Звучит повсюду голос мой

Она упала на материнские колени и залилась слезами.

Я сделаю для вас отступление, мои читатели! Джейран оказалась права. Сеид Азии Ширвани действительно назвал рожденных после этого сыновей именами суннитских халифов - предводителей мусульман - Сеидом Омаром и Сеидом Османом... Ему не суждено было узнать, что со временем дочь Айшу-Фатьму станут называть Сеид Фатьмой. Что Сеид Омар умрет маленьким, так и не узнав всей горечи преследований и проклятий... Что Сеид Осман должен будет доказывать правдоподобность своего имени даже прогрессивному ученому и педагогу Рашид-беку Эфендиеву. Понадобится свидетельство ширванского купца, который удостоверит: "Это сын моего соотечественника Гаджи Сеида Азима Ширвани - Сеид Осман. У него есть брат - Сеид Омар и сестра Айша-Фатьма. Отец пожертвовал собственными детьми во имя объединения нации, во имя прекращения вековой борьбы между суннитами и шиитами!" Все это будет потом...

Гаджи Сеид Азим Ширвани уготовил для своих младших детей тяжелую участь. Они стеснялись произносить свои имена в шиитских кварталах города! Ортодоксальные шииты с ненавистью произносили их имена. Из сочувствия к несчастным детям родственники изменят их: дочь будут называть Сеид Фатьмой, а Сеида Османа - Ага Сеидом; к счастью, как вы уже знаете, Сеид Омар до этого не дожил... И это будет потом... А теперь драма, выходящая далеко за пределы одной семьи, только начинается.

Давайте послушаем сердце Джейран. Оно горячими толчками движет кровь, "от его жара вздуваются волдыри на пальцах, если к нему притронуться..." так говорил карабахский поэт Закир, живший на рубеже двух веков: восемнадцатого и девятнадцатого... Сердце Джейран колотится, едва она услышит плач Айши-Фатьмы в другой комнате, черный страх сжимает горячим обручем, она кидается к ребенку... И так всегда с тех пор, как Ага записал имя ребенка в регистрационную тетрадь моллы прихода - Моллы Сафтара. С быстротой молнии эта весть разнеслась по городу, о ней заговорили и стар и млад. Поздравить с рождением ребенка не пришел никто. Вечером пришел Джинн Джавад:

- Я на твоей стороне во всех твоих делах, Ага! Но зачем ты дал это имя своей дочери? Ты должен был ее пожалеть! Нельзя было делать свое имя мишенью для клеветы и поношений!

Резко прозвучал голос Сеида Азима:

- Рассуждая о бедах нашей нации, нашего народа, мы говорим, что они заключены в разногласиях и борьбе шиитов-фанатиков и фанатиков-суннитов. Это действительно так: великое горе, когда люди, говорящие на одном языке, чьи предки жили рядом на той же самой земле, чья религия восходит к одному великому пророку, - когда эти люди поклоняются разным святым и святыням только потому, что в древней Аравии враждовали две главенствующие ветви, которые разделились на два непримиримых лагеря и перебили, изничтожили друг друга... Прошли века, но люди не изменились в своих заблуждениях. Ты тоже знаешь об этом, брат. И когда кто-нибудь желает развеять предубеждение и протянуть руку в другой лагерь, даже друзья отступаются от него. Так не должно продолжаться. Или мы собственным примером подтвердим, что наши рассуждения не пустая болтовня, что мы сами верим в то, что говорим, и не боимся кары аллаха, тогда и недруги поверят нам!

Джейран внимала голосу мужа с огромным волнением... Она предугадывала, что много бед ожидает ее и ее детей в будущем, но не могла не оправдывать Агу, не могла не поддаться логике его рассуждений. Кто-то должен быть первым в борьбе со злом. Кому же, как не ее мужу, уважаемому и бесстрашному Гаджи Сеиду Азиму Ширвани, быть первым?! Он представлялся ей могучим раскидистым дубом, под кроной которого прячутся обыкновенные люди. Она гордилась им... А рядом с Джейран сидела свекровь, прислушиваясь к шагам любимого сына, и проливала горькие слезы... Джейран впервые увидела свекровь плачущей. Но вдруг обе женщины замерли: они услышали, как криком заходится ребенок.

- Джейран, детка, что это с малышкой?

Они обе бросились в соседнюю комнату...

Уважая стыдливость невестки и сына, Минасолтан никогда не разглядывала неубранную постель в их комнате. Минасолтан понимала и то, что в присутствии свекрови невестка по обычаям не возьмет ребенка на руки, как бы он не плакал, поэтому она хотела взять внучку сама. Оглянувшись на голос девочки, она с удивлением увидела, что та лежит в середине постели Аги и Джейран... Она наклонилась и взяла ребенка на руки, прижала ее к груди и принялась баюкать: "Ах ты, мое золотко, никто и не знает, какое у нас золотко! Ах ты, мое солнышко, никто не знает, какое у нас солнышко!"

Она машинально приговаривала слова своей песенки, а душа ее полнилась тревогой: "Сказать или не сказать? Стыдно вмешиваться в дела между мужем и женой... Почему Джейран положила ребенка между собой и Агой? Не приведи аллах, может быть, они поссорились? Что случилось? Так нельзя. Жена должна спать с мужем вместе, чтобы у них смешивалось дыхание, иначе они охладеют друг к другу. Скажу, будь что будет..."

- Дочка, шариат наш этого не разрешает... Жена должна спать с мужем. Предки говорили, что если спеленатого младенца положить между мужем и женой, взрослые могут нечаянно во сне подмять его под себя. Ребенок может задохнуться и умереть. В небе ангелы увидят малыша в постели родителей и скажут, не дай аллах: "О аллах! Забери этого младенца с земли, чтобы он не влезал между любящими мужем и женой, не разлучал их во время сна, не мешал бы смешиваться их дыханию..." Знаешь, дочка, поверь моему опыту, если жена спит отдельно от мужа, муж быстро от нее отвыкнет... Как бы ей в будущем не пришлось об этом жалеть...

Джейран зарделась, слушая совет свекрови, у самой Минасолтан покраснели щеки, но она была довольна, что высказала невестке все, что думала.

"Какая у меня замечательная свекровь! Она мне как мать, словно за дочь болеет... Не мучает попреками, не выискивает недостатки, не указывает на них сыну..." Чтобы успокоить Минасолтан, она сказала, не ведая, что внесла еще большую смуту в материнское сердце:

- Мама, мама, я положила Айшу в середину постели, потому что боюсь... боюсь, что из-за ее имени кто-нибудь подстережет момент и украдет ее... Обрушат горе на нас на всех.

Минасолтан ничего не успела ответить, как во дворе послышались голоса. Женщины выглянули в окно. Агу вели под руки Джинн Джавад и Ширин Абдулла, за ними выглядывала голова Сироты Гусейна.

Минасолтан отдала Айшу невестке, торопливо прикрыла лоб и рот шелковым ширванским платком и вышла навстречу пришедшим.

- Что с Агой, Ширин? - обратилась она к тому, кого знала лучше других.

- Ничего такого, из-за чего стоит волноваться и беспокоиться, с Агой не случилось, Минасолтан...

По голосу старого друга обостренным чутьем мать поняла, что продолжать расспросы сию минуту не следует, потом он все расскажет.

- Проходите, проходите в дом, я сейчас поставлю чай... Сеид Азим, поддерживаемый под руку Джинном Джавадом, прошел в свою комнату. Тогда Ширин Абдулла продолжил:

- Дай тебе аллах слышать только добрые вести, Минасолтан, но сегодня я не принес таких... Сегодня казнили человека... Глашатай Махмуд всех мужчин заставил идти на площадь Весов по приказу есаула и урядника... Ага со своими учениками тоже там был, насмотрелся на ужасы, вот ему и стало нехорошо...

Обида предшествующих дней, вызванная историей с именем внучки, испарилась как туман при первых солнечных лучах:

- Ширин, проходи и ты в дом, сейчас чай будет готов!

Абдулла понял, о чем думает Минасолтан: Агу не надо оставлять одного. Он понизил голос:

- Не волнуйся, Минасолтан! Джинн Джавад с ним рядом! Ты лучше скажи, где зерно, я нагружу осла и поеду на мельницу: сегодня очередь нашего квартала.

Минасолтан не стала отказываться, она с благодарностью отдала Ширину мешки, которые он перетащил во двор и увез, а сама принялась готовить чай.

Наступил вечер. Мелодичный голос Кебле Мурвата призвал верующих к вечернему намазу. Сегодня в нем слышались печаль и грусть. Материнское сердце сжимали боль и страх. Минасолтан спешила поскорее приступить к молитве, чтобы ее просьбы быстрее всех достигли седьмого неба. Чтобы великий всемогущий аллах не возвращал от своих ворот дух несчастного Джаби оглу Джавада, простил бы ему его грехи во имя несчастной его матери... Минасолтан попросит великого и всемогущего аллаха хранить ее сына от несчастий, бед, зла, клеветы и невзгод, подстерегающих его на каждом шагу... Уменьшив огонь в плите, разворошив угли кочергой, Минасолтан позвала Джейран и поручила ей последить за чаем, торопливо прошла в свою комнату, плотно прикрыла дверь и развернула молитвенный коврик:

- Нет бога, кроме аллаха...

В тот вечер Джинн Джавад долго беседовал с поэтом... Их голоса перемежались, но чаще звучал голос Джавада...

Утром, несмотря на слабость, Сеид Азим открыл дверь школы... Он начал урок так:

- Дети мои! Сегодня у нас будет важный урок. То, что я вам скажу, очень важно знать любому человеку... Дети мои, я призываю вас быть между собой друзьями, относиться друг к другу сердечно, по-братски... Хороший друг поддержит, научит хорошему. Персидский поэт Саади, живший задолго до нас, написал, что однажды поздней осенью к нему в руки попал сухой листик. Он поднял его, понюхал и ощутил нежный аромат розы. Поэт спросил:

"Если от тебя веет ароматом розы, значит, ты роза?" А листик отвечает: "Я - простой лист, но одно время я жил рядом с розой!"... Давайте подумаем, какую мысль заложил Саади в свое стихотворение? А мысль такова: если ранней весной листик сумел перенять у розы ее лучшие качества, то он сохранит их надолго. Так и у человека: если дружба зародилась в раннем детстве, она выдержит все испытания, и хорошие черты, воспринятые от друга, в зрелом возрасте только разовьются...

Дети мои! Старые мудрецы рассказывали, что однажды человек почувствовал приближение каравана смерти. Тогда он призвал к себе сыновей, и задал им вопрос: "Кто сильнее всех на свете, сыны мои?" Один говорит: "Быстрый конь". Другой: "Тигр". Третий: "Лев"... "Нет, сильнее всех на свете - человек, ответил старик. - Потому что человек умеет думать!" Потом попросил сыновей принести из сада по две ветки гранатового дерева. Сыновья выполнили желание отца. Каждый вернулся из сада с двумя ветками гранатового дерева. "Пусть каждый из вас попробует сломать одну из принесенных веток". Сыновья с легкостью выполнили пожелание отца. "А теперь попробуйте сломать ветки, которые я предварительно свяжу между собой!" Отец связал оставшиеся ветки и протянул их сыновьям. Ни у одного недостало сил сломать связанный пучок. Тогда отец сказал своим сынам: "Отдельно ветку сломать легко, вместе они не поддаются. Так и вы - после моей смерти держитесь вместе, если вы будете заодно, никакой враг не сможет с вами справиться!"

Дети мои! Тот старик был прав! Берясь за какое-нибудь дело, не думай, что ты сможешь совладать с ним в одиночку... Сообща все легче. Только в единении люди становятся сильнее...

Вы вчера были свидетелями того, как по приказу властей был повешен Джаби оглу Джавад, храбрец и герой. Все знали, что он был невиновен. Но мстивший ему бек и объединившиеся с ним родственники сговорились. А он один против них не мог победить... Как говорил народный герой Кероглу: "Даже выходящий из леса лютый лев не должен выходить в одиночку..."

Этой ночью, дети мои, я написал стихотворение, которое я продиктую вам... Запишите его в свои тетради и выучите к следующему уроку. В первых фразах вы услышите обращение к моему сыну Джафару, но точно так же, как к нему, в своей поэзии я обращаюсь и к вам, моим детям...

О Джафар, о немеркнущий свет моих глаз,

О бутон, распустившийся только сейчас.

Мой наказ тебе: с другом крепи ты союз,

Нет прочней и надежнее дружеских уз.

Не стремись к одиночеству, сын мой, пойми:

Только в дружбе становятся люди людьми.

Неустанно возделывай дружбы сады,

Знай, прекрасные дружба приносит плоды.

Если дружат пять пальцев, то легче им жить,

Чем когда перестанут друг с другом дружить.

Если дружбу руке не предложит рука,

То одною не сделаешь даже хлопка.

Как-то неожиданно отворилась дверь, и у поэта дрогнуло сердце: он вспомнил вчерашний день... Но вошел Абдулла и протянул Сеиду Азиму пакет:

- Извини, Ага, ты просил, чтобы от уроков тебя не отвлекали, но я знаю, ты ждал письма из Баку... Я проходил мимо почты... Зашел, спросил... Почтмейстер Ага Салман передал тебе этот сверток, говорит: "Для Аги!"

Ага поспешно взял из рук Ширина пакет и вскрыл его. Это был экземпляр газеты "Пахарь". Поэт торопливо развернул его и увидел напечатанным свое стихотворение, посвященное редактору газеты - Гасан-беку Зардаби. Кровь прилила к сердцу, радость рвалась из груди: "Вот таким образом я могу принести моему народу больше пользы, чем своей школой... Люди будут читать мои стихи, возможно, они разбудят их от спячки... Каждый, в ком проснется совесть, внесет небольшой вклад в дело просвещения своего народа... Пусть мракобесы теперь вопят сколько угодно! Близится время, когда к образованию будут стремиться все люди!.."

Радостный и вдохновленный успехом Сеид Азим продолжил урок. Теперь он собирался прочесть детям басню, написанную недавно, "Лев и два быка", басню о том, как лев не смог справиться с двумя пасущимися на лугу быками, так как быки все время были вместе... Хитростью он обманул бедняг и разорвал их на части... Ему казалось, что доходчивая история более коротким путем приведет его к желаемому результату, чем назидания, которые он прочел детям в начале урока.

И снова урок был прерван: отворилась дверь и, недовольный тем, что его снова оторвали от урока, учитель взглянул на вошедших: первым переступил порог человек в казенном мундире, фуражку с золотым околышем он держал в левой руке. Следом за ним показался Махмуд-ага в суконном пальто, подбитом мехом куницы. Третьим вошел переводчик Агаси-бек.

Учитель и ученики поднялись, приветствуя гостей.

Сеид Азим не знал чиновника, который с приветливой улыбкой на полных губах шел к нему навстречу. "Улыбка - первый признак хорошего человека, а такая открытая - особенно", - подумал Сеид Азим, с пристальным интересом рассматривая официального гостя. Круглое полное туловище с округло выступающим под мундиром животом безо всякой шеи соединялось с совершенно круглой лысоватой головой, где лишь на висках пушились желтые как солома волосы. Голова и лысина казались розовым шаром... Светлые глаза незнакомца тоже были поразительно круглыми, с белесыми бровями и ресницами. Поэт многозначительно переглянулся с Махмудом-агой: "Слушай, где ты отыскал такого круглого человека?" - хотел спросить старого друга. Махмуду-аге и без слов было ясно, что так развеселило поэта, он и сам едва сдерживал смех. Протянутая рука легла в ладонь поэта, он ощутил ее мясистость и пухлость: такая рука должна принадлежать, без сомнения, приветливому человеку, снова подумалось поэту.

Гость обернулся к детям и поздоровался с ними по-русски:

- Здравствуйте, дети!

Ученики хором ответили по-русски.

- Садитесь!

Мальчики спокойно сели. Один из учеников по знаку Сеида Азима вышел и вскоре вернулся в сопровождении Ширина Абдуллы, они принесли табуретки для гостей. Переводчик Агаси-бек держался скромно в стороне. Соблюдая местный этикет, он не мог вмешиваться без указания Махмуда-аги. Легким жестом Махмуд-ага предложил гостю и переводчику сесть и, когда все расположились, представил учителя гостю, а после этого сказал:

- Господин учитель! Наш уважаемый гость - главный попечитель кавказских, в том числе - мусульманских школ. Он прибыл к нам из Тифлиса проинспектировать школы, которые находятся на государственном попечении. Господин попечитель желает ознакомиться с работой школ, увидеть все своими глазами. На собрании господ, желающих внести пожертвования, он расскажет о том, в чем нуждаются наши школы...

Сеид Азим понимал, почему Махмуд-ага обращается к нему так официально и торжественно: при госте и детях он не мог иначе. "Слава аллаху! Какие на свете есть хорошие люди... Наш Махмуд-ага... Или вот этот толстяк, у которого будто нет собственных забот, и он готов ездить из края в край, чтобы узнать о нуждах бедных ребятишек... С помощью аллаха и таких вот хороших людей дела народного просвещения пойдут на лад..."

Сеид Азим поднялся и в приподнятых выражениях поблагодарил гостя:

- Прекрасная цель - просвещение людей! Высокие и благородные намерения... Хвала милости аллаха! Да будет над вами, господин попечитель, благословение аллаха!

Переводчик Агаси-бек тихо и медленно переводил попечителю слова Махмуда-аги и Сеида Азима. И снова заговорил Махмуд-ага:

- Господин Иванов несколько дней будет гостем нашего города. Он ознакомится с русскими, армянскими, армяно-молоканскими и русско-татарскими школами. Но прежде всего он пришел в нашу школу познакомиться с вами...

"Как хорошо стоять рядом с тем, кто держит разливательную ложку, самый наваристый суп тому достается. Так и мы, стоим ближе других к Махмуду-аге, он и привел попечителя сразу к нам..." Учитель снова поднялся:

- Еще раз добро пожаловать, господин Иванов! Мы очень рады видеть вас у себя... Пусть будет удачным ваше путешествие.

- В молодости господин Иванов был известным педагогом в России. А теперь он возглавляет попечительский комитет...

Поэт улыбнулся последним словам Махмуда-аги, глядя на приветливое лицо гостя, мягко возразил:

- Слава аллаху, господин Иванов и теперь еще не стар, не сглазить бы...

Махмуд-ага уловил смешинки в глазах поэта... Но Агаси-бек задумался, не зная, как точно перевести слова "не сглазить бы"... Ему не хотелось, чтобы местный учитель выглядел отсталым человеком, и он решил опустить последние слова.

Махмуд-ага тотчас уловил это:

- Агаси-бек! Пусть перевод будет точным, прошу вас...

Гость с интересом наблюдал за переговорами, которые шли между мусульманами, но не задавал лишних вопросов. Когда Агаси-бек с помощью Махмуда-аги перевел фразу Сеида Азима, полные губы гостя расплылись в улыбке:

- О, восточный комплимент, спасибо!

Поэт немножко понимал по-русски, но слово "комплимент" ему слышать не приходилось.

- Что значит "комплимент", господин Агаси-бек?

- Похвала... Похвала...

А гость продолжал улыбаться. Он оценил тонкость восточного комплимента, ему понравилось, что его сочли молодым... Этого учителя с таким одухотворенным лицом ему еще в Тифлисе хвалил Захаров. И местный меценат и аристократ Махмуд-ага много рассказывал о нем... Учитель производил самое благоприятное впечатление...

- А позвольте узнать, уважаемый педагог, как же вы преподаете в русско-татарской школе, не зная русского языка?

Еще до того как Агаси-бек перевел слова гостя, Сеид Азим понял смысл вопроса.

- Господин учитель, может быть, вы и правы. А как же вы? Являетесь попечителем мусульманских школ, а языка мусульман не знаете? - добродушно пошутил учитель.

Поэт понимал, что гость может обидеться. Но приветливость этого человека и то, что он многие годы сам учительствовал, подсказали ему, что гость поймет его правильно.

Попечитель уловил остроумие и смелость в словах учителя. Он весело рассмеялся. В классе все замерли: и дети, и взрослые, всех волновал вопрос, как ответит гость на слова Сеида Азима? Что означает веселый смех? Господин Иванов вытащил из кармана белоснежный носовой платок и вытер слезы. Отсмеявшись и успокоившись, неожиданно ловкими движениями своих коротких толстых пальцев отстегнул цепь, прикрепленную ко внутреннему карману жилета под сюртуком, и вытащил из бокового кармашка большие часы-луковицу. Он протянул часы Сеиду Азиму со словами:

- Господин учитель, хотя эти часы не столь достойный подарок, чтобы соответствовать вашему остроумию, но я прошу вас принять их как свидетельство нашей встречи и дружеских чувств, которые я питаю к вам.

Агаси-бек радостно перевел его слова. Все заулыбались. Только Сеид Азим смущенно украдкой оглядывал класс, лихорадочно раздумывая: "Взять или не взять? Не стыдно ли? Как быть?" Но потом решил, что с искренним человеком нельзя хитрить:

- Благодарю вас, господин попечитель! Только я думаю, что в путешествии вам очень пригодятся часы, нельзя допустить, чтобы вы остались без них...

- Нет, нет! Я обижусь! Я уже успел изучить характер кавказцев. Когда не берут ваш подарок, вы смертельно обижаетесь. Я тоже очень обижусь на вас! Поэтому - берите! В Баку я куплю другие... Ну, право же, это такая безделица, им стоимость - пять рублей! - Он настойчиво протягивал руку.

Отказываться дольше было неловко. Сеид Азим взял часы, посмотрел на них с улыбкой, потом поднес к уху, послушал, медленно пристегнул цепь к пуговицам своего архалука и положил в карман:

- Для меня, господин попечитель, эти часы стоят миллион.

После ухода гостей один из учеников, смелый не по возрасту Агалар, поднял руку и, заглядывая учителю в лицо, спросил:

- Ага, почему вы сначала не взяли часы?

Сеид Азим ответил, помедлив:

- Брать подарок сразу - проявлять свою невоспитанность и жадность... Будто человек никогда ничего не видел...

Агалар не унимался:

- Но вы все-таки взяли?

Поэт улыбнулся: "У него время задавать вопросы! Вырастет - будет поздно..." А вслух добавил:

- Почему я взял? Возвращать подарок искреннего и доброго человека значит обидеть его. Дело не в ценности подарка, а в глубине чувств, сопутствующих ему... Глядя на подарок, человек думает о другом человеке, вспоминает его... Когда же ты возвращаешь дар, то ты этим хочешь сказать: "Я тебя забуду, не трудись мне ничего дарить!" Понял, Агалар?

Дети с восторгом разглядывали сверкающую на груди учителя цепь, а после окончания урока он дал им послушать, как часы стали отбивать новое для их школы время.

Была самая прекрасная пора весны. Ярко-зеленые и только что распустившиеся нежные желто-зеленые листочки деревьев еще не покрылись пылью. Ветви деревьев напоминали тонкие кружева, сквозь них голубело бескрайнее небо. Приближался праздник жертвоприношения курбан-байрам. Город наполнится блеянием овец, приведенных для заклания... Ребятишки будут похваляться друг перед другом красотой жертвенных животных, будут красить их хной, разнарядят лентами и бубенцами, будут с руки кормить кусочками сахара... Женихи, обрученные с невестой, купят, а друзья жениха поведут по улицам города в подарок жертвенных овец... Вот и сейчас Сеиду Азиму навстречу попалась красочная группа: четверо парней вели по дороге упирающегося барана. Голова и шерсть большого белого красавца были выкрашены хной. Видимо, баран противился окраске, поэтому шерсть в нескольких местах была ярко-рыжего цвета, а кое-где остались белые пятна. На шее животного раскачивался и позванивал колокольчик, а сверху был наброшен пурпурно-красный шелковый платок. Видно, барана долго и тщательно мыли и расчесывали - шерсть лоснилась и ниспадала пушистыми прядями.

- Пусть будет принята ваша жертва великим и всег могущим творцом! говорили люди, встречая их.

- Пусть примет аллах!

- Чтобы и в ваш дом пришел жених! С помощью аллаха!

- Да будет так, аллах велик!

- Пусть будет достойным, слава аллаху!

... Поэта заботило приближение праздника: "Да, приближается курбан-байрам... Как я буду смотреть в глаза своим детям? Они тоже захотят иметь свое жертвенное животное, как в других домах округи... Как мне объяснить им, что мы не можем соперничать с другими. В прошлом году пришлось отметить праздник одним петухом. Маловато. Правда, на курбан-байрам мясо в доме не переводится: приносят соседи, друзья, знакомые, родственники, присылают с кочевья. О дружок курбан! Посмотрим, что ты приготовил нам на этот раз?.."

Поэт принял предложение Махмуда-аги провести с ним и друзьями музыкально-поэтический меджлис на лоне природы, чтобы развеять уныние и печали прошедших дней. Все необходимое для празднества слуги отвезли на место накануне вечером. Часть кавалькады, пришпорив коней, умчалась вместе с утренним ветром. Сеид Азим и Махмуд-ага отпустили поводья, чтобы спокойно поговорить. Махмуда-агу, как всегда, интересовали молодые таланты Ширвана. На одном из предыдущих меджлисов в его доме кто-то рассказывал об одном из учеников Сеида Азима. Это очень волновало Махмуда-агу, он направил русло разговора по этому пути:

- Ага, я слышал, будто один из ваших учеников экспромтом сочиняет стихи?

Вопрос доставил Сеиду Азиму настоящее удовольствие. Он радостно улыбнулся:

- Да, слухи правильные. Алекпер - один из лучших моих учеников. Я верю, что у него большое будущее. Его характер поможет ему достичь того, чего мы не достигли.

- Чей он сын, Ага?

- Он здешний, его дед Гаджи Тахир был превосходным мастером, делал чубуки и мундштуки к наргиле и кальянам; наверно, и среди кальянов, хранящихся в вашем доме, найдутся сделанные им.

- Аа...

- Отец мальчика - Мешади Зейналабдин - отличается в лучшую сторону от своих соседей - хозяев бакалейных лавок. В молодости он был одним из гостей нашего меджлиса... И в вопросах разрешения скандалов между суннитами и шиитами он всегда придерживался мудрых решений... Вот и сын у него растет толковый.

- Хорошо бы мальчику помочь, такие люди - будущая гордость нашего народа...

- Я очень верю в него...

Жаль, не удалось узнать учителю, что его любимый ученик - Алекпер Сабир - станет великим азербайджанским поэтом, гордостью и славой своего народа, так же, как и его великий учитель...

Махмуд-ага внимательно посмотрел на поэта. Начинающая седеть борода все еще была черной, на лбу и вокруг глаз собрались морщины, плечи ссутулились. "Ему еще нет пятидесяти, а как постарел! Выглядит, будто приходится мне отцом... Тяжелая жизнь выпала на его долю. Каждая написанная им строка отнимает день его жизни... Проходят дни нашего поэта..."

- Оправдаются ли мои слова, увидим в будущем... Если не я, то вы, Махмуд-ага...

- Сеид, почему ты не увидишь? Ты же не старше меня, слава аллаху. Махмуд-ага пытался скрыть грусть, которая овладела его сердцем.

- Махмуд-ага, я молю аллаха, чтобы ваша жизнь длилась долго, лет сто, сто пятьдесят. Вы стольким людям помогли, что аллаху следует продлить ваши дни! Пусть продлятся, не сглазить бы...

- Сеид, жизнь не балует тебя, но ты вознагражден талантом, отпущенным тебе самим аллахом!

Поэт не захотел продолжать грустный разговор, тем более что знал мнительность Махмуда-аги и желал хорошего настроения устроителю ожидаемого меджлиса. Поэтому он пошутил:

- Господин мой, вы засыпаете под музыку, просыпаетесь со звуками музыки. Ваши пиршества и меджлисы протекают под волны музыки... Уж если вы не будете жить долго, то кто же тогда?

И сразу улучшилось настроение у Махмуда-аги:

- Клянусь духом покойного отца, ты прав, Сеид!

Друзья радостно улыбались друг другу.

- Прекрасное место выбрали вы для проведения меджлиса, дорога туда напоминает дорогу в рай.

- Ты только взгляни, Сеид, эти места дарят радость... Окрестности Шемахи должны вызывать вдохновение поэтов, недаром наша земля так богата поэтами...

Кони перешли в галоп, не слишком опытные наездники разом вздрогнули и подхватили поводья, чтобы удержаться от падения.

Солнце уже поднялось над вершинами и осветило склон горы Фит, прогоняя туман в ущелье. Волны его вставали плотной завесой между залитой солнцем и затененной частью склона. Как жемчужины сверкали на ярко-зеленой траве росинки, над бархатом травы поднимался пар. Громадный простор, раскинувшийся между резко очерченными, вздымающимися очертаниями гор.

Они приближались к месту, выбранному для пирушки. Уже были видны фигуры приехавших раньше, они размахивали руками, кое-кто приветствовал друзей, надев папахи на длинные палки и вращая их над головой. Махмуд-ага и Сеид Азим одновременно пришпорили коней.

На лугу слуги приготовились расстелить ковры, как только трава просохнет от росы. Были привезены из города паласы, тюфячки и мутаки, посуда и напитки. Испеченные ночью лепешки и лаваши, завернутые в чистые белые салфетки, сохраняли свежесть. В стороне дымили разожженные недавно мангалы; знатоки за ними приглядывали, ждали, пока раскалятся угли...

Слуги приняли поводья у Махмуда-аги и Сеида Азима, поддержали стремена и помогли им опуститься.

Хозяин и гости сняли обувь и ступили на только что постеленные ковры, они усаживались по кругу, подкладывая под себя тюфячки и мутаки. Музыканты готовили инструменты: Садыгджан настраивал тар, певец Гуси разогрел свой бубен над раскаленным мангалом, а теперь растирал его ладонью. И Гуси, и Садыгджан готовили свои инструменты, сидя на коленях. Оба волновались, особенно певец: Сеид Азим Ширвани, его знаменитый соотечественник, был строгим ценителем искусства. Чтобы не обнаруживать волнения, скрыть дрожь в пальцах, Гуси крепко прижал левой рукой бубен к колену, а правой непрерывно растирал кожу, обтягивавшую широкий обруч. Наконец тар был настроен. По знаку Махмуда-аги Садыгджан начал... Мелодия мугама поплыла над горами, низкий голос Гуси словно изливался из глубин его существа.

Услышав первые слова, Сеид Азим вздрогнул. От Махмуда-аги это не укрылось. Его глаза весело прищурились: певец специально выбрал слова Сеида Азима для исполнения мугама.

Облокотившись на бархатные мутаки, Махмуд-ага весь отдался наслаждению от чарующего голоса певца, он покачивал головой в такт мелодии, даже неслышно подпевал одними губами. Голос певца звучал словно стонущая свирель, переплетаясь с переливами и вибрирующим звучанием тара. Музыка лишала Махмуда-агу покоя, открывала, казалось, тысячу тайн, приподнимала завесу неизвестности "райских наслаждений".

Тарист поднял свой изящный, отделанный перламутровой инкрустацией инструмент высоко на грудь, словно желая прислушаться, что происходит внутри тара. Он весь отдался исполнению, не обращая внимания на слушателей. Мугам звучал то на высоких нотах, то опускался к басовым, то переливался нежными трелями, то резкими, строгими взлетами взмывал к небесам. Голосом Гуси говорила, жаловалась вечная любовь, то взрываясь пламенной страстью, то изливаясь безграничной скорбью, неудовлетворенностью, безнадежностью. А Гуси уже пел газель Физули...

"Нет поэта, кроме Физули..." - прошептал Сеид Азим Ширвани. Он поставил пиалу с шербетом на скатерть. Снующие за спинами слуги неслышно разливали напитки в пиалы. Внезапно поэту показалось, что наступила глубокая тишина, он достал из кармана тетрадку и ширазский пенал. Он не слышал ни разговоров, ни шума приготовлений к пиршеству...

Слуги быстро нанизывали мясо молочных барашков на длинные шампуры, стараясь, чтобы мангалы не пустовали и сохранился жар углей.

- Эй, Мамед, не клади мясо на одуванчики, шашлык горчить будет! Клади вот сюда, на клевер!

- Эй, Али, неси лаваши!

- Зелень, зелень не забудьте!

- Неси барбарис с солью!

В чистом горном воздухе далеко разносились голоса говоривших.

... Газель окончена. Сеид Азим поднял голову и оглядел присутствующих, как будто впервые увидел всех. Махмуд-ага протянул к нему руку:

- Разреши, Сеид, прочитать мне первым твою новую газель!

С глубоким проникновением в самую суть стихов читал Махмуд-ага новую газель Сеида Азима. Он громко повторил строку из последнего двустишия:

Вперед пойду я в битву за любовь!

И СНОВА СОНА

Беда ищет того, кто умеет ее переносить. И находит...

Дорогой читатель, я получила известия о Соне. Прошло немало лет. Мой язык не осмеливается произнести: "Сона постарела..." Время оставило безжалостные следы на лице царицы фей. Но она по-прежнему прекрасна, фея вдохновения поэта, та, которая осталась единственной любовью в жизни Тарлана, его единственной надеждой на счастье. По сей день он скитается в чужих краях с ее именем на устах...

Недолгим было семейное счастье Соны. Умер Иси. Не прошло и года после его смерти, как погиб на охоте заступник и защитник Сонны - Алияр-бек. Тело господина привезли на коне, завернутое в красочную попону охотника. Безутешная Шахбике-ханум несколько раз лишалась сознания в те минуты, когда плакальщицы поднимали к небесам свои крики и стоны. Вдова так и не оправилась от несчастья, выпавшего на ее долю. Через сорок дней траура в день поминок по мужу она тоже покинула этот мир. Ее громкий, призывный крик: "Алияр! Алияр!" - был последним словом когда-то смешливой и доброй толстухи, которая закрыла глаза с именем любимого мужа на устах. Жизнь ее кончилась задолго до этой минуты, она распростилась с нею в ту минуту, как увидела тело мужа. За сорок траурных дней от непрерывных слез и мучительных страданий от ее огромной, тучной фигуры осталась только тень. Сона все время думала о бедной Шахбике-ханум: "Как быстро ты воссоединилась с любимым, Шахбике-ханум! Какой верной женой оказалась, что только сорок дней, необходимых для поминаний о нем, оставалась с нами... Как сильно ты любила Алияр-бека, кто бы мог подумать! Твое доброе сердце, изнеженное радостью и счастьем, не вынесло несчастья, разорвалось от боли... Под вздымающейся как холм грудью пряталось нежное, беззащитное сердце..." Сона горше других оплакивала свою мягкосердечную ханум, и не зря...

Потянулись тяжелые, безрадостные дни... Жизнь Соны постепенно осложнилась...

У Алияр-бека и Шахбике-ханум был единственный сын-наследник Бейбала-бек. Он получил образование то ли в России, то ли в Тифлисе. А говорили, что и тут, и там, а еще и во Франции. Бейбала-бек был ровесником покойного Иси, в детстве Иси приводили в дом поиграть с бекским сыном... Но с тех пор прошли многие годы. Бейбала-бек провел в дальних странах около двадцати лет. Шахбике-ханум и Алияр-бек горестно вздыхали, думая о сыне: не таким мечталось им видеть единственного сына, но судьба распорядилась по-своему. Очевидцы рассказывали, что молодой бек содержит иноверку в своем доме, то ли русскую, то ли татарку, то ли армянку. Никто толком ничего не знал. За те годы, что Сона провела в имении Алияр-бека, молодой хозяин приезжал дважды, и оба раза ранней весной. Побыв в родительском доме день или два, он уезжал. В эти дни слуги сбивались с ног: гости валом валили, Шахбике-ханум стремилась удержать сына в родных местах женитьбой, показывала невзначай молоденьких невест из уважаемых домов, но молодому беку никто не нравился. И мечта Шахбике-ханум о веселой и пышной свадьбе сына так и осталась мечтой. Не суждено было Шахбике-ханум ввести в свой дом невестку, увидеть внуков...

Как только тело Алияр-бека, убитого на охоте, внесли в дом, Бейбала-беку послали телеграмму о смерти отца. Он смог приехать в Арабчелтыкчи лишь к седьмому поминальному дню. На этот раз молодому хозяину пришлось задержаться: на сороковой день после смерти отца умерла неожиданно и мать - Шахбике-ханум, снова похороны и поминки...

В первое время тетка Бейбалы-бека - вдова Махджа-малбеим - из Гияслы переехала в Арабчелтыкчи и взяла ведение хозяйства в свои руки. Это была властная самолюбивая женщина. Ее заветным желанием была женитьба Бейбала-бека на ее дочери или на дочери другого брата Алияр-бека. В течение целого года она вела уговоры, которые ни к чему не привели. Бейбала-бек не собирался жениться на двоюродных сестрах, он намеревался привезти в родной дом свою бывшую содержанку, у которой к тому времени родился сын. Махджамалбеим, привыкшая властвовать в своем доме и не добившись того, чтобы племянник прислушался к ее советам, обиделась и покинула дом.

Бейбала-бек был не из тех хозяев, которые обращают внимание на слуг. Но по прошествии года он заскучал. Увидев Чеменгюль, как всегда убиравшую в господских комнатах, он неожиданно прикрикнул на нее: "Кроме тебя, нет служанок в этом доме? Или все такие же противные, что хочется плюнуть?" Чеменгюль расплакалась и выбежала из комнаты. С тех пор она и ногой не ступала на господскую половину. Эта вспышка хозяйского гнева осталась бы незамеченной, если бы Сона не обратила внимание, что убирать хозяйскую комнату посылают Гаратель. Еду беку носит Гаратель...

Это имя девочке дал сам Алияр-бек. Сона только поднялась на ноги после родов и очень уставала, нянчить малышку ей помогала Чеменгюль. Молодая мать еще не показывалась хозяевам на глаза, и добрая Шахбике-ханум сама пришла ее навестить. Она взяла девочку из рук Чеменгюль и отнесла ее в господские комнаты, нежно прижимая к сердцу, бедняжка так мечтала о внуках.

- Алияр, ради аллаха, взгляни на эту малышку.

- На кого?

- Ты только посмотри на дело рук аллаха! У такой крошки - и такие локоны, о аллах, не сглазить бы, какая хорошенькая! - В голосе Шахбике соединились восторг и нежность, лицо просияло.

Алияр-бек полюбопытствовал, взглянув на ребенка:

- Чей ребенок, Шахбике-ханум?

- Да Соны, помнишь ту служанку, которую мы отдали за Иси? Это их девочка.

Алияр-бек, не скрывая интереса, посмотрел на малышку. Он вспомнил молоденькую красавицу Сону, когда во время танцев черные косы змеями обвивали ее стройную, грациозную фигуру.

- Шахбике! А ты придумала, какое имя дать девочке?

- Нет, бек, нет... А что?

- Может быть, родители уже сами назвали ее?

- Да как они посмеют, не посоветовавшись со мной? Они меня не обидят, я думаю.

- Тогда скажи им, пусть назовут Гаратель.

- Ай да Алияр-бек, какое красивое имя придумал! Не сглазить бы, будь счастлива, девочка, какое красивое имя придумал тебе ага, еще больше украсил этим именем.

Шахбике-ханум громко покричала в дверь:

- Чеменгюль, Чеменгюль!

Служанка появилась в дверях в ту же секунду:

- Да, ханум...

- Возьми-ка ее, пойди к отцу и матери и скажи, что Алияр-бек назвал ее Гаратель - чернокудрая...

Алияр-бек вынул из кошелька золотую пятерку и дал монету Шахбике-ханум. Хозяйка завязала монету в уголок пеленки, в которую была завернута Гаратель, и сказала:

- А вот ей и приданое...

К моменту описываемых событий Гаратель превратилась в чернокудрую красивую четырнадцатилетнюю девочку, грациозную и изящную, какой когда-то была Сона. Жизнь в родительском доме не баловала девочку богатством, но и отец и мать были с ней ласковы. Она видела, что хлеб свой родители добывают праведным путем, все дни свои отдавая работе в господском доме. Шахбике-ханум очень жалела девочку и заботилась о ней: отдавала перешить для нее свои юбки и кофты. Она часто говорила Гаратель:

- Ты очень похожа на молодую Сону, когда она только приехала в наш дом... Да... У нас была сорокадневка, так она там танцевала! Да как танцевала! Тогда твой отец Иси увидел ее и полюбил. Потом родилась ты, счастливица, и имя тебе дал сам Алияр-бек!

Шахбике-ханум ценила Сону: эта служанка, которую прислал Алияр-беку его друг, знала всему место, понимала все с полуслова, была исполнительна и несвоенравна, не перечила хозяйке никогда, отличалась скромностью и молчаливостью. Чего еще желать? К тому же Сона где-то выучилась читать. Временами, когда Алияр-бек уезжал по своим делам из Арабчелтыкчи, Шахбике-ханум звала Сону к себе и просила ее почитать. "Ах ты, умница! Клянусь аллахом, эту Сону аллах создал для шахского дворца! Как получилось, что такая красавица, такая умница бедна?" - гадала Шахбике-ханум...

Теперь многое изменилось. С тех пор как домом стал править Бейбала-бек, никто уже не заботился о Соне и Гаратель. Иси умер, добрые хозяин и хозяйка ушли за ним. Трудным стало положение вдовы с дочерью на руках.

В дом часто стали съезжаться молодые гости. Слуги выбивались из сил от бесконечных празднеств. Застолья следовали одно за другим.

В один из таких дней, в перерыве между блюдами, один из гостивших в доме беков вышел на веранду. Он неожиданно увидел во дворе Гаратель. Брови его изумленно поползли вверх. Он минуту-другую подумал, а потом отвел Бейбалу-бека в сторону:

- Слушай, бек, кто эта девушка?

Обведя пьяным взглядом двор, Бейбала-бек увидел Гаратель.

- А... Это моя служанка... А что?

- Странно... - Гость делал подсчеты в уме. - Она мне напомнила одного человека. Не знаешь, чья она дочь?

- Нет, - Бейбала-бек был недоволен неожиданной остановкой карточной игры и раздраженно проговорил: - Мне только и дела - выяснять, откуда родом мои слуги! Все они здешние, издавна работают в доме, еще при родителях жили.

Гость упорно твердил:

- Ты только подумай, как могут быть похожи люди!..

Неожиданный интерес гостя привлек внимание Бейбалабека:

- Да на кого она похожа?

- Знаешь, я тогда был совсем юнцом... Однажды вместе со старшим братом мы попали в дом Махмуда-аги... В Шемахе... Ты слышал, наверно. В его доме устраиваются музыкальные меджлисы с танцами.

- Слышал, говорят, он ведет веселую жизнь?

- Так вот, скажу я тебе, эту девушку я видел там, среди танцевавших в его доме чанги. Если это она, то это чудо. Она за эти пятнадцать лет совсем не повзрослела, скорее наоборот. Будто ее перенесли в твой двор, не мусульманином будь сказано, из другого времени.

- Тебе почудилось, ей лет тринадцать, не больше... - Бейбала рассмеялся.

- Как она танцевала! Как танцевала, злодейка! Она была жемчужиной шемахинских чанги, ее имя было у всех на устах! И имя ее, и она сама... Ее звали Сона! Каждый взгляд ее, каждый шаг приводил очевидцев в восхищение... Эх, потом я услышал, что разбойники похитили ее и увезли в горы... С тех пор она пропала... И вот теперь я ее увидел в твоем дворе и подумал: а может быть, это ее чадо? Не может быть двух столь похожих людей на свете, если это только не ее дочь! Нет, не поверю!

Бейбала-бек окончательно протрезвел:

- Нет, по-моему, эта девочка родилась и выросла в нашем доме, она дочь одного из старых отцовских слуг... Наверно, просто очень похожа...

Гость не мог успокоиться:

- Бывает... Бывает... Над нами власть аллаха... И вот теперь не верь рассказам, что у каждого человека на земле есть двойник. Может быть, это и так, кто знает...

Из комнат раздался призывный крик:

- Куда запропастился хозяин? Гости ждут! Бейбала!

Бейбала-бек настойчиво приглашал рассказчика в дом:

- Ну ладно, пошли, игра стоит...

Хозяин еще больше заинтересовался Гаратель, которая не подозревала, какие за ее спиной идут разговоры, и продолжала спокойно подметать двор. Он не хотел, чтобы гость продолжал смотреть на девушку, эти взгляды пробудили в нем чуждое его сердцу раньше чувство ревности.

На следующий день гости покинули дом. Гаратель послали в комнаты убирать после гостей. Вдруг появился Бейбала-бек. Он молча наблюдал за девушкой, потом приблизился к ней и взял ее за нежный подбородок. Гаратель покраснела, но не посмела отвести хозяйскую руку. Бейбала-бек внимательно вглядывался в глаза девушки, а потом спросил:

- Ты чья дочь?

- Иси.

- Отец твой что здесь делает? - Бек давно забыл приятеля своих детских забав, который часто заменял ему "коня"...

Глаза девушки наполнились слезами:

- Он умер год назад, незадолго до гибели Алияр-бека, упокой аллах души обоих...

- Аллах упокоит... А кто твоя мать?

- Ваша служанка, бек...

- Как ее зовут?

- Сона...

- Сона? - У Бейбалы загорелись глаза: "Видно, прав был гость, эта та самая..."

- Чанги Сона?

- Что? Моя мама служит у вас, бек, среди дворовых людей.

- Откуда она родом, не знаешь? Она здешняя?

И тут Гаратель поняла, что она ничего не знает о матери.

- Нет, мама, кажется, не здешняя, никого здесь у нее нет.

Сона караулила Гаратель; как только дочь вышла из комнаты бека, она перехватила ее. Так она делала все последнее время, как только смекнула, что бек сверх меры заинтересовался ее дочкой.

- Почему ты так долго, детка?

Девочка залилась краской:

- Хозяин меня задержал...

Черным туманом заволокло глаза, страх сжал сердце:

- Что он делал?

- Ничего! Только спросил, кто твой отец, откуда твоя мать...

- Что?!

- Когда он услышал твое имя, он спросил: "Это чанги Сона?" Я ответила, что ты служанка...

Будто сорвали корку с недавно затянувшейся раны. Соне почудилось, что ее тайна уже раскрыта. Тайна, которую она скрывала долгие годы, станет достоянием всего села. Те, кто до сих пор называли ее "сестрицей", отвернутся от нее, будут кричать ей "чанги, сукина дочь чанги", изобьют и прогонят из села, а хуже всего, что над Гаратель нависнет угроза позора, ей тоже станут кричать: "ублюдок чанги"... Теперь не только она, но и Гаратель будут проклинать тот день, когда появились на свет... И снова она вспоминала взгляды, сопровождавшие ее в молодости: исполненные презрения женские и похотливо-блудливые мужчин... О аллах!... Сердце покатилось, покатилось... и, если бы не Гаратель, она бы упала...

Когда Сона очнулась и увидела испуганные, устремленные на нее с мольбой глаза дочери, она поняла, что надо взять себя в руки, иначе она ничего не сможет сделать для своего ребенка. Для нее самой страх бесчестья уже не имел того первоначального смысла, это над дочерью кружит опасность... Она не может быть глупой курицей, которая способна только на то, чтобы спрятать своего цыпленка в минуту страха, она должна стать коршуном, готовым выклевать глаза любому, кто приблизится к ее птенцу. Ее решимость подстегнул разговор с Чеменгюль... Подруга Соны теперь выполняла самые грязные работы по дому.

С тех пор как Бейбала-бек запретил ей показываться ему на глаза, она работала на кухне и не забывала, как сегодня, занести Соне чего-нибудь вкусного. Чеменгюль забеспокоилась, увидев впалые щеки и провалившиеся глаза Соны:

- Сона! Что с тобой! Ты вся горишь, уж не заболела ли ты?

- Ничего, Чеменгюль, ничего... Материнские заботы, знаешь.

- Очень хорошо, что ты первая об этом заговорила, а то я не знала, как начать...

Сона встрепенулась:

- Что-нибудь случилось?

- Пока ничего не случилось, но неприятностей нужно ожидать. Молодой хозяин давно присматривается к Гаратель, я заметила...

- О аллах! О аллах!

- Не волнуйся, не только я, все слуги и служанки от мала до велика присматривают за ней... Мы все здесь выросли, похоронили наших родителей в этой земле, знаем наших господ лучше, чем ты... Поэтому и не спускаем с нее глаз...

- О Чемен! Пусть аллах тебя наградит, никого у меня на свете нет, кроме тебя, сестра...

- Говорю тебе, не волнуйся пока. Как только Гаратель по его приказанию идет убирать господские комнаты, кто-нибудь из наших парней оказывается в соседней, или девушки под каким-нибудь предлогом вызывают ее от бека. Всегда с ней рядом кто-то есть из наших...

Сона залилась слезами:

- О, дитя мое пропадает! Помогите, люди! Помогите!

- Говорю тебе, что-нибудь придумаем...

Сона не находила себе места. Она часто смотрела на девочку и думала: "О аллах! Мать всегда радуется красоте своего ребенка, почему же я мечтаю, чтобы моя Гаратель была уродливой и безобразной! Только была бы здоровой! Зачем она источает аромат весны? Зачем ей эти нежные, алые, как лепестки розы, щечки?.. Зачем ей эти полные, пахнущие рейханом губы? На что ей безмерная красота, раз она вызывает похотливые желания бека!.. Для чего на мир смотрят ее глаза, неужели для того лишь, чтобы увидеть всю мерзость нашей жизни? О аллах!

Лучше бы ты мне еще дал сына, если дал дочь. Он был бы опорой сестры, никто бы не посмел к ней приблизиться! О аллах! Зачем ты отнял у нее отца, под его защитой мы бы ушли из этого, ставшего чужим нам, дома!.."

Мысль покинуть дом Бейбалы-бека не оставляла Сону. Но куда идти? К кому обратиться за помощью? У кого искать прибежища? Она машинально сбивала масло для господского стола из свежих сливок. Если бы горечь, накопившуюся в сердце несчастной матери, смешать с тем маслом, что готовилось для бека в маслобойке, получился бы яд... В просторном светлом мире не было места для нее и ее единственного ребенка...

После того как Чеменгюль разобрала бурдюки и кувшины, привезенные в бекский дом с зимовья от арендаторов его земли, она подошла к Соне:

- Сегодня будь начеку, Сона! Бейбала с утра напился, лучше бы Гаратель ему на глаза не попадалась...

Сона позвала Гаратель и велела ей не выходить из их комнаты. Но предотвратить несчастье было уже невозможно - с господской половины раздался зычный голос бека:

- Гаратель! Гаратель, где она?

- О черный день, будь ты проклят! Он записан на моем лбу, Чемен!.. Я знаю, чует мое сердце...

Сона вместе с Гаратель и Чеменгюль подошли к дверям в комнату Бейбалы-бека. Сона шепнула подруге:

- Умоляю тебя! Побеги за Исрафилом, может быть, понадобится его помощь...

Чеменгюль осталась за порогом комнаты бека... "Чем я могу помочь этой несчастной, о аллах?! Кто может ей помочь? Я даже не осмеливаюсь с ними войти в комнату к этому пьянице..."

Сона и Гаратель остановились у самой двери. Гаратель не совсем понимала, почему мать идет с ней рядом, держа ее за руку, почему у нее и тетушки Чеменгюль такие перепуганные лица. Она видела, что дядя Исрафил и другие слуги всегда сопровождают ее в комнаты бека, но относила это за счет любви, которой была окружена с детства. Эти простые люди всегда баловали девочку, угощали сладостями, играли с ней. Она спокойно вошла в комнаты, которые теперь часто убирала.

Бейбала-бек полуодетым развалился на тахте, лежа на бархатных подушках. Не узнав Сону, которую в первую минуту принял за Чеменгюль, он завопил, пьяно брызгая слюной:

- А ты убирайся! Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты здесь не появлялась!

В порыве безысходного горя Сона бросилась перед беком на колени:

- Бейбала-бек! Пожалей меня, не делай несчастным мое дитя!

Дорогой друг! Позволь избавить тебя и себя от описания того, как царица фей ползала у ног ненавистного ей и мне пьяного негодяя. Эта сцена прекратилась неожиданно: озверевший Бейбала-бек схватил трость, валявшуюся у тахты, и начал стегать Сону и Гаратель. Он злобно повторял, нанося удары:

- Хорошо, сукина дочь, что ж, пусть будет так! По-доброму не захотела заставлю! Сукина дочь! Каждая мразь бережет свою честь. Ну я тебе покажу!

Злоба протрезвевшего бека еще больше распалилась. Как стон донеслись до стоявших за дверью слуг слова Соны:

- Бей, убивай, бек, только не обесчесть! Бей...

Ни Сона, ни Гаратель не сопротивлялись ударам трости; когда они вышли из комнаты бека, на них было страшно смотреть. Служанки не могли сдержать слез... Но в те минуты, когда ее избивал бек, к Соне пришло решение: ей вспомнилась Минасолтан. В тот единственный день в ее доме она увидела лицо матери, почувствовала материнскую заботу... "Она мне поможет. Пристроит на работу в какой-нибудь праведный дом. Служанки везде нужны. Теперь я не красавица чанги, теперь меня никто не узнает. Пойду, брошусь в ноги, буду умолять. Пусть хоть дочку устроят, а сама я утоплюсь в заводи, чтобы снять с девочки клеймо, чтоб никто не смог ее упрекнуть, что у нее мать - чанги... С мертвого какой спрос?! И ребенок будет присмотрен... Нет, семья Аги не откажет мне, Минасолтан что-нибудь придумает для моего ребенка. Они достойные люди, не пустят мое дитя по дурной дороге. Они небогаты, но сердца у них золотые. Мне бы только добраться до них и поручить дочку их заботам, а потом..."

После того как Сона пришла к такому решению, ей уже были не страшны побои Бейбалы-бека. Когда Чеменгюлъ и Исрафил привели избитых в комнату Соны, она обратилась к Исрафилу:

- Братец Исрафил, вся надежда на тебя! Я хочу этой же ночью отправиться в Шемаху к Are. Он благородный сеид и знаменитый поэт, пожалеет нас и придумает что-нибудь...

Когда на темно-синем небосклоне засверкала утренняя Венера, от окраины Арабчелтыкчи ушел крошечный караван, состоявший из одного верблюда и троих спутников. Их тени расплывались в предутреннем сумраке, скрывая Сону, Гаратель и немолодого погонщика двугорбого верблюда. Сона непрестанно молилась: "О аллах! Помоги мне уберечь своего ребенка!" В ее ушах звучали напутственные слова Исрафила:

- Старайтесь не показываться на глаза путникам, пусть никто не видит ваших лиц... Сестрица Сона... Если бы моя власть, я бы никогда в жизни тебя не отпустил. Но в селе вам спрятаться негде, и с беком лучше не связываться и держаться от него подальше... Я понимаю, что отправлять в путь без присмотра одиноких беззащитных женщин нехорошо, на такие небезопасные дороги даже мужчины выходят с целым караваном, но я не могу придумать другого способа, чтобы вам быстро исчезнуть из села. Этого погонщика я знаю хорошо, он развозит по селам мазут и соль, на его груз не позарятся разбойники. Он поведет вас кружными дорогами, спрячет словно язык во рту. Это надежный человек. Он будет охранять вас, как родных сестер, будьте уверены в нем... Бедняга Иси, он, верно, переворачивается в могиле, что ничем не может помочь самым близким своим... - Исрафил ладонью вытер слезы и снова отошел к стоявшему в стороне погонщику.

Чеменгюль тоже прощалась с ними со слезами на глазах. Перед выходом из дома она вымазала лица Гаратель и Соны сажей, подшучивала над ними:

- Не смейте умываться, грязнушки... Вот вам мешки, накиньте их на голову, и от холода вас прикроют, и от дурного глаза, кому захочется приблизиться к таким оборванцам? Пусть нас прикроет ладонь аллаха, с его милостью вы доберетесь до нужного места.

Чеменгюль долго вспоминала эти проводы, жалела бедняжек. Под покровом сумрачного предрассветья Сона и Гаратель отправились в свое нелегкое путешествие.

СГУСТОК ПРОТИВОРЕЧИЙ

Сеид Азим вошел в мечеть задолго до призыва к молитве, он хотел встретиться и поговорить с Ахундом Агасеидали.

Ахунд сидел на своем обычном месте под алтарем. Вокруг него уже собрались верующие: слева от Ахунда сидели Гаджи Асад и Мешади Алыш, справа - Молла Курбангулу и другие почтенные и уважаемые лица. Напротив расположилась беднота. Многие перебирали в руках четки, на бритых головах высились высокие тюрбаны и калмыцкие папахи, бороды и усы рыжели от свежей хны. Сразу бросалась в глаза разница между купцом-горожанином и неграмотным кочевником.

Как только Ахунд Агасеидали увидел, что Сеид Азим переступил порог мечети, он оперся руками о колонны и со словами: "Нет бога, кроме аллаха..." - поднялся на ноги. Когда встает святой Ахунд, никто из верующих не должен сидеть. Гаджи Асад, Молла Курбангулу, Алыш и другие, не сумев спрятать ненависть на лицах, вынуждены были подняться. Сеид Азим был польщен и смущен высоким почтением, оказанным ему духовным пастырем всего Ширвана. Он не посмел занять место рядом с Ахундом Агасеидали и сел у стены.

- Да благословит тебя аллах, двоюродный брат мой!

- Да благословит аллах!..

Издали он лучше видел благочестивое лицо старика; невесомая плоть его была облачена в белые одежды, и вся его фигура словно светилась в полумраке мечети.

Гаджи Асад, стараясь, чтобы никто его не услышал, наклонился к Ахунду и тихо спросил:

- Уважаемый Ахунд, почему ты, человек, наделенный властью над мусульманами, оказываешь этому сыну покойного такое уважение?

Тонкая рука Ахунда невесомым взмахом скользнула по белой шелковистой бороде, он спокойно ответил:

- Он достоин такого почтения...

- За что? Не за то ли, что умеет сочинять свои бессмысленные, а зачастую и вредные стихи?

- Поэтический дар - сокровище, ниспосланное аллахом самым любимым своим детям... Сам основатель нашей религии Мухаммед благословенный обладал этим даром и излагал свои откровения в стихах.

- Но что этот человек пишет в своих стихах? Он клевещет на праведных людей...

- И еще я оказываю уважение Сеиду Азиму потому, что он говорит правду, руководствуясь указаниями Мухаммеда благословенного всегда следовать правде... Если ты, Гаджи Асад, так не любишь его, почему ты сам поднялся, здороваясь с ним? - искра насмешки сверкнула в глазах Ахунда.

- Когда Ахунд Агасеидали поднялся, могу ли я продолжать сидеть?

Сеид Азим уже начал раскаиваться в том, что пришел сегодня в мечеть. "Какие люди его окружают! Приходя в мечеть, они тянут сюда свою злобу и ненависть, их молитвы полны неискренности и фальши. О душа, пока у тебя в руках кубок с вином, не говори, что постишься! О святые праведники! Имущество скольких сирот вы сегодня присвоили? Достояние какой беззащитной женщины положили в свой карман?..."

К Сеиду Азиму приблизился Мир Керим - доверенное лицо Ахунда Агасеидали, он опустился перед поэтом на колени и прошептал:

- Сеид! Святой Ахунд просит вас задержаться до конца религиозного диспута. Он желает с вами поговорить...

Люди поднялись для совершения намаза, расстелили перед собой молитвенные коврики. Ахунд Агасеидали занял свое место перед алтарем. Мукаббир - служитель мечети, который вслед за Ахундом будет громогласно повторять слова молитвы, - поднялся на ступеньки кафедры. До тех пор, пока муэдзин не кончил распевать азан на минарете, ладони верующих, заполнивших мечеть, были приложены к ушам.

Верующие расположились правильными рядами и не спускали глаз с Ахунда Агасеидали, чтобы в точности воспроизводить все его движения во время ритуальной молитвы.

Когда намаз был окончен и Ахунд Агасеидали обратил свое лицо к собравшимся, начался традиционный религиозный диспут, который обычно привлекал большое количество верующих. Вначале святой Ахунд трактовал предписания корана, изложенные в отдельных его частях - сурах. Сегодня он говорил о завещаниях и обязательствах об уплате долга:

- Всякое завещание и всякое обязательство о долге должно составляться при двух свидетелях, которые в случае сомнения подтверждают правдивость своих показаний клятвой. Лжесвидетельство является преступлением...

Потом Ахунд объяснял собравшимся, почему мусульманину запрещено употреблять в пищу скотину удавленную, умершую от удара, убившуюся при падении с высоты, задранную хищным зверем, а также мясо свиньи.

Тут посыпались со всех сторон вопросы, касающиеся того, почему одни народы употребляют в пищу мясо свиньи, а другие нет...

... В былые времена, в далеком детстве маленький Азим был свидетелем многих религиозных диспутов в приемной своего покойного деда. Вопросы зачастую были так наивны и глупы, что маленький Азим смеялся. Иногда деду не сразу удавалось ответить даже на самые простые вопросы, он долго обдумывал их, но никогда не хитрил перед верующими... Сеид Азим пытался сопоставить своего деда с Ахундом Агасеидали. "Он знающий, образованнейший ученый мусульманского права, он известный религиозный деятель. Почему же я не могу прочесть у него на лице отражения того, что у него в действительности на душе и в мыслях? Он не мошенник, не лицемер, не превратил свой пост религиозного лидера в источник собственного обогащения. Он имеет право, как сеид, как главный пастырь, на узаконенные многочисленные пожертвования, но все сборы он отдает в пользу бедных... Почему же меня коробит подчас его поведение, хотя он оказывает мне всяческое уважение, часто даже в ущерб себе? Надо во всем разобраться! Надо во всем разобраться!"

... Очередной вопрос задал бакалейщик Мешади Магеррам:

- Ахунд-ага, да буду я жертвой твоего предка, внук нашего соседа Ахмед-бека учится в Тифлисе в школе Урусов. Он ровесник моему внуку, в одном квартале вместе выросли. Внук Ахмед-бека приехал к деду на десять дней, увидел моего внука, обнял, поцеловал и угостил сладостями, привезенными из Тифлиса. Я заставил внука вымыть рот - сладости он уже съел. Но все же моя совесть не позволяет это дело оставить просто так... Да буду я жертвой твоего предка, что мне делать, Ахунд-ага? Разрешать ли мальчикам играть друг с другом?..

Мешади Магеррам хотел еще продолжать, но Ахунд прервал его:

- Достаточно, Мешади, вопрос твой ясен мне. Внук господина Ахмед-бека учится в русской школе, ест русский хлеб, живет рядом с русскими. Для мусульманина общение с христианами - большой грех. Внук господина Ахмед-бека осквернил себя, можно сказать, стал похож на христианина. Своим поведением он наносит ущерб нашей вере. Что касается твоего внука, то ты правильно заставил его вымыть рот... Но, не дай аллах, он может под влиянием внука господина Ахмед-бека захотеть учиться в русской школе. Вот это совсем плохо...

- Избави аллах! Спаси нас от этих нечестивцев... - Мешади Магеррам был страшно напуган словами Ахунда. Он огладил ярко-рыжую бороду рукой и возопил: - О аллах всемогущий, спаси! Охрани от зла! Я так накажу этого сукиного сына, что он больше никогда не посмотрит в сторону ворот этих урусов, этих бабидов нечестивых, я у него глаза вырву... Я отведу его в баню для совершения трехкратного религиозного омовения... - Он еще долго причитал.

И снова, в который раз, Сеид Азим задался вопросом: как может просвещенный старик давать такие советы...

Мешади Рагим загодя готовил свой вопрос, он придвинулся на коленях поближе к Ахунду и заискивающе сказал:

- Ага, да буду я жертвой твоего предка...

Не было ни одного религиозного диспута, к которому Мешади Рагим не готовил бы свои вопросы. Ахунд Агасеидали сразу узнал его голос и согбенную фигуру. Мешади Рагим всегда елозил перед ним на коленях. На лице Ахунда появилась ласковая улыбка:

- Пожалуйста, Мешади, пожалуйста... Кажется, последний вопрос - твой.

Мешади Рагим облизнул пересохшие губы:

- Ага, да перейдут на меня твои горести и невзгоды... Так вот. Вода в мой двор попадает по арыку, идущему через сад Махмуда-аги. А там садовник господина Махмуда-аги посадил урусские красные баклажаны. Вода проходит мимо корней урусских красных баклажанов, а потом попадает в мой сад... Теперь я хочу знать, урожай на моем огороде можно считать праведным или неправедным?

Между Сеидом Азимом и Ахундом Агасеидали сидело множество людей, но при последнем вопросе глупого Мешади Рагима оба сеида посмотрели прямо друг другу в глаза, словно пики вонзились. Тотчас Ахунд прикрыл глаза, словно хотел скрыть от Сеида Азима свои мысли. С чувством острой жалости Ахунд Агасеидали слушал Мешади Рагима. Что делать?.. В нем боролись два ответа, первый рвался с языка: "Земля в воле аллаха, вода тоже принадлежит аллаху, растение, посаженное и выращенное, тоже аллаха, и солнце, которое заставляет круглые зеленые плоды становиться красными, подвластно воле аллаха. Что с того, что новый, ранее неведомый в этих местах овощ назвали русским баклажаном? Эй, сын покойного, не будь дураком, конечно же плоды твоего сада праведные..." Но другой голос подсказывал: "Нет, нет, не говори так! Этот вопрос потянет за собой ниточку других, на которые так просто не ответишь..." В этой борьбе одержал голос третий...

Ахунд будто очнулся от раздумья и медленно произнес:

- Это реши сам, Мешади Рагим, на твое усмотрение оставляю решение этого вопроса...

И он сам, и все присутствующие знали, что раз Ахунд не сказал своего решающего слова, то осторожный Мешади Рагим перестанет поливать свой сад водой, которую с этой минуты будет считать "полуправедной, как заячье мясо". Ему предстоят заботы, связанные с проведением нового арыка из другого родника, а в первое время бедняга будет покупать воду у водоносов.

Ахунд в сопровождении служителей мечети и его канцелярии покинул святое место молитвы. Сеид Азим сопровождал его чуть позади. Когда Ахунд краешком глаза удостоверился, что Сеид следует за ним, он остановился:

- Господа, извините меня, я должен расстаться с вами. Меня ожидает беседа с моим двоюродным братом. Простите, расстанемся. - Он поднял в молитве тонкие белые руки до уровня висков, воздел их к небу и распрощался со всеми.

Приветливая, ласковая улыбка на устах Ахунда Агасеидали угасла с последним прощанием:

- До свидания, да благословит вас аллах!

Сопровождающие остановились и в почтительном молчании ждали, пока духовный пастырь не удалится на значительное расстояние.

Ахунд снова и снова взвешивал свои ответы во время религиозного диспута. Он понимал, что правдивый и мужественный поэт, исключительный талант которого он высоко ценил, вправе требовать от духовного пастыря справедливости. Теперь он предстал перед проницательным взором Сеида Азима.

- Ахунд-ага, почему вы дали Мешади Рагиму такой неопределенный ответ?

- Если бы ты был на моем месте, как бы ты ответил?

- На вашем месте - вы, Ахунд-ага! Моего ответа они не ждали...

- Но если бы власть была в твоих руках, что бы ты сказал?

- Власть - в руках счастливца, Ахунд-ага... Я бы сказал так: "Земля аллаха, вода аллаха, плоды аллаха, сын покойного. Облака, ветер, луна и солнце по воле аллаха ждут, чтобы ты вырастил и съел свой хлеб... Появившееся у нас новое плодоносящее растение "русским" называют невежды, которые отрицают все, что им неведомо".

Они остановились. Ахунд с трудом дышал по мере того, как дорога поднималась вверх, а сейчас он просто задыхался. Он устремил внимательный, печальный взгляд на собеседника. В его глазах поэт увидел глубокую тоску. "О благородный старик! Разве ты не видишь, что твоя безграничная вера в догматы религии наносит вред делам любимого тобою народа?" - подумал он, а вслух добавил:

- Или по поводу того вопроса, который задал вам Мешади Магеррам... Извините меня, Ахунд-ага! Я не буду обсуждать ваше действительное мнение о русских школах, я не говорю, что ваш совет будет использован для надругательств над невинным мальчишкой... Вы еще больше укрепили фанатичного отца в его неистовстве... Я только хочу знать, из чего вы исходили? Ведь вы прекрасно понимаете, что великий творец, создавший на земле все живое, создал и русских, и армян, и грузин. И если бы он счел, что эти народы-нечестивцы оскверняют землю, для него бы не составило труда послать ангела смерти Азраила, убрать их с земли сокрушающим ураганом, землетрясением, наводнением. Или наполнил бы клюв горной ласточки каплей расплавленного огненного камня из ада, способной убить все живое, и излил бы на их головы...

Поэт почтительно взял старика за локоть и повел его вверх к Минахору.

- Зная все это не хуже меня, вы способствуете невежеству этих несчастных, противоборствуя даже тем ничтожным крохам знания, которые проникают к ним, - продолжал Сеид Азим.

- Ты думаешь, что я не хочу, чтобы выучились и вышли в свет дети моего народа? Что я не желаю ему счастья?

Изучая богословские науки, Агасеидали мог с убежденностью утверждать, что всевышний един. И коран, и талмуд, и евангелие - это святые книги, посланные аллахом. А Моисей, Иисус и Мухаммед - пророки великого творца. Все эти религии, по его убеждению, призывали людей к добрым делам, к праведному пути. Старик не мог не признать, что новые люди из иноверцев выводят людей на дорогу знаний. Ну что ж, пусть открывают школы вместо медресе, пусть обучают детей мирским наукам. Однако его пугало и беспокоило другое: как бы молодые, вступив на этот путь новизны, не удалились от мусульманской веры, от аллахом завещанных законов шариата. Как тогда собрать всех мусульман воедино, когда и сейчас разгораются бои между суннитами и шиитами, бабидами, мултанийцами.

- Представители всех религий ведут борьбу за число своих приверженцев, почему я - пастырь мусульман - должен отказаться от борьбы? Аллах един, но пути достижения истины разнятся. Мы не можем свернуть с нашего пути, предначертанного нам с тобой великим пророком.

- Но почему, Ахунд-ага? Новое проникает в наш народ посредством иноверцев, так как среди них больше ученых. Каким было положение нашего народа в прошлом веке при хане? Была ли хоть одна школа? Законы религии укрепились, а дело просвещения стояло на месте. А в это время соседние народы овладевали светскими науками. Только немногие из наших соотечественников, уехавшие в другие страны или в Россию, познали исторические и естественные науки.

- Но некоторые из них изменили своей религии, отошли от веры отцов и приняли христианство, избави аллах! Стали нечестивцами, хуже рожденных в иноверии.

- Их толкнули на перемену убеждений те, кто противостоит просвещенности нашего народа, кто в светских науках видит только угрозу религии. Пока каждый отец, взяв за руку своего ребенка, не поведет его в школу, где можно получить лучшие знания, независимо от того, какая это школа: русская, армянская или татарская, прогресса не будет. Школа должна определять будущее ребенка, будет ли он образованным человеком или научится только отличать мусульманина от немусульманина. Духовные пастыри народа ставят перед народом националистические преграды.

- Ты не можешь упрекнуть меня в том, что я пристрастен в решении споров между мусульманами, молоканами или армянами. Для меня важна прежде всего истина!

- Я знаю, Ахунд-ага, ваше имя чисто и свято для всех, живущих в Ширване. Но не забывайте, что основная масса местных молл такие, как Молла Курбангулу!

- Дитя мое, берегись! Не боишься ли ты, что наши соотечественники, люди грядущих поколений вспомнят нас не с благодарностью, а с проклятиями? Новое несет с собой необратимые перемены, предусмотреть которые человек не может. Хорошему часто сопутствует дурное!

Ахунд говорил со страстной убежденностью о проклятии грядущих поколений, воздевал руки к небесам, будто стремясь предотвратить катастрофу. Поэта пугали страстность и пророческий тон его речи. "Почему он так убежден в своих пророчествах? Ошибаются ли такие просвещенные люди, как господин Мирза Фатали Ахундов, господин Гасан-бек Зардаби? Но если они ошибаются, то тогда правы Молла Курбангулу, Закрытый и Алыш? Неужели старику не ясно?"

Ахунду все труднее было дышать. Он задыхался, при каждом вздохе плечи его поднимались, грудь вздымалась, при выдохе он съеживался, из горла вырывался хриплый, надрывный кашель. С каждым шагом он все больше опирался на Сеида Азима, последние метры по дороге к дому он почти повис на руках поэта. Сеиду Азиму было очень жаль больного старика. "Несчастный толкователь законов шариата! Нет среди твоих приспешников толкователя и врачевателя твоей болезни! Если бы кто-нибудь из детей твоего народа выучился пораньше, он бы смог помочь тебе... А молитвы и жертвоприношения твоих последователей не очень-то помогают даже такому святому человеку, как ты..."

У ворот Ахунд раскашлялся, потом долго молчал, о чем-то задумавшись и глядя мимо Сеида Азима, чуть отдышавшись, он пригласил Сеида Азима в дом. Их встретили мюриды Ахунда Агасеидали, добровольно взявшие на себя обязанности слуг. В их сопровождении Ахунд и Сеид Азим прошли через двор к дому и вошли в крайнюю, угловую комнату, где поэт помог снять старику верхнюю одежду и тюрбан. Ахунд остался в легком белом арабском хитоне, он опустился на ковер, облокотился на подушки и мутаки. Сеид Азим колебался, уйти ли ему, но старик задержал его:

- Остановись, двоюродный брат мой, мы много спорили с тобой, не знаю, имело ли это смысл, но я не успел сообщить тебе кое-что чрезвычайно интересное... Поэтому я и задержал тебя...

Сеид Аэим опустился на колени на тюфячок, рядом с Ахундом. Агасеидали продолжал:

- У меня к тебе два дела, дитя мое. Начну с более неприятного, чтобы закончить приятным... Чтобы ты не ушел от меня обиженным, хотя кто станет обижаться на старика, который желает счастья своему народу, особенно одному из лучших его сынов... Да, так вот. С момента нашей последней беседы прошло много лет. Ты был тогда молод, но слово, данное мне, что не будешь притрагиваться к веселящим напиткам, ты сдержал. Этим ты спас свое имя от многих неприятностей... Теперь я снова хочу предостеречь тебя... Разговор пойдет о сатирах, которые ты пишешь на беков, господ, молл... Хочу обратить твое внимание на то, что и первые просветители нашего народа вышли не из среды голодранцев и бедняков, а были детьми ханов и беков... И те, кто вопреки моим наставлениям и нашим обычаям первым направлял своих и чужих детей за границу, жертвовал крупные суммы на образование и просвещение бедняков, были беки-аристократы... Я знаю, ты вправе сказать, что не охаиваешь всех подряд, не говоришь на хорошее, что оно дурное, но... Вот тебе мой совет: оберегай себя от злопамятных и злонамеренных людей. Даже молла может ошибиться при совершении намаза, ты не имеешь на это права. Каждое пятнышко или тень на твоем имени в глазах недругов приобретают огромные размеры. Нет, нет, - поспешил вставить Ахунд, хотя Сеид Азим и не собирался ему перечить, а внимательно слушал, - стихи твои совершенны, язык твой меток и глаза видят зорко! Не о качестве твоих творений речь... - Ахунд умолк.

Решив, что старик закончил, Сеид Азим шутливо заметил:

- Укоры совести, гнев врага, упреки близких и укоризна любимой - это все равно что макать хлеб в мед, все это - жизнь...

Будто не слыша Сеида Азима, Ахунд продолжил:

- А вторая весть - радостная, дитя мое. К нам в Ширван приезжает господин Сеид Унсизаде, это очень просвещенный человек. Я ценю его ум. Я получил от него письмо, в котором он сообщил, что на собрании представителей мусульман обеих сект, и шиитской и суннитской, намерен обрадовать нас вестью об открытии в Ширване новых школ, в которых детей будет обучать светским наукам, рассказать об издании газет на родном языке и подписке на эти газеты, об организации библиотек и читален, где каждый сможет получить книгу. Господин Сеид Унсизаде объявит сбор пожертвований. Такое же письмо получил глава суннитской секты Ширвана господин Гаджи Меджид-эфенди. Господин Сеид Унсизаде известен своими твердыми религиозными убеждениями, и мы договорились с господином Гаджи Меджидом-эфенди, что соберем представителей своих сект в приемной нашей канцелярии...

Брат мой, я хочу, чтобы ты знал, что я написал господину Сеиду Унсизаде ответное письмо, в котором заверил его, что окажу ему всяческое содействие в его начинаниях. Написал о тебе и о твоей школе... Я думаю, что ты должен подготовиться вместе со своими единомышленниками к приезду гостя и от имени просвещенных представителей Ширвана сказать несколько слов...

Поэта потрясло сообщение Ахунда Агасеидали о готовящемся объединенном собрании суннитской и шиитской сект. Ему виделся фундамент будущего единства народа, заложенный этим собранием. Безусловно, он должен подготовиться к этому дню. Надо использовать этот случай, чтобы высказать свои мысли и сокровенные мечты. Единство и просвещение идут рядом, что может быть прекраснее! Будут издаваться газеты на родном языке, но наряду с этим будут изучать и русский, и другие языки. Как важно, что это не заклеймят как грех.

И молле и эфенди знать русский не грех...

Через несколько дней Сеиду Азиму довелось познакомиться с самим господином Унсизаде. Это были радостные часы в его жизни. Поэт с восторгом слушал его рассуждения о развитии науки, о физиологии человека и животных, о теологических спорах, которые велись на страницах газеты "Пахарь". Господин Унсизаде произвел огромное впечатление на поэта, ночью он написал стихотворение, посвященное гостю, и собрался прочесть его в мечети.

Он Ширван в храм науки решил превратить,

Завести просвещенье, читальню открыть...

Тот невежда и лжец, кто твердит, что аллах

Запретил говорить на других языках...

Вникни в смысл этих слов и в душе сохрани,

Что раскрыл нам в стихах сей второй Хагани:

Миллионы в России живут мусульман,

Но невежества их покрывает туман.

Путь к наукам Россия открыла и нам,

Вознесем же за это хвалу небесам...

... Служители Джума-мечети готовились к собранию мусульман исповеданий разного толка. Начисто вымели полы; место, где верующие оставляют обувь, покрыли свежим слоем глины. У стены, где будут сидеть господа и беки, разложили тюфяки и подушки. Все пространство мечети разделили на две половины, в той, где будут мусульмане-шииты, на молитвенные коврики положены специальные глиняные налобники, к которым во время молитвы шииты прикладывают лоб в поклоне, на каждом выгравированы стихи из сур корана. Их заранее принесли из мечети Сарыторпаг. На половине у суннитов этих небольших прямоугольников не было... Сегодня, наверно, впервые в истории Ширвана мусульмане суннитской и шиитской сект должны были одновременно совершить намаз в одной мечети. По просьбе главы суннитской секты Ширвана господина Гаджи Меджида-эфенди вершить молитву должен был глава шиитов - Ахунд Агасеидали. Гость - господин Сеид Унсизаде - должен был выступить после него.

Сеид Азим был в приподнятом настроении. Он пришел в Джума-мечеть задолго до начала молитвы. Мечеть была набита до отказа, с одной стороны сунниты, с другой - шииты. "Не сон ли я вижу? Неужели это правда? Разве само по себе присутствие стольких людей, в былые времена враждовавших друг с другом по любому поводу, не свидетельствует о том, что наши труды не пропали даром?" - думал Сеид Азим и радовался. В договоре двух главных ревнителей шиитской и суннитской сект он видел начало будущего всеобщего единения. С радостью, будто тесня ее, уживалось и сомнение: "Возможно ли то, к чему он стремится? Дождется ли он осуществления своих мечтаний?"

Ахунд Агасеидали совершал молитву перед алтарем, мукаббир повторял с кафедры.

... Речь господина Унсизаде была выслушана с должным вниманием. Но на лицах присутствующих ни он, ни Ахунд Агасеидали не могли ничего прочесть, и это настораживало поэта. Господин Унсизаде говорил с кафедры об открытии школ для детей мусульманской нации, о мусульманских газетах.

После того как выступил гость, слово предоставили поэту. Сам Ахунд Агасеидали назвал имя оратора: Гаджи Сеид Азим Ширвани. Не было единодушия в том, как встретили присутствующие это выступление: враги сдерживались только из страха перед влиятельными уважаемыми участниками собрания, друзья взирали с надеждой.

- Настало время, когда мы должны прислушаться к тем, кто призывает нас пробудиться от сна неведения. Неоценимые богатства, выработанные человечеством, лежат перед нами. Эти богатства составляют сокровища мировой науки. Только люди образованные смогут ими воспользоваться. Если восточные народы хотят проснуться, то они должны прислушаться к народам Севера, которые раньше нас встали на путь образования...

- Ну разумеется, до сего дня мы жили без петуха, солнце у нас не вставало... Север пусть остается со своей религией, а мы со своим исламом останемся! - прозвучал в тишине чей-то голос.

- Ислам... - И тут Сеида Азима взорвало: - Ислам, о котором толкуете вы, ведет нацию назад! Наш народ находится под влиянием молл, не знающих ничего, кроме своих молитв и проклятий всему новому... Страны, где ислам является основной религией, еще больше отстали, чем мы! Я много ездил по свету, многое повидал. - "Не горячись!" - говорил себе Сеид Азим, но не мог совладать с собой. - Да, я говорю резко, но зато истинную правду. Ислам всюду противостоит прогрессу... Если мы мечтаем о возрождении нашей нации, мы прежде всего должны положить конец разногласиям и раздорам, которые являются причиной пролития крови, должны перестать оплакивать давно прошедшие времена, когда арабские халифы боролись друг с другом за власть над первыми мусульманскими племенами и из-за этого убивали своих ни в чем не повинных братьев. Традиции и обычаи предков должны быть переосмыслены, чтобы старозаветные догмы не тянули наш народ назад!

Даже друзья Сеида Азима испугались, не зная, что предпринять: "Чем может закончиться подобное выступление? Зря!.. Зря он так! И Ахунд будет не в силах сдержать возмущение толпы, подогреваемой врагами поэта..."

Многие верующие не могли понять глубины антирелигиозного выступления поэта. Слишком они были невежественными и не сведущими в истории ислама. Да и много непонятных им, мудреных слов содержала его речь... Богохульство, звучавшее в словах Сеида Азима Ширвани, раньше всех и лучше всех понял именно Ахунд Агасеидали. "О всемилостивый аллах! Спаси и помилуй своих детей! О аллах! Не дай пролиться крови сеида, крови поэта в мечети! О аллах! Не окропи кровью порог священного дома!"

Возможно ли, что святым Ахундом руководило предчувствие, что он прочел на скрижалях судьбы поэта предопределение? Ответить на это, дорогой читатель, не в моих силах. Во всяком случае, великий творец, которому так поклонялись и Ахунд и наш поэт, не сумел предотвратить трагедию, случившуюся через несколько лет после событий этого дня...

"О аллах! Мне не следовало давать Сеиду Азиму слово! Как я был слеп, если думал, что он крепок в своей вере! Несчастный слепец! Что он говорит? Он же подписывает самому себе смертный приговор! Хорошо, что я, Махмуд-ага и другие влиятельные люди рядом, в противном случае с ним расправились бы на месте... Довольно богохульства! Он же рубит самые корни. Пусть пеняет на себя. Этого нельзя допустить!"

Ахунд неожиданно вспомнил беседу с Сеидом Азимом.

Спор между ними начался в мечети Иманлы. Поэт утверждал, что многие духовные пастыри мусульман противостоят образованию, им достаточно того малого, что дает им изучение сур корана. Он привел слова святого халифа Али: "Я раб того, кто научил меня одной букве".

Ахунд, пренебрегая всегдашней своей сдержанностью, почему-то обиделся и прервал его:

- Что касается меня, то все открывающиеся в Ширване школы освещены моей рукой! Это раз! И два: твой всегдашний идол - Мирза Фатали Ахундов - разве не воспитанник Ахунда Гаджи Алескера? Он стал ему вторым отцом! Кто первым начал обучать своих дочерей? Моллы! Кто первым послал своих сыновей в русские земли учиться? Опять же моллы и беки!

- А что вы делаете для детей простого народа? Они даже не понимают смысла молитв, которым вы их учите!

- Каких молитв они не понимают? Тех, что записаны в коране!

- Пусть учатся!

- У многих ли из них найдутся средства для обучения арабскому языку в Наджафе?

- Какой же ты предлагаешь выход?

- Перевести коран на родной язык! Уже давно англичане, французы и немцы перевели коран на свои языки, знают смысл его сур лучше самих мусульман. Только понимая, во что веришь, - веришь искренне. Прочитав коран, люди сами разберутся, какие законы в нем устарели, какие живы и по сей день. Несчастные бедняки стонут под гнетом законов, смысла которых не понимают. Они вынуждены доверяться толкователям, которые стараются обвести их вокруг пальца...

- Тебе хорошо известно, что я никогда не обманывал прихожан!

- А много ли людей, подобных вам, Ахунд-ага?..

- О аллах! Возьми меня под свое покровительство! Не дай злобе овладеть моим сердцем!

Именно это вспомнилось Ахунду, но было уже поздно. "Как я мог дать ему слово! Я всегда возвеличивал его перед единоверцами... И этого человека беднота и просвещенные люди, купцы и беки уважительно называют "Ага"! Нет, Сеида Азима не остановишь".

А поэт продолжал:

- История человечества замешена на крови, покоится на костях и черепах. Если бы праотец человечества восстал из могилы и пришел к нам, детям Востока, он бы ничему не удивился, все осталось по-прежнему. Историю Ширвана я пишу, обращаясь к историческим трудам предшественников. Я увидел, как отцы, защищая свою единоличную власть, ослепляли родных сыновей. Как сыновья в борьбе за власть предавали своих отцов. Как братья становились жертвами своих же братьев. Не было в истории ни одного дня без траура, всегда находилось место на земле, где люди истребляли друг друга. Когда же мы, освободившись от мрака невежества, открыто взглянем на мир? Как другие народы, будем заботиться брат о брате, друг о друге, забыв религиозные распри?

- Ты послушай, как говорит этот нечестивец. Он осквернил могилы своих предков! Чтоб у него язык отсох, он враг нашей веры!

- Никого нет, кто бы заткнул ему рот!

В разговор вмешался Мешади Алыш, громким шепотом, чтобы слова донеслись к стоявшим поодаль, он говорил:

- Клянусь имамом, которому я поклонялся, если вру... Сын у него родился недавно, так как он его назвал? Никогда не поверите! Сеидом Османом! Ему было мало Айши-Фатьмы и Сеида Омара, так теперь еще появился Сеид Осман... Осквернил имя Сеидов... Да буду я жертвой их предков!

- Совсем забыл о чести! А где наша гордость?

- Ты только посмотри, кто с ним рядом стоит! Махмуд-ага, Керим-бек, Сеид Унсизаде... Сейчас еще не пришло время...

- А почему ты не называешь Ахунда Агасеидали?

- Мне кажется, Ахунд-ага обижен на него.

- Вряд ли после сегодняшнего выступления он будет поддерживать этого нечестивца...

- Я тоже так думаю...

К разговаривавшим направился служитель мечети:

- Прошу вас, тише, Ахунд-ага недоволен...

Ненадолго воцарилось молчание, прерванное чьим-то предостерегающим шепотом:

- Не шумите, на нас урядник и толмач Агаси-бек смотрят и жестами приказывают замолчать.

- С ними лучше не связываться.

- Что ж, пусть говорит нечестивец, мы - мусульмане!

- Дождется!

- Пока что держите язык за зубами, он жив, мы живы, дальше посмотрим.

В задних рядах мусульман-шиитов среди учеников и последователей Сеида Азима Ширвани сидел и молодой поэт Алекпер Сабир. Он, как и другие, слышал проклятья, призываемые на голову поэта Мешади Алышем и его приспешниками. Душу жгли слова возмущения. Но время еще не пришло обрушиться на мракобесов. Только позже, на страницах знаменитого журнала "Молла Насреддин", уже в начале нового века, он прогремит на весь мусульманский Восток своими революционными сатирами, в которых со всей решимостью продолжит борьбу своего великого учителя и предшественника. В его душе рождались строки, которые он сам еще не осознавал как стихи. "О аллах! Что это за стихотворение! Оно не подчиняется тем законам стихосложения, которые я изучал..." Эти строки дышали гневом и ненавистью, это было осуждение зла устами зла:

Стал гяуром, отступник!

Скорей же его погубите!

Узы дружбы с ним рвите!

Стихи его жгите!

Он корана не чтит

Не пускайте его, не пускайте!

Он аллаха хулит

Не пускайте его, не пускайте!

Казалось, что, как только Сеид Азим сойдет с кафедры, его тут же растерзает фанатичная толпа. Но в тот далекий день силы мрака еще не могли ничего сделать, слишком велик был противовес. К тому же их останавливал местный, ширванский "патриотизм", стремление не показать себя с дурной стороны перед гостями, которые сопровождали Унсизаде. Кроме того, за Сеидом Азимом Ширвани в этот день стояли многие уважаемые и влиятельные люди.

Подготовка к объединенному собранию представителей суннитской и шиитской сект Ширвана дала свои результаты. В те же дни в Джума-мечети были собраны значительные пожертвования для открытия школ. Многие беки, купцы, интеллигенты и даже духовные пастыри, стоящие во главе приходов, подписывались на газету, издаваемую братьями Унсизаде, чтобы не прослыть неучами, показать, что и они, мол, понимают пользу просвещения!

МОЛИТВА МАТЕРИ

Наступила весна. Поэт бродил по саду и любовался цветущими деревьями. Яблони и абрикосы, словно молодые невесты, были усыпаны маленькими бело-розовыми, снежно-белыми и светло-малиновыми цветами. На кустах шиповника розовели тугие душистые бутоны, время их цветения было еще впереди. Травы поднялись до пояса от обильных весенних дождей и горячо пригревшего землю солнца. Ветви деревьев, отяжеленные цветами, перегибались через ограду, свешивались до земли. Буйное цветение, словно снежный занос, заволокло всю Шемаху. В такой день казалось, что больше никогда тучи не закроют бирюзу небес, всегда солнце будет ласкать и лелеять землю. "О аллах! Где ты? Что ты?.. Пусть арабы называют тебя Аллах, армяне - аствац, русские - бог, тюрки - танры... Я не знаю, откуда ты наблюдаешь за нами, жителями земли, в какой точке небесной вышины находишься, в каком пребываешь состоянии. Но я преклоняюсь перед тобой, верю тебе, знаю, что ты - та высшая сила, которая сотворила этот прекрасный мир! Я склонен верить последователям еретической мистической теории - хуруфизму, который утверждает, что в каждом из нас - ты. Во мне отражается твое "я"! Ты и во мне. Ты и в армянине. Ты и в русском. Но как же тогда быть с Алышем и Моллой Курбангулу? Как может в них отражаться твое "я"? О аллах! Ответь мне! Меня мучают вопросы, на которые я не могу найти ответа... Почему ты придумал различия среди своих последователей: первый - пророк, потом имамы, есть сеиды, моллы, дервиши? Они обладают правами, которые получили не за собственные добродетели, а только по случайному везению в жизни и пользуются этими правами... Но есть такие люди, как Ширин Абдулла, Джинн Джавад, Мешади Гулам, не занимающие особого положения, хотя достойные уважения и поклонения..."

Эти мысли были вызваны вчерашней встречей...

... Широко распахнулись ворота и вошел кто-то.

- Во имя пророка! - завопил он что было мочи, и стало ясно, что пришел один из рода пророка, которому обыкновенные смертные должны подносить и подносить до конца жизни...

Сеид Азим спросил неожиданного гостя:

- Брат! Как можешь ты, прикрываясь тем, что ты происходишь от ветви пророка, выклянчивать себе пропитание? Ведь ты по происхождению - принц, не стыдно тебе быть нищим?

- Какой принц?

- Род пророка считается шахским, значит, его дети - принцы крови...

- А ты чем живешь? Разве не приношениями и подарками? Ведь ты - сеид...

- Ты прав, милостыней кормится моя семья, но я не обманываю народ: не требую ничего именем моего предка. Я говорю людям: "Я сочиняю стихи и книги для ваших детей, стихи - плод моих бессонных ночей, кто-нибудь должен воздать мне за этот труд..."

Не стоит вспоминать, что кричал в ответ Сеиду Азиму дервиш, нанося рану за раной сердцу поэта. Эта встреча внесла тревогу в душу поэта. Сомнения мучили его: "Может быть, дервиш по-своему прав? Поистине в этом странном, удивительном мире все смешалось..."

Чтобы отвлечься, Сеид Азим решил спуститься в Мануфактурные ряды и пройти по Базару. "Взгляну, как там Джинн Джавад".

Сеид Азим шел по дороге, спускающейся от верхних кварталов к Базару. Дорога в этом году заросла травой, хотя движение по ней не прекращалось с утра и до вечера, по обочинам рос пырей и одуванчики. Еще издалека он услышал голос Сироты Гусейна: "Халва, халва, вкусная, приятная! Халва, халва..."

Под огромной шелковицей было, как всегда, многолюдно. Джинн Джавад сидел на своем камне. Народ толпился вокруг, глядя в рот рассказчику. Сеид Азим остановился за спинами слушателей, не желая прерывать Джинна Джавада. От Бакалейных рядов к камню Джавада шел продавец простокваши. Поэт залюбовался, как ловко парень нес на голове поднос, а на нем несколько кувшинов с простоквашей. Кувшины стояли друг на дружке - мал мала меньше, основанием следующему служил плоский деревянный кружок. В руках у продавца был черпак, которым он накладывал покупателю густой, жирной простокваши. Парень напевал танцевальную мелодию и двигался ей в такт. Можно было подумать, что и поднос и кувшин приклеены к его голове. Толпа расступилась, пропуская продавца простокваши, и тут Джинн Джавад увидел Сеида Азима:

- Ага к нам пришел! Проходи, дорогой!.. Он Сеид, у него наверняка найдется пять рублей в долг для меня!..

Поэт сразу сообразил, что его приход будет использован Джинном Джавадом для очередной шутки. Денег Джаваду не нужно, а если бы и понадобились всерьез, он не стал бы их просить у Аги, зная, что у него ничего нет. Сеид Азим прошел к центру и сел на один из камней рядом с Джавадом. Один из молодых людей снял с плеча свою чуху и хотел постелить ее, но поэт запротестовал:

- Нет, спасибо, сынок... Сейчас хоть и весна, но без чухи ты простудишься!

- Камень тоже холодный!

- От шуток Джавада и камню жарко!

Все собравшиеся подхватили смех. Джинн Джавад поднял руку:

- Ну, хорошо, а как же насчет пяти рублей, в долг, Ага? Да буду я жертвой твоего предка, ты мне не ответил.

- Что тебе сказать, Джавад? У нас говорят: "Если бы лысый знал средство от облысения, он прежде всего приложил бы его к своей голове".

Шутки посыпались со всех сторон:

- Арабы говорят: "Не советуйся с человеком, в доме которого нет годового запаса продуктов!"

- Бедность плетется на осле, а богатство скачет на лошади!

Поэт улыбнулся:

- Тогда пропитание - всадник, а я - пешеход...

На этот раз смеялись не так дружно, большинство присутствующих были такими же бедняками, как и поэт...

- Ага, давно ты ушел из дома? - неожиданно переменил тему Джавад.

- Давно, а что?

- Да я подумал, что если давно, то мы сейчас закажем у Алмухтара для каждого по горшочку пити...

Поэт улыбнулся:

- Друг мой Джавад, великий узбек Навои говорил: "Если хочешь быть здоровым, мало ешь, если хочешь, чтобы слово твое было весомым, мало говори..."

- Ах вот оно что!... То-то для наших ширванцев хурма - обед, а яичница из пяти яиц для семерых - целый праздник. Причем будут клясться: "Чтобы ты сдох! Чтоб я видел твой труп! Наелся на целую неделю!.."

Снова раздался хохот. Джавад попросил:

- Ага, прежде чем мы наедимся на целый месяц, расскажи нам что-нибудь интересное...

- Слушайте! Известно ли вам, что я нахожусь в переписке со многими выдающимися людьми Востока? Среди них есть и такие, с которыми я никогда не встречался в жизни... Один из таких заочных друзей живет в Иране, в городе Меренде. Это поэт-песенник - Молла Сулейман, песни свои он сочиняет на религиозные и исторические сюжеты... Так вот, в одном из путешествий путь мой проходил через Меренд, я хотел задержаться в городе на несколько дней, отдохнуть и повидаться с моим другом Моллой Сулейманом. В город я попал к полуночи. Поиски своего друга я оставил до утра - не хотел никого беспокоить. Направился в караван-сарай и, как только голова моя коснулась подушки, я тотчас сладко заснул. Проснувшись поутру, я обнаружил, что остался голым, как святой имам Рза, все мои вещи были украдены: я остался в нижнем белье. Что тут делать? Сторонясь людей и стыдясь своего вида, я спустился в чайхану, которая находилась в первом этаже караван-сарая, и устроился в укромном углу, чтобы не вызвать насмешки. Я обдумывал, как лучше выйти из создавшегося положения, найти ли Моллу Сулеймана и попросить у него помощи или искать ее у кого-нибудь другого.

Постепенно чайхана заполнялась народом. Среди прочих в чайхану вошел какой-то молла. Ученик чайханщика, как только увидел моллу, с почтением показал ему место на тахте, принес тюфячок. Посетители и хозяин заведения почтительно здоровались с гостем. Молла сел. По всей видимости, этот человек пользовался в городе авторитетом. Прошло немного времени, и один из клиентов попросил: "Молла! Пропел бы ты нам песню о погибших шиитских святых, ведь сегодня начало траурного месяца мухаррама... Совершить дело, угодное аллаху и его слугам..."

Молла тут же согласился. Прочистив горло, он запел. И каково было мое удивление: я узнал слова! Это была религиозная песня моего друга Моллы Сулеймана. "Неужели это он?" - подумал я, но не стал выдавать своей неосведомленности. Молла продолжал свое пение, но неожиданно запнулся, наверно, забыл... Я не удержался и из угла, где прятался, громким голосом подсказал слова. Изумленные слушатели повернули ко мне головы, слова гнева готовы были сорваться с уст, всех возмутило мое вмешательство. Молла, получив неожиданную поддержку, пригляделся ко мне и, улыбаясь во весь рот, закричал: "Клянусь, клянусь аллахом, ты - Гаджи Сеид Азим Ширвани, только ты мог сочинить экспромтом продолжение песни, придуманной другим поэтом! Только ты, Сеид!"

Он устремился ко мне, наступая на ноги сидевшим. Мы поздоровались, расцеловались. Молла Сулейман пригласил меня к себе в дом и только тут обратил внимание на мой странный вид. Я рассказал, как было дело. Молла попросил хозяина дать мне что-нибудь, чтобы добраться до его дома...

Несколько дней я был гостем Моллы Сулеймана.

Однажды к нам пришел чайханщик и принес мои вещи, все было в целости и сохранности.

Я спросил чайханщика:

"Братец! Какую хитрость ты использовал, чтобы вор вернул мои вещи?"

Чайханщик ответил:

"Я дал знать предполагаемому вору слова Моллы Сулеймана: "Этот приезжий, клянусь своей жизнью, чужеземный знаменитый поэт Гаджи Сеид Аэим Ширвани. Если мы не найдем и не вернем ему вещи, он напишет о нашем городе такую сатиру, которая навечно опозорит Меренд!" И вот вор пришел сам, отдал мне вещи, но просил не называть вам своего имени... А Молле Сулейману вор велел сказать: "Я ошибся, пусть молла простит меня..."

Мы весело рассмеялись. Когда чайханщик ушел, Молла Сулейман сказал: "У нас даже воры - патриоты своего города! Не хотел, чтобы его проделка стала клеймом Меренда..."

Когда поэт закончил свой рассказ, Джинн Джавад вспомнил, что хотел что-то сообщить другу:

- Ага, тебя искал Мешади Гулам. Приехал Кербалаи Вели и хочет тебя видеть... А потом мне надо с тобой поговорить... К вам гость приехал...

- Раз ко мне приехал гость, я должен сейчас же идти домой...

- Тот гость и есть Кербалаи Вели, но он сейчас у Мешади Гулама.

Поэт всегда с нетерпением ожидал прихода Кербалаи Вели. Через него из Баку, Гянджи, Тавриза, Ардебиля и других мест Сеиду Азиму пересылали письма, редкие рукописи, ширазские пеналы, так необходимые ему, иногда присылали в подарок хорасанскую шубу, египетскую абу, самаркандскую бумагу и другие редкости.

Когда путешествие бывало удачным, караван прибыльным, Кербалаи Вели и от себя привозил подарок из дальних стран.

Они встречались в книжной лавке Мешади Гулама, где за большой пиалой с пити, янтарного цвета, заправленного шафраном и сушеной темно-вишневой алычой, с кусками жирной, тающей во рту баранины, он рассказывал, как тосковал по Ширвану в далеких странах, об Ардебиле и далекой Индии, куда он с трудом добирался за восемь недель... Он пил бархатный чай, принесенный от Алмухтара, и рассказывал, что он видел, о чем слышал в пути...

Кербалаи Вели был истинным поклонником поэзии, музыки. Уходя с караваном, он брал с собой стихи и газели Сеида Азима не только по поручению Мешади Гулама для книготорговцев в других городах, но и для себя. Если он узнавал о новых талантах, о новых произведениях восточной литературы, он рассказывал об этом, стараясь всех приобщить к прекрасному, уговаривая прочитать или послушать...

Распростившись с Джинном Джавадом, Сеид Азим поспешил к книжной лавке Мешади Гулама. Входя в комнату, он услышал голос книготорговца:

- Это испытанное средство, Кербалаи Вели, я удивлен, что ты до сих пор его не знал. Пиши: очищенные грецкие орехи, десять штук, четыре горошины горького перца разотри в порошок, четыре зерна имбиря, четыре кусочка корицы. Все надо тщательно растереть и замешать на четырех ложках сливочного масла. И только после этого добавить яичный желток и ложку меда. Принимать каждое утро горошину этой смеси на голодный желудок. Никогда усталость не одолеет тебя в пути.

Сеид Азим замер в дверях, чтоб не перебивать Мешади. Он с интересом выслушал рецепт, надо будет потом рассказать о нем Джейран.

Наконец рецепт был записан, и друзья подняли головы. Увидев поэта, и Мешади Гулам, и Кербалаи Вели очень обрадовались:

- Добро пожаловать, Ага, добро пожаловать! Твой приход для нас большая радость. Да буду я жертвой дороги, по которой ты пришел, Ага! Мы ждали тебя, я даже побывал у тебя дома. И Кербалаи разыскивал тебя... - Мешади Гулам подвинул Сеиду Азиму тюфячок, а потом вышел за дверь лавки.

Пока Сеид Азим здоровался с Кербалаи Вели, хозяин громко прокричал на улице:

- Рази-и! Рази-и! Один чайник чая и три пити...

В весеннее и летнее время хозяева лавок и магазинов часто устраивались со своими гостями на свежем воздухе, но Мешади Гулам предложил сесть на тюфячки в самой лавке, понимая, что предстоящий разговор не для чужих ушей, которых так много. Ведь и он, и Кербалаи Вели не зря разыскивали поэта. И Сеид Азим по озабоченному лицу Кербалаи понял, что разговор пойдет не о письме или подарке...

- Дорогой Кербалаи Вели! Беседа с другом - самое большое удовольствие на свете, но Джавад мне сказал, что у меня в доме гости. А у нас ничего для угощения нет. Я пришел прежде поговорить с тобой, а потом отправлюсь в Мясные ряды, затем за рисом и маслом, попрошу все отослать домой... Я слышал, ты меня искал? В чем дело? Беспокойство - ужасная штука...

Караванщик улыбнулся:

- Искал, Ага, да буду я жертвой твоего предка! Прошу тебя - не беспокойся! Я - тот самый гость, который приходил к тебе... Правда, кроме меня прибыли две особы, именно из-за них я так спешно искал тебя...

Разговор был прерван появлением Рази с медным подносом в руках, уставленным горшочками и тарелками.

Мешади Гулам расстелил скатерть, на которую Рази аккуратно переставил принесенные яства: нарезанный кольцами и залитый винным соусом темно-синий салатный репчатый лук, мелкорастертый сушеный барбарис темно-вишневого цвета, черный перец, мягкий белый хлеб и плоский чурек с поджаристой корочкой, выпеченный в специальной глиняной печи над огнем. Как только Мешади Гулам снял крышечки с горшочков, комната наполнилась аппетитным ароматом пити, заправленного шафраном.

- Приятного аппетита, - улыбнулся Рази.

- Как твои дела, Рази? Как ага Алмухтар?

Рази радостно улыбнулся, почтенный Ага никогда не забывает справиться о его здоровье.

- Спасибо, Ага, хорошо, молимся о твоем здоровье...

Кербалаи Вели и Сеид Азим незаметно переглянулись: "Да, молитва Алмухтара..."

Рази унес поднос, и Мешади Гулам пригласил гостей отведать пити:

- Пожалуйста, братья, начинайте! После еды легче думается и человек становится добрее.

- Во имя аллаха! - предшествовало трапезе. Мелкими кусочками Сеид Азим накрошил хлеб в питии и улыбнулся друзьям:

- Каждый раз, когда я прихожу сюда, Мешади угощает меня пити... И каждый раз я говорю ему: "Это не ты должен угощать меня, а я, потому что с каждым приходом сюда узнаю что-нибудь новое, интересное". Щедрость и гостеприимство нашего Мешади вгоняют меня в краску, и не знаю, как отблагодарить его.

- Пусть стыдятся наши враги! Я так тебя ценю, Ага, что, будь в моих руках все богатства мира, я бы усадил тебя, Ага, в тихой удобной комнате, поставил перед тобой самые вкусные вещи и сказал: "Да буду я твоей жертвой, Ага, ты свободен от всех забот, только пиши! Сколько сможешь, пиши! Радуй людей прекрасными стихами! Мы будем читать и наслаждаться..."

Кербалаи Вели рассмеялся:

- А почему, Мешади, ты не просишь аллаха дать те самые богатства мира самому Are, чтобы он не нуждался в чужом, даже твоем куске хлеба?

Все посмеялись над шуткой, но Мешади Гулам смутился, уловив долю истины в шутке старого друга...

- Да будут открыты врата небес, чтобы аллах услышал наши молитвы!

- Не смущайся, Мешади, врата небес в этом месяце еще закрыты, я знаю...

- Откуда тебе это известно, Кербалаи?

- Знаю! Все мои молитвы возвращались без ответа...

Посуда была убрана, вода для ополаскивания рук унесена. Сделав одну затяжку из кальяна, приготовленного по указанию Мешади Гулама, Кербалаи Вели начал свой рассказ:

- Собери все свое терпение, Ага, я поведу речь издалека. Пусть это не покажется тебе излишним, но лучше знать больше, чем меньше... Я недавно вел караван из Ардебиля в Баку. Путь мой лежал через равнину Кюдрю. Самое лучшее время для Кюдрю - весна, легко идет караван, светит солнце, поют птицы... Самое худшее - лето, безводная пустыня с тысячами змей, нет, летом бы я не рискнул вести караван через Кюдрю... Сейчас же Кюдрю занесена была снегом. Стоял мороз, ни птиц, ни зверей... Люди с яйлагов перебрались на стойбища, кругом ни души, скота нет, белый саван окутал все вокруг. От бесконечной белизны полей дорогу разобрать удается с трудом, от яркого света появляется резь в глазах. Путник в Кюдрю должен быть постоянно начеку жди ежечасно метели, бури, тогда и погибнуть легче всего.

Мы миновали Арабчелтыкчи, не останавливались там, а у Арабгияслы нас нагнали два всадника. "Не видели вы двух женщин, старую и молодую?" спросили они нас. Мы ответили, что никого не встречали на своем пути, что в такой лютый мороз и в таком безлюдном страшном крае, как Кюдрю, какие могут быть женщины...

Всадники оказались слугами бека из Арабчелтыкчи, то ли от бека сбежали служанки, то ли кто-то украл их... Их искали... Я говорил правду: мы действительно никого не видели. Кругом, сколько хватал глаз, лежал плотный снежный покров, на котором не было ни одного следа. Слуги сами удостоверились, что по дороге никто не проходил, и вернулись в Арабчелтыкчи...

Кербалаи Вели сделал еще одну затяжку из кальяна, прервавшись на полуслове, он внимательно разглядывал мундштук...

Как только Сеид Азим услышал название равнины Кюдрю и села, у него заколотилось сердце. "Кто эти женщины? Почему им пришлось бежать? Если это..."

- Словом, мы снова двинулись в путь и довольно далеко отошли от того места, где нас нагнали парни из Арабчелтыкчи, как увидели лежащего в снегу верблюда и по обе стороны от него какие-то тени на снегу. Я тут же вспомнил давешнюю встречу и заторопился.

Верблюд доедал корм с лотка, который, видимо, стоял перед ним с ночи. Невдалеке от него чернело место, где раньше разводили костер. Справа от верблюда, в защищенном от ветра хурджинами, снятыми загодя с верблюда, месте, спали люди, завернувшиеся в дубленый тулуп, под ними была войлочная подстилка.

Мы спешились и обошли верблюда с другой стороны, и тут у нас волосы встали дыбом: несчастный хозяин верблюда был мертв, его открытые выпученные глаза уставились в небо. Я подошел, чтобы закрыть ему глаза, и узнал его. С этим погонщиком мы не раз встречались на караванных путях. Хозяин единственного верблюда, он ездил зачастую в одиночестве, развозя по селам мазут и соль для бедняков. Только однажды случилось так, что он примкнул к моему каравану. Мы шли из Баку в Агадаш. Помню, наступил вечер, мы пустили верблюдов пастись, а сами развели костер, чтобы приготовить еду. Он развернул маленький узелок, в котором оказался сухой лаваш и кусок сыра, больше у бедняги ничего не было. Он сказал, что целый месяц уже не был дома... На мой вопрос, есть ли у него семья, дети, жена, он с улыбкой ответил: "Почему нет? Есть... Все есть. И сынок, который недавно начал ходить и говорить... Везу ему конфеты в красивой обертке..."

И вот этот парень из села Удулу был мертв. Но что-то беспокоило меня. Неестественная ли поза умершего? Или его странный вид? Если бы он замерз, хотя такой человек, как он, много повидавший на караванных путях, вряд ли не подготовился к морозной ночи, он бы лежал съежившись. Он бы прижался к боку верблюда, как те, что лежали с другой стороны. А он, словно задохнувшись, раскинул руки и раскрыл рот... Прочитав молитву над умершим, я закрыл ему глаза. В этот момент меня позвали, чтобы я взглянул, кого мои товарищи обнаружили с другой стороны.

Это были две женщины. Одна - немолодая, вторая - совсем ребенок, ей можно было дать лет тринадцать-четырнадцать. В них еле теплилась жизнь. Я подумал, что это те служанки, которые убежали из Арабчелтыкчи. Видимо, бедняжки нашли защиту под крылом бедняка из Удулу, он отдал им свою шубу, чтобы они ночью не замерзли. А сам остался в легкой одежде, совсем не приспособленной для ночевки в открытом поле.

Я занялся женщинами, пока молодые парни рыли могилу. Мы не могли ни обмыть его, ни обернуть в саван. Протерев руки снегом, заменившим нам воду, мы прочли над ним последнюю молитву и похоронили.

А женщины все не приходили в себя. Наконец девочка открыла глаза и, увидев незнакомых мужчин, с криком "мама" бросилась к старшей. Теперь она сама растирала матери руки и ноги, прикладывала снег ко лбу и растирала им лицо матери. К одежде девочки был прикреплен небольшой четырехугольный пакет, напоминавший то ли амулет от сглаза, то ли письмо. Признаюсь честно, это так заинтересовало меня, что я не удержался и развернул пакет. И каково было мое удивление, когда в нем оказались две твои газели, Ага, причем писанные твоей собственной рукой! Ты знаешь, твой почерк я узнаю из сотен других! В одном из листочков лежала засохшая роза... Как самую дорогую вещь, которую мне доводилось держать в руках, я поднес листочки к глазам, а потом поцеловал их...

От взгляда Кербалаи Вели не ускользнуло, что поэт изменился в лице, как только услышал о находке... "Значит, я не зря все это говорю тебе, Ага..."

- Где эта несчастная нашла твои газели, кто мог ей их отдать, я так и не узнал и до сей минуты не знаю, но она словно амулет от несчастья, словно заклинание моллы пришила их к одежде своей дочери, значит, для нее они были так же дороги и ценимы, как для меня. Я понял, что обязан помочь этим несчастным.

Постепенно наши усилия увенчались успехом: женщина пришла в себя, но она была измучена и ослаблена. На обеих женщинах были старые изношенные вещи, поверх одежды на плечах каждой вместо теплой шали был накинут обыкновенный мешок. Оставаться в открытом поле дольше было нельзя. Мы посадили мать и дочь друг за другом на верблюда, завернули обеих в тулуп, принадлежавший покойному погонщику, собрали его вещи в хурджины и тронулись в путь.

Наш караван задержался из-за непогоды: началась метель, ветер усиливался, я понимал, что в такую пургу везти измученных женщин с собой в Шеки, куда я должен был заехать, опасно для их жизни. Поэтому мы завернули в селение Гарамедли в дом тамошнего бека - Азай-бека, там и переночевали. Жена Азай-бека - Гюльджамал-беим - быстро распорядилась устроить бедняжек, дать им горячего молока с медом и маслом и отвар из душистых горных трав. Мы договорились, что верблюда и вещи покойного удулинца я на время оставлю в конюшне у Азай-бека. Наутро я обратился с просьбой к Гюльджамал-беим:

"Сестрица Гюльджамал! У меня к вам просьба! На то время, пока я съезжу в Шеки, не согласитесь ли вы оставить у себя мою сестру и племянницу?.. Вы сами видите, они больны, мне не довезти их. Через несколько дней я вернусь за ними и отвезу их в Шемаху к доктору Мирзамаммеду".

Возможно, что умудренные жизненным опытом Азайбек и Гюльджамалбеим понимали, что тут что-то не так, но они не стали допытываться правды и тут же согласились присмотреть за больными в мое отсутствие.

А караван с грузами пошел в Шеки. Удача сопутствовала нам; то, что собирались продать, продали, то, что собирались купить, купили. Не мешкая вернулись в Гарамедли за два дня до последней среды года. Хоть весна была на носу, но холода не отступали. А у моей больной "сестры" держалась высокая температура, нельзя было и думать трогаться с места...

И Гюльджамалбеим и Азай-бек успокоили меня:

"Кербалаи Вели, ты веди свой караван, занимайся делами, а как только потеплеет, погода установится, вернешься за ними. Аллах милостив, к твоему приезду больная встанет на ноги. У нас в селе знахарка живет, она за ней присмотрит..."

Но я рассудил иначе. Оставив караван на три дня в Гарамедли, я на коне отправился в Удулу, ведя за собой верблюда, - надо было выполнить тяжелый долг перед покойным погонщиком. Эх! Нет ничего на свете хуже, чем быть вестником смерти... Но отказаться от этого никто не может...

За дни моего отсутствия больной стало немного лучше. А на девочку нельзя было не заглядеться! Чистенькая, красивая, щебетунья. Жене бека она так понравилась, что Гюльджамалбеим стала меня уговаривать оставить девочку у них в доме:

"Да убережет аллах ее от дурного глаза! Какая работящая, ловкая, ко всем делам приученная! Я хотела ткать ковер. Гаратель лишь услышала, сразу же села за станок, я с силой ее оттащила..."

Я сказал, что хочу переговорить с "сестрой". Нас оставили вдвоем.

"Сестра, кто ты, откуда, я не спрашиваю тебя. Скажи мне, куда ты держишь путь? Если даже это будет мне в убыток, я довезу тебя до места, во имя памяти покойного погонщика, который хотел тебе помочь".

"О аллах! Лучше бы ты вместо него забрал меня! Сердце от жалости разрывается, братец, когда подумаю о нем!" - ее глаза наполнились слезами...

"И все-таки скажи мне, сестра, к кому мне тебя отвезти?"

"Почему аллах приводит к нужному человеку слишком поздно, братец?.. Но сейчас я думаю уже не о себе... Если я не доставлю тебе слишком больших неприятностей, я бы просила тебя отправить меня в Шемаху, к поэту Гаджи Сеиду Азиму Are".