Звучит повсюду голос мой

Я почему-то ждал этих слов, но все же полюбопытствовал:

"Ты кем ему приходишься, сестра, родственницей или?.."

"Я его сестра". - Она горько разрыдалась и закрыла лицо руками.

В душе я подумал: "Наверно, ты такая же сестра Are, как и я ему брат... Значит, ты моя сестра... Клянусь аллахом, сестра, ради Аги, ради поэта Сеида Азима Ширвани я выполню любое твое желание".

"Будь совершенно спокойна. Путь в Шемаху никакого особого труда мне не доставит, потому что он и лежит в Шемаху!"

"О, как мне благодарить тебя?"

"Запомни! С этих пор ты мне сестра до гроба. Раз ты назвала имя Аги, человека, которому я поклоняюсь, имущество мое и жизнь принадлежат тебе".

И мы снова вышли в путь. И сегодня утром вошли в город. Я довел мать и дочь до ворот ваших. И здесь "сестра" стала упрашивать меня уйти; мол, они сами постучат в дверь. Может быть, опасалась, что обнаружится ее обман? Если она так уверенно просила отвезти к вам домой, значит, знала, что от ваших ворот, как говорит Мина-солтан, никто не уходит без надежды. Но все-таки я не ушел и издали смотрел, как эта несчастная женщина ждет у ваших ворот. Ворота отворили, их впустили, и только тогда я ушел искать тебя... Что ни говори, а твои газели действительно помогли им найти дорогу в твой дом. Во имя их я, как уже сказал, до гроба буду считать ее своей сестрой.

Сеид Азим не скрывал слез. Когда Кербалаи Вели закончил свой рассказ, поэт вынул платок из кармана архалука, вытер глаза и тихо сказал:

- Я всегда знал, что ты мне брат! Твоя забота об этой женщине неоценима! Она хоть и не родная сестра мне, но человек, который ближе, роднее сестры. С помощью аллаха я отплачу тебе...

- Я счастлив, если мог тебе услужить, Ага! Если хочешь доставить мне удовольствие, перепиши для меня своей рукой те две газели, что хранила она как амулет. Это сокровище осталось у нас.

Мешади Гулам слушал рассказ Кербалаи Вели, боясь пропустить хоть слово, но потом встал и со словами: "Ну и ну..." - пошел к двери, чтобы снова заказать чай...

Говорят, что история не повторяется. Но тогда что это? Взгляни, мой друг! Тот же квартал. Те же ворота. И в такой же ранний час в ворота стучится женщина... Разве это не Сона?.. И снова, как тогда, из ворот своего дома выходит Мешади Ганбар - никогда не пропускающий религиозного омовения перед утренней молитвой, постаревший на пятнадцать лет, но по-прежнему свежий и бодрый, с бородой, выкрашенной хной. Как и тогда, он спешит в Галабазарскую баню, но успевает придержать шаг перед домом Сеида Азима Ширвани и задуматься над тем, кто это в такое неурочное время стучится в ворота поэта. "Ну и ну! Эти попрошайки, сукины дети, совсем обнаглели! О аллах! Как ты можешь спокойно взирать на это? Проклятые дервиши совсем заполонили город! Как может население одного города прокормить столько нищенствующих наследников пророка!" Он говорит громко, чтобы эти двое слышали... Но они не обращают на него внимания... Он с интересом рассматривает девочку. Будь он моложе, он бы не прочь взять ее в дом. Она была бы сыта... Жаль!... Старик давно уже забыл имя своей первой жены, а при виде молоденьких у него слюнки текут. Не волнуйся, дорогой читатель, ведь он на пути в Галабазарскую баню, где ритуальным омовением очистится от всех грешных мыслей.

На стук к воротам подошла Минасолтан, как и тогда... В первое мгновение она не могла сообразить, кто перед ней. Кто эта женщина в изношенном деревенском платье с растрепанными, выбивающимися из-под старенького бумажного платка волосами? У нее огрубевшие, со вздувшимися венами, почерневшие, жилистые руки. Она еле стоит на отяжелевших, распухших ногах. И тут Минасолтан узнала ее:

- Ой, какая радость, детка! - "О аллах! Что с ней стало!" - Входи, входи, откуда ты? А кто это с тобой?

Джейран раздувала угли в очаге, когда свекровь открыла ворота стучавшим. Она с любопытством посмотрела на вошедших, услышав слова Минасолтан. Джейран знала всех родственников мужа, но эту женщину видела впервые... Кто бы это мог быть?

- Проходи, Сона, проходи, детка!

И тут Джейран вспомнила! Однажды свекровь рассказала ей историю чанги, похожую на сказку... Это было так давно, и вот снова... Невозможно вообразить, что эта немолодая женщина когда-то пленяла сердца, что эти распухшие ноги несли ее в танце, что ее потухшие глаза мерцали и зажигались огнем... Свекровь заклинала никогда не говорить, что Ага спас ее, что она пряталась в их доме, когда ее искали разбойники... А тот парень, Ага Самед, который пощадил ее и не поднял руку на нее, с тех пор сгинул; говорили, что он уехал в Ашхабад и Мешхед... Потом им стало известно, что бежавшая чанги даже вышла замуж... Ну что ж, да наградит аллах ее счастьем! Да, судя по всему, это и есть Сона...

А Сона смотрела на Джейран. Она не могла на нее не смотреть. Говорила с Минасолтан, поцеловала руки, которые в тот, первый раз ухаживали за ней, и думала: "Конечно, это жена Аги... Какая красивая! Такой и должна быть жена поэта... Тихая и нежная... Ты самая счастливая на свете, о женщина! У тебя нет слуг, которые обхаживают тебя, как Шахбике-ханум покойную. У тебя нет поваров, ты сама варишь обед Are. Ты сама разжигаешь очаг, моешь полы, стираешь белье. И все же ты счастливее жены самого богатого бека. Быть не только женой, даже служанкой такого человека, как Ага, великое счастье! Тебе он читает свои газели, с тобой делит хлеб и постель... Ты - счастливая женщина".

- Это твоя дочка, Сона? Да сохранит ее аллах!

- Да будет вашей жертвой, Минасолтан...

- Жертвой пусть баран будет! Неужели аллаху будет угодно взять в жертву живого человека, если на лугах пасутся жертвенные ягнята? Не приведи аллах! - Она погладила девочку по голове и поцеловала ее в лоб. - Словно это ты, Сона...

- Да будет твой дом полным, Минасолтан, а жизнь сладкой... - Сона с трудом переводила дыхание.

Минасолтан подвела Сону и Гаратель к веранде, где стояла Джейран.

- А это моя невестка...

Джейран наклонилась и поцеловала девочку в лоб:

- А как ее зовут?

- Гаратель... Из-за нее нам пришлось убежать из дома, из-за того, что она похожа на меня... Теперь, как и тогда, я пришла просить у вас прибежища, Минасолтан, больше никого у меня нет на всей земле. - Сона упала перед Минасолтан на колени.

Минасолтан и Джейран подхватили ее под руки и с трудом подняли на веранду. Сона на глазах теряла силы, едва разжимая сохнущие губы, она полушепотом говорила Минасолтан:

- Как мне мечталось, чтобы жизнь моей девочки была непохожа на мою... Но нет... Моя несчастная мать привела меня в Шемаху, как я свою девочку, перед самой смертью. Сегодня, Минасолтан, мой смертный день, мое сердце говорит мне, что я скоро умру.

- Не говори так, Сона, аллах милостив!

- Я прошу милости у вас, Минасолтан! Не отдавайте Гаратель в чужие руки, чтоб ее миновала моя судьба... Я умираю с надеждой.

Женщины уложили больную Сону в постель, Гаратель не отходила от нее. Когда пришел Сеид Азии, он сразу же захотел увидеться с Соной. В комнате был полумрак. На подушке разметались в беспорядке длинные волосы, потускневшие, поредевшие. Восковое лицо с темными кругами вокруг глаз, впалые щеки... Его глаза наполнились слезами. К нему в дом вернулась его фея вдохновения, чтобы снова уйти, на этот раз в мир иной... "Будь проклято время, не сжалившееся над царицей фей! И что со мной сделало время, чтобы сжалиться над моей феей?"

- Не плачь, Сона, пожалей дочку...

- Я плачу от счастья, что успела дойти...

- Я рад, что ты вспомнила о нас...

- Из этого дома никто не уходит без надежды, Ага, я всегда помнила об этих словах Минасолтан...

- И хорошо сделала! Вот сейчас Ага пойдет к доктору Мирзамаммеду за лекарством... Он знающий человек и поможет тебе... Ты, наверное, простудилась... Попьешь лекарство, станет тебе лучше. - С этими словами Минасолтан подошла к двери: - Джейран, детка, если печь разожглась, согрей молока для Соны! - Потом обернулась к сыну: - Как удачно, нам привезли с кочевья молоко, сливки и творог! Сегодня у детей праздник!

"Как много добрых людей! Хорошо, что сегодня дома есть еда..."

Сона тихо заговорила, будто сама с собой:

- О аллах! Зачем я появилась на свет? Зачем?... Не увидев ничего хорошего в жизни, я уже ухожу из нее. О великий создатель, почему твоя кара настигла меня? За что? Одному ты даришь радости, а другому только страдания и мучения. В чем моя вина, что ты не дал мне вкусить ни одного из созданных тобою благ? Не узнав, зачем пришла, я ухожу. Ты создал меня, ты меня забираешь... Справедливо ли это? Смею ли я спрашивать тебя об этом? Я, обойденная тобою во всех моих мечтах... Нет бога, кроме аллаха... Ты всемогущ и справедлив, но не ко мне...

- Не плачь, Сона, во всем виновато время, в которое нам выпало жить...

Но она ничего не слышала, устремив глаза в потолок, она молила:

- О аллах! Во имя справедливости и правды исполни только одну мою просьбу! Только одну! И если ты выполнишь ее, я прощу людям все обиды и оскорбления, забуду обо всех невзгодах и лишениях, которыми меня оделила короткая жизнь на земле! О аллах! Прошу у тебя пощады для моего ребенка! В последние минуты своей жизни прошу тебя: защити мое дитя, я не говорю от земных и небесных бед, это в твоей власти тоже, но не это страшит меня больше всего, защити ее от бед, творимых созданными тобой людьми! Не дай ей мою судьбу! Не карай ее за несовершенные грехи! Не попрекай куском хлеба, пусть она заработает его своим праведным трудом!

О аллах! Я умираю с надеждой и прощаю тебе мучения, которым меня подвергали созданные тобой люди!

... Сона вернулась в дом Минасолтан, чтобы уйти из него в последний путь. В последние минуты ее окружали самые близкие для нее люди на земле: дочь, Ага, Минасолтан. Если бы только было возможно, я бы склонилась над ее постелью и прошептала бы ей на ухо: "Не бойся, Сона, не страшись за дочь, сестра! Твой род не погибнет. Твое дитя не пропадет. Первое время после твоей смерти она будет жить и учиться у Сеида Азима, а потом по настоятельной просьбе Тарлана он пошлет Гаратель к человеку, который мог быть ее отцом, в Ашхабад. Она получит образование в Тифлисской женской школе для детей мусульман и станет одной из первых учительниц в своем крае". Это знаю я, а несчастной Соне не довелось об этом услышать...

Ей казалось, что кто-то присел на край ее постели и взял ее руки в свои, поцеловал в закрытые глаза и шепнул: "Дорогая сестра, спи спокойно! Твоя жизнь кончает свой бег! Не грусти о ней. Не волнуйся за дочь! Спи спокойно..."

Мы вернулись в прошлое, чтобы увидеть прекрасного, не ко времени залетевшего в те края лебедя, царицу фей, чей талант и вдохновенное искусство рождали прекрасные стихи и газели нашего поэта, чья жизнь и неземная красота зажгли неутоленную жажду любви у одного из друзей поэта... Мы видели ее, но успокоить, утешить уходящую из жизни не смогли...

"Свет очей моих, ага Тарлан!

Все живое умирает...

Прочитав эту фразу, не подумай, что этой известной формой выражения соболезнования я хочу известить тебя о том, что смерть посетила дом твоих родных. Нет, это не так, брат мой! Покинула мир твоя несчастная Сона, да упокоит аллах ее душу! Закончились безмерные страдания, которые великий создатель послал самому красивому, самому нежному цветку из его сада. Время было несправедливо к ней!

От Соны на память в нашем доме осталась ее дочь, тринадцатилетняя девочка по имени Гаратель, точное воспроизведение Соны.

Как я тебе писал, Сона была служанкой в доме друга Махмуда-аги Алияр-бека. По совету Алияр-бека и с собственного согласия Соны ее выдали замуж. Казалось бы, жизнь ее наладилась. Но несчастья не оставили ее в покое. Полтора года назад умер отец девочки, а спустя год хозяева Соны, один за другим, покинули этот мир. Полновластным хозяином дома стал злой, неправедный человек, и Сона вместе с девочкой были вынуждены в страхе покинуть дом. Случайная встреча Кербалаи Вели в дороге отсрочила ее смерть на несколько дней. Он доставил ее в наш дом, когда доктор Мирзамаммед уже ничем не мог ей помочь. Доктор сказал нам, что болезнь уже долгое время подтачивала ее силы, а сильная простуда и наступление весны ускорили течение болезни.

Я не хочу доставлять тебе излишние переживания описанием последних горестных дней Соны. До последнего мгновения она не теряла сознания и все ее мысли были о дочери, о Гаратель.

Сона увяла как роза, родилась как бутон на ветке в пору весеннего цветения и увяла при дуновении морозного ветра.

Протяни мне руку из чужой земли, согрей своим дыханием, Тарлан! Без тебя и друзей я совсем как в пустыне, ага Тарлан. Где ты, брат мой? Я в растерянности, смерть Соны нанесла моему сердцу неизлечимую рану.

Дорогой друг мой, брат мой Тарлан!

Дела в нашей школе могли бы быть лучше. Не хотел тебя огорчать, но должен сообщить, что меня отстранили от преподавания в городской школе, а наша школа едва светится, словно угасающая свеча, вот вот погаснет. Если бы не помощь друзей, все было бы кончено. Вокруг меня сжимается круг моих врагов. Тарлан, я и сам не знаю, почему эти недостойные слуги аллаха не понимают, что я стараюсь именно ради них, ради будущего их детей.

Хоть нам живется трудно, но мама говорит, что в память Соны вырастит Гаратель как собственную внучку и с помощью аллаха выдаст ее замуж за порядочного человека, вскормленного праведным молоком.

Будь здоров, мой брат Тарлан!

Привет тебе от Махмуда-аги и Рза-бека.

Всегда твой С е и д А з и м М у х а м м е д о г л у Ш и р в а н и.

Двадцать первого числа... месяца... года".

Подходил к концу пост. Минасолтан была приглашена в дом богобоязненного Мешади Ганбара на праздник окончания поста. Старший, Мирджафар, ушел в гости к матери Джейран - бабушке Беим. Младший спокойно посапывал в люльке, остальные дети поужинали и теперь слушали сказки, которые им рассказывала Гаратель.

Сегодняшний праздничный ужин в честь окончания поста Джейран готовила для двоих, для себя и Аги. Она расстелила старенькую скатерть, расставила на ней чашки, блюдца и тарелки. В середину поставила пиалу простокваши, приправленную растертым чесноком. Джейран приготовила мясной фарш с луком, рисом, сушеной зеленью, тщательно промыла засоленные на зиму виноградные листья и начала в них заворачивать фарш. Когда все голубцы были готовы, она залила их кипятком и поставила варить на небольшом огне. К приходу Аги его любимое блюдо - голубцы в виноградных листьях - долма будет готово. Душистую кашу из рисовой муки на молоке, присыпанную корицей, она прикрыла крышкой, чтобы не остыла. К чаю будут сладости - янтарного цвета ногул, приготовленный из сахарной пудры и крахмала. В маленьком блюдечке лежали несколько сухих фиников, почти черного цвета, ими следует начать трапезу после целого дня поста...

Джейран услышала звук открываемых ворот и шаги Сеида Азима. Сердце ее затрепетало. Испарина покрыла лоб, слабость одолевала ее. Несмотря на то что она кормила грудью ребенка, она не нарушала поста. Голод мучил ее, болью сводило желудок, она едва держалась на ногах, но, превозмогая дурноту, Джейран вышла на веранду встретить мужа.

При виде пожелтевшего, осунувшегося лица Джейран сердце поэта сжалось: "Как вырвать из ее сердца эти страшные, мучительные обычаи? Пост иссушает не только физически, в таком состоянии человек перестает мыслить... Семь долгих недель с восхода солнца и до появления на небосклоне первой звезды мусульманин должен соблюдать абсолютный пост: ни грамма пищи, ни глотка воды! Ничего! О аллах!" Но он ничего не сказал жене, а только спросил:

- А где мама?

- Ее пригласили к Мешади Ганбару на праздник окончания поста...

- Слава аллаху, что этот день наконец наступил!... Значит, мы ужинаем вдвоем?

Сеид Азим ласково прикоснулся к подбородку Джейран и, приподняв его, заглянул в ввалившиеся, измученные голодом и усталостью глаза. Джейран, улыбнувшись, мягко отвела взгляд. Хоть она уже давно была женой Аги, родила ему несколько детей, врожденная скромность и воспитание не позволяли ей смотреть прямо в глаза мужу и открыто говорить о своих желаниях.

- Да... Минасолтан сказала, чтоб мы не ждали ее, она поздно придет.

Они рука об руку вошли в дом. Сеид Азим, вынув из кармана несколько длинных тонких конфет в красочных обертках, разделил их между Гаратель и остальными детьми. Потом снова вернулся к двери, отворил ее и беспокойным взглядом уставился в небеса... Но знака, что время пришло, он не нашел... "Скорее бы Джейран могла взять хоть кусочек хлеба..."

Его окликнула Джейран:

- Ага, Ширин принес тебе письмо!

Она подошла к нише и взяла с полки конверт. Сеид Азим ласково погладил ее по щеке и вскрыл конверт. Письмо было от Тарлана, он сразу увидел.

"Свет моих очей, мой дорогой поэт!

Как всегда, мой первый вопрос о твоем здоровье. Если же спрашиваешь о нашем житье - бытье, то сообщаю тебе, что у меня все по-прежнему.

Дорогой друг! Расскажу тебе здешние новости, которые, как это ни странно, связаны с нашим прошлым. Я встретился с одним из непосредственных участников той старой истории. Не буду забегать вперед, начну все по порядку... Уже довольно давно в этих краях появился один из наших соотечественников. Я встречал его на базаре, в лавках. Я узнал, что это Ага Самед - купец из Ширвана, открывший в здешних рядах базара свои лавки. Сначала мы только здоровались, потом стали часто беседовать... Мы ровесники, и хоть я не стремился к установлению близости ни с кем, я почувствовал, что Ага Самед искренне желает со мной подружиться. И наконец я прекратил свое вынужденное затворничество, причина которого тебе известна: я не хотел, чтобы какие-либо сведения обо мне просочились в родные места... Мы стали бывать друг у друга. Беседы и воспоминания связали нас. Одиночество и жизнь на чужбине превратили нас в братьев. И вот однажды, во время очередной беседы, он раскрыл мне душу, которую, как я предчувствовал, отягощают какие-то неприятности. Мне казалось, что не только землетрясение погнало его из родной Шемахи.

Дорогой брат! Он признался мне, что был одним из разбойников банды Алыша и - ну не чудо ли? - спас от смерти мою несчастную Сону.

Я расспросил его о подробностях убийства танцовщика Адиля. И вот что я узнал: самым главным подстрекателем убийства был мой отец! Он и платил наемным убийцам. Я и сам подозревал, что в этом деле была его рука. Дело не только в том, что он при свидетелях избил и унизил меня, он был главным виновником всех происшедших со мной несчастий. Рассказ Ага Самеда всколыхнул воспоминания и опасения.

Дорогой друг! Береги себя от беды! Остерегайся Моллу Курбангулу, Алыша и человека, который не достоин светлого имени отца. Пусть аллах милосердный хранит тебя от них! Как жаль, что ни меня, ни Ага Самеда нет рядом с тобой. Мы лучше других знаем этих черных людей. Хоть рядом с тобой немало друзей, все же беспокойство не оставляет нас.

Ага Самед очень изменился после той страшной истории. Возможно, на него больше всего подействовало мужественное поведение моей Соны перед лицом возможной гибели. Она предпочла смерть бесчестью. Ага Самед усиленно занимается самообразованием, изучает русский язык, читает книги по разным отраслям знаний, которые находит у здешних преподавателей. Он очень способный человек, жаль, свое образование он начал слишком поздно, иначе он мог стать одним из служителей просвещения нашей бедной нации. Мы оба поддерживаем связи с представителями местной интеллигенции, участвуем в литературных спорах о прочитанных книгах. Помогаем вновь открытой школе для местных иранцев. Узнав, что я иногда вношу средства на нашу школу, Ага Самед изъявил желание участвовать в пожертвованиях на последующие годы. Более подробно о нашей жизни я смогу рассказать тебе, если с помощью аллаха мы встретимся!

Я уже заканчивал свое письмо, как получил твое. Что можно сделать, брат? Сейчас у нас нет другого выбора, кроме как надеяться на карманы великодушных людей.

Я подружился здесь с человеком, которого выслали из России, из самого Петербурга. Он рассказывает удивительные вещи! "Можно надеяться на то, что придет время, когда школы и дело просвещения не будут нуждаться в жертвователях, само государство будет содержать их!" - говорит он. Кто знает!..

Передай от меня привет Минасолтан и моей невестке Джейран.

С постоянным почтением.

Твой брат Т а р л а н.

Да, дорогой Ага! Сюда только сейчас дошла дурная весть о том, что Исмаил убил своего младшего брата Мухаммеда. Точно ли это? Я никак не мог поверить, потому что знал Исмаила с детства. Это кроткий и тихий человек, что могло толкнуть его на преступление?

Ага Самед говорит, что город, где такие, как Алыш, становятся "Мешади" и приобретают влияние, где брат убивает брата, должен разрушиться. Он все больше раскАйвается в совершенных им ранее преступлениях и говорит, что стыд не позволяет ему смотреть людям в глаза, что только помощь несчастным и бедным позволит ему жить дальше.

А теперь самое главное, Ага, теперь я обращаюсь к тебе с просьбой!

Я убежден, что ты поймешь меня, дорогой друг, и станешь на мою сторону... Я уже писал тебе, что любовь к Соне будет вечно жива в моем сердце и не даст мне ни полюбить кого-нибудь, ни жениться! Будет справедливо, если я возьму на себя заботы о ребенке моей любимой, которая на правах моей племянницы будет единственной моей наследницей. Я хочу помочь ей получить образование, хочу сделать ее счастливой в соответствии с моими взглядами и требованиями времени.

Дорогой брат! Прошу тебя каким-нибудь образом переправить девочку ко мне. Может быть, с одним из надежных купцов, едущим торговать в наши края. Или же привези ее в Баку и посади на судно, которое отправляется в Новый город на другом берегу моря, куда я и приеду за ней из Ашхабада. Любой путь, выбранный тобой, я сочту лучшим. Здесь есть преподавательницы, которые берутся выучить девочку необходимому курсу на русском языке. Я постараюсь выучить дочь моей Соны так, как бы это сделала сама ее мать, если бы могла! Я постараюсь, чтобы из девочки получилась учительница - первая в Ширване. Это будет моим подарком родине.

Если ты выполнишь мою просьбу, я буду обязан тебе до конца моих дней.

Хочу сообщить тебе, что по твоему совету я подписался на газету "Пахарь", мне ее пересылает один из бакинских купцов. Я был счастлив прочитать в одном из номеров твое стихотворение. Да принесет аллах силу твоему перу, свет твоим глазам. Теперь ты - опора для тех, кто думает о счастье своего народа, брат мой! Будь здоров и счастлив, аллах милостив! Радуй нас добрыми вестями о себе.

Твой брат Т а р л а н.

Ашхабад. Двенадцатое число... месяца... года".

Ужин был уже готов, но время прекращения поста еще не наступило. Джейран не находила себе места, старалась подальше обходить накрытую скатерть, азан все не начинался.

"Ах, Джейран, Джейран!" - сердце Сеида Азима сжималось от жалости. Он поднялся и выглянул в окно:

- Наверно, уже пора?

Тупая боль в желудке не прекращалась, но Джейран была неумолима:

- Нет, подождем, еще азан не начинался... От кого письмо, Ага?

Сеид Азим понял уловку жены отвлечь его внимание и улыбнулся:

- Из Ашхабада, от ага Тарлана... Джейран, как Гаратель? Не устаешь ты от лишнего человека в доме?

- Что ты! Только бедная девочка очень тоскует, все плачет о матери... Никак не могу успокоить ее.

Сеид Азим решил, что сейчас самое подходящее время сказать о просьбе Тарлана, только следует сделать так, чтобы ни Джейран, ни Минасолтан не обиделись.

- Оказывается, у Гаратель есть дядя... Узнав о смерти Соны и о том, что девочка после ее смерти осталась у нас, он написал мне письмо, в котором просит отправить девочку к нему. Ты постепенно подготовь ее к мысли, что лучше будет для нее переехать на жительство к дяде... И маме постарайся объяснить...

- Как жалко, Ага! А может быть, ей лучше остаться у нас?

- Нет, Джейран, у каждой птицы свое гнездо! Раз дядя изъявил желание забрать ее, мы не имеем права задерживать ее у себя. И потом, подумай сама, там она не будет стесняться, считая, что живет у своих... Да и дядя хочет сделать ее наследницей, своих детей у него нет...

- Ах, вот как?

Их беседу прервал чистый громкий голос Кебле Мурвата: "Нет бога, кроме аллаха!.. Идите к лучшему из дел... Аллах велик!"

С плеч будто упал тяжелый груз, никогда еще поэт не ждал этого крика с таким нетерпением.

- Ну давай скорее! - сказал он торопливо и быстро подсел к скатерти. Он протянул жене блюдечко с финиками и пиалу с родниковой водой.

Ласковая забота мужа, торопливость, с которой он желал поскорее закончить ее мучения, вызвали слезы на глазах Джейран, жаркая волна горячей признательности и любви покорила все ее существо. Она откусила кусочек сушеного финика и запила глотком воды...

- Джейран! Почему ты меня не слушаешь?

Женщина опустила глаза. Она ела с трудом, словно училась есть заново. Проглотив, она спросила:

- О чем ты?

- Ты сама прекрасно понимаешь, о чем... Тебе нельзя поститься! Поверь мне... Прежде всего потому, что ты кормишь грудью ребенка. Ты даже не представляешь, какой грех берешь на душу: ребенку достается меньше молока, потому что ты голодаешь. Да и себя ты изводишь этим изуверским постом, ты очень ослабела. Это больший грех, чем не поститься; ведь в коране сказано, что от поста освобождаются больные, кормящие грудью и путешествующие, словом, все те, для кого требуется большая затрата сил. Джейран! Поверь мне!

- Я тебе верю, Ага, но... я не могу есть в пост, боюсь... И без того о нас говорят такое... Узнают, что я не пощусь...

Больше, чем голод, Джейран угнетало сознание того, что о ее муже ходят недобрые слухи, ее страдания нельзя было ни с чем сравнить. До этой минуты Сеиду Азиму казалось, что изнуренность Джейран, постоянная тоска в глазах связаны с голодом, теперь же что-то необъяснимое во взгляде жены заставило его насторожиться. С необычайной теплотой в голосе он спросил:

- Джейран, родная моя, что случилось? Что за горе ты прячешь в своем сердце?

Ах, если бы всегда голос Аги был таким ласковым!... Ах, если бы чаще слышать эти нежные нотки в его голосе!... Чего бы она не отдала за это! Она боялась за свою любовь, за свою семью... Можно сказать Are о слухах, которые доходят до нее? Сплетни ли это? Она не знала, как приступить к разговору, который давно рвался с языка. Сколько дней она искала повода для беседы, случая остаться с ним наедине... Он целыми днями в школе, пишет до полуночи, часто засыпает с первыми петухами... Его часто не бывает в городе, он много ездит... При Минасолтан ей не хочется затевать тяжелый для всех разговор. Такого случая, как сегодня, может, скоро не представится. Уже давно Гаратель отговорила свои сказки и уложила детей спать и сама улеглась в постель. И младенца Джейран успела покормить грудью перед сном... Она снова посетовала на судьбу, что Ага дал такое имя ребенку...

Жизнь в квартале давно замерла. Скоро вернется от Мешади Ганбара Минасолтан, и снова она промолчала... Но Сеид Азим сам пошел навстречу разговору:

- Иди ко мне, Джейран! - Он лег на сложенное вдвое стеганное шерстью одеяло, усадил жену рядом и положил голову ей на колени. Ее лицо залилось краской, будто это была их первая брачная ночь. - Расскажи мне, родная, что тебя гложет... В чем дело?

Джейран положила руку на голову мужа и начала поглаживать волосы на висках. Он губами поймал ладонь, потом прижал руку жены к щеке:

- Ну, начинай!

Джейран заговорила... По мере того как Джейран выговаривала то, что скопилось у нее на сердце, что горькими уколами ранило ее душу, у Сеида Азима горестно сжимались губы... Он не мог видеть страдания Джейран. Как успокоить ее? Ведь она кормит ребенка, молоко будет горьким, если душа матери скорбит... Он повернулся лицом к коленям жены и прижался, схватив руки Джейран, покрыл их страстными поцелуями, в которых смешалось раскаяние и любовь...

- Джейран, дорогая! Разве моя жизнь не проходит перед твоими глазами? Видела ли ты меня пьяным или навеселе? К чему скрывать? В молодости это случалось... Но с тех пор, как я понял, чему я обязан посвятить свою жизнь, я полностью освободился от желания взбодриться напитками... Что же касается того, о чем ты говоришь... Ты сама знаешь, я человек, влюбленный в красоту, в любое ее проявление... В красоту поэзии и музыки, в красоту прекрасного танца и старинной книги... Я ищу прекрасное в человеке, в природе, разве ты этого не знаешь, дорогая, родная моя?

Джейран незаметно для себя поддавалась очарованию голоса возлюбленного и словно в полусне ответила:

- Знаю...

- Знаешь... Прекрасное заключено во всех формах жизни вселенной... В цветах и травах, в горах и ущельях, в мужчине и женщине... Разве первая улыбка младенца не доставляет такое же удовольствие и радость, как только что распустившийся бутон? Как прекрасна красота молодой женщины или изящные манеры и благородство молодого человека! Аромат рейхана, мугам или газель... Ты же знаешь это, Джейран?

- Знаю...

- И все же непристойные слова нашли ход к твоему сердцу... Поэт без полноты знаний жизни мертв... Пусть подозрения растают и улетучатся, как дым. Не обращай внимания на слова и сплетни невежественных, ничтожных людей. Моя любовь постоянно с тобой. С детьми...

- Знаю...

- И еще, родная... Для того чтобы тебя не могли коснуться разговоры досужих кумушек, в свободные часы старайся читать книги поэтов, имена которых тебе хорошо известны, вот они перед тобой на полке... С каким трудом мне удалось собрать эти прекрасные книги! Здесь и те, что я покупал в годы странствий, и те, что в наш дом попали при посредстве Мешади Гулама... Хагани и Низами, Фирдоуси и Саади, Хафиз и Физули... Если ты вчитаешься в произведения великих поэтов прошлых веков, то поймешь, что поэзию всегда питает красота, что ею жив поэт, что именно красоту на все времена славит в своих творениях...

Слова мужа были бальзамом для измученного сердца

Джейран, хотя и не могли полностью успокоить ее: она рада была бы забыть обиды, но не могла... Какое ей дело до тех, кто жил сотни лет до нее? Рядом с ней любимый, и она не хочет ни с кем делить его любовь... Но вслух стыдливая женщина только сказала:

- Хорошо, Ага...

Послышался стук захлопнувшихся ворот, наверно, вернулась Минасолтан. Сеид Азим поднял голову с колен жены и облокотился на мутаки. Джейран пошла к двери, чтобы встретить свекровь. Взяла у нее из рук чадру и неторопливо сложила.

- Вы еще не спите, дети?... Джейран, детка, ты совсем измаялась, иди ложись... На утро я все сама приготовлю... Ну как, хорошо отметили окончание поста?

- Да, мама...

- Ага! Тебе понравилась долма?

- Да, мама... А как вы праздновали у Мешади Ганбара?

- Очень хорошо, только волновалась о вас...

- Почему?

- Сидели голодные...

- Так и ты ведь сидела до первой звезды голодная?.. А ужин, который приготовила твоя невестка, разве может оставить человека голодным?

Джейран услышала в похвале мужа продолжение предыдущего разговора; она уловила, что он не оставляет надежды успокоить ее, значит, понимает, что окончательно утешить не сумел... Она ушла в детскую покормить грудью Омара...

Сегодня поэту хотелось поработать ночью. Он поднялся и подошел к книжной полке. Здесь были собраны поистине прекрасные книги. Какие имена!.. Но порой сомнение вкрадывалось в душу: займут ли его сочинения книжные полки тех, кому доведется жить в будущем? Будут ли его читать?.. Он просматривал книги по истории, литературе и языку, выбирая, чем займется сегодня. Даже теперь, когда годы учебы так далеко позади, он ежедневно старался узнать что-нибудь новое, ранее неизвестное ему.

Но мысли о разговоре с женой не оставляли его ни на минуту в этот вечер... Нельзя ранить ее непорочное сердце ядом страха и сомнения, нельзя и заставить умолкнуть злые языки... Враги и недруги избрали сейчас мишенью его семью... "Нет, господа "закрытые", курбангулу и алыши. Я хорошо знаю ваши коварные намерения, но я не сдамся! Пока я жив, я буду трубить о вас на весь мир! Вам не удастся сломить мой дух, заставить меня молчать при виде ваших козней, вашей тупости, вашего стремления играть на невежестве людей.

Отношение людей друг к другу... Отчего столько злобы? Почему возникает вражда?.. Козни, гонения... Горько от сознания, что невежды порочат твой талант, предают проклятьям твое стремление просветить народ. Разовьется ли поэзия, если чернь и фанатичная толпа ждет лишь повода, чтоб расправиться с поэтом, уничтожить его?"

Он вспомнил, как пришла весть, всколыхнувшая поэтов Ширвана: русскому поэту устанавливают памятник! И устанавливают в самом центре России, в Москве! Как будто он генерал или царедворец.

Сеид Азии слышал о Пушкине, но мало читал его. Известие о том, что Пушкину поставлен памятник, так потрясло его, что он и не помнил, как потянулся к перу, и полились строки об "Александре, сыне Сергея, великом поэте", "мастере волшебного слова"...

Настанет ли день, когда и в его родном краю возвысятся памятники несравненным Хагани, Низами, Физули?.. Возможно ли такое?

Долго не давалась концовка стихотворения о Пушкине. Наверно, потому, что не очень знаком был он с творчеством поэта. Почитатели Сеида Азима Ширвани не поверили бы, что их кумир, мастер экспромтов, столкнулся с трудностями: эти стихи рождались долго, особенно финал... Вот она, заключительная строка, и стихи обрели законченность:

Он при жизни снискал и великий почет, и любовь,

Ныне славой стократной венчают народы его!*

______________ * Перевод А. Клещенко.

Над домом поэта этой ночью снова взмахнула крылом фея вдохновения, рука без устали скользила по бумаге, ширазский пенал почти до самого утра стоял раскрытым перед поэтом. Новые мысли, доселе не испытанные чувства обуревали его...

Джейран прилегла рядом с малышом, чутко прислушиваясь к тому, что происходит в соседней комнате. Она, кажется, задремала, но ненадолго, повинуясь внезапному порыву, поднялась на ноги. Подойдя к очагу, она бросила в огонь щепотку соли и горсть высушенных трав, купленных у знахаря от сглаза, и начала молиться: "О аллах! Защити моего Агу от земных и небесных бед! О великий аллах! Спаси отца моих детей Мирджафара и Хаджар и моих младшеньких от злобы, клеветы, наветов и обвинений! Прояви к нему милосердие!" Имен Айши-Фатьмы и Сеида Омара она не называла. Она не могла называть девочку Фатьмой, как Минасолтан, ни Айшой, как Сеид Азим. Девочке она говорила "дочка", а Омару - "дитя".

В соседней комнате горела свеча, и как факел пылала душа поэта. "О аллах! Сделай так, чтобы любовь к моему народу никогда не ушла из моего сердца. Борясь за него, мне приходится испытывать все больше и больше мучений, но я их не боюсь! Ты можешь удесятерить мои страдания, чем сильнее они будут, тем крепче я буду держать в моих пальцах перо. Я иду навстречу страданиям, и невзгодам, раз они выбрали меня своей жертвой! Кто готов страдать за свой народ, тот воистину любит его! Пусть я сгорю, как свеча... Пусть сейчас меня понимают лишь единицы, но придет время, когда меня поймет весь народ. Поймет, какие страдания и муки претерпел Сеид во имя его счастья и просвещения..."

Пусть на куски меня разрежут, не перестану я кричать,

Свирелью буду петь, пока в груди дыханье у меня.

Я - птица, сад мой - небеса, и клеткой стал мне тленный мир.

Не странно ль, как она тесна - все мирозданье - у меня?

Сейчас приют мой - небеса, но я, душа, не одинок,

Семья предшественников есть и есть призванье у меня.

Я в этом мире одинок, и, кроме горя по тебе,

Нет ни защитника, ни друга при расставанье у меня.

Пусть жизни караван прошел, душа, напрасно не кричи,

Пусть колокол судьбы - стихи - звенит в гортани у меня.

Звучит повсюду голос мой, и с ним, Сеид, я не умру,

Пусть в нем бессмертье обрету - одно желанье у меня.

Сеид Азим внезапно успокоился, он понял, что смерть его не пугает: "Нет, напрасно усердствуют те, кто угрожает мне смертью. Я не одинок: у меня были предшественники, есть и последователи. Жизнь не прекратится. Были и до меня поэты, будут и после меня. Не будет в живых меня, а мои газели будут звучать, люди не забудут имя Сеида. Но главное не в этом... Главное сейчас то, что я успею написать еще, вот это страшит моих врагов больше всего... Нельзя терять время, нельзя закрывать глаза на дурные дела... Алышей и "закрытых" пугают не газели. Только злая сатира способна заклеймить их!"

Когда Минасолтан вышла во двор для совершения ночного намаза, она увидела в комнате сына свет:

- Детка, ты еще не спишь? Да буду я жертвой твоего предка. Ты не устал разве?

- Я сейчас ложусь, мама, не беспокойся...

- Побереги себя, детка, силы уже не те...

- Да, вспомнил, мама, когда утром встанешь к намазу, скажи Ширину, пусть приготовит коня...

- Куда ты собираешься, детка? К добру ли...

- В Агамаммедли, мама...

- Зачем? И почему сейчас? Да будет мама твоей жертвой, детка!

Взяв материнские руки в свои, он ласково взглянул в лицо Минасолтан и понизил голос до шепота, чтобы Джейран в соседней комнате не услышала, что ее муж остался совсем без денег...

- Мама, Керим-бек из Агамаммедли обещал мне зерно и корову... Прошло много времени с тех пор; наверно, он забыл о своем обещании. А у нас зерна почти не осталось. Не хотелось ему напоминать, но сейчас другого выхода нет. Если я постесняюсь, может, он не постесняется, а если я не постесняюсь, съезжу, может быть, при личном свидании он и вспомнит о своем обещании. Тогда у детей и молоко и хлеб будет... Впереди зима, не поеду сейчас, в сухую осень, - похолодает, совсем не смогу из дома выбраться. Пока дорога хорошая...

- Да, детка, тогда совсем не сможешь поехать...

- Не волнуйся, мама.

- Аллах милостив, детка!.. Может быть, переждать немного?... Не спешить в путь?... С одной стороны завяжешь, с другой развяжется... Аллах милостив!

Губы поэта скривила ироническая улыбка: "Да, да, конечно, а как же? Аллах милостив! Аллах милостив! Но он так высоко и далеко, что часто его милость запаздывает... Аллах милостив... Аллах милостив..." Внезапно часто употребляемые матерью и всеми окружающими людьми слова стали отдаваться в нем ударами сердца, в такт с ним складывались стихи, он речитативом начал читать остолбеневшей матери:

Да, мама, милостив аллах!

А как же, милостив, конечно!

О, как он милостив, аллах!

Одно и то ж, одно и то ж!..

Минасолтан сначала ничего не могла понять, но потом, решив, что сын полон серьезных намерений и вовсе не собирается шутить, стала повторять за ним: "Аллах милостив!"

- Мама! Ты не волнуйся, на обратном пути из Агамаммедли я хочу заехать в Гаравелли. Приятным закрою неприятное: Гейбат из Гаравелли пригласил меня на свадьбу сына.

- Пусть аллах принесет счастья молодым!

- Я обязательно передам им твое пожелание, мама...

Минасолтан глубоко вздохнула и погладила сына по сутулой спине:

- Ну что же, детка, поезжай! Пусть аллах принесет удачу твоей поездке...

- Пусть лучше Керим-бек принесет ее мне, мама!

Минасолтан не поддержала шутку сына, она, как и Джейран, молила аллаха ежечасно за него и малышей...

- Уповай на аллаха, сынок, мы все в его власти... Пусть аллах вселит в сердце Керим-бека благую мысль вспомнить о семье его верного слуги, Сеида Азима, что тогда останется делать Керим-беку?

Она снова погладила согнутую спину, и будто какая-то сила перетекла от нее к сыну, так велика была ее любовь и преданность. Поэт собрал свой пенал, на рассвете он должен покинуть дом. Необходимо хоть немного поспать...

А Минасолтан не могла уснуть, в тревоге и беспокойстве уста ее шептали:

- Аллах всемогущий! Дай моему сыну удачи, облегчи его путь, помоги в делах! Не дай ему опозориться перед женой и детьми своим безденежьем, своим неумением принести в дом хлеб. Что делать? Ты сам создал его таким. О всемогущий! Всели праведные мысли в голову Керим-бека и доброту в его сердце, чтобы мой сын не вернулся домой с пустыми руками, чувствуя себя виноватым перед семьей.

Чуть свет она была уже на ногах, а когда поэт проснулся, во дворе его ждал конь, которого Ширин Абдулла накрыл попоной и привязал к воротам.

Он выезжал из дома, когда в конце улицы послышался голос Сироты Гусейна, который уже с лотком на голове шел к Базару.

Мать плеснула водой на дорогу из чаши, как это делают в каждой мусульманской семье, когда кто-нибудь из дома уходит, уезжает в путь. Поэт взглядом попрощался с Джейран, он бы с удовольствием поцеловал ее нежное лицо, но традиции не позволяли сделать ему это при матери. В сердце закралась печаль, когда он перевел взор на Минасолтан:

- Не болейте, мама! - И пришпорил коня.

Дороги... Ширванские дороги, по которым мы уже не раз проезжали с вами...

На пустынной дороге он был один... Утомляло ли его одиночество? Пугало? Нет, конечно, нет. Скорее, он любил оставаться один. Неистощимое воображение поэта создавало собеседника, с которым поэт коротал путь... То собеседник возникал из прошлого, то увлекал его в будущее... То воображаемый спутник был другом, то оказывался врагом... И теперь, как всегда, Сеид Азим пустился в путь ради семьи, ради куска хлеба... Тяжелые, утомительные, горькие воспоминания о голодном дне "голодного года"...

... Чтобы отвлечь детей от мысли о еде, Сеид Азим рассказывал им сказки, вспоминал стихи детских лет. Но из его затеи ничего не вышло. Стоило ему прерваться, как дети спрашивали его: "Джейран сказала, что хлеб будет утром. Правда? Хлеб дядя Ширин принесет?" Или обращались прямо к нему: "Хлеб купит Ага? Пойдет и купит?" Старшие были тогда совсем маленькие... "О аллах! Какое страшное несчастье - голод. Не испытывай меня голодом, аллах всемогущий! Я не могу смотреть в лицо голодным малышам, не могу видеть осунувшееся лицо Джейран. Мама прячет глаза от меня, и я готов провалиться сквозь землю..." Он вспомнил давнишний разговор, тихо переговаривались Джейран и Минасолтан:

- Мама, давайте я приготовлю фасоль с тыквой, а если добавить сушеного кизила, будет очень вкусно...

- Нет, детка, - вздохнула Минасолтан, - кизил кислый и вызывает аппетит, дети захотят хлеба... Лучше свари фасоль на воде, а тыкву порежь кусочками и испеки на сковороде без масла. Фасолью они наполнят желудок, а сладкая тыква будет детям вместо лакомства.

"О аллах! Я всю свою жизнь молил тебя не вынуждать просить милостыню. Где же твоя хваленая справедливость? Зачем ты обрекаешь на голод безгрешных детей? Или мою мать, которая ни разу в жизни не пропустила ни одной молитвы? Или Джейран, которая одного за другим вскармливает детей грудью, не пропуская при этом установленных тобою молитв и поста, и каждый раз просит тебя о своих детях: "О аллах! Пожалей моих детей! Пошли им больше хлеба насущного!" Но разве ты ее слушаешь, аллах? Где же твое милосердие? Ты высшая сила, могучая, неодолимая... К кому же мне еще обращаться?.."

Он и не заметил, как завыл, засвистел ветер, точно залаяла стая волков... Поднялся из-за гор смерч, мгновенно смешавший землю с небом, ураганной силой швыряя в лицо снежными хлопьями, все пространство заволокло мраком. Пронизывающий ветер проникал сквозь хорасанский дубленый тулуп и чуху под ним, калмыцкую мохнатую папаху срывало с головы. Папаху подарил шапочник Алигулукиши, бог знает с какой целью, возможно отдавая сеиду узаконенную подачку... Хорошо, что поэт не забыл под модные с недавних пор в этих краях штиблеты натянуть на ноги шерстяные носки, собственноручно связанные и присланные Дастагюль - старшей женой Гаджи Кадыма - хозяина зимовья Белоглан, к которой Ага заезжал по дороге в Арабчелтыкчи... Сеид Азим потуже завязал белый башлык, которым была обернута папаха, подарок родственника из Ягсая, где окончил жизнь покойный дед поэта... Подарки... Подарки...

Он представил себе дом, где Джейран, согревая дыханием замерзшие руки, засыпает в мангал угольную пыль, потому что крупные куски давно сожгли. Ей надо разжечь оставшуюся со вчерашнего дня угольную пыль до того, как проснутся дети, чтобы хоть немного согрелся дом и дети не простудились, потом покормить орущего от голода младенца, потом остальных, потом...

В богатых домах еще с вечера топились жаровни, раскаленные угли источали плотный, дающий постоянное тепло жар. Хозяева, удобно устроившись на тюфячках, подложив под голову мутаки и подушки, грели ноги у мангалов, поставленных под специальные металлические столики, поверх которых натягивали покрывала до самых подбородков. На столиках стояли подносы из меди, прекрасной лагичской работы, наполненные поджаренными зернами пшеницы, кукурузы или гороха, с кишмишом и финиками, ядрышками фундука и грецкого ореха. Слуги подавали чай или жирный с разными приправами плов. Конечно же это были богатые, зажиточные дома. А что сейчас у них дома?..

Когда Минасолтан и Джейран увидели готового к путешествию Сеида Азима, мать задала свой обычный вопрос:

- Куда ты, детка, к добру ли?

Сеид Азим старался не встречаться взглядом с женщинами. Как положено, он вел разговор со старшей из них.

- А что может быть недоброго, будь проклято зло!... Мне необходимо отлучиться...

- Далеко ли, родной?

- Пока еще не знаю точно, мама, если немного задержусь, не волнуйся...

Минасолтан конечно же знала, куда едет сын. Но Джейран устыдилась спросить у мужа, куда он собрался, и потому свекровь подоспела на помощь:

- Хорошо, сынок, поезжай, да принесет тебе аллах удачу...

Как хорошо, что не надо еще раз объяснять, что в путь его гонит страх голода. "Молодец, мама, сама все понимаешь..."

- Будьте здоровы...

- Возвращайся здоровым... - Привычным взмахом она плеснула воду вслед сыну. - Пусть аллах будет с тобой!

... Мысли о матери не оставляли его ни на минуту, она всю дорогу была рядом. Щемило сердце: "Мама моя, трудолюбивая, неутомимая, отдавшая мне в жертву свою молодость, лучшие дни своей жизни! Сначала мама растила меня, теперь растит моих детей, она не жалеет своих сил, чтобы в доме всегда был мир. Самая благородная из женшин, самая самоотверженная из матерей, моя мама! Если бы я решил отвернуться от веры пророка Мухаммеда, моего великого предка - посланника аллаха на земле, то стоило мне вспомнить его слова о том, что рай на земле под ногами матерей, как я взял бы назад свое решение... Рай под ногами таких матерей, как ты, моя мама! Да буду я жертвой твоей, моя опора и поддержка!"

Мои мысли, дорогой читатель, о матери Сеида Азима, о матери поэта Минасолтан. Когда я слышу песни, в которых звучит признательность матерям за их бескорыстие и долготерпение, мне кажется, что каждая о ней, о матери поэта...

Всегда провожает его из дома Минасолтан. В который раз провожает, в который раз выливает вслед ему воду, чтобы путь его был гладок. "Уеду и снова вернусь, а увижу твое лицо, и надежда вернется ко мне..."

Материнские глаза постоянно устремлены на дорогу, по которой уехал сын, томятся ожиданием и тоской, лучики морщин уходят от прищуренных, вглядывающихся в даль глаз. "Воды текут неустанно, и сердце не устанет ждать..."

Среди сотен шагов, среди тысяч звуков она старается уловить шаги сына; сердце готово разорваться на куски, только бы узнать, по какой дороге он вернется...

Что может быть дороже слова "дитя"? Сколько раз ее губы шептали "детка"? Сколько раз молили аллаха пощадить ее "детку"? Нет на земле святилищ и домов аллаха, где не возносились бы молитвы и не отдавались жертвы во имя счастья и жизни самого дорогого существа.

- О детях не беспокойся, детка, в доме осталось немного муки, накормим, и тыква есть... Ты занимайся своими делами, поезжай спокойно.

Мешади Ганбар, спешивший к утреннему омовению в баню Галабазара, счел доброй приметой раннюю встречу с потомком пророка:

- Да буду я жертвой твоего предка, Ага, как я рад тебя видеть! Что это ты так рано? Или тоже в баню собираешься?

Сеид Азим поздоровался с соседом, подумав с усмешкой про себя: "Лысому только расчески не хватает! В такую погоду и на пустой желудок только бани недоставало..."

А Мешади Ганбар не унимался:

- Да будет над тобой милость аллаха!.. Но, Ага, в такую погоду лучше из дома не выходить. Ты ведь поэт, лавки на базаре у тебя нет, значит, никакие заботы тебя не гонят, не то что у меня... После молитвы мне надо спешить в лавку, а ты можешь сидеть дома, греться у мангала, облокотясь на подушку...

Словоохотливость и болтливость Мешади Ганбара раздражала поэта, но Сеид Азим не мог ответить ему. "И он мне завидует! Если бы твой аллах, сосед, вместо пшеничной каши со сливками, имбирем и корицей, что ожидает тебя после молитвы, принес моим детям кусок хлеба, это было бы для меня праздником..."

- Веселый ты человек, Мешади Ганбар, клянусь аллахом...

- Хорошее настроение, Ага, - признак праведности духа...

"Что чувствует твой праведный дух, Мешади, когда ты заключаешь очередной временный брак у моллы?.. - с усмешкой подумал поэт. - Конечно же воды галабазарской бани смывают все грехи с человека, не пропускающего ни одного религиозного омовения, ни одной молитвы..."

- Извини меня, Мешади Ганбар, здесь мой путь расходится с твоим, мне сюда... Счастливого омовения, да укрепится твоя вера!

Мешади провел пальцами, выкрашенными хной, по окрашенной бороде, кивнул головой в островерхой папахе:

- Пусть аллах будет милостив к тебе, Ага. - И неторопливо зашагал в сторону Галабазара, до бани оставался один квартал.

"Посмотрим, принесет ли мне удачу праведная физиономия Мешади Ганбара? Проклятье дьяволу! Дорога все время идет вверх, ветер бьет в лицо. Но мне необходимо добраться до Агамаммедли. Сейчас мне больше не к кому обратиться. К Махмуду-аге? Нет, нет! С тех пор как я послал ему последнее стихотворение - подношение, прошло полтора месяца. Даже самому терпеливому может надоесть поэт-бедняк. В последнее время и настроения нет присутствовать на меджлисах в его доме. Я стараюсь и на глаза ему не попадаться. Одна надежда на Керим-бека и его обещание. Авось вспомнит..."

Когда рассвело, ветер ненадолго стих. В разрывах облаков на фиолетово-синем небосклоне, словно груды белого хлопка, высились вершины гор. В холодном горном воздухе дышалось полной грудью, но чем выше склон уходил вверх, тем больнее становилось дышать, словно льдинки проникали с каждым глотком воздуха в легкие. Потом Сеид Азим почувствовал, что задыхается, ему показалось, что башлык туго обхватил горло и стиснул его. Он развязал концы башлыка, но легче не стало. Лоб покрыла испарина, вынув из кармана хорасанского тулупа платок, он насухо вытер лоб. Но тут заметил, что бороду и усы обмело инеем: его горячее дыхание мельчайшими белыми льдинками оседало на лице и выбивающихся из-под папахи волосах. "Странно, мне одновременно и жарко и холодно. Голова вспотела, спина мокрая, а руки и лицо заледенели..." Он спешился, растер руки снегом, вытер их насухо платком, потом засунул руки в рукава тулупа. Маленькая передышка, казалось, восстановила его силы. Он шел, ведя коня на поводу, вонзая палку в глубокий снег, пытаясь определить дорогу, опасаясь ям и оврагов, коварно спрятавшихся под слоем снега. Он с частыми остановками медленно продвигался вперед. Ему казалось, что далеко, далеко внизу, в низинном ущелье, стелется дым над крышами домов, а может быть, серая мглистая пелена заволокла даль... Ни одного живого существа под этим белым покрывалом... Но вот снова завыла поземка, закрутила клубки по дороге, все круче, все выше вздымая снежное веретено, и вот уж сплошной стеной повалил, посыпал снег. Сразу потемнело. Ветер ворвался под полы тулупа, проник сквозь рукава и воротник. Сеид Азим задохнулся, закашлялся и, став спиной к ветру, прижался головой к боку коня.

- Ага, да буду я жертвой твоего предка, что ты делаешь здесь в такое время, когда не видно даже хвоста идущего впереди коня?

Сеид Азим с трудом оглянулся на голос. Какое счастье, что он встретил человека!.. Он узнал говорившего. Это был младший брат давнего знакомого Сеида Азима - Гаджи Нусреддина из Гейляра - Мехъяддин. Поэт глубоко вздохнул, ветер высек слезу из его глаз...

- Сынок! Погода поначалу не обещала быть такой жестокой... Да, давно я не видел моего друга Гаджи Нусреддина...

- Ага, видно, важное дело толкнуло вас на дорогу в такую непогоду? сказал Мехъяддин, а сам подумал: "О аллах! К добру ли? Почему такому светлому и знающему человеку не помогает его предок?"

- Сынок! Мне очень нужно повидать твоего брата... "Он мне поможет, только ему я могу поведать о своем горе... Ты думаешь о моем предке, парень, я тоже... Если бы у моего предка была сила, то его детей не перебили бы как овец в Кербеле, а их жен не угнали бы в плен..." - подумал поэт и усмехнулся.

А Мехъяддин уже спрыгнул с коня, подошел к Сеиду Азиму и помог ему взобраться в седло, плотно подвязал подпругу, вскочил на своего коня, и они вместе заспешили к Гейляру...

Не здесь, так там... Гаджи Нусреддин спас Сеида Азима от беды: разделил поровну, что имел в доме, и, спасибо ему, дал ему возможность продержать семью, не дать голоду выкрасить лица шафраном. А господа, летом дававшие обещания поделиться с семьей поэта осенним урожаем, то ли забыли свои клятвы, то ли нарочно заставляют его ждать и надеяться, желая получить поэтические восхваления, которые, как они понимали, оставят их имена в сокровищнице поэзии народа... "Люди не обязаны содержать меня. Откуда им знать, что заработанные учительством деньги я отдаю на нужды моей школы?"

Возвращаясь в город, поэт все время пути думал об одном: он должен заранее готовить продукты на всю зиму, не ждать наступления холодов, чтобы они всегда были готовы на случай несчастья... Что бы с ним ни случилось, семья не должна погибнуть. Эти мысли часто приходили к Сеиду Азиму, но он понимал и то, что мысль мыслью, а запастись едой на зиму не удастся... Кто поможет? Откуда взяться запасам? Все труднее и труднее жить, на неделю вперед заглянуть страшно... "Аллах всемогущий! Пусть уйдет день голода и больше не вернется!"

А в городе поэта ждала недобрая весть. Так всегда: отлучишься на некоторое время, а приедешь - и непременно узнаешь что-то такое, отчего на душе делается горько.

Вот и теперь - не успел вступить в город, как ему сообщили: прошлой ночью мороз расправился с лоточником Сиротой Гусейном...

Как можно в это поверить? И сразу всплыло в памяти: "Да что ты, сосед, разве он заболеет? Разве кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтоб он охнул? Да он крепче камня!.. Над нами воля аллаха! Наверно, он у него в милости, избавил голого от хлопот со стиркой..."

Больше никто не услышит песенок Гусейна в Мануфактурных и Бакалейных рядах Базара. Осиротели кварталы Иманы, Минахор, Сарыторпаг, кто теперь будет разносить халву на лотке? И каждый, кто встретит нового лоточника, вспомнит Сироту Гусейна и его голос, распевающий о Ширване, о своей любимой...

Царица фей снова была с ним рядом. Он чувствовал это, когда возвращался домой. Ему даже казалось, что она отдавала ему, замерзавшему под ледяным ветром, свое тепло. Он каялся перед нею в необходимости писать оды-восхваления, вместо того чтобы кричать о злодействах своего времени.

- Но ты же пишешь стихи-назидания для школьников, в которых призываешь овладевать основами наук.

- Вместо того чтобы бросать вызов врагам?

- А газели о любви, о красоте?

Поэт снова ощутил прикосновение к своему лбу нежных пальцев, пахнущих цветами, ветром весны, дыханьем любимых губ...

- Я собой недоволен.

- Поэт не может быть довольным собой. Ты не первый и не последний... Поэт умирает в день, когда начинает любоваться собой.

- Я стыжусь стихотворений, которые писал с протянутой рукой, вымаливая хлеб для своих детей. О аллах! Как прав был, оказывается, мой дед, когда говорил мне, молодому: "Поэты всегда живут в большой нужде. Они вынуждены испытывать постоянный стыд перед женщиной, перед семьей, что не могут достать пропитание для детей. Они вынуждены унижаться перед сильными и богатыми..." Я не сумел выполнить его пожелание: никогда не просить, не ставить свою музу в зависимость от властителей мира... Ради одного мешка пшеницы, ради тулупа или абы я протягивал руку... Сквозь мои стихи проглядывает нищета. Я стыжусь грядущих поколений.

- Как же ты думаешь о своих преемниках? Ты что же, считаешь своих потомков неблагодарными, невежественными? Ценители поэзии и родной литературы, которым в дар ты оставил свою поэзию, которым старался внушить свои идеи, ради которых шел на муки и страдания, поймут тебя. Не тревожься, будь спокоен, они поймут тебя.

- Может быть. Но что мне сказать моим детям, моей семье? Могут ли они простить меня? Вся их жизнь проходит в лишениях, голоде и невзгодах, долги отягощают мою совесть. Я стыжусь моего старшего сына Джафара, стыжусь матери...

- Не тревожься! Они не осудят тебя... Если твой народ не умеет защитить своего поэта, то к детям он сострадает и защитит их!

- А если мне придется уйти навсегда? И скоро?

- Я уже сказала, не тревожься, если твой народ не сумел защитить тебя, то защитит твоих детей, не одна семья теряет отца... Со всеми так случается...

Из всех собеседников, которых рождало воображение поэта, самым лучшим была царица фей, беседы с ней наполняли сердце поэта надеждой, радостью, верой. Страх стал неведом ему, вернулась решимость, окрепло перо. Будто на его пути вновь забил свежий родник, будто он вновь увидел в изумрудных одеждах луга, залитые яблоневым цветом сады, поля распустившихся маков, прохладные, прозрачные ручьи.

Дороги, одиночество дороги...

Разве воображение поэта даст ему остаться в одиночестве?

СВАДЬБА В ГАРАВЕЛЛИ

Месяц назад из Гаравелли Сеиду Азиму передали приглашение на свадьбу. Давний знакомец поэта Кебле Гейбат женил внука Гулу, сына своего сына. Передавший приглашение гаравеллинец на вопрос, кто из ашугов будет петь на свадьбе, ответил, что жениху повезло: "На счастье Гулу, Салтанали, гаравеллинский бек, пригласил на свадьбу своего сына ашуга из Абдал-гюлаба. Кебле Гейбат, прознав о приезде ашуга из знаменитого Абдал-гюлаба, отправил сына к беку с просьбой прислать ашуга после свадьбы бекского сына в село, провести свадебное торжество у его внука... И бек разрешил. Иначе не видеть гаравеллинцам ашуга из Абдал-гюлаба..."

Поэту давно хотелось услышать ашуга из знаменитого на весь край Абдал-гюлаба, вот и возможность за один раз сделать два дела: оказать уважение хорошим людям и послушать народного поэта...

Еще подъезжая к осеннему стойбищу кочевников, где проводилось торжество, Сеид Азим услышал веселую музыку. Зурнач призывал гостей к сооруженной на широком лугу тойхане, похожей на яркий осенний букет на зеленом ковре. Старинная мелодия не оставляла в покое ни одно сердце, ноги сами шли в пляс.

Не успел поэт поравняться с первой кибиткой в ряду, как ему наперерез бросилась женщина-кочевница, чуть прикрыв подбородок платком. Она с ловкостью схватила повод коня, другой рукой придержала стремя:

- Ой, Ага, дорогой! Джан-джан, да буду я жертвой твоего предка! Добро пожаловать, джан-джан! Аада, Ага-мали, эй... - громко крикнула она, - эй, приехал Ага, наш родной, идите сюда, держите коня!

Сеид Азим узнал жену Кебле Гейбата Мансиму, бабушку жениха... Приветливое лицо, знакомая манера часто повторять "Аада, джан-джан" вселили в гостя успокоение. Он улыбнулся и спрыгнул с коня.

- Не утруждай себя, сестра Мансима, кто-нибудь присмотрит за конем... Рад видеть тебя!

Не дожидаясь помощи, женщина сама сняла седло с коня:

- Да будет радостной твоя жизнь, да перейдут на меня твои болезни, джан-джан, какой это труд? Мы - слуги твоего предка, маленькие люди, это ты дал себе труд: по такой дороге приехал к нам на свадьбу, возвысил нас в глазах людей... Да буду я жертвой твоего предка, Ага. - Она повернулась в сторону кибитки: - Аада, Урфат, Урфат, счастливица, иди вымой ноги Are, место приготовь, чтоб он смог отдохнуть с дороги, он издалека приехал, измучился...

Из кибитки показалась молоденькая девушка в свадебном наряде, на ее голове развивался красный свадебный шелковый платок, алый отсвет еще больше разрумянил ее щеки, которые она чуть прикрыла платком. Смущаясь, девушка поцеловала руку Сеида Азима и поставила перед ним на землю медный таз и кувшин с водой.

- Не утруждай себя, дочка...

Не слушая возражений, невеста грациозным движением закинула концы платка за спину, опустилась перед гостем на одно колено и наклонилась, ловкими пальцами развязала шнурки, сняла носки и чуть не насильно поставила ногу поэта в таз. Она вымыла и вытерла ему ноги, а тем временем в кибитке Мансима постелила гостю чистый тюфяк, бросила подушку и на разостланное перед тюфяком полотенце поставила сливочное масло, сливки, буйволиную густую сметану, овечий сыр, только что испеченный чурек. Мансима налила в пиалу свежезаваренный чай из задымленной черной посудины, похожей на кувшин, и поставила перед поэтом:

- Джан-джан, пей, родной Ага, пусть усталость выйдет из твоего тела. А когда отдохнешь, благословишь моего Гулу... Сам он очень стеснительный, не подойдет...

Поэт хорошо знал обычаи кочевников, его восхищало, что женщины, не смущаясь тем, что дома отсутствуют мужчины, с достоинством и непринужденностью встречают гостей, не закутываясь в чадру, как горожанки, и платком прикрываются лишь для вида, да и то только совсем молодые женщины, недавно вышедшие замуж, стеснявшиеся перемен, которые произошли в их жизни.

Женщины-кочевницы наряду с мужчинами седлали коней, вскакивали в седло, навьючивали и перегоняли скот, готовили сыр и масло, сливки и сметану, кормили мужчин и воспитывали детей такими же умелыми и ловкими, как они сами.

Отсюда в город, в дом поэта, посылали сыр-мотал и сливочное масло. Сеида Азима уважали как "благородного сеида" и как хорошего человека, отличавшегося от попрошаек-дервишей, молл-самозванцев. Он приезжал сюда не часто, раза два в год, но с огромным удовольствием. Гаравеллинцы отличались сметливостью, умом, чувством юмора. Они любили хорошую шутку, к месту рассказанную притчу, вовремя найденное слово.

Назойливость и наглость дервишей наталкивалась здесь на смех и непримиримость, поэтому их постоянные дороги обычно лежали в стороне от Гаравелли. Местные жители не были безбожниками, но их вера в аллаха не была слепой и бездумной. Поэт много времени проводил в беседах с этими храбрыми и гордыми людьми, результатом его впечатлений были стихотворения "Поминки по псу" и "Молла и пастух". Обитатели кочевья любили слушать рассказы поэта, особенно в стихотворной форме, с ним любили советоваться, ждали от него благословения, начиная какое-нибудь важное дело. Его, наряду со стариками, считали аксакалом. Когда он приезжал, его наперебой звали в каждую кибитку. И где бы он ни останавливался с ночевкой, в тот дом собирались мужчины и женщины поговорить с умным и благородным сеидом...

Сеид Азим выпил чай, налитый ему Мансимой.

- Так где жених, сестра?

- Я ему ноги и руки выкрасила хной, он за кибиткой прячется...

- Пойдем к нему, сестра! Проводи меня...

- Да принесет тебе аллах счастья, Ага, джан-джан...

Женщина прошла вперед, показывая гостю дорогу. Они осторожно обогнули кибитку, чтобы не привлечь ничье внимание и не смущать жениха. Чернобровый двадцатилетний парень сидел поодаль на камне, рассматривая обнаженные до икр ноги. Его ступни и ладони рук были выкрашены свежей хной, отчего приобрели густо-золотистый оттенок., Парень был в новой домотканой шерстяной рубашке и таких же штанах. "Только бы твои руки всегда были в хне и никогда бы на них не было чужой крови", - подумал Сеид Азим и приложил палец к губам, предупреждая Мансиму не прерывать раздумья жениха.

Парень улыбаясь рассматривал свои руки и ноги, возможно, он представлял в этот миг выкрашенные хной руки и ноги своей невесты. "Только чистые, невинные люди могут так улыбаться, в этой улыбке надежда на радость, на счастье, предчувствие узнавания..."

Чуткое ухо парня уловило посторонний шорох, он обернулся. Смущение стерло с лица улыбку, шею и лицо залила краска стыда, он вскочил на ноги. Поэт положил руку на его голову в тюбетейке.

- Будь счастлив, сынок! Пусть аллах помирит ваши звезды! Чтобы вместе состарились, чтобы было у вас много дочерей и сыновей, внуков и правнуков! А мы, глядя на вас, радовались бы.

Старую Мансиму обрадовало доброе пожелание Сеида, истинного потомка великого пророка, не погнушавшегося приехать на свадьбу к ее внуку...

- Да буду я твоей жертвой, Ага, за такие добрые, приятные слова.

- Будь счастлива, сестра, вместе со своими внуками.

- Сеид Ага, Урфат постелила тебе, ты пойди немного отдохни... Гейбат еще не вернулся с пастбища, он отбирает баранов для завтрашнего дня, и ашуг еще не приехал. В тойхане зурнач и барабанщик развлекают молодежь. Я разбужу тебя, когда приедет ашуг...

Огромная тойхана была набита битком. Как всегда, во главе собравшихся сидели аксакалы, и среди них Кебле Гейбат и Сеид Азим. Рядом с ними приглашенный из Абдал-гюлаба ашуг, за ним мужчины помоложе, а в самом конце - молодые. Ашуг пил чай, остальные вели беседы о проведении праздников в Гяндже и Шеки, о народных танцах, об урожае, о пастбищах. Спокойные разговоры перемежались шутками.

- Слушай, когда поведешь овец в город сдавать в канцелярию?

- Над нами милость аллаха, я еще с беком не расплатился, только сыр и масло отвез к нему в дом.

Из другого угла доносилось:

- Скажи, друг, сколько мешков шерсти удалось тебе набить после лета?

- Верблюжьей шерсти на чуху хватит... А в кармане ни гроша, чтобы купить материю женщинам на юбки...

- Ума не приложу, где я возьму четыре рубля серебром, чтоб уплатить за пастбище для скота в этом году?

- И не говори, сколько придется продать овец, чтобы набрать эти четыре рубля...

Сеид Азим знал, что кочующие скотоводы платят владельцу земли за весь пасущийся на его земле скот и за кочевье, расположенное в его владениях...

А новоиспеченный Кебле Салех, только недавно прибавивший к своему имени священное "Кебле", рассказывал соседям о посещении святого города.

- Пришли мы в Кербелу чуть свет... Всех, кто пришел поклониться могиле имама Гусейна, которому Шумр отрезал голову, согнали как скотину в одно место. Мы долго ждали на жаре, потом пришел какой-то человек и начал кричать нам что-то по-арабски, но большинство ничего не поняли. Пришел еще один и повел нас к имаму... Скажу я вам, такого мавзолея я никогда не видел: минареты все из чистого золота, ворота и ограда из серебра... Все кинулись на колени и поползли внутрь святилища, каждый старался поцеловать цепь или приложиться лбом к ограде. И снова что-то кричал первый служитель. И еще через минуту нас вывели наружу, за ограду. Предводитель паломников, из наших соотечественников, сказал: "Да примет аллах! С этого момента ты стал Кебле..."

- Кебле Салех, а что тот человек говорил вам, ты узнал?

- А зачем?

Ирония и равнодушие, прозвучавшие в словах Кебле Салеха, так развеселили присутствующих, что многие даже прослезились...

Ашуг пил чай и наматывал на ус все, что слышал, чтобы потом в своих песнях напомнить о них. Наконец один из аксакалов, вытерев глаза, обратился к ашугу:

- Братец, а может быть, уже пришло время послушать тебя? Мы ждем...

Ашуг привел в порядок свою одежду, затянул пояс на талии и взял в руки саз. Проверил звучание, подтянул струну, снова послушал и пошел по кругу, настраивая саз на ходу, отвечая на приветствия собравшихся на праздничный меджлис. Потом остановился в центре тойханы, лицом к аксакалам.

- Господа, братья, какой дастан вы хотели бы послушать?

В тойхане неожиданно воцарилась тишина. И молодые, и старые ждали выступление ашуга, но никто не решался высказать свое желание прежде стариков. Мужчины солидные, среднего возраста перешептывались между собой, но и они не спешили вылезать вперед. Тогда свое слово сказал Сеид Азим:

- Мне кажется, братья, первым должен высказать свое желание уважаемый Кебле Гейбат...

- Разумное слово...

- Свадьба его внука, ему и говорить...

- Правильно сказал Ага! Кебле Гейбат приподнялся:

- Ну что ж, раз все хотят, я скажу, только потом не попрекайте, что на свадьбе своего внука первым вылез...

Все запротестовали:

- Говори, Кебле Гейбат!

- Братец ашуг, первым делом расскажи нам про Кероглу, про его храбрость и геройство, пусть молодые послушают, и нам, старшим, интересно.

И хоть молодежи хотелось услышать любовный дастан, но все сошлись во мнении, что дастан о Кероглу лучше всего молодому жениху в назидание. Все уселись поудобнее. Ашуг переждал одну-две минуты, пока в тойхане не прекратится возня и перешептывание, потом вскинул саз высоко над головой. Воцарилась тишина.

... Сеид Азим не уставал поражаться свежести и отточенности народного сказания. Сколько раз он слышал этот дастан, и всегда он, казалось, звучал по-новому. "В чем сила этой легенды? Чем она отличается от стихов-назиданий поэтов-классиков?.."

А народный сказитель перешел уже к следующему дастану. Но прежде всего - зачин, так всегда водится у ашугов. Зачин с каламбуром или с сопоставлением добра и зла, верности и коварства. Вот и сейчас в зачине сталкиваются бедность и богатство:

Один всегда в трудах и маете,

Другой томится, лежа на тахте.

Один всю жизнь проводит в нищете,

Другой владеет всем, что только есть.

"Ах, умница! Ах молодец! Ведь только что слышал толки и жалобы, и вот, пожалуйста..."

Один закончит все, что ни начнет,

Другому же все время не везет.

Один себе и хлеба не найдет,

Другой и меда не захочет есть.

"Завидую тебе, ашуг! Ты видишь горе, видишь беду, видишь нужду..." Перед глазами поэта прошли Ширин Абдулла, Сарча Багы, Сирота Гусейн. Он вспомнил о своей семье...

Один бы другом стать тебе сумел,

Другому глаз бы вырвать захотел.

Туфарганлы Аббас, ты постарел,

А все поешь. Пора бы знать и честь.

"Вот и имя названо - ашуг шестнадцатого века Туфарганлы Аббас, будь благословен, ашуг Туфарганлы Аббас! С твоих времен до наших прошло немало лет, но мало что изменилось..."

Ашуг передохнул и со словами: "Мастера не останавливаются на втором дастане, они поют и в третий раз!" - начал свой третий дастан.

... Усталый конь медленно взбирался в гору. Радость наполняла душу, поэт знал, откуда исходит это удивительное чувство счастья. Он снова встретился с настоящим художником. "Художник... каким бы только образом ни выражал свои мысли и чувства, в каком бы стиле ни творил, если только он истинный талант, его творения - вечны!" Да, два дня назад он слышал такого поэта. У них были свои предшественники, свои учителя. И созданная ими поэзия выдержала испытания веками... Как он пел?

Прилетели соловьи

И запели о любви,

Розы внемлют им вдали,

Чуть покачиваясь...

Голубь по небу летит,

Моя милая не спит,

В красной комнате стоит,

Чуть покачиваясь.

Сеида Азима восхищала манера исполнения, музыкальность и мужественная грация, с которой ашуг прохаживался по кругу.

Гуси по небу летят

И за коршуном следят,

В небо девушки глядят,

Чуть покачиваясь.

Сеид вспомнил кибитку невесты из белого войлока, откуда выглядывали украдкой прячущие свои наряды подруги невесты, в каждую из них поэт готов был влюбиться, каждая вызывала восхищение. "О аллах! Как они молоды! Как хороши! Молодостью каждый готов любоваться..." Он посетовал на то, что многие его произведения еще непонятны простым людям... "Придет ли время, когда и газели будут исполняться на подобных меджлисах? Только образованность поможет людям понимать сложные формы поэзии. Чтобы все могли читать, все! И гаравеллинец, и шемахинец, и горожанин, и кочевник. Нужны школы, много школ для народа - это самое главное... Неужели придет такое время, когда школы откроются не только в городе, но и в селе? Чтобы и богач и бедняк могли повести детей в школу..."

Его мечты мчались впереди коня. От Гаравелли он незаметно добрался до реки Русдарчай. Конь медленно вошел в воду и остановился, опустил голову к самой воде, бархатными темно-серыми губами стал осторожно втягивать прозрачную ледяную воду. Сверкающие капли падали с его губ в реку. Сеид Азим тронул поводья, подтянул, нельзя разгоряченному животному пить ледяную воду. На противоположном берегу пастух гнал отару овец и во все горло распевал ширванскую шикесту, не подозревая, что его слышит кто-то, кроме овец. Он пел о любимой, пел о том, что в череде черных дней бывает просвет... Сеид Азим улыбнулся: "Ох, хорошо поешь, брат пастух! Мир живет не без надежды, должен прийти и светлый день... Хорошо, когда у людей на сердце теплится вера, иначе не стоило б жить! Человек всегда живет надеждой на лучшие дни. И этим он счастлив".

Его мысли отвлекла фигура, удаляющаяся от берега. Какая-то женщина, видимо, с утра стирала и сушила белье на берегу и теперь возвращалась домой. Плотно завернувшись в чадру, она положила узел с бельем на голову и, покачивая бедрами, медленно уходила все дальше.

В тот же миг сердце затрепетало, задрожало. На мгновение показалось, что женщина - Сарабеим, которая давно ожидает его на старом месте у реки... Он вгляделся... Нет, это не она...

О Сара, две твои косы благоуханны, как цветник,

А с запахом твоих волос и лучший мускус не сравнится.

Игривую танцующую походку Сарабеим нельзя спутать ни с одной другой. Эта же ступала тяжело, плотно ставила ступню. Походка могла принадлежать или немолодой, или беременной женщине, она не покачивала бедрами, а скорее переваливалась, как гусыня... У поэта сжалось сердце, с утра звеневшая в душе радость улетучилась с последними сомнениями, что женщина - не Сарабеим. Вот и это ушло...

Он взял повод покрепче, тронул уздечку, и конь, словно ждал этого, веером расстелил брызги по реке, галопом преодолел крутизну противоположного берега и пошел иноходью по мягкой пыли.

Женщина сошла с дороги, услышав за собой конский топот. Она не оборачиваясь продолжала идти по обочине, заросшей высохшей полынью и колючками. Поравнявшись с ней, всадник придержал коня и в сердце женщины закрался страх: "Кто это? Что ему от меня нужно?" Она обернулась и посмотрела на всадника. "О аллах! Так это Ага, слава аллаху!" Сердце сразу успокоилось. А Сеид Азим наклонился и забрал с головы женщины тяжелый узел с бельем:

- Сестра, ты не спеши, иди спокойно, белье твое я оставлю при въезде в город, под ивами, не торопись...

Устроив узел перед собой, он тронул коня. Женщина ничего не ответила, лишь кивнула головой. Сердце ее переполнилось благодарностью: "Пусть наградит тебя аллах, Ага, да буду я жертвой твоего предка!" Разве может ширванская женщина ответить чужому мужчине? Не должна! Даже если ее будут резать на куски, не издаст ни звука. Только в думах своих она еще долго будет к нему обращаться: "Да возлюбит аллах тебя, Ага, да оградит от бед твоего сыночка Мирджафара-агу, да будет долгой твоя жизнь! Откуда послал тебя невидимый взору аллах? Да буду я жертвой твоего предка, Ага!"

ЧИСТИЛИЩЕ

Был четвертый день месяца рамазана 1305 года по мусульманскому летосчислению, которое начинается не с рождества Христова, а с 622 года, когда пророк Мухаммед бежал из Мекки в Медину от преследователей вновь созданного им вероучения...

Прошло всего четыре дня с начала поста. Но наиболее фанатичные соблюдали пост уже третий месяц, начиная с месяца раджаб. Названия месяцев мусульманского календаря не соответствуют юлианскому, и я не буду, дорогой читатель, пытаться внести ясность, в каком месяце происходили описываемые в этой главе события. Скажу только, что мусульманский пост жесток по отношению к верующим: от самого восхода до появления на небе первой звезды нельзя съесть ни кусочка хлеба, ни выпить глотка воды, ни затянуться разок из кальяна. Особенно рьяные ревнители ислама целыми днями молились в мечетях, выясняли тонкости и различия между молитвами, заучивали новые, кое-как коротали время до момента, когда можно будет преломить хлеб.

Итак, четвертый день месяца рамазана... Шесть дней назад Сеида Азима наградили за деятельность на ниве просвещения. Правительство в лице губернского начальства оценило труды первого учителя. Враги ничего не могли сделать. А хотели, тем более что умер один из самых главных заступников и покровителей поэта - Ахунд Агасеидали. Имя поэта пользовалось любовью у ширванцев, и это рождало уверенность, будто неприятности позади. Имя его известно всем; когда произносится "Ага", все знают, о ком идет речь; если он входит в собрание, то все из почтения встают. Газеты печатают его произведения. Однако недоброжелатели и враги не сложили своего оружия... Я уже не говорю о Закрытом - Гаджи Асаде, хоть ему перевалило за восемьдесят, осанка его столь же надменна; как говорят ширванцы, острые на язык, слез с верблюда и его высокомерие с собой взял. Нечего говорить и о Молле Курбангулу, который со своим зятем - разбойником Алышем - готовит очередную пакость Are. Этих мы знаем хорошо.

Кто же еще подспудно готовит козни нашему поэту?

Черные люди... черные дела...

Был четвертый день девятого лунного месяца, четвертый день священного поста. Мечеть была набита до отказа. Полуденный намаз сегодня должен был проходить с особенной торжественностью. Место, освободившееся после смерти Ахунда Агасеидали, занял высокоученый пастырь с того берега реки Аракса. Верующие, ожидавшие назначения нового главы шиитской секты, повалили в мечеть. Вот почему сегодня в мечети было значительно многолюднее, чем в обычные дни. Среди пришедших были даже молодые сунниты. Сюда пришли и бывшие мюриды Абида-эфенди, и Молла Курбангулу, и Мешади Алыш, и Закрытый. Они высматривали в толпе своих единомышленников, чтобы быть наготове, а вдруг подвернется удобный случай расправиться с неугодным поэтом.

Сеид Азим сегодня тоже присоединился к общему намазу. Он хотел после молитвы познакомиться поближе с Моллой Худавераном, приехавшим из Ардебиля. Интересно было послушать, как он читает молитву, как отвечает на вопросы верующих во время религиозного диспута. Сеида Азима интересовало, как он относится к проблеме просвещения, будет ли новый пастырь отдавать часть пожертвований на школы. Будет ли поддерживать его в борьбе против невежд.

Молящиеся расположились правильными рядами, обратив взоры на Моллу Худаверана. Он поднял руки до уровня плеч и произнес: "Аллах превелик", и тут же все прихожане повторили за ним и движение и слово, потом следом за ним вложили левую руку в правую и, соблюдая ритм и строй, забормотали слова первой суры корана. Голоса гулко отдавались под сводами мечети, опирающимися на колонны. Молла Худаверан склонился так, что его ладони коснулись колен, и все многочисленное собрание склонилось в едином поклоне вслед за ним. Папахи, тюрбаны и островерхие шапки спрятались за согнутыми спинами. И уже в следующее мгновение со словами: "Аллах слушает того, кто воздает ему хвалу" - все опустились на колени, приложили ладони к земле и наконец распростерлись на земле. Словно могучие волны пробегали по мечети: снова все поднялись и снова все опустились, воздели руки к небесам и склонили головы в поклоне. Наконец молящиеся уселись на своих молитвенных ковриках, поджав под себя ноги, и произнесли особую молитву во славу пророка.

Проповедь, произнесенная Моллой Худавераном, понравилась всем. Сразу же после полуденного намаза купцы отослали своих приказчиков в лавки, чтобы во время их отсутствия не прекращалась торговля с кочевниками, скотоводами, уходящими на яйлаги - горные пастбища.,

Все уселись поудобнее в ожидании первых вопросов, намереваясь провести здесь время до вечернего и ночного намазов.

Молла Худаверан во время религиозного диспута хотел поговорить о сборе налога в пользу мечети в предстоящий праздник. Он начал с рассказа о роли сеидов в деле распространения исламской религии, о значении потомков великого пророка, о их высоком происхождении. Как видно, Молла Худаверан хотел использовать свое звание сеида, убеждая единоверцев. Из дальних рядов прозвучал вопрос, заданный с целью разжечь спор:

- Вы говорите о всех сеидах?

Молла Худаверан не уловил иронии и скрытых страстей:

- Конечно, место сеидов рядом с пророком, они возвышаются над всеми людьми...

- А вы не слышали о таких, которые религию рубят под корень?

- И праведных мусульман с пути сбивают...

- Среди них есть такие, что любой бабид лучше...

- Такой среди нас...

- Он суннит!

- Бабид...

- Мултаниец, клянусь пророком!

- Он призывает к тому, чтобы каждый пил несколько чаш вина ежедневно, мол, только вино способно согреть слабое тело...

Управление прихожанами было не под силу Молле Худаверану, здесь требовался авторитет покойного Ахунда Агасеидали. Каждый говорил свое:

- Вспомните его слова: "А особенно нужен нам русский язык..." Каково? "... И молле и эфенди знать русский не грех..."

- О люди, пусть сам пьет, но он детей наших портит! Завтра все станут пьяницами...

- Дети будут похожи на этих урусов, забудут религию отцов!

- Э-э, нехорошо! Постыдился бы так говорить о потомке пророка...

- Если бы он был истинным потомком пророка из рода Гусейна, разве он бы позволил себе пить вино?..

- Слушай, а! Он правильно говорит... конечно же... не пил бы...

- Да не пьет он вовсе... Не пьет...

- Праведный путь отцов не признает. Для него лучше нас урусы, армяне, молокане... О мужчина! Разве подобает сеиду с нечестивцем урусом дружбу водить? Сам покойный Ахунд Агасеидали, да примет его рай, говорил, что, общаясь с иноверцами, человек сам становится оскверненным...

Все громче раздавались в мечети голоса тех, кто поносил Сеида Азима, среди них глохли высказывания сторонников поэта. Рядом с ним оказался книготорговец Мешади Гулам. Ширин Абдулла виднелся в задних рядах. Ни Махмуда-аги, ни Керим-бека, ни других друзей. И Джинн Джавад, видно, остался под своей шелковицей.

"Такого случая больше не будет, нельзя упускать момент. Подлец я буду, если не отомщу за веру, не выполню то, что обещал Молле Курбангулу и Закрытому", - думал Алыш, понимая, что только сегодня он сможет отработать свой долг Закрытому...

И Молла Курбангулу радовался в душе, что сегодня в мечети, кроме Мешади Гулама, нет сторонников у проклятого Сеида. При таком столпотворении никто и не увидит, что происходит с каким-то человеком, пока кто-нибудь бросится ему на помощь, все будет кончено... Он обшарил глазами мечеть, стараясь обнаружить сторонников Сеида Азима, и не находил их, это наполняло его трусливую душу решимостью покончить с поэтом сегодня.

Приспешники Моллы Курбангулу и Закрытого зорко следили за действиями своего руководителя. Как только Молла Курбангулу приподнялся на коленях и вскинул вверх руку, в мечети наступила тишина. Хоть он и постарел, но привычным громким голосом моллы прихода заговорил:

- Господа! Покойный Ахунд Агасеидали, нынешний обитатель рая, был правдивым, добрым человеком. - Мечеть наполнилась бормотанием молитвы по усопшему: "За упокой его души..." - Его доброта заставляла прощать нечестивцу грехи и обманы, пороки и богохульство... Вы все знаете, кого я имею в виду. Сейчас я на нескольких примерах докажу всем присутствующим, как нечестивец обманывал такого святого человека, каким был покойный Ахунд Агасеидали.

И снова прошелестело по рядам: "Упокой его душу, аллах..." Молла Курбангулу обладал незаурядной памятью, когда же он желал быть более убедительным в своих назиданиях, то не побегал ни к каким бумажкам. Он на мгновение умолк, чтобы затем снова начать. Лишь убедившись, что в мечети все взгляды устремлены на него, он откашлялся и продолжал:

- Заклинаю вас великим создателем! Слушайте и вынесите справедливое решение:

Сожалею теперь, что, словам проповедника вняв,

В пору юности пить я надолго оставил вино.

Что это означает? Какой ширванец не знает, что зарок от пьянства он дал по настоянию именно Ахунда Агасеидали! - И снова пронесся шепот молитвы. Совершенно очевидно, что автор этих строк признается в том, что зря послушал проповедника. Прекрасно, если только жалеет... А так ли это? Вы можете сказать: "Ну что же, что жалеет, клятвы он не нарушал!" Но я прошу обратить внимание на эти стихи:

Но целебным вином вновь омылась, как светом, душа,

А надежду, что в рай попаду, я оставил давно.

Если и это не убедит вас, тогда я найду в его стишках такие строки, которые докажут вам, кто он есть на самом деле...

Молла, наверно, готовился давно к разоблачению своего противника. Его голос гремел под сводами мечети, слова вырывались изо рта вместе со слюной.

- Ну что ж. Отвернулся от аллаха - ему виднее, ему лучше знать, но и аллаху виднее, и аллаху лучше знать! Если он пьет, пусть его накажет пророк великий, завещавший нашему народу воздержание от вина! Но он противопоставляет дом аллаха питейному заведению, духовников-аскетов называет лицемерами и ханжами... Но и этого ему мало, он отказывается от великого родства с пророком, говоря, что он не сеид!

Ангел мой - виночерпий, нектар мой бесценный - вино.

Обольется пусть кровью от зависти сердце святош.

Если разум тебя не покинул, напиться спеши,

Торопись: жизнь пройдет - ничего уж тогда не вернешь.

Я не верю пустым обещаниям, я не сеид,

Все отдам я за чашу вина, что в залог ни возьмешь.

У Сеида Азима возникла мысль, что каждое слово вошедшего в раж Моллы Курбангулу словно из легенды о горной ласточке, которая из ада приносит в своем клюве огненные капли расплавленных камней и низвергает их на врагов ислама... Каждая строка из его произведений звучала богохульством под высокими сводами мечети. Противник правильно рассчитал, как подействуют на невежественных слушателей строки, полные поэтических символов.

Многим присутствующим казалось, что после слов, уличающих Сеида Азима в столь страшных грехах, разразится ураган, разверзнется земля, над поэтом сию минуту начнется суд аллаха. Но ничего не произошло, фанатики, казалось, обманулись в своих ожиданиях. И новый пастырь - Молла Худаверан - молчал.

Воспользовавшись напряженным ожиданием молчавшей толпы, к поэту пришел на помощь один из старых верных друзей. Мешади Гулам поднялся и негромким голосом сказал ясно и отчетливо:

- Клянусь аллахом, в этом могли убедиться все присутствующие: какая могучая сила заключена в поэзии нашего Аги, что даже ее ненавистник Молла Курбангулу, которого мы слушали, выучил наизусть стихи Сеида Азима. И как ни странно, повторяя эти строки, его язык не отсох...

Мешади Гулам понимал, что делает. "Этот негодяй Курбангулу нарочно читал стихи Аги так, чтобы те, кто ничего не понимает в поэзии, смогли уловить их неправедный характер, чтобы те, кто не слышал, услышали, а те, кто не знал, узнали..."

Атмосфера несколько разрядилась. Мешади Гулам пользовался уважением и известностью за свою ученость и торговые связи с купцами разных городов и стран. Многие моллы, находившиеся в этот час в мечети, покупали у него лучшие произведения каллиграфов - рукописные кораны, привезенные из святых мест - Мекки, Мешхеда, Кербелы, Наджафа. Он славился своей правдивостью и честностью. Не так-то легко было опровергнуть Мешади Гулама. Но Молла Курбангулу был не таков, чтобы после первого отпора сдаться. Он не намеревался упускать из рук только что завоеванные позиции. Как будто не расслышав выпада против него, он продолжил:

- Может, напомнить вам еретические его стихи "Поминки по псу"? Видано ли где, чтобы молла...

- Но речь идет о шарлатане, который прикрывается именем моллы! перебил его Мешади Гулам.

- Чтобы молла причел молитву над мертвым псом? Это ли не кощунство! голос Моллы Курбангулу перекрывал все другие в мечети. - А издевательские стихи об ученом богослове! Он оскорбил духовный сан человека, чьи ноги ступали по священной земле! Изобразил мошенником и лжецом! А стихи о ширванских беках?... Вы только послушайте, каким видит этот грешный человек наш край:

Здесь разум легко заменяет большая чалма,

В ней гением можно прослыть у иных мусульман*.

______________ * Перевод А. Клещенко.

Более того! Я особенно хону подчеркнуть, что произведения этого писаки сводят с пути тех, кто недавно был еще далек от совершения греха. Для примера приведу вам его газель... Не эпиграмму, а именно газель. Она не направлена против меня лично, чтобы вы не думали, что я пристрастен. Ее читают все, особенно молодежь. Пусть и наш новый Молла Худаверан послушает:

Только запах обмана нам в нос ударяет в мечети.

Ни о чем благородном никто не мечтает в мечети.

Как циновка, в ней по полу стелется низко аскет,

Жаль, что этот обман до сих пор пребывает в мечети.

Сам с собой говорит проповедник, как будто лишился ума.

Больше, кроме него, никого не бывает в мечети.

Виночерпий, наполни мне чашу остатком вина,

Утешения в горе всегда не хватает в мечети.

О Сеид, если так ненавидят поэты мечеть,

Что ж они там нашли, раз весь день пропадают в мечети?

Строки, прочитанные Моллой Курбангулу, дышали греховностью, пороком. Проповедник знал, что читать. В мечети поднялась злоба, росло раздражение, стоило только кликнуть клич... И снова под куполом мечети зазвенел голос Мешади Гулама:

- Все хорошо знают, что каждое деяние, совершаемое людьми, предначертано великим творцом и, разумеется, известно ему... Аллах велик и всемогущ, и не нам, простым смертным, указывать ему, что праведно, а что греховно! Но так как уважаемое собрание не знает всего, что написал уважаемый поэт Ага Гаджи Сеид Азим Ширвани, а сегодняшняя трибуна, как я вижу, предназначена для чтения его стихов, я позволю себе с вашего разрешения прочитать еще одно стихотворение поэта:

О аллах всемогущий, поскольку я близок к тебе,

Тебе ведомо все, что я делал в сей жизни земной.

О аллах, осчастливь же Сеида вниманьем своим

В краткий миг, как предстанет душа его перед тобой.

Аллах велик, и никто не может возвыситься над ним; осведомленный в делах своих рабов, он дарует каждому то, что считает сообразным. Сам создатель вселил в Сеида вдохновение, чтобы он смог вот так выразить мысли истинно верующего мусульманина. Если же учесть, что прочитанное Моллой Курбангулу стихотворение поэт писал в молодости, а то, что прочел я, в зрелом, то станет ясно, что сам великий аллах простил ему заблуждения юных лет. Вправе ли мы пересуживать веление аллаха?

Друзья вздохнули с облегчением: "Да упокоит аллах дух твоего отца, Мешади Гулам! Лучшего заступника Are не могло и быть!"

А враги негодовали: "Ну, погоди, сукин сын, чтобы тебя наказал святой имам Рза, которому ты поклонился в Мешхеде!.."

Сеид Азим решил, что дольше оставаться в мечети не стоит, спор не может привести ни к чему хорошему, стороны никогда не придут к соглашению. Сеид Азим поднялся, за ним Мешади Гулам и еще несколько друзей. Когда они вышли в небольшой коридорчик, где верующие оставляют свою обувь, Алыш незаметно дал знак своим помощникам и мюридам Абида-эфенди. Как только толпа увидела, что некоторые расходятся по домам, большинство поднялось на ноги и сразу двинулось к дверям, многие спешили забрать свою обувь. В толчее и суматохе Мешади Гулама оттеснили от Сеида Азима. Поэт ощутил, что попал в плотное кольцо чьих-то тел, попробовал высвоводиться, но не тут-то было. Ему даже не удавалось оглянуться и определить, куда толпа отбросила от него Мешади Гулама. Его несло общим движением помимо воли. Странное, неизведанное чувство охватило его душу, так уже было когда-то давно, у дома, где его поджидали дружки Абида-эфенди, вскоре после написания им эпиграммы на эфенди. Тогда его спас Керим-бек... Его несли плотно сдвинувшиеся вокруг него плечи чужих людей с равнодушными, холодными глазами. Ему показалось, что рядом он услышал шепот Алыша: "Ты получишь по заслугам...", злоба и ненависть горели в глазах бывшего разбойника, красная от хны борода почти касалась лица Сеида Азима.

Толпа все напирала, сжимая его все теснее и теснее.

- Эй, осторожно, задавите...

- Не толкайтесь, так недолго и задушить человека...

А сзади чей-то голос молил:

- Эй, правоверный, поосторожней, впереди Ага...

- Да буду я жертвой его предка, как он попал сюда?..- Это был голос Алыша...

Друзей охватил страх, предчувствие беды. Мешади Гулам оказался далеко позади Аги, Ширина Абдуллу толпа вытолкнула на улицу. Ширин горько вздыхал: "Ага, Ага..." Мешади Гуламу из-за скопища голов ничего не было видно. Он напрасно пытался протиснуться к поэту, невидимые клещи тянули его назад.

Внезапно руки Алыша, которые Сеид Азим чувствовал на своем теле, отпустили его. Сеид воспользовался моментом и резко повернулся спиной к стене. Он оказался лицом к лицу с враждебными, озлобленными лицами, врагов это не остановило: они плотной стеной придавили его.

Служка, в обязанности которого входило следить за обувью, в страхе взобрался на полки.

- Эй! Остановитесь! Что вы делаете?!.. Эй, люди, помогите! Ага! Дорогой!.. Ага задыхается...

Может быть, именно крик и слезы служки остановили убийц. Руки мюридов, вцепившиеся в одежду поэта, сдавливающие его грудь, тянущиеся к его горлу, чуть ослабили хватку. Те, кто стремился прийти на помощь поэту, надавили, старая дверь не выдержала, застонала, заскрипела, Алыш и его приспешники с грохотом вылетели на улицу.

- Назад, не толкайтесь...

- Дайте дорогу, освободите Агу...

- Эй, злодеи, что вы делаете? Не стыдно?!

- Ой, его совсем задушили.

Рыдал старый хранитель обуви, поддерживая под локоть Сеида Азима, который был чуть живой. К нему наконец смог пробраться Мешади Гулам. Они вдвоем вывели поэта во двор мечети, где их встретил Ширин Абдулла. Очевидцы и участники происходившего в мечети поспешили разойтись по домам. Через несколько минут огромный двор опустел.

Сеид Азим едва стоял на ногах, грудь его часто вздымалась, словно ему и теперь не хватало воздуха, лицо его было пепельно-серым. Он растерянно молчал. Друзья, взяв его под руки, повели домой.

Постель поэта все время окружали друзья, один сменял другого. Но сегодня он захотел остаться один, предчувствуя скорый конец, он испытывал необходимость собраться с мыслями... Сегодня он подводил итог прожитой жизни, итог того, чего он достиг в борьбе за свои идеалы, которые были смыслом его пребывания на земле. Он сам себе возвел в душе "чистилище" и пропускал сквозь него поступки, хорошие и дурные, отчетливо запомнившиеся и стершиеся в памяти, победные и принесшие поражения. Жизнь дарила ему наслаждения, не все из них были безгрешны, и он мучился невозможностью что-нибудь исправить. Бывало, он ошибался, но опыт приходит с возрастом, и нельзя с уверенностью сказать, что лучше - ошибки юности или мудрость старости. И все-таки, кажется, добрых дел в его жизни было больше. Его поэзия... Он надеялся, что будущие поэты вспомнят о нем, как и ученики, которым он отдал часть своей жизни...

Десять дней назад, в двадцать седьмой день месяца шабана 1305 года по мусульманскому летосчислению, или 10 мая 1888 года по христианскому календарю, ему вручили медаль за труды на ниве просвещения. Это была заслуженная награда, он знал это. Поздно пришла она... Через два дня в мечети враги дали ему бой...

На улице перед домом собирались люди. Они взирали с надеждой на каждого выходившего из дома: а вдруг что-нибудь изменилось к лучшему? Но улучшения не наступало.

Здесь собрались друзья и соседи: опечаленный Ширин Абдулла, который верил, что Are уготовано место в раю. Он стоял рядом со старшим сыном поэта Мирджафаром, постаревший Махмуд-ага, Джинн Джавад, не похожий на себя всегдашнего, Гаджи Кадыр, отец Рамазана, нынешнего семинариста, бывшего ученика Сеида Азима, молодые поэты Алекпер Сабир и Агаали-бек Насех, даже Мешади Ганбар, забывший отнести домой узелок, с которым поутру ходил в галабазарскую баню для ритуального омовения перед молитвой.

- Как Ага? - спросил Мешади Ганбар.

- В агонии...

Минасолтан не отходила от постели сына. Время от времени она смачивала дрожащими руками его воспаленные сухие губы. Глаза туманили беспрерывно льющиеся слезы, она предчувствовала неумолимость судьбы, но еще не осознавала, как близка смерть. Он по-прежнему был для нее дитя, которое не может раньше матери покинуть этот мир... На ее веку ей довелось увидеть много смертей, но это слово она не могла даже произнести рядом с именем сына. "Когда ты пришел в этот мир, все радовались, а ты плакал, мой сыночек... Ты был честным человеком, поэтому не страшись последнего часа, мой родной. Только бы мне не дожить, чтобы оплакивать тебя!.. Матери должны умирать раньше сыновей!..."

- Спасибо тебе за все, мама!

- Да буду я твоей жертвой, сынок...

- Спасибо за твое молоко, мама...

- А ты прости мне твой хлеб, мой родной... - зарыдала Минасолтан.

Джейран беззвучно плакала в углу, она готова была отдать свою жизнь, лишь бы Ага остался жить...

Мать думала, что ее сын шепчет молитву, ей было невдомек, что с ним была его фея вдохновения, уловившая, что жизненные силы оставляют его. Всю жизнь она шла рядом и в эти последние мгновения явилась, чтобы облегчить ему уход.

- Я думал, что ты уже никогда не придешь, моя фея...

- Разве я тебя покину? Разве в самые тревожные минуты я расставалась с тобой?

- Никогда... Я предчувствую свой конец, моя фея... Я расстаюсь с этим прекрасным миром, с поэзией, с моим пером, с тобой...

- Тебе трудно?

- Очень... Тяжело расставаться с близкими: мамой, семьей, детьми, друзьями... с Шемахой и Ширваном...

Чистое и нежное дыхание царицы фей лишь коснулось его лба:

- Ты не бойся, мой поэт, ты ведь не умираешь: с земли родины, куда погребут твое тело, ты никуда не уйдешь, а над Ширваном все так же будут витать твои мысли и мечты... Твоя душа останется в твоих произведениях, строки твоих газелей будут у всех на устах...

- В этих строках останутся и мои враги...

- Вспомни, мой поэт, однажды ты сказал мне: "Мир прекрасен, жаль только, что его портят такие, как Закрытый и Алыш..." И я ответила тебе: "Разве в зеленых полях и тенистых лесах не случается, что в ногу ненароком вопьется колючка, заноза?" Разве возможно, чтобы на жизненном пути человека не встретилось ни одного врага? Сдается мне, что ты не для такой жизни был создан, мой поэт. Тебя влекло не застойное болото, а стремительное течение прозрачной реки.

Улыбка засветилась на лице умирающего. Минасолтан сочла это добрым знаком: "О аллах! Может быть, ему поможет его великий предок?" А он унесся мыслями в тот день, когда вместе с гянджинским поэтом Наджи они ехали поклониться могиле великого шейха Низами - могиле царя поэтов... Сеида Азима повергло в смятение место захоронения: любой шемахинский купец мог надеяться на более достойное почитание... "Неужто и меня люди позабудут? Чем я лучше Низами?.. А впрочем, могила Хагани затерялась в Сурхабе, никто не ведает, где захоронен в Алеппо Насими, с которого живьем содрали кожу..."

Но тут размышления прервала его фея:

- Нельзя терять надежду, мой поэт! Те великие поэты жили в мрачные, жестокие века, не сравнимые с современностью. Разве не взойдут посеянные тобою семена?

- Семена добра не всегда дают всходы... Как быстро шемахинцы забыли своего певца Сироту Гусейна, а раньше дня не могли прожить без его песенок... Был бы он жив, сочинил бы песню о моей смерти...

- Это свойство человеческой памяти - забывать, мой поэт...

- Но я не в силах забыть Тарлана и его горькую судьбу, я ухожу с мыслями о несчастье Мухаммеда Сафы... Я унесу с собой память о Соне и ее неутоленном чувстве... Сколько людей рядом со мной расцветали, чтобы увянуть раньше времени...

- Время безжалостно, мой поэт, нельзя вернуть назад ни часу...

- Только истинная любовь переживет века, как любовь Лейли и Меджнуна...

- А ты сам, мой поэт?... Ведь случалось, что ты возвращался домой на рассвете, оставляя холодной постель Джейран, и мать встречала тебя словами: "Ты позоришь себя и свое доброе имя, дитя!" Разве можно было изменять такой женщине, как Джейран?

- И мама и Джейран простили меня...

- Пусть аллах простит!

- Я боюсь...

- Что аллах не простит тебе грехов прелюбодеяния?

- Я боюсь, что люди сами начнут прощать себе грехи, будут подражать дурному, станут рабами своих страстей...

- Пророк Мухаммед сказал: "Аллах прощает грехи тому, кто не упорствовал в том, что совершил их, зная, что грешит..." Ты знал, что делаешь, мой поэт?

- В коране сказано: "Не облекайте истину ложью, чтобы скрыть истину". Я знал, что делаю зло...

- Да простится тебе оно.

- Ты еще здесь, царица фей?

- А где я еще могу быть в эти минуты?

- Там, где рождается радость...

- Тебе, мой поэт, я не смогла ее подарить...

- А вот и ошибаешься. Были в моей жизни мгновения счастья, которые я не обменял бы даже на судьбу султана... Не отдал бы свои пятьдесят три года жизни за долголетие скопца и неуча...

- Аллах всемогущий дарует разум и счастье тому, кто обладает разумом.

Ему казалось, что фея вдохновения прощается с ним перед дальней дорогой.

Откуда-то к нему протянулась рука... Кто-то его повел... Куда? Он чувствовал, что оттуда нет возврата... У него лились слезы... "Я ухожу... Прощайте, родные, мой Джафар... моя мама... моя Джейран. Я покидаю вас, не оставив имущества и надежды на будущее, да буду я вашей жертвой..."

Он силился открыть глаза, но веки были такими тяжелыми, грузными.

Жизнь словно нехотя покидала его, сквозь шум в ушах до него доносились знакомые голоса:

- Клянусь духом Ахмеда-аги, каждое его слово - истина! Потомки не забудут его! - Это Махмуд-ага...

- Он богохульствовал и грешил, и этим сам вынес себе приговор! - В голосе Моллы Курбангулу звучала злоба...

- Он нечестивец и лгун, да простит мне такие слова его предок! Честное слово, бабид он, а что вы думаете? Не рога же у них растут, такие же люди, но только бабиды! - рассуждал Закрытый.

Голос Ахунда Агасеидали:

- Сказано в коране: "Пусть верующие не берут себе близкими неверных. А кто сделает это, у того с аллахом нет ничего общего, если только к этому их не принудят страхом". Перед лицом творца теперь мы разрешим наш спор, двоюродный брат...

Неожиданно умирающему вспомнился огнепоклонник, которого он видел в храме в Сураханах... Несчастный, оборванный, изможденный далекими переходами из самой Индии, он пришел сюда умирать и перед смертью молился своим богам, опустившись на сухую, покрытую коркой землю, сквозь щели которой вырывалось пламя. "Ты задолго до меня распростился с жизнью и предстал перед создателем, огнепоклонник... Куда направил тебя, неверного, аллах, вниз или вверх? Перед вечностью все равны... Неизвестный брат мой, если всех создал единый творец, почему он допустил различия между религиями живущих на земле?"

- С освоением чужого языка к нам проникнут и чужие обычаи, двоюродный брат, пьянство.

Он пытался ответить Ахунду Агасеидали, что Ширвану необходимо сближение с такой страной, как Россия, чтобы с ее помощью пойти вперед, к просвещению, но губы уже не слушались его.

- Люди забудут свой язык, если будут учиться чужому, брат мой.

"Любовь к родине не допустит этого, ты вспомни Физули, который и вдали от родины оберегал свой родной язык..." - рвалось с языка, но губы оставались сомкнутыми.

- Да буду я твоей жертвой, Ага, память о тебе останется навсегда среди моих слушателей, - улыбнулся поэту весельчак Джинн Джавад, сидя на своем камне под гигантской шелковицей.

- Свет моих очей, Ага! Ты ушел, оставив меня одного в этом мире... О Гаратель не беспокойся! Она учится в Тифлисе в школе. Гаратель Тарланова будет первой учительницей для наших обездоленных сестер и дочерей. Не волнуйся за дитя моей Соны...

- Кто еще сумеет любить так свой народ, чтобы во имя его будущего жертвовать собой?.. О люди! Он жил ради вас, и вы заставили его мучиться перед смертью! - зазвенел голос любимого ученика Алекпера Сабира. - В чем его вина? В том ли, что он намеревался открыть глаза детям своего народа, улучшить их жизнь?!

- Кто будет сражаться с миром алышей и "закрытых", моя фея? Неужели они будут праздновать мою смерть как победу?

- Спи спокойно, Ага! Пусть ширванская земля примет тебя... Твоя смерть всколыхнет весь Ширван, твое знамя подхватят молодые твои ученики, ты же сам сказал:

Звучит повсюду голос мой, и с ним, Сеид, я не умру.

Пусть в нем бессмертье обрету - одно желанье у меня.

Наступил восьмой день месяца рамазана 1305 года мусульманского летосчисления, или 20 мая 1888 года по христианскому календарю...

По ширванскому обычаю умершего хоронили в тот же день. Так велел пророк: отныне умерший принадлежит всевышнему, и живым следует как можно скорее проститься с ним.

К дому стекались толпы народа. Вынесли тело и сопровождали его на кладбище Шахандан, где желал быть похороненным поэт, его ближайшие друзья: Махмуд-ага, Керим-бек, Гаджи Омар-бек, Гаджи Самед-бек, поэты Зарухи, Рагиб, Агаали-бек Насех...

В окрестностях Шемахи есть три холма, и все они отданы усопшим. Три кладбища - Шахандан, Лалазар и Еддигюмбез - семь куполов. Эти холмы - самые живописные места моего Ширвана, будто мои соотечественники и после смерти хотели любоваться красотой родной земли.

Сегодня Шахандан принял моего поэта, моего Сеида, моего Агу...

Провожая своего учителя, молодой поэт Агаали-бек Насех гневно предостерегал врагов поэта: "Не радуйтесь, не веселитесь, господа! Сеид Азим умер, но не умерла его поэзия, не умерли его идеи! При жизни вы боялись его самого и потому расправились с его телом, но больше всего вам следовало бояться его духа. Ваши собственные дети будут читать его стихотворения, слушать Джинна Джавада, читающего его сатирические произведения, и певцов, поющих его газели, и вы задохнетесь от злобы, но сделать ничего не сможете!"

У свежезасыпанной могилы Махмуд-ага снова вспомнил слова Сеида Азима:

Звучит повсюду голос мой, и с ним, Сеид, я не умру,

Пусть в нем бессмертье обрету - одно желанье у меня.

Печальный голос скорбел об утраченном друге. Меценат и покровитель лучших талантов родного народа, знаток азербайджанской музыки своего века не ведал, что вскоре сам будет погребен на другом холме Шемахи - в Лалазаре. А спустя десятилетия, в 1911 году, ученик Сеида Азима Ширвани - Алекпер Сабир, великий азербайджанский поэт, будет похоронен на третьем холме Шемахи - в Еддигюмбез - у семи куполов. Три великих сына покоятся в родной земле.

Дорогие потомки, для вас они явились на этот свет, для вас писали и творили добро...

... Шемаха начинается с дорог... Бескрайние, бесконечные дороги... Ведущие в Ширван дороги с незапамятных времен известны торговцам всего мира. И поныне на Востоке вспоминают о караванных путях в Шемаху - сердце Ширвана. Живы до сих пор выражения: "караванная дорога в Ширван", "Шемахинская дорога", "Ширванское ханство", "Шемахинский султанат", "дворец Ширваншахов"...

Пройдет еще много веков, а женщины Востока будут укрываться шелковыми платками-келагаи под названием "шемаха", в далекой Индии и сейчас мужчины носят белую одежду, называемую "ширвани"...

Ширван пересечен дорогами. Идущие по дорогам путники останавливаются на привалы у источников Сеюдлю, Нанели, Гюллю, Минахор, расположившихся с четырех сторон света вокруг Шемахи...

Идущие из Шемахи дороги уводят сыновей ширванских в другие края. Один едет торговать, другой едет за наукой и славой, становится украшением чужих дворцов - поэтом, ученым. Что ж... Во имя славы родины не грех и послужить на стороне... Только пусть вовремя возвращаются домой... Пусть не оставляют Ширван без поэзии, музыки, без сыновей...

Пришло время расставания, друзья... Если доведется вам быть в моем Ширване, не поленитесь подняться к нашему пантеону памяти - и путь ваш обязательно приведет к трем шемахинским холмам. Приглядитесь к памятнику моего Сеида Азима Ширвани - и вы прочтете его собственные строки: "Звучит повсюду голос мой..."

Баку, 1970-1972 гг.