Глава двадцать первая

В дверь кабинета начальника уголовного розыска базара негромко, но настойчиво, постучали, начальник, бросив взгляд на вечно занятого заместителя, вздернул квадратный подбородок, встряхнул вислыми плечами. И только после этого разрешил стучавшему войти. На пороге объявился меняла Жан Копенгаген, заместивший на время бригадира Слонка с его помощниками, сунулся к столу Хозяина, настороженно осмотревшись, зачастил едва не в ухо:

— Есть важная новость, объявился долгожданный субъект, не интересный разве что бездомным собакам. Вы давали на него установку.

Начальник откинулся назад, посмотрел на часы, все автобусы с периферии должны были к этому времени подойти. Валютчик Копенгаген был ему неприятен, но он чувствовал лучше других то, что требуется в тот или иной момент угловному розыску. Спросил как бы для проформы:

— Кого ты имеешь ввиду?

— Мужика из деревни, который снабдил наших менял дворянскими орденами.

— А где он сейчас?

— Мечется перед главным входом в рынок, не иначе в поисках валютчика Коцы. А того уж след простыл несколько суток назад.

— Ты разведал, куда он мог запропаститься?

— Думаю, решил вместе с Микки Маусом рвануть в столицу на поиски богатого купца. По причине вызова Пулипера, общего их настоятеля, в Областное управление и капитального шмона, в связи со слухами о кладе Стеньки Разина, на рынке нумизматов в парке Горького.

— Жиденок этот тоже исчез? — приподнял хозяин кабинета покрасневшие веки, как бы не удивившись осведомленности Копенгагена в отношении главного скупщика раритетов.

— Давно спетые, я с обоих глаз не спускал.

— Будем брать мужика? — отложил молодой заместитель авторучку в сторону. — Или поведем его до конца?

— За ним надо проследить до того момента, когда он начнет предлагать свой товар валютчикам. Выяснить, что привез в этот раз, затем пригласить в момент расчета не самого мужика, а того, кто выкупил драгоценности, чтобы они не исчезали из поля нашего зрения. У пастуха проверить паспорт, узнать, откуда приехал, где прописан, где взял царские награды. И отпустить с миром.

— Я усек, — заместитель понимающе кивнул головой.

— Если эти драгоценности окажутся при нем, — Копенгаген хитро прищурил маленькие глазки. — Во первых, Коца наверняка успел его предупредить, чтобы тот сдавал их только ему, во вторых, наши крестьяне, когда дело касается выгоды, сами не дураки.

— Ты имеешь ввиду, что мужик пришел с пустыми руками? — повернулся заместитель к сексоту. — А когда продаваец и купец придут к общему знаменателю, тогда предъявит и товар?

— Не исключено. Он, тем более, напуган с первого приезда, и убийством Тутушки, и выстрелом из пистолета в его сторону.

— Точно так, Коца, заимев немалую выгоду от сделки с ним, постарался запугать крестьянина, чтобы добыча не проплыла мимо его рук, — с неохотой подтвердил начальник предположения нового бригадира. Посмотрел на Копенгагена. — Тебе дается поручение, не спускать с него глаз до тех пор, пока он не соберется в обратный путь.

— А после?

— Мужика придется задержать все равно, хоть затаренного, хоть пустого. Обязательно отыщется крупинка золота в груде словесного отвала, припасенного им для нас.

— Заметано.

Пастух, устав метаться через трамвайные пути в надежде встретиться с Коцей, решился присмотреться, наконец, к остальным валютчикам в центре базара. Его смущало лишь то обстоятельство, что первого менялу, имевшего дело с ним, убили, а во второе посещение базара выстрел раздался и за его спиной. Но живые деньги были нужны позарез, иначе дочка с внуком и зятем обещались никогда больше не приезжать на отруб, а это грозило до конца своих дней волчьим одиночеством. Тогда для чего и для кого он столько лет старался, таская из заброшенного хутора на своем горбу доски и горбыли, оконные рамы и двери вместе с лудками. До тех пор, пока земля в одном из дворов не просела случайно под резиновыми сапогами, а любопытство не заставило расковырять ямку пошире и поглубже. С того момента родное подворье стало не слишком занимать ум, теперь оно годилось разве что на летнюю дачу на берегу Дона. И то для внуков, когда подрастут, чтобы труд не пропадал даром. Но и та сказочная находка оказалась не последней, под грудой царских мундиров отыскалась старинная карта, крепко натертая воском. Когда мужик взглянул на нее, он узнал безо всяких грамот и место, на котором стоял заброшенный нынче хутор, и стремнину Дона с береговыми изгибами, и неширокий рукав на той стороне реки, отвернувший как раз напротив толстого пня. Он в тот же момент отправился на разведку. Одному богу известно, как не утонул, пробираясь по разгулявшейся весне к месту, указанному на карте. Но он отыскал схрон по приметам, любытство даже в первый раз не заставило разрыть его немедленно. А потом весна взбесилась, все вокруг затопила полая вода, схлынувшая лишь к началу лета. Мужик ночью, уже в разгар уборочной, снова добрался на лодке до заветных зарубок и сумел взглянуть воочию на истинные сокровища. Ничего им взято не было, как заняли вековые ячейки приметы, отодвинутые во время раскопок в сторону. Пастух здраво рассудил, что всему свое время.

Мужик, озираясь по сторонам, добрался через главные ворота до центрального прохода рынка. Затаился, шмыгнув за кавказцев, торгующих картошкой, за грудой ящиков с мешками, зорко вглядываясь в цепочку валютчиков, не обходя вниманием и толпу. После последней встречи с валютчиком, банковавшим на входе, он вдруг ясно ощутил, что стал из себя представлять ценного зверька, шкурку с которого многие не прочь были содрать как по одну сторону закона, так и по другую. Вот и сейчас в поле зрения попали сразу несколько молодых парней, претендующих на роль живодеров.

— Что ты там пристроился? — оскалился на него небритый кавказец, стоявший за прилавком. — Уходи, а то башка сверну.

— Да мне из твоего ничего не надо, — попытался пастух оправдаться. — Я решил передохнуть.

— Уходи, сказал, — спекулянт замахнулся гирей. — На свалку ступай, там картошек много.

— Тю, у меня ею полгектара засажены.

— Ты не понял меня?

Пришлось вылезать снова на проход, забитый народом, откуда осмотреться вокруг не было возможности, но с первой попытки подтвердилось то, о чем предупреждал валютчик и чего опасался он сам. Получалось, что любой контакт с другим менялой грозил окончиться бедой, оставалось отыскать удобное место и ждать объявления на рынке скупщика драгоценностей, внушившего доверие. Мужик, отработав локтями, повернул к выходу, он подходил уже к воротам, когда кто-то вдруг задержал его за широкий рукав плаща. Пастух, не оборачиваясь, резко дернул плечом, но человек, захвативший брезент, отпускать не думал. Мужик, обернувшись, увидел нагло ухмыльнувшегося коренастого мужчину средних лет.

— Куда это мы так спешим? — спросил он. — А со мной поговорить не желаешь?

— Чего тебе надо? — ощерился пастух. — Пусти, я опаздываю на автобус.

— Успеешь… ты не Коцу, случайно, ищешь?

— Какого такого Коцу?

— Валютчика, который стоял на входе в базар.

— Никакого валютчика я не знаю.

— А он просил меня встретить тебя и обслужить.

— Как обслужить?..

— Взять то, что ты принес в этот раз, — мужчина по свойски ухмыльнулся. — Не волнуйся, деньги у меня водятся тоже.

— Ничего я не приносил, и сейчас ничего нету, — насупился пастух угрюмо, интуиция подсказывала, что из этого места ноги нужно уносить немедленно. — Я за колбасой приехал.

— За колбасой? В деревенских магазинах полки опустели, как в советские времена?

— У нас и магазинов не было, как жили на всем своем, так и продолжаем жить.

— Интересный факт, — мужчина недоверчиво прищурил узенькие глазки, поправив под мышкой объемную сумку, перебрал пальцами по рукаву плаща. Но провожать пастуха не спешил. — Ты откуда такой взялся? Из Тьмутаракани, до сих пор не исследованной?

— Нет, я не из Тьму… этой, но у нас тоже газ до сих пор не подведен, топимся дровами, лектричество когда захотят, тогда вырубят, — зачастил мужик, рыская вокруг расширенными зрачками. — Одно радиво гутарить, его не выключали никогда. А зачем тебе мои подробности?

— Я же сказал, что Коца попросил меня встретить тебя и выкупить все побрякушки, на которые вы с ним договаривались. Давай отойдем в сторонку, побеседуем в спокойной обстановке, — мужчина подтолкнул пастуха к углу между входом в продуктовый магазин и хлебной палаткой. — Заодно расскажешь, в каком районе находится твоя деревня, в которой до сих пор нет газа.

— Его нету прямо за вашим Ростовом, отъедь километров пятнадцать, хоть к неклиновцам, убедишься сам. Я туда стадо уже при перестройке гонял. По обмену, — уперся мужик на месте, снова пытаясь вырвать из цепких пальцев незнакомца рукав своего плаща. — Никакого такого Коцы я не знаю, и говорить мне с тобой не о чем.

— Не велика проблема, я тебе сейчас его обрисую, и ты вспомнишь. — мужчина схватился за плечо второй рукой. — Пошли, говорю, коли приехал.

Грубый жест мужчины окончательно лишил пастуха душевного равновесия, так себя вести могли только городские милиционеры, привыкшие деревенских не считать за людей. Он, дернувшись по направлению к воротной ферме, попытался оттолкнуть от себя мужчину, жавшегося к нему все теснее. Завязалась короткая борьба, укрепившая его в сознании, что этот человек нехороший. Пастух повертел головой вокруг, рассмотрел в толпе еще одного, похожего страждущими глазами на того, кто старался затащить его в простенок. И он завизжал от страха, от мысли, что узелок с драгоценностями, принеснный с собой, могут тоже отобрать недобрые люди. Как пропал перед этим такой-же, спрятанный в собственном подворье под застреху. В этот раз дочка с внучком и зятем точно не задержатся в родной хате, придется Новый год справлять в тоскливой компании престарелой матери и нескладной супружницы, отработавшей свое на молочно-товарных фермах.

— Отцепись, репейный, от меня, не знаю я никакого валютчика… — заголосил он в полный голос. — Я за колбасой приехал, никаких ваших коцев не ведаю…

Вокруг образовалась небольшая толпа, многие из людей посматривали с живым участием на деревенского мужика, перепуганного насмерть, пытавшегося безуспешно вырваться из цепких пальцев прилично одетого мужчины. Но не спешили вмешиваться в дебош по причине незнания вины колхозника, которому в заскорузлых ладонях не хватало лишь кнутовища. То ли он что-то утащил, то ли сплюнул, не оглянувшись. В Ростове-папе незыблемо соблюдался один непреложный закон — каждый отвечает только за себя. В этот момент высокий парень за двадцать лет разорвал живое кольцо, оттолкнув мужчину, вцепившегося в рукав, он рывком дернул пастуха на себя:

— Это мент, отрывайся от него, — сказал он негромко на ухо. — А скупщик ждет тебя во дворе знакомого тебе дома через проспект. Дергаем отсюда.

Прилично одетый мужчина растерянно прищурился маленькими глазками, но в драку не полез, сунулся сквозь толпу по проходу, завертев головой по сторонам, в поисках милицейского наряда. Народ, посчитав бесплатный концерт оконченным, тоже навострился по своим делам.

— Какой скупщик?.. — рявкнул было пастух, и осекся, без сопротивлений поволокся за парнем, вспомнив двор, в котором проводил сделку со скупщиком царских орденов. Но переспросил. — А где он сам?

— Я же сказал, во дворе дома через проспект, — повторил тот, подталкивая мужика через трамвайные линии. — Машину возле стоянки видишь? Садимся сейчас в нее и сразу к нему.

— А почему не пешком? — у пастуха снова захолонуло под сердцем. — Сколько тут итить!..

— Ты хочешь, чтобы тебя менты повязали? — перекосился провожатый, указал пальцем на мужчину спешащего к базарному патрулю. — Они разговаривать не станут, враз уши к щиколоткам приклеят.

Вазовская «шестерка» долго петляла по ростовским улицам, неочищенным от снега, пока не приткнулась к желтому двухэтажному зданию. Мужик, доверившись судьбе, не проронил за время пути ни слова, он перестал соображать, как только они проскочили знакомый перекресток, за которым стоял многоэтажный дом с закрытым двором. То ли трое молодых парней, сидящих в кабине, решили оторваться от погони, то ли запутывали таким образом следы, во всяком случае, их надо было поблагодарить за то, что увезли от милицейской расправы. Эти живодеры сначала обыскали бы в тесной камере с ног до головы, потом вволю потешились бы, а парни ни разу к нему не прикоснулись. Настораживало лишь то, что за всю дорогу они перебросились друг с другом всего несколькими странноватыми фразами. Один из парней, открыв дверцу, вылез наружу, пальцем поманил мужика:

— Приехали, вылезай, страдалец.

— А где энтот… скупщик? — решился спросить мужик, выкидывая за подножку ноги в валенках.

— Сейчас узнаешь, он тебя уже заждался.

— Где заждался? Ты сказал, что он в том дворе, который мы проезжали.

— А теперь укрылся в квартире. Холодно стало, не понял?

Парень, хохотнув, грубо сграбастал пастуха за воротник, потащил к обшарпанному подъезду, второй из пассажиров больно подтолкнул его в спину. Третий шустро поскакал вперед, открывать тяжелую облупившуюся дверь. Мужик, наконец-то, осознал, кем на самом деле являлись его освободители, по телевизору едва не каждый день показывали, как отпетые уголовники мучали простодушных граждан и предпринимателей с бизнесменами, наживших небольшой капиталец. Они приковывали их наручниками к батареям отопления, проглаживали утюгами, резали на лоскуты кожу со спины, не давали неделями пить и есть, пока приговоренные не соглашались подписать нужные бумаги, или целиком не отказывали бандитам нажитое. Пастуха продрал от кончиков пальцев на ногах до макушки морозный озноб, он понял, что церемониться с ним не станут вообще. В последние дни не везло во всем, ни с дочкой душевного разговора не получалось, ни с домашними, казаки из станицы Раздорской тоже намекнули, что нанимать на этот сезон пастуха они решили из своих. Словно найденный клад оказался запертым на тройное проклятье, снять которое стало теперь не под силу никому. Но покорно подчиняться воле судьбы означало расстаться с сокровищами, они достанутся не детям и не близким, а отморозкам, любящим послаще пожрать, да поспать с бабами покрасивши, то есть, тем, кому пришлось всю жизнь завидовать, и кого он презирал. Мужик напрягся, уловив момент, ловко ударил парня, шагающего рядом, ногой под колено, как только тот перекосился, крутнулся волчком назад, под расслабленные руки заднего, и бросился в проход между каменной стеной на оживленную улицу. Его поймали на выходе, когда оставалось перескочить порог за ту сторону забора. Но бросок для парней получился запоздалым, мало того, что пастух заверещал поросенком, по улице на их беду проезжал дозором милицейский патруль.

— Карау-у-ул, убивают! — заголосил скотник. — Помогите, люди добрые!..

Он расшвыривал от рта, измазанного розовой пеной, настырные ладони отморозков, взбрыкивал ногами, стараясь попасть в пах, царапался, кусался и дрался до тех пор, пока толпа людей не окружила место насилия, а милиционеры не решились на пресечение непорядка. Подхватив пастуха под руки, они придавили его к кирпичному ограждению, не давая парням возможности наносить удары. От женщин посыпались сострадательные замечания:

— Вконец оборзели, беспредельщики, уже за деревенских взялись…

— Морды отожрали, не ведают, на кого нападают. Что с мужика-то взять?

— Не глядят, что на одежке у него дырок больше, чем у дуршлага.

Широкоплечий парень, не выдержавший оскорблений, рявкнул на толпу:

— Этот мужик такой с виду, он богаче вас, вместе взятых.

— Никто его не грабил, — добавил второй, подмигнув милиционерам, — Ему хотели дело предложить, а он заартачился.

Один из ментов, оглядев пастуха с ног до головы покосился на парней:

— Вас, ребята, и правда повело не в ту сторону, что вы такое городите? Какие у него могут быть капиталы?

— Он нас оскорбил, — спохватился запальчивый. — А потом начал ногами пихаться.

— А вы надумали мужика проучить, — ухмыльнулся старший патруля понимающе. — Решайте, разойдетесь по мирному, или открывать калитку сзади нашего автозака?

— Мы разберемся сами, — один из отморозков протянул руку пастуху.

— Они хотели затащить меня в квартиру и приковать наручниками к батарее, — снова завизжал мужик, шарахнувшись за спины милиционеров. — Заберите с собой, иначе они меня убьют.

— За что убивать-то! — приподнял сержант плечи. — Иди своей дорогой, инцидент исчерпан.

— Мы его проводим, — один из парней подцепил крестьянина за край плаща. — Мы поладим, не беспокойтесь.

— А кто вам поверит, на ваших мордах написано, что вы живодеры, — откликнулся кто-то из толпы, и посоветовал задумавшимся милиционерам. — Забирайте всех, и дело с концом, в отделении расскажут все, как есть.

— Да ты, сука, ошизел, — замахнулся один из парней на человека, подавшего голос. — Тебя самого надо закопать прямо здесь.

Милиционеры напряглись, они, скорее всего, часто выезжали в командировки в горячие точки, поэтому не испытывали особого страха перед местными бандитскими группировками, как не горели желанием влезать в мелочный, по их меркам, конфликт. Но сейчас пахнуло проблемой посерьезнее, поэтому сержант переместился за спину отморозков, его напарник шевельнул вислыми плечами:

— Гражданин высказался по делу, — уперся он в троих парней жестким взглядом, указал пальцем по направлению к высокозадому «бобику». — Пройдемте, парни, в отделении разберемся.

— Служивый, да ты что, мы давно помирились, — постарался второй из парней сгладить ситуацию, бросив косой взгляд на нервного своего товарища. — Айда по домам, ребята, сто лет этот шелудивый нам не снился.

— Не оставляйте меня тут, они убийцы, — продолжал канючить пастух. — Они привезли меня приковать к батарее и сдирать лентами шкуру.

— Кто ты такой и за что тебя приковывать? — не мог взять в толк широкоплечий милиционер.

— Коз-зел паршивый, вот кто, — передергивал скулами самый нервный, не в силах справиться с возбуждением. Его бесило, что какой-то задрипанный пастух сумел всех обвести вокруг пальца. — Не видишь, как он трясется за свою сраную душонку? Ж-животное.

— А ты никогда не трясся? — милиционер тоже начал заводиться.

— Я не из мужиков, — огрызнулся парень.

— А из кого, из блатных?

— Он из отморозков, — сплюнул сержант в сторону. Поправил на ремне кобуру, словно что-то решив, коротко махнул рукой подчиненному. — Будем брать, иди открывай дверцу.

— Ребята, подождите, — обращаясь к старшему, забеспокоился тот из парней, который уговорил пастуха сесть в машину. — Давайте разберемся по хорошему.

— Вы способны на плохое? — внаглую ухмыльнулся сержант. Приказал, заметив, что дверца милицейского «бобика» распахнулась. — Вперед, в нашем салоне свободных мест достаточно.

— У нас машина стоит во дворе, не закрытая, — не унимался парень.

— Об этом думать надо было раньше.

— Правильно, так им и надо, — донеслось из расходящейся толпы.

Широкоплечий милиционер, когда за парнями захлопнулась дверь, обратился к сержанту:

— А что будем делать с мужиком? Отпустим, или как?

— Зачем отпускать, пусть прокатится с нами, нарисует на своих обидчиков заявление. Совсем оборзели, лишь бы морду начистить.

— Может, я сам бы теперь пошел? — запаниковал еще больше пастух вместо того, чтобы успокоиться. Зыркнул зрачками в сторону зарешеченных оконцев патрульной машины. — Вы мучителей арестовали, а я вам к чему?

— Иди, иди, — милиционер подтолкнул его к кабине. — Отомстишь козлам и пойдешь своей дорогой.

— Мне бы на вокзал, скоро мой автобус.

— Во, блин, ему доброе дело сделали, а он опять за свое. Успеешь, говорю.

Парней в отделении сразу заперли в отдельную камеру, а мужика водворили в телевизор, в котором двое шустрых кавказцев не уставали искать блох на своей одежде. На вновь подселенного они не обратили никакого внимания, лишь оценили быстрыми взглядами. Не стал приставать с расспросами и пастух, пополнивший за несколько часов запас благоразумия парой неудачных контактов с горожанами. Время тянулось томительно долго, наверное, милиционеры, привезшие и принявшие мужика, забыли о его существовании. Кого-то притаскивали, кого-то отпускали, за кем-то приезжала крытая машина, к кому-то вызывали скорую. Отделение милиции походило на термитник со злыми насекомыми, готовыми каждого ужалить в любой момент. Пастух исподтишка прощупывал остроугольный узелок, пристроенный под брючный ремень, за передрягами переместившийся к лобку и, наверное, запутавшийся там в волосах, во всяком случае, угнездился он довольно прочно. Тревога после пропажи похожего набора как поселилась в душе, так и не думала отпускать, натягивая нервы рыболовными лесками. Часового с автоматом у входа сменил другой, за зарешеченными окнами ярко освещенной дежурки угасал дневной свет, скоро он превратился в чернильную массу. Милиционеры подходили к телевизору и отходили от него, на просьбы мужика равнодушно пожимая плечами. Даже в туалет не вывели ни разу, пришлось помочиться под себя. Наконец, скрипучая калитка открылась, милиционер с двумя лычками поманил пальцем пастуха за собой. Дежурный с погонами майора с той стороны барьера пролистал журнал задержаний, поднял начинающую лысеть голову:

— Фамилия, имя, отчество?

Мужик отозвался осевшим голосом, сил на то, чтобы заняться оправданием себя, уже не осталось. Он сонно прищурился на офицера, облокотившись о широкую доску.

— Расскажите, за что вас водворили в телевизор? — механически спросил дежурный.

— В какой такой телевизер? — не сообразил мужик сразу.

— За что вы задержаны?

— Не знаю, пристали парни, хотели ограбить.

— Они заметил у вас большие деньги?

— У меня никаких денег нету, откуда они, когда живем на пенсию да с собственного подворья.

— Тогда почему они к вам пристали?

— Я ничего плохого не делал, шел своей дорогой, они сунули в машину и хотели приковать наручниками к батарее. Эти… беспредельщики.

— За что?

— Говорю вам, не ведаю, приехал за колбасой, шел по базару.

— Хорошо, давайте ваши документы и выкладывайте, что у вас в карманах.

— В одном кармане вошь на аркане, в другом блоха на цепи. И сотни рублей не наскребется, на билет до дому, — мужик обиженно засопел. — Деньги…, их надо спрашивать с тех, кто ими ворочает, а мы живем с натурального хозяйства.

— Его надо обыскать, — наклонился к майору один из офицеров в комнате. — Не может быть, чтобы члены бригады Хомяка напали на беззащитного крестьянина.

— Они давно перестали разбираться, где пахнет наваром, а где голый вассер, — дежурный с сомнением пожал плечами. — Думаю, мужик их просто оскорбил, например, не пропустил впереди себя или локтем неудачно толкнул. Хотя… давай прошмонаем.

Майор, подозвав младшего сержанта, приказал ему обыскать крестьянина. Милиционер отложил резиновую дубинку, присмотрелся к объекту шмона, приткнувшемуся в углу барьера. Мужик, кроме отвращения, не вызывал никаких эмоций, но поступил приказ, его следовало выполнять и он приблизился с брезгливой гримассой на лице. Пастух в какой раз за сегодняшний день ощутил, что пришел его конец, язык прирос к небу, сердце упало в живот. Ему опять захотелось заверещать недорезанным поросенком, потому что люди при этих звуках становились покладистее, но горло сжали стальной хваткой спазмы.

— Не бойся, тебя никто не собирается насиловать, — ухмыльнулся милиционер, сузив с презрением глаза в жесткие щелки. — Эх, какой стыдливый, а может, под лохмотьями чего прячешь?

— Нечего мне прятать, — прохрипел пастух с натугой. — Я вот он, весь перед тобой.

— Так расстегивай свои одежки, суслик, и придвигайся поближе, будем глядеть, что ты затарил в складках.

От страха живот у пастуха непроизвольно сработал, пернув громко и продолжительно, он испуганно уставился на новых мучителей. Залился в голос, бороздя морщинами щеки, заросшие рябой щетиной. Милиционеры недоуменно переглянулись, они в первый раз наблюдали такого задержанного. А мужик тем временем набирал силу:

— Что я такого сделал, что мучаете меня целый день? В наручники закуете… к батарее в камере прицепите? Я за колбасой приехал…

— Это дурак, — неуверенно произнес офицер, стоящий рядом с майором. — Его надо держать не у нас, а отправлять в Ковалевку.

— Он насквозь провонялся, — брезгливо отвернул лицо милиционер, хотевший прикоснуться к одежде пастуха. — Фу, падла… иди на хрен, скотина.

Майор бросил руки на стол, уставился в журнал задержаний, спросил с неприязнью, дождавшись, пока пастух сбавит обороты:

— Будешь писать заявление на своих обидчиков?

— Я никого не трогаю…, — запричитал мужик. — Они на меня сами напали, хотели наручниками…

— Мы это уже слышали, — жестко оборвал майор.

— Гони его в шею, — посоветовал ему офицер. — Сюда кого попало волокут…

— Иди расписывайся, вот здесь, — дежурный отчертил ногтем нужную строчку. — Ты сколько классов закончил, мудак?

— Четыре, потом подался в пастухи.

— Там тебе и место, распишись и дергай на все четыре стороны, — подвел майор конец разговору. — Если тебя еще раз привезут в наше отделение, я вызову бригаду из Ковалевки.

— Может, он там уже побывал, — усмехнулся офицер в усы.

— Есть какие-нибудь документы? — облокотился о прилавок милиционер.

— Документов мы с собой не возим, — всхлипнул пастух, ставя закорючку в журнале. — А дома и паспорт, и другие бумаги имеются, с печатями. А как же…

Над городом, когда пастух вышел из отделения милиции, уже висел глубокий вечер, окна многоэтажных домов вокруг светились сплошным забором. Морозец к ночи покрепчал, принявшись пощипывать за уши. Мужик, спустившись со ступенек, повертел головой по сторонам, заметил недалекую остановку транспорта, направился туда. Понял, сидя уже на лавочке, что на автовокзал ехать не зачем, последний рейсовый автобус давно показал красный зад. Городских тоже становилось все меньше, им на смену пришли дорогие маршрутки. Мокрые штаны стали колом, взялись примерзать к голым железным планкам, ко всему, возле ярко освещенных палаток, набитых бутылками со спиртным и пачками сигарет, крутились кодлы из малолеток, обозленнных на все вокруг. Пастух, оторвавшись с хрустом от сидения, завернул за стеклянные боковины остановки и, непрерывно оглядываясь, окунулся во тьму. Он взял направление к высотным домам со светлыми окнами, он был наслышан о бомжах, о их теплых ночлежках возле горячих труб в подвалах. А двери в России не закрывались в подъездах испокон веков.

Искать место ночлега пришлось недолго, мужик, уже укладываясь в душной коллекторной на доски под толстыми трубами, сонно подумал, что нужно обязательно заглянуть утром на рынок, а уже потом тащиться на автовокзал. Не может быть, чтобы такой шустрый валютчик, как этот Коца, не объявился на своем месте, скорее всего, он или изрядно выпил, или решил взять выходной. Пастух рукой нащупал под ремнем корявый узелок, намокший от мочи, вытер осклизлые пальцы о полу брезентового плаща. И, успокоенно вздохнув, смежил веки.

Загрузка...