Зверь на миллиард долларов. После

3Блэр

Рука Ника сжимается на моей талии. Я не свожу глаз со сцены – они все еще объявляют победителей! – пока тот склоняет голову к моему уху.

— Мне скучно, — бормочет он, и не так уж тихо. — Они вечность разглагольствуют.

— Тебе двенадцать?

— Возможно, — его рука сжимается на изгибе моей талии. — И ты сегодня выглядишь очень отвлекающе. Мужчине трудно сосредоточиться.

Я ставлю острый край шпильки на носок его ботинка и надавливаю. Ник фыркает.

— Это не делает тебя менее отвлекающей, — бормочет он. — Не снимай каблуки в постели.

Слава богу за тусклое освещение. Я кладу руку ему на грудь, простое, мимолетное прикосновение, но вонзаю ногти в его кожу. Должно быть, они острые даже сквозь рубашку.

— Именно так, — говорит Ник. Его голос – мой криптонит – глубокий, хриплый и греховный. И он это знает, потому что я говорила об этом много раз. Будь я проклята за свой длинный язык, когда Ник меня заводит. — Царапины на спине только что зажили.

Ладно, это было слишком громко. Я оглядываюсь через плечо, но люди вокруг не смотрят в нашу сторону. Они так же заняты игнорированием продолжающейся речи, как и мы.

Так что я приподнимаюсь и шепчу на ухо Нику, достаточно тихо, чтобы слышал только он, и пускаю в ход свое секретное оружие.

— Помнишь, когда мне нужно было сделать кое-что последнее перед выходом из дома?

— Да.

— Я сняла трусики.

Рука Ника на талии сжимается, притискивая к его боку, и мне отлично видно, как ходят желваки на его челюсти. Он пристально смотрит на сцену с моим любимым выражением лица. Ну, одним из многих. Это смертельно-сосредоточенное-лицо, то самое, которое означает, что он вот-вот высвободит все, что в нем есть, и я – единственная получательница.

— Не здесь, — шепчу я предостерегающе.

— Слишком поздно. Не следовало говорить это.

Он разворачивает нас и плавно прокладывает путь сквозь толпу, на ходу расстегивая пуговицу пиджака смокинга. Гости расступаются перед нами, пока мы пересекаем холеную толпу. Несколько человек улыбаются, когда мы проходим мимо, но некоторые направляют улыбки и Нику. Это недавнее изменение, хотя и не важно – он никого не замечает.

— Мы не можем уйти, — шепчу я. — Они еще не объявили о твоем пожертвовании.

— К черту, — рука на моей талии скользит ниже, чтобы перехватить ладонь, увлекая меня через гигантский банкетный зал. Мы выходим в тускло освещенный коридор: один путь ведет к балкону, другой – к лифтам.

Он колеблется лишь секунду, прежде чем вытащить меня на балкон. Весенний воздух начинает теплеть, но все еще прохладно, и Ник проводит руками вверх по моим обнаженным рукам.

— Ты их сняла?

— Да, — я кладу руки ему на плечи, любимое место, за которое можно ухватиться. Помолвочное кольцо резко контрастирует с темной тканью его смокинга. — Под платьем совсем ничего нет.

Ник на секунду закрывает глаза, дыша через нос.

— Все эти люди там.

Я подхожу ближе.

— Ник.

— Да, — его руки комкают ткань моего платья.

— Разве ты не хочешь быть там, когда объявят о пожертвовании?

Он стонет, склоняя голову так, что та покоится на моей макушке. Ответа нет.

— И притворяться охваченным похотью в качестве оправдания. Это новый уровень низости, Парк.

— С тобой это никогда не притворство, — он прижимает меня ближе к своему телу решительно непристойным образом, правая рука опускается, чтобы ухватиться за платье. Ник тянет его на сантиметр выше. Еще на сантиметр.

Мое дыхание учащается.

— Ник.

— Ладно. Дело не в самом пожертвовании. А в вопросах, которые последуют. О том, почему я пожертвовал на благотворительность публично. Они тоже будут удивлены, — его рука вползает под платье, большая ладонь покоится на моем бедре. Он просто держит ее там. Не двигается. — Захотят сфотографировать нас вместе.

— Я подготовилась к этому, — дразню я. — Твой смокинг и мое платье сочетаются.

Его большой палец поглаживает кожу, описывая ровный круг. На четыре сантиметра выше и вправо...

— И мы хорошо смотримся вместе, — говорит он. В его голосе слышится нотка мужского самодовольства.

Я хватаюсь за лацканы.

— Начинает нравиться, что я у тебя под ручкой на каждом мероприятии?

— В этом никогда не было необходимости практиковаться, тщеславное ты создание, и ты это прекрасно знаешь, — он прижимается губами к мягкому месту прямо за моим ухом. — Каждый божий человек смотрит и гадает, как, черт возьми, мне это удалось.

Его рука перемещается на дюйм выше.

— Именно, — мурлыкаю я. — Только они гадают об этом, глядя на меня.

Ник фыркает, целуя меня в шею, рука поднимается еще на сантиметр.

— Если они идиоты, возможно. Большинство, скорее всего, ими и являются.

— Ты так добр.

— Спасибо, — он запрокидывает мою голову и находит то самое место, как раз там, где бьется пульс. Правая рука скользит выше, и я вздрагиваю, когда Ник полностью накрывает меня ладонью.

Он стонет.

— Черт, Блэр. Черт.

Я бросаю взгляд на закрытую дверь балкона. Целый банкетный зал в соседней комнате, до краев наполненный людьми, которые здесь ради благотворительности. Ну, якобы. Большинство пришли для того, чтобы на людей посмотреть и себя показать.

Только вот в данный момент совсем не хочется, чтобы меня видели.

Средний палец Ника разделяет половые губы и изгибается, и мое дыхание превращается в дрожащий хаос. Он знает, что я обожаю это. Когда касается меня так, будто принадлежу ему, будто все это принадлежит ему и только ему.

— Моя, — мрачно бормочет он. — И вздумала оставить свою киску неприкрытой на публичном мероприятии, вот так, даже не спросив?

Я крепче вцепляюсь в его пиджак и прижимаюсь лбом к его лбу.

— Ладно, — шепчу я. — Ты хочешь убраться отсюда. Ты меня убедил.

Он надавливает основанием ладони прямо в самом центре, и я ахаю от пульсирующего удовольствия.

— Возможно, я решил, что хочу остаться. Это место ничуть не хуже любого другого, чтобы заставить будущую жену стонать мое имя.

— Люди могут пройти мимо.

— М-м, могут, — его палец описывает круг один раз, другой, и будь Ник проклят за то, что так хорошо меня знает. — Но твое платье все скрывает. Как удобно. Почти так, будто ты это спланировала, Блэр.

— Мне правда нравится доводить тебя до такого состояния.

— И у тебя это чертовски хорошо получается.

Я провожу ногтями по его груди вниз, к пряжке ремня, и еще ниже, скребя ими по выпуклости в брюках. Ник шипит сквозь зубы.

— А теперь осторожнее, — предупреждает он, глубоко проникая в меня пальцем. Я закусываю губу, чтобы не двигаться и сосредоточиться, но ноющая боль растет, и он так вкусно пахнет, и такой сильный рядом со мной.

— Черт, — он без предупреждения вынимает руку и позволяет подолу платья упасть. — Мы едем домой. Прямо сейчас.

С этим не поспоришь. Он тащит меня с балкона к лифтам, мимо двойных дверей банкетного зала. Доносятся отдаленные аплодисменты, но я не смотрю.

Ник жмет на кнопку закрытия в лифте и набрасывается на меня прежде, чем двери успевают сомкнуться. Прижав к стене, Ник целует меня так, как умеет только он. Смертельная точность. Лазерная фокусировка. И самоотдача, которой нет равных.

Мне пришлось убеждать Ника, что «мы» – это хорошая идея, но как только он согласился, то отдался этому полностью. И за те дни, что прошли с тех пор, как он сделал предложение, мы будто вернулись в подростковые годы, будто секс – единственное, что имеет значение. Я хочу его везде и всегда.

— Не могу дождаться, когда назову тебя своим мужем, — бормочу я.

Его губы скользят к моему уху и оставляют последнее послание перед тем, как мы достигаем первого этажа.

— Ты не будешь спать сегодня ночью, будущая жена.

Тут мы на одной волне.

Чудесным образом в лобби нас никто не останавливает. Ни репортеров, ни фотографов, вообще никого. Все сосредоточены на мероприятии наверху. Сбежать вот так, прямо перед тем, как будет объявлено о крупном вкладе Ника в Фонд исследования рака, ну...

До его появления я бы никогда так не поступила.

Но понимаю. Ник никогда в этом не признается, но всю неделю ему было не по себе из-за мероприятия. Из-за последствий, роли, которую придется играть, вопросов, которые будут задавать. Как оказалось, он был постоянным жертвователем благотворительной организации в течение многих лет, но всегда оставался в тени.

Он просто предпочитает так жить.

И то, что Ник со мной, не означает, что мы должны постоянно стоять на свету.

— Пошли, — его рука крепко сжимает мою, пока он тянет меня к машине. Ник за рулем, всегда сам, он никогда не был фанатом такси или водителей. Контроль.

Параноик, назвала я Ника однажды, а он с каменным лицом ответил, что это называется «быть реалистом». Ладно, детка.

Возможно, дело в пульсирующей жажде внутри после его рук, или в том, как Ник выглядит в сшитом на заказ смокинге, или даже в осознании того, что сегодняшний вечер ощущался для него как препятствие, но я широко раздвигаю ноги на пассажирском сиденье машины. Медленно начинаю сантиметр за сантметром задирать платье вверх, рука перемещается, чтобы устроиться между ног.

— Блэр, — предупреждает он. Его пальцы на руле побелели.

— Что? — спрашиваю я. — Мне нужно как-то себя развлекать.

— Включи радио, если тебе скучно, — говорит он, но косится на меня так, будто сделать это было бы величайшей ошибкой.

Я улыбаюсь и раздвигаю ноги еще шире. То, что я делаю, непристойно. Но отношения с ним освободили меня от всевозможных предвзятых представлений о том, как должна себя вести и что говорить. Я просто есть, зная, что он наслаждается каждой секундой.

Внутри живет жажда, которую, я знаю, может утолить Ник и только Ник. К этому времени я уже слишком привыкла к его размерам.

Желвак ходит на его напряженной челюсти. Он тянется вниз одной рукой и поправляет себя.

— Черт, Блэр, я еще никогда не был так возбужден.

— Никогда?

— Никогда.

— Даже когда я танцевала для тебя стриптиз на день рождения?

Он ругается.

Я понижаю голос на октаву.

— Или когда мы занимались сексом на крыше одного из новых объектов Коула?

Он снова ругается, заново поправляясь. Я улыбаюсь этому воспоминанию. Это было одно из самых безумных дел, что мы когда-либо совершали, но казалось правильным. С ним ничто и никогда не казалось неправильным.

Он сворачивает с шоссе, следуя указателям на Гринвуд-Хиллс.

Я пальцами описываю круги и испускаю стон. И в Нике нет ни капли фальши. С ним никогда ничего не бывает фальшивым.

Ник бросает на меня взгляд.

— У тебя что, тяга к смерти? — спрашивает он. — Потому что мне нужно хотя бы одним глазом следить за дорогой, но ты демонстрируешь мой любимый вид, и реальной конкуренции тут нет.

Я плотно смыкаю ноги, но держу руку между ними.

— Вот так, — говорю я, продолжая движения. — Никакого вида.

Он ругается, на этот раз громче, и машина ускоряется.

Ник заезжает на подъездную дорожку и быстрыми движениями паркует машину.

— Никогда в гребаной жизни мне не было так мучительно тяжело, — бормочет он, наклоняясь, чтобы задрать мое платье и заменяя руку своей. Ник немедленно вводит палец внутрь, одновременно целуя меня. — Ты поплатишься за этот вечер, — говорит он.

— О?

— Да. Я еще не решил как. На диване, на кухонном столе, в душе, на коленях у кровати...

— Пока ты внутри меня, — говорю я, — меня устраивают все вышеперечисленные варианты.

Поцелуй становится глубже, и это одновременно обещание и предупреждение, вкус его самого заполняет мои чувства. Мне это никогда не надоест. Его чистая сила, мощь, желание, нужда и суть, которая всегда рядом, прямо под поверхностью, скрытая от многих, но такая ясная для меня.

Звонит телефон. Громко, настойчиво, прямо там, в сумочке.

Ник переходит на поцелуи в шею, что несправедливо по многим причинам. Он знает, что это вызывает короткое замыкание в мозгу.

— Игнорируй, — говорит он.

— М-м.

Мой телефон замолкает. Никаких звуков, кроме нас двоих, губ и движения его рук на мне. Хорошо. Это так хорошо.

Звонит телефон Ника. Он отрывается с проклятием.

— Игнорируй, — сладко говорю я.

Он кивает, прижимая меня к сиденью, когда мы оба замираем от осознания.

— Они звонят нам обоим, — говорю я. — Должно быть, оно!

Ник садится на водительское кресло и достает телефон из кармана.

— Коул, — говорит он.

Я смотрю на свой экран.

— Тоже Коул. Черт.

— Можно и так сказать.

Оба телефона одновременно пиликают, оповещая о сообщении.

Коул Портер: Возьмите, черт возьми, трубки. У Скай начались роды.