешите, я сам изложу последовательность событий, – вмешался директор лаборатории. – Рассказ полковника записан и проверен, он подтверждается воспоминаниями иностранцев, живших тогда в Москве.

– Излагайте, – разрешил сэр Джон.

– Итак, в 1653 году наши исследователи добрались до Москвы. Полковник завербовался в армию, а профессор подружился с медиком, англичанином Коллинзом, и жил при нём. Он давал ему столь успешные советы, что Коллинз стал царским лейб-медиком. Профессор Биркетт и Хакет лично видели царя Алексея Михайловича. Но царевичей не видели.

– Даже русского Петра Великого?

– Он тогда ещё не родился, царь был женат на своей первой жене. Царевичей Фёдора и Ивана скрывали, царевич Михаил сбежал с раскольниками. Биркетт и Хакет были там, когда родился царевич Семён, который умер молодым. Но его они тоже не видели. У русских вообще такое представление, что врач – вроде колдуна, может лечить без осмотра пациента.

– Но, в принципе, если бы они увидели Петра, у них была бы возможность его убить?

– У меня нет данных для ответа на ваш вопрос. Но они не имели задания кого-либо убивать, а должны были найти русского ходока. В предыдущих случаях мы обнаруживали их при владетельных особах: логично предположить, что и этот устроился в столице. Согласитесь, невозможно представить, чтобы человек такого рода стал бы там простым крестьянином, ведь выходец из двадцатого или двадцать первого века намного выше в умственном отношении, чем местные бояре!

– Так что с профессором Биркеттом?

– Профессор очень мучился, сэр! – гаркнул полковник Хакет. – Чай дорог, табак запрещён – кто им торгует, того вешают. Ни телевизора, ни газет, ни театра, хоть вешайся сам. Профессор увлёкся местной религией, и много времени тратил на поиски ходока. Говорил всеми дьякам и попам: «а как тебе, golubchic, живётся здесь без автомобилей и телефона»? Он думал, ходок сразу себя выдаст. А я искал среди стрельцов, а когда служил в Ярославле, то и среди купцов на ярмарках. Никого не нашёл. Прошу учесть: меня на войну посылали, я воевал против шведов, сэр. Дослужился до старшего лейтенанта!

– А умер профессор, когда его фантом в 1665 году стал свидетелем массовой казни, – сказал доктор Глостер.

– Точно, – подтвердил полковник. – Монаха там сожгли. Он сам залез на костёр; запалили с четырёх углов, и сожгли. И другие, не связанные, сами кладут руки-ноги на бревна, а палач отрубает их топориком. И на повешение идут своими ногами. Народец робковатый, сэр!

– Но за что?! – воскликнул Джон Макинтош.

– А как же их не казнить, сэр! Воры, контрабандисты, убийцы. Тот монах, говорят, колдовал. Скотоложцев вяжут к рогам любимого скота за член и гонят по улицам. Одна баба убила мужа, и её закопали в землю живьём. Нюхателям табака режут ноздри, сэр, а тех, кто пил вино в подпольных кабаках, бьют кнутом.

– Какое беззаконие!

– Осмелюсь доложить: казнят по законам. Их принял Вселенский собор, и утвердил царь.

– Во время казни фантом профессора Биркетта находился в первых рядах зрителей, – печально сказал директор лаборатории. – Старик не выдержал этого зрелища.

– У нас был назначен раут в тот день, – продолжал полковник. – Я же не знал, что профессор умер. Там он был жив, только вроде как не в себе. Я думал, лейб-медик доктор Коллинз ему поможет, но ничего не получилось. Мистер Биркетт совсем спятил, и постригся в монахи. А у меня закончился контракт с русским правительством, и мне, сэр, показалось правильным вернуться в Англию, искать своих.

– А как бы вы их, полковник, стали искать?

– Я тогда не думал об этом, сэр. Мне казалось, кто бегает по улицам голым и знает, что такое автомобиль, это и будут свои.

– Понятно, полковник. Продолжайте.

– В Московии не любят, когда наёмные офицеры по окончании срока договора всерьёз хотят уйти. Я договорился с голландским послом, что уеду вместе с его посольством. Но меня посадили в тюрьму и вынудили к новой присяге. Голландцы уехали без меня, а я сбежал, догнал их и ехал с ними до Новгорода. И вдруг оказалось, что Англия с голландцами опять воюет! Я потом проверил – оказывается, мы проиграли эту войну, сэр!

– Я в курсе дела, полковник, – скривился Джон Макинтош. – Но вы всё-таки добрались до Англии?

– Да, сэр, но только не очень быстро. В Новгороде меня опять схватили стрельцы. Я служил в Рыбной слободе на Волге, и, сэр, я продолжал искать русского ходока! Потом меня отправили воевать с крымчаками. Оттуда ушёл через Персию с купцами, доплыл до Англии, но здесь был кордон против чумы. Наконец, вошли в устье Темзы, и… Разрешите доложить: я утонул вместе с кораблём, сэр!

Загрузка...