Глава 18 Окончание продолжения окончания интерлюдии

Скандал, да и только. Похоже, я окончательно все запутал. Меня мутит от стыда и усталости, и слава Богу, что при этом не присутствует ни один конкурирующий специалист из касасиунов. Хорошо бы Бэльян не задавал больше вопросов. Я должен быть вежлив, но, уверен, при этом он подает дурной пример остальным. Попытаюсь сделать последнее усилие. Боюсь, следующий эпизод окончится для меня не совсем благополучно…


Воцарилась тишина. Затем:

– Но я совсем ничего не понимаю, Йолл. В истории, которую вы нам рассказали, не объясняется, откуда мартышки знали ответ на загадку о «семерых, уже имеющих названья».

Это был Бэльян.

Его поддержал монах:

– Да, в ней лишь еще раз подтверждается, что загадка им была известна.

– А каким образом получилось так, что ту же самую загадку христианин загадал девочке в саду?

На сей раз Йолл принялся бить себя по лбу кулаками:

– Ох, позор мне, дураку набитому! Я же упустил самое главное! Ладно, вернемся немного назад.

Йолл умолк, дабы собраться с мыслями. Он обслюнявился, и одна капля докатилась до края подбородка, где и повисла, дрожа. Потом, когда он заговорил, она упала.

– Напомню, что, когда человек, который рос среди обезьян, начал разыскивать своего сына, он обратился за помощью к обезьяньему совету. Что я должен был сделать, так это объяснить, к кому и при каких обстоятельствах обратились, в свою очередь, за помощью обезьяны. Постараюсь сделать это сейчас.

Напомню также, что ранее я пытался рассказать «Повесть о двух карликах, которые отправились на поиски сокровищ», но меня отговорили, сославшись на чрезмерную затянутость сей истории.

– «Повесть о двух карликах» совсем не похожа на остальные ваши истории – короткие и простые. Она непомерно длинна и сложна. Ее также называют «Язык лабиринта». Прошу вас, не надо ее сейчас рассказывать.

– Я и не собираюсь, – ответил Йолл. – Мне только хотелось обратить внимание на длительность этой истории, дабы вы поняли, почему, когда Иблис рассказывал ее в пустыне христианину, был сделан перерыв для обсуждения некоторых ее тем. Будучи существами, склонными к подобного рода вещам, Иблис с христианином вскоре перешли к обсуждению богословских вопросов. Во время этого обмена мнениями Иблис и заявил христианину, что мир и все, находящееся внутри и снаружи, сотворил он.

«Я вас сотворил, а не Бог, – похвалялся Иблис. – Я радею за человека и все дела его. Я – всеведущий и всемогущий».

Христианин поставил это заявление под сомнение, и последовавшая затем дискуссия кончилась тем, что Иблис потребовал, чтобы христианин задал ему загадку или головоломку, которую он не сумеет решить, в противном же случае христианину придется по всей форме признать всеведение Иблиса и сотворение мира нечистой силой. Как только вызов был принят, Иблис продолжил прерваную «Повесть о двух карликах». Думаю, все же следует дать вам некоторое представление об этой истории, поскольку…

– Нет, Йолл! – Бульбулево «нет» прозвучало почти как рычание.

– Ладно, как бы то ни было, когда повесть была наконец рассказана, христианин вновь принялся играть тремя желаниями (способом, о котором я уже рассказывал), дарованными ему Иблисом. О чем я не рассказал – в интересах простоты повествования (всегда имеющей для меня первостепенное значение), – так это о том, что, когда после первой встречи с Иблисом христианин покинул пустыню, отказавшись от карьеры отшельника ради карьеры могущественного чародея, он затем много месяцев размышлял, стремясь подыскать вопрос, который подтвердил бы необоснованность Иблисовых притязаний. Далее, через год он возвратился в пустыню с тем, что, как полагал, было загадкой, на которую невозможно дать ответа и которая отвечала его стремлениям поставить Иблиса в тупик. (Именно в этом заключается смысл поговорки: «Каждый вопрос есть ответ на вопрос, заданный кем-то другим».) Однако, прежде чем рассказать вам о том, что произошло, когда христианин второй раз встретился с Иблисом, я должен рассказать о том, где он отыскал такую загадку, а это обязывает меня коснуться в своем рассказе истории Вашо.

Так вот, Вашо был волшебной обезьяной, сотворенной с помощью магических действий христианина. Христианин любил его и разрешал ему пользоваться почти неограниченной свободой, но в вольной этой жизни обезьяну одолевали грустные мысли. Вашо знал, что он сотворен с помощью волшебства и с помощью волшебства же может быть уничтожен. Существование его было столь же мимолетным и иллюзорным, как существование мыльного пузыря. Когда он христианину надоест, тот его уничтожит. Вашо не хотел разделять участь молодого оленя, которого кормят стеклим, или гомункулуса, который рассказывает анекдоты, но какие надежды на будущее мог питать он, продукт нескольких пассов чародейской руки? Поглощенный подобными мрачными мыслями, он раскачивался однажды на деревьях, прыгая с ветки на ветку, как вдруг оказался во фруктовом саду, где никогда еще не бывал. Внизу, на лужайке, сидела развалясь молодая дама. Завидев обезьяну, она присвистнула от восторга и жестом велела ей спуститься. (Тут, дабы не пробуждать напрасных надежд, я должен сказать, что дама не была той девочкой, с которой впоследствии познакомился в саду христианин. Нет, это отнюдь не так!) Вашо сделал, как было велено. Спустившись на лужайку, он низко поклонился и обратился к даме с учтивыми словами.

Дама улыбнулась.

«Я ищу партнера для игры в шахматы, – сказала она. – По-моему, ты подходишь. Быть может, присядешь и, пока мы будем играть, расскажешь немного о себе?»

Вновь Вашо сделал, как было велено, и мигом обнаружил, что уже рассказывает ей о своих грустных раздумьях по поводу бренности существования и о страхе исчезновения с лица земли по мановению руки волшебника.

Дама посочувствовала ему – и помогла.

«Тебе следует, – посоветовала она, – попытаться заставить его понять, что, сотворив столь чудесную и умную обезьяну, как ты, он создал нечто большее, чем себе представлял, нечто большее, нежели простое отражение его собственного разума. Испытай его неразрешимой загадкой».

«Я ни одной не знаю».

«Одну я тебе подарю».

Что и сделала.

Обезьяну терзали сомнения, однако, придя домой, она села перед своим господином на корточки и заявила, что она, волшебная обезьяна Вашо, придумала загадку, которую господин никогда не сумеет отгадать. К удивлению обезьяны, оказалось, что перспектива заполучить неразрешимую загадку христианина очень интересует. Тотчас же был заключен договор. Если христианин не сумеет отгадать загадку, он обещает, что никогда не уничтожит обезьяну силой своего волшебства. Таким образом Вашо будет дарован ему навечно. Потом обезьяна продекламировала:

«Спрошу тебя о семерых, уже имеющих названья.

Они не заплутают, не вылетят из памяти, и каждый стар и нов.

Всяк, кто живет в них, живет как в жизни, так и в смерти».

Христианин задумался.

«Надо поразмыслить, – сказал он. – Приходи сюда каждый вечер, пока я либо не дам ответ, либо не сдамся. Кстати, чем ты занимаешься днем?»

«Каждый день играю я в одном саду в шахматы с молодой дамой. Более пристойного занятия быть не может. Деревья – и те подвержены большим страстям, чем она», – ответила обезьяна.

Христианин рассеянно кивнул и отпустил ее.

Каждый вечер приходила обезьяна в дом волшебника-христианина, и каждый вечер христианин прогонял ее, не дав ответа. Так продолжалось неделю. Наконец христианин признал свое поражение.

«Сдаюсь. Каков же ответ?»

«Понятия не имею, – созналась обезьяна (ибо ответа дама ей не сообщила). – Я придумала загадку, а не ответ».

«Идиот! – вскричал волшебник. – Любой дурак может придумать загадку, которая не имеет решения! А я тут теряю день за днем всю неделю…»

«Вот именно, – поспешно вставила обезьяна. – Семь дней недели».

Вашо был спасен. Христианин, немного успокоившись, признал, что загадка хорошая.

«Я сотворил существо, которое умнее меня!» – воскликнул он.

Тут Йолл перебил сам себя:

– Мне непонятно его удивление, ибо кто не слыхал о сказителе, который глупее выдуманных им историй?

На самом-то деле он сотворил чудовище, ибо их договор означал, что, когда христианин откажется от своих волшебных способностей, а потом и умрет, обезьяна останется в живых, – и ныне она уже приобрела необычайные размеры и силу. Что же до христианина, то немногим меньше года спустя он вернулся в пустыню и предложил загадку Иблису, который молниеносно дал правильный ответ. Христианин был посрамлен и не мог не признать Иблисова всеведения. Хотя у него оставались в запасе желания, да и множество приключений ему еще предстояло изведать, в тот самый миг в рассудок его закралась черная тень. Несмотря на то, что загадка уже дважды причинила ему только вред, – Вашо с ее помощью добился свободы, а Иблис добился победы в споре, – христианину, разумеется, суждено было загадать ее и в третий раз – даме в саду, – в результате чего его постигла очередная неудача. Такова история о том, как обезьяна, христианин и дьявол состязались в отгадывании загадки.

Йолл торжествующе оглядел слушателей.

К тому времени Бэльян уже приобрел опыт в обнаружении недомолвок.

– И все же я в недоумении. Откуда узнала эту загадку дама из сада? И каким образом загадка стала известна мартышкам и обезьянам?

– Ага! Пожалуй, если вы настаиваете на том, чтобы я объяснил все до мельчайших подробностей, нам следует вернуться немного назад. Вспомним обезьян, обещавших помочь человеку, который разыскивал своего ребенка. Их старейшины собрались высоко в горах на совет. Было очень холодно, так холодно, что…

Тут Бульбуль испустил нечто среднее между зевком и стоном, и звук сей успешно заглушил следующие несколько слов.

– …и дела нет до обыкновенных мартышек. Вскоре они пришли к заключению, что, для того чтобы помочь приемному сыну в его, судя по всему, тщетных поисках, требуется более умная голова.

Тогда заговорила обезьяна, которая много путешествовала: «Надо признаться, нам недостает людских искушенности и опыта. Однако, когда я, будучи в Багдаде, воровал в садах бананы, мне случайно попался на глаза один из нашего племени, который, уверен, сумеет нам помочь, ибо он сидел в саду с дамой и не только беседовал с ней, но даже играл в шахматы».

Остальные согласились с тем, что это, должно быть, и вправду удивительная обезьяна, и со всей надлежащей поспешностью в Багдад была отправлена делегация. Прибывшие без труда нашли в саду обезьяну и объяснили ей задачу. Слушая, Вашо все больше убеждался в том, что поиски, которые затеял этот человек, окажутся напрасными. Однако он желал показаться мудрым. Поэтому, с той фатальной оракульской двусмысленностью, которая уже сгубила столь многих персонажей этой истории, он продекламировал загадку о «семерых, уже имеющих названья» и добавил: «Велите ему скитаться по городам и селениям и загадывать эту загадку всем, кого он повстречает. Только если он отыщет того, кто сумеет эту загадку отгадать, следует ему прекратить розыски. На том пускай его поиски и закончатся».

Этим Вашо хотел сказать, что человеку никогда не найти своего сына, ибо в тот момент он как раз только что узнал загадку от дамы в саду, и как попытки отгадать загадку, так и поиски, предстоявшие человеку, казались ему равно тщетными.

Но обезьяны поняли его в том смысле, что отгадавший загадку и будет сыном того человека.

Но человек, выслушавший загадку и весть, принесенные обезьянами, понял их в том смысле, что если он отыщет любого, кто отгадает загадку, то вполне может оставить всякую надежду, ибо это будет свидетельствовать о том, что поиски его напрасны. По этой причине он и был раздосадован и вылил воду, когда загадку отгадал мальчик, который рос среди волков.

Но Иблис, который за всем этим стоял, затеял это в том смысле, что загадка будет отгадана, а сын найден лишь ценою смерти отца.

То было смертоносное обилие смыслов.

Позвольте мне теперь остановиться на роли Иблиса в этой истории. Все джинны в рассказе были разнообразными проявлениями Иблиса, ибо, хотя именам и обликам его несть числа, его сатанинская сущность едина. Иблис был джинном в зубастой пещере и помощником капитана на корабле, джинном, ловившим рыбу в пруду, и сантоном на горе – все это Иблис. Он также принял облик дамы, игравшей в шахматы в саду, – дабы привести христианина к полнейшему краху. Загадку же Иблис отгадал потому, что сам ее первый и задал. Вся эта история происходила по его коварному плану и при его участии.

– Зачем же тогда Иблис выстроил такую цепь событий, в результате которой Вашо передал загадку обезьяньему совету, а тот – человеку, росшему среди обезьян, и в то же самое время повернул дело так, чтобы волчий выкормыш отгадал загадку своего отца? Неужели попросту из вредности?

– Нет, хотя это чистая правда – Иблис мучает род людской с наслаждением. Но ответ некоторым образом связан с фатальностью. Вам доводилось слышать известную старую историю о человеке, который, дабы избежать смерти, уехал в Багдад?

– Пожалуйста, Йолл, не надо, – поспешно вмешался Бульбуль.

– Ну что ж, так или иначе, Иблис желал наглядно продемонстрировать превратности судьбы. Что такое судьба, как не схема? На взгляд Иблиса, жизнь человеческая не имеет смысла. Поэтому он желал хотя бы наделить ее схемой. Иблис обладает изощренным умом, и загадка (то есть мысль, выраженная в сжатой силлогической форме) его привлекает. Как бы то ни было, таким образом Вашо сообщил загадку обезьяньему совету, и с тех самых пор обезьяны и мартышки бережно хранят ее в памяти.

Бэльян был неугомонен.

– Вы сказали, что это учебная история Веселых Дервишей. Какие же идеи ими с помощью всего этого проповедуются?

Прежде чем ответить, Йолл запустил пятерню себе в волосы (что было непросто, ибо волосы его слиплись от грязи).

– Некоторые истолковывают мораль таким образом, что в одних историях наказываются те, кто задает вопрос, а в других – те, кто его не задает. Следовательно, ни действие, ни бездействие не остаются безнаказанными. Другие полагают, что это басня о замешательстве ребенка по поводу полового акта. Лично я всегда считал, что это довольно загадочная притча о переходе от устной культуры к письменной, но, возможно, это всего лишь предвзятое мнение специалиста.

– Все это очень сложно, Йолл, – сказал монах. Затем, после некоторого колебания: – Однако подобное обилие смыслов и толкований равносильно полнейшему отсутствию смысла.

Бэльяну не хотелось задавать этот вопрос, но в конце концов пришлось.

– Еще две вещи меня смущают, Йолл. Что произошло с девушкой из леса – той, которая переспала с волчьим выкормышем, когда он отправился на свои поиски, – и разве не осталось у Иблиса еще одно желание?

Бульбуль зарыдал, но Йолл ответил:

– Ах да, «Приключения девушки из леса и сына, ею рожденного». История немного запутанная, но я должен ее вам рассказать.

Что он и сделал. Чудо за чудом свершалось перед ними – то была повесть о летающих конях, замках с привидениями, принцессах, содержащихся в неволе, зловещих бескрылых птицах, пьянящих эликсирах и обезьянах – сметливых обезьянах, кровожадных обезьянах, обезьянах-призраках, коронованных обезьянах и обезьянах, пожирающих самих себя, – но, Боже, как хотелось Бэльяну спать!


Наконец он все-таки уснул. Ему приснилось, что над ним склоняется лицо из морщинистой и распадающейся плоти. Вздрогнув, он осознал, что это Зулейка, загримировавшаяся под дряхлую старуху, и что она ждет, когда он встанет.

– Идем, – сказала она. – Немного позабавимся.

Они вышли из Зулейкиной беседки, и он с удивлением заметил, что день уже в разгаре, в торговле перерыв и лавочники, дабы прибить пыль, разбрызгивают на улицах воду. Из торгового района они поспешили в сторону особняков и увеселительных дворцов, раскинувшихся вокруг Слоновьего озера.

– Подсади меня, – сказала Зулейка.

Бэльян подтолкнул ее под зад. Она вползла наверх, потом протянула ему руку, и в следующий миг они уже сидели на стене, которая окружала сад одного из этих дворцов. Было восхитительно вновь превратиться в маленьких озорников. Ему стало интересно, будут ли они воровать фрукты в саду. Бесшумно спустились они в кусты. Пока они ползком пробирались по туннелям, образованным изогнутыми ветками, пошел дождь. Посреди сада лежал, растянувшись на подушках, человек. Бэльян узнал бесполую фигуру давадара.

Дождик был такой слабый, что давадару, который лежал, погрузившись в смутные грезы, он не причинял никакого беспокойства. В кустах появились призрачные радужные паутинки. Из медной курильницы, которая сохраняла опиум теплым и влажным, подымался пар.

С деревьев над головой Бэльяна послышались звуки невнятной трескотни. Подняв голову, он увидел мартышку, а рядом с ней, на той же ветке, – человека в халате и грязном белом тюрбане. Человек спустился к ним. Они с Зулейкой принялись шушукаться. С другой стороны сада донесся смех, потом он затих, и из-за решетчатой беседки вышли на цыпочках две девушки.

Зулейка показала на них.

– Хатун и Замора, – прошептала она.

Девушки подкрались к миске с опиумом и, схватив по пригоршне, так же крадучись удалились в сад, где и съели опиум. На краю сада произошла непродолжительная схватка за гамак, после чего Замора расположилась в нем и, вяло поворочавшись, уснула. Хатун вновь вернулась в цветник и принялась в одиночестве прогуливаться вдоль его ручейков. На слиянии ручейков был рыбный садок. Хатун остановилась, отразившись на его поверхности, и стала разглядывать рыб.

Зулейка повернулась к Бэльяну:

– Смотри и жди. Настанет и твой черед.

Потом, выйдя из кустов, она, неловко припадая на одну ногу, поковыляла к девушке. Хатун плакала, и слезы ее капали в пруд. Зулейка остановилась у девушки за спиной и, нагнувшись, заглянула из-за ее плеча в водоем.

Хатун, не оборачиваясь, заговорила прямо с отражением:

– Что ты здесь делаешь, старуха?

– Ищу тебя или твою сестру. Я пришла исполнить все твои желания.

– По тебе не скажешь, что ты способна исполнить все мои желания, – сказала Хатун, многозначительным взглядом смерив приземистую, закрытую чадрой фигуру.

– Я хотела сказать, что могу дать тебе возможность исполнить все твои желания, – последовал поспешный ответ.

– Это совсем другое дело. Ты – опиумное видение?

– Как тебе будет угодно. Почему ты плачешь?

– В этом саду отец содержит нас в неволе. Он никогда не разрешит нам выйти замуж.

– Правду люди говорят: «Когда у девушки начнутся менструации, либо выдай ее замуж, либо схорони». – Хриплым, каркающим голосом продекламировав пословицу, Зулейка непристойно пошевелила пальцами.

– Это верно. Время и мужчины проходят мимо сада. – Хатун ненадолго погрузилась в грустные раздумья, потом повернулась к Зулейке: – Что именно хочешь ты мне продать или предложить?

– Я предлагаю то, чего ты желаешь, – мужчин.

– Неужели старая карга вроде тебя может раздавать мужчин, как раздают нуждающимся и достойным корки хлеба?

– Я предлагаю тебе семерых мужчин. Любого, на кого ты укажешь в пределах этого числа, я очарую ради тебя и приведу в сад, пока спит твой отец. Это место я сумею превратить в сущую западню для мужчин.

– И ты, старуха, все это мне сулишь? Почему?

– У меня есть друг. – Тут Зулейка свистнула, и человек в тюрбане вышел из кустов. Хатун подозрительно посмотрела на него. – И у него есть друг. Друг у него очень некрасив, волосат, с неровными зубами.

Человек в тюрбане оглянулся и бросил хитрый взгляд в кусты. Бэльян поднял голову и с отвращением посмотрел на обезьяну. Обезьяна скромно потупила взор.

– И в уплату за то, что пересплю с семерыми, которых пожелаю, я должна буду переспать с тем, кого не желает никто?

– Нет, мы предлагаем поступить по-другому. Сыграем в фанты. Если все семеро согласятся и если ты сумеешь одного за другим довести их до оргазма, значит, мы трудились для тебя бесплатно. Если же потерпишь неудачу, тогда переспишь с нашим другом.

– Но это же смешно. Все они будут спать со мной, ведь я красива.

– Спору нет.

– По-моему, ты джинн. Джинны склонны к такого рода играм.

– Как тебе будет угодно.

– Любой мужчина, какого захочу! – Она захлопала в ладоши. – Вон там есть решетка, сквозь которую видна улица. Там я и сделаю свой выбор.

Человек в тюрбане уселся на ступеньки, а Зулейка поспешила вслед за Хатун, крикнув ей при этом:

– И еще одно! Что бы ты ни делала, ничего этим мужчинам не говори, иначе чары рассеются. И помни: выбирай лишь семерых. Не торопись.

Давадар беспокойно пошевелился во сне. Решетка находилась довольно далеко, и с того момента до Бэльяна доносились лишь случайные обрывки их оживленной дискуссии.

– Самое главное – одно. У него не должно быть большого зада.

– Мне всегда казалось, что самое важное – это руки.

– Невозможно заранее сказать, волосатая ли у него грудь.

– Постараюсь производить осмотр и тщательный отбор.

Испытывая головокружение, он сидел в кустах и слушал. Солнце уже скрылось за домами, но с нагретой земли поднималось дневное тепло. Обезьяна флегматично чавкала на дереве бананом. Прошло время, сгустились сумерки, и розы уже струили под сенью сада свой аромат. Наконец…

– Как насчет вот этого? Если я пропущу его, найдется ли другой, не хуже? Этот. – Хатун сделала свой первый выбор.

Зулейка поспешила на улицу, выйдя через боковую калитку. Хатун вернулась к рыбному садку и стала ждать. Зулейка возвратилась, ведя за руку юношу с завязанными глазами. Повязка была поднята, и открылись его глаза, красивые, как у газели. Молча удалились они с Хатун в беседку. Когда юноша появился вновь, человек в тюрбане встал у него за спиной и, ударив его палкой, лишил сознания.

Процедура повторилась. Вторым из выбранных был индийский купец, третьим – гибкий и крепкий бедуин, только что из провинции. Наконец Бэльяну все это наскучило, и он, поднявшись из кустов, крадучись направился осматривать сад. Звук его легких, сомнамбулических шагов тонул в оглушительном пении цикад. Повсюду в полумраке сада взор его привлекали и изумляли паутина, нити и кошачьи колыбели листвы, которая, как ему казалось, спускалась с небес, связывая все, что растет, со звездами. Так, ползучие побеги и вьющиеся стебли тянулись к звездам по стенам и решеткам, ибо незримые связи пробуждали в них растительную страсть. Вместе с благоуханием уже невидимых цветов вдыхал он эзотерическую силу и чувствовал, как движется сквозь темный дождь астральных воздействий. В открытых пространствах сада господствовала восковая маска – лицо спящего давадара, залитое лунным светом и казавшееся грозным тотемом тамошних мест. Обходя эти места, Бэльян крался из зарослей в заросли – чинар, тополей и кипарисов – к фруктовому саду.

В саду, средь косматых деревьев с их посеребрившимися апельсинами, висел гамак Заморы. Бэльян встал сбоку от него так, что освещенным остался только как бы профиль получеловека. Поступок сей был безрассуден. Что, если она проснется?

Хатун кричала Зулейке, чтобы та привела ей чернокожего мужчину. Замора проснулась. Взгляд еще, казалось, был рассеян, но губы раскрылись, и она заговорила:

– Ты кто? Где слуги? Ты – опиумное видение?

Его охватил страх, но он унял его, утешив себя тем, что в этом странном сне нечего терять. Слова его не имели значения.

– Как тебе будет угодно. Я пришел исполнить все твои желания.

– Нет у меня желаний. Я больше не хочу шевелиться, не хочу ничего делать.

Казалось, она действительно чувствует себя весьма уютно. «Ночного призрака, похоже, из меня не вышло», – подумал он.

Где-то вдалеке кричала Хатун:

– Но я хочу франка! Хочу франка неверного!

Замора и Бэльян обменялись загадочными улыбками сообщников – то есть Бэльян улыбнулся вместе с ней, сам не зная почему. Замора обратила на него более внимательный взгляд:

– Ты не опиумное видение. Потри ладонь о ладонь. Он так и сделал. В поту его ладоней возникли ниточки или червячки грязи.

– Так я и думала. Ты земной. Как и растения, все мы рождены землей и имеем общие с ними низменные побуждения. И все же перед тем, как ты меня разбудил, у меня было настоящее видение. Передо мной стояла женщина. Лицо у нее было бледное, как златоцветник, а в руке она держала нож. Она загадала мне загадку. Загадка была такая:

Сестра моя была мне матерью.

Отец отцом мне не был.

Я не была ребенком и взрослою не стала.

Кто я?

– Можешь отгадать?

Бэльян покачал головой.

– Не слишком ты силен в отгадывании загадок, – пробурчала она.

– Я не обезьяна, чтобы загадки отгадывать, – возразил он, но она уже вновь погружалась в сон.

Он все еще стоял, пристально рассматривая ее сонное лицо, когда со стороны беседки донесся голос – кто-то крикнул по-английски:

– Я тебя знаю!

Послышались звуки потасовки, и что-то тяжелое рухнуло на землю. Бэльян бросился бежать к стене, но во тьме перед ним выросла Зулейка.

– Постой. Все хорошо. – И все же лицо ее показалось ему озабоченным. – Правда, она все еще хочет франка. Для тебя это прекрасный случай.

По дороге к беседке они миновали лежавшую в высокой траве мужскую фигуру. В фигуре той было одновременно и нечто очень странное, и нечто очень знакомое. Бэльян не сумел определить причину своего беспокойства, ибо Зулейка поторапливала его, продолжая шипеть ему на ухо:

– Ничего не говори. Вспомни, чему я тебя учила. Пускай это будет завершением твоих уроков. Пора, наконец, выпустить змея на волю.

Беседка сверкала огнями фонарей. Они вошли, и Зулейка представила его Хатун.

– Знаю, он худой, зато посмотри на эти глаза. Он изучает имсаак, и к тому же он необрезанный!

Хатун казалась встревоженной, но сумела кивнуть в знак согласия. Вблизи он рассмотрел ее более внимательно. Она была похожа на даму с веером из павлиньих перьев. Сходство было, но не было, к несчастью, идентичности. Полуотражение. Он вылез из своих лохмотьев.

– Следи за этим, – сказала Зулейка человеку в тюрбане. Тот что-то проворчал. Она извлекла из складок своей одежды песочные часы.

После первого объятия Бэльян девушку почти не замечал, поскольку приступил к ритуалам разворачивания змеиной силы. Виток за витком поднимается кобра мимо живота и сквозь грудную клетку, ритмичными толчками обвиваясь вокруг позвоночного столба. Вползая в череп, она распускает капюшон и раскрывает пасть. Голова ее заполняет голову Бэльяна, как рука перчатку.

Он обнаружил, что смотрит змеиными глазами на два отдельных сада. Перспектива отсутствовала. Он действовал совершенно самостоятельно. Он управлял змеей. Глаза Хатун сперва расширились в экстазе, потом закрылись. Переворачивались и переворачивались песочные часы. Временами он слышал, как что-то тараторит обезьяна. Он вслушивался в крики ночных мусорщиков, проходивших по дороге за стеною, и в уханье сов, охотившихся в саду. В конце концов она потеряла сознание. Он почувствовал, как нарастает в нем змеиная сила. Сила эта выпрямила ему спину, и рот его раскрылся, превратившись в жуткое ротовое отверстие.

Наконец глаза ее открылись, и она пронзительно крикнула, попытавшись сбросить его с себя:

– О Боже, кончится это когда-нибудь?!

Потом давадар что-то кричал ей в ответ и повсюду бегали слуги. Бэльян не в силах был пошевелиться. Человек в тюрбане едва не оглушил его ударом, и они с Зулейкой стащили его с девушки. Боковой выход уже охранялся. Бэльяна подтолкнули, почти перебросив через стену. Последним перелезал человек в тюрбане. Он встал на стену и с пафосом произнес:

– Тамбурин сломался, и разошлись любовники. Ха-ха-ха!

Потом, спускаясь к ним, добавил:

– Да, будет его превосходительству над чем подумать. Слуги давадара уже приближались. Улицы были необычайно безлюдны. И вновь бежал он по ночным улицам, спасаясь от погони. Вновь то была искаженная картина прежнего спектакля, ибо на сей раз в побеге его сопровождали двое соучастников, не считая обезьяны, которая вприпрыжку бежала рядом. Бежали они на юг, в сторону Цитадели. Она была совсем рядом, вскоре они оказались у ее основания, на ипподроме, и стала ясна причина, по которой опустели улицы.

– Мы спасены, – сказала Зулейка. – Теперь они нас не найдут.

На ипподроме собрались огромные толпы народа. По полю, мерцая, катался огненный шар из плохо воспламеняющегося дерева. Сквозь мрак, подымая страшный шум, очертя голову скакали всадники. Султан и его приближенные играли при свете факелов в поло. Ипподром был окружен кольцом одетых в ливреи пажей, через одного державших в руках факелы и запасные клюшки. Высившиеся на противоположных концах поля стойки ворот, выкрашенные по спирали в черно-желтые цвета, сверху были залиты смолой, которая ярко полыхала в ночи. Каждый раз, как забивался гол, звучал гонг. Каждый раз, как гол забивал султан, звучали трубы. В конце каждого периода на поле верхом выезжали музыканты, бившие в литавры. Ночью игра была опасной, а толпа – возбужденной.

В толпе они были в безопасности. Упасть в такой давке было невозможно. Под музыку и щелканье клюшек Бэльян погрузился в задумчивость.

Здесь, в Каире, все горазды попусту тратить время, подумал он. Его уже воротило от одних воспоминаний о ночных играх и историях. Он вспомнил, как Эммануил сказал ему: «В восточных странах жара и праздная жизнь порождают у обывателей досужие и смертоносные фантазии». Внезапно он понял, что странного было в фигуре, лежавшей в траве в давадаровом саду. То был мертвец. И что было знакомо. То был Эммануил.

Потом он в одиночестве стоял на Байн-аль-Касрейн. Его окружала толпа, но толпа спала. Миллионы ее глаз были закрыты. Люди спали стоя, сидя, опустившись на колени. Каир замер. Даже капля из кувшина продавца воды повисла в воздухе, пораженная летаргией. Бэльян подтолкнул продавца воды локтем. Человек беспокойно шевельнулся во сне и что-то пробормотал, но не проснулся. В слабеющем свете факелов Бэльян пошел по объятой сном улице на цыпочках, дабы не потревожить спящую толпу, направляясь к Цитадели. Ничто людей не потревожило. Скрещенные пики в бессильных руках преграждали вход в Цитадель, и Бэльян протиснулся сбоку. На вершине он оглянулся и увидел город, замерший меж двумя действиями в вечной кататонии. Он направился в тронный зал. В тронном зале разболтанные позы придворных продемонстрировали крадущемуся англичанину всю вульгарность сна, незащищенность его и неведение.

На цыпочках он приблизился к трону и протянул руку к короне на голове Кайтбея, намереваясь взять ее себе, как вдруг по объятым сном залам эхом прокатился громоподобный голос:

– Все это теперь мое!

И огромная волосатая рука потянулась к нему, сбила его с ног и подняла над Цитаделью. Бэльян обнаружил, что, запрокинув голову, смотрит в глаза Обезьяны Меланхолии.

– Вот ты и увидел, как все они спят, – сказала она. – Они состарились, не достигнув зрелости. Им хотелось смеяться, и я их смешил, но они были никчемными людьми.

– Были?

– Были. – Волосатая рука опустила его на пыльную, разбитую дорогу. – Пока ты растрачивал свое время на колдовские сны и волшебные истории, а они спали, прошли миллионы лет, и Каир погиб. Заговорят ли эти камни?

Бэльян молча покачал головой.

– Камни заговорят, – эхом разнесся по руинам гортанный голос. – Ничто не уничтожено окончательно. Если копнуть достаточно глубоко, обнаружатся истоки тысячелетней каирской истерии. Город подобен разуму. Причины его гибели можно обнаружить в словах и образах минувшего, в обломках колонн и в полустертых надписях. Если копнуть, обнаружатся дороги, которые поворачивают обратно, сходясь сами с собой, каменные василиски и горгоны и повсюду арабески – кристаллический лепной лиственный орнамент, органическая жизнь, обернувшаяся смертью, – ядоносным сумахом увивающие здания. Гибель и ее причины здесь сосуществуют.

Бэльяна, ходившего по поверхности пыльного яруса, охватила паника.

– Я хочу вернуться обратно.

– Конечно, ты вернешься.

И он вернулся, поднявшись наверх с уровня Обезьяны, дабы в который раз повстречать лунатика-канатоходца, Карагоза, Шикка и Саатиха, Барфи и Ладу, и наконец – Зулейку. Зулейке он сказал:

– Причина всех моих страхов в том, что я никогда не знаю, где проснусь.


Проснулся он в подвале. Кровь жирной красной точкой отметила конец его пути.

– … твердо решив, что если не достанется он ему, то и никому не достанется, волшебник выбросил отрубленные конечности мальчика за крепостную стену.

С белой пеной, обрамлявшей рот, Йолл все еще говорил, но разбудило Бэльяна не это, а очередное появление Корню. Покрытые струпьями белые пальцы Корню были, казалось, любовно сомкнуты на шее Йолла. Потом они сжались. Точно загипнотизированный страхом кролик, наблюдал Бэльян за удушением Йолла. Взгляд застыл, а лицо посинело. Он пришел бы Йоллу на помощь, но, видя, что Бульбуль с монахом бездействуют, тоже ничего не предпринял.

Когда все было кончено, Корню вызывающе посмотрел Бэльяну в глаза:

– Я не мог этого не сделать. Он был больным животным, больше никем. Обезьяна взяла над ним верх, а Обезьяна – орудие в руках Кошачьего Отца.

Монах подмигнул Бэльяну из-под своего капюшона. Бэльян был слишком потрясен, чтобы ответить.

– На сей раз он заговорил бы себя до смерти, – продолжал Корню, – и вас обратил бы в то же рабство, но у меня для всех вас есть работа. Время не ждет. «И потому берегись, ибо неведомо тебе, когда хозяин дома придет – ввечеру или в полночь, с криком петуха или поутру».

– У вас есть для меня работа? Злобный взгляд обращен был на Бэльяна.

– В некотором смысле. Я хочу, чтобы вы пошли к Кошачьему Отцу и согласились у него лечиться.

– Не хочется мне туда возвращаться.

– Едва ли у вас есть выбор. Рано или поздно либо Отец схватит вас, либо Вейн. Охота началась. Можете сообщить Кошачьему Отцу, что мы осмотрели вас и отпустили. Это, возможно, даст ему пищу для размышлений.

Монах укладывал Йолла на стол. Бульбуль продолжал писать. Из тьмы подвала Бэльян поднялся в сумерки. Была уже глубокая ночь, когда провожатые привели его к Дому Сна. Так громко, как только мог, он постучался в дверь, оцарапав костяшки пальцев, и, поскольку на стук никто не отозвался, у самого порога погрузился в сон. Провожатые удалились, оставив его там лежать.

Загрузка...