7 апреля

Сегодня я отправилась на ежемесячный ужин с моими родственниками. К несчастью, Стивен задержался на деловой встрече и не смог приехать.

Мои родители и бабушка — по маминой линии — живут в тихом пригороде, где я выросла. Там так скучно, что от одной мысли о визите туда бросает в дрожь. Самое захватывающее событие тамошней культурной жизни — конкурс запеченного цыпленка, который спонсирует местный филиал организации «Худеем вместе». Лучший цыпленок прошлого года был начинен солью и сыром «Велвита». Понятно, почему Николь, осевшая в родном городе после того, как вышла за милого, но до оскомины нудного Чета, теперь каждые выходные ночует на моем диване. Случайный секс в большом городе куда приятнее.

По совпадению городок, где вырос Стивен и где до сих пор живут его родители, всего в паре миль. Это местечко побогаче, но такое же тихое, старомодное — идеальное прибежище для тех, кто одной ногой уже в могиле. Несмотря на то что наши родители живут почти по соседству, мы редко устраиваем совместные семейные посиделки. Из соображений безопасности, потому что наши семейки ненормальные. Это не сразу бросается в глаза. Но ядовитый плющ тоже такой симпатичненький — так и хочется потрогать, — а потом месяц чешешься. Поэтому оба наши семейства собирать можно только по большим праздникам и на похороны. На свой страх и риск.

Мои родители, Боб и Терри Томас, практичные и консервативные люди. Папа — менеджер среднего звена в сети продуктовых супермаркетов, мама — учительница начальной школы. Последние двадцать пять лет они ни разу не переезжали и только один раз делали ремонт. Ужинают они тем, что окажется в холодильнике, всегда ровно в шесть тридцать после местных новостей. Хотя все мы взрослеем и умнеем — в разной степени, конечно, — эти ужины всегда проходят одинаково, что внушает спокойствие. Список гостей за последние годы изменился: муж Николь больше не приходит (и хорошо — вряд ли это понравилось бы его новой жене), зато являются Стивен и бабушка, которая переехала к моим родителям. Но в основном мало что изменилось с тех пор, как мы с Николь были детьми.

Даже разговоры.

Что бы ни происходило в нашей жизни или в мире, семейный ужин непременно подразумевает семейные сплетни. Радости и несчастья. Победы и унижения. Дяде Лео удалили подозрительную опухоль (доброкачественную), кузина Лидия встречается с бывшим уголовником. Все равно что ужины с Мэнди и Анитой в «Фрутто ди соль», только в параллельном мире и без разговоров о сексе. И хотя я все время жалуюсь, что каждый месяц приходится ехать за город, на самом деле мне это нравится. Напоминает, откуда я родом (или о том, как хорошо, что я оттуда свалила) и как важно иметь семью. Даже если кое у кого из семейки крыша поехала.

Так оно и есть. Если кто-то и убежден в существовании «нормальных» людей, моя семья навсегда развеет его иллюзии. У моих практичных и консервативных родителей есть свои практичные и консервативные заскоки. Отец страдает противоестественной привязанностью к телесериалу «Диагноз — убийство», а мама после тридцати лет работы в начальной школе не может спокойно смотреть на человека, у которого насморк, — она должна вытереть ему нос. Неважно, чей это нос. Недавнее превращение Николь из Бетти Крокер[9] в Марию Магдалину говорит само за себя. А еще есть бабушка.

У меня были идеальные, просто сказочные отношения с моей восьмидесятилетней бабулей — ровно до того дня, как я решила выйти замуж. После серии шпилек и подковырок, попыток манипулировать мной, пассивных и активных демаршей, невиданных выкрутасов я наконец прозрела и поняла, что эта милая, любящая старушка в жизни не позволит, чтобы всеобщее внимание переключилось с нее на меня. Ей было не вынести, что внучка узурпировала положение самого популярного члена семьи. Поэтому она и делала все, что в ее силах, чтобы сорвать свадьбу. Да, эта энергичная старушенция — метр пятьдесят семь в наимоднейших ортопедических туфлях — использовала несколько отвлекающих маневров. В том числе за тридцать пять дней до свадьбы заявила, что она, а следовательно, все ее потомство по женской линии — еврейки и поэтому о венчании в пресвитерианской церкви не может быть и речи. Когда я решила все же не отменять венчание, она назвала меня антисемиткой и рванула из комнаты. (На соревнования по игре в бинго, но Бог явно был не на ее стороне: она так и не выиграла ежемесячный чек от социальной службы.)

Повстречайте ее в темном переулке — и ничто не екнет в вашей безмятежной душе. Но на сеансе семейной терапии она смертельно опасна.

Однако время лечит все раны, и вчерашняя звезда сегодня не больше чем пшик. Когда ажиотаж вокруг моей свадьбы улегся и мы со Стивеном стали всего лишь очередной замужней парой, наступил мир. Все-таки бабушка есть бабушка, и кто, как не она, пришивала мне на платье эмблему герлскаутов.

Предаваясь воспоминаниям, я услышала, что у двоюродной бабушки Люси случился микроинсульт.

На самом деле Люси не двоюродная, а троюродная, а то и пятиюродная и живет в Висконсине. В детстве я провела у нее целое лето и с тех пор души в ней не чаю. Тогда Люси уже стукнуло шестьдесят, но энергии и обаяния ей было не занимать, и она разрешала мне все. Ее поведение никак не вязалось с моими понятиями о том, каким должен быть пожилой и вообще взрослый член семьи. Она до сих пор моя самая любимая родственница.

Поэтому, узнав о микроинсульте, я одновременно огорчилась и была рассержена. Во-первых, микроинсультов, как и микроопераций, не бывает. Плевать, что пишут в медицинских учебниках! Тем более если вам, как Люси, восемьдесят девять. Я была рада услышать, что прогнозы хорошие, и поклялась завтра утром первым делом позвонить ей. Страшно даже подумать, что я могу ее потерять. Мое знакомство с Люси просто дар божий.

Немногим моим друзьям повезло, как мне, не у всех есть бабушки и дедушки. Даже мои отношения с бабулей, бурные и не столь проникновенные, как с Люси, помогли мне стать тем, что я есть. Бабушки и дедушки всегда на пользу, особенно маленьким.

И эта мысль изменила всю мою жизнь.

Я кое-что подсчитала, и до меня наконец дошло: сейчас мне тридцать один, и, если мы со Стивеном заведем ребенка через несколько лет, он достигнет моего возраста, когда его бабушке и дедушке будет уже под сто! А Люси и того больше! Сердце заколотилось.

Как быстро летит время!

Я, будто Рип Ван Винкль, проснулась после многолетнего сна старухой и обнаружила, что все умерли. Тридцать один год все-таки средний, а не подростковый возраст. Почему я додумалась до этого только сейчас? В колледже с математикой у меня было плоховато, но это же простое сложение. Даже дошкольник смог бы решить пример на сложение!

Но это не все. Есть еще кое-что. Стремление поделиться теплом. Заботиться. Неуправляемое желание обнять и никогда-никогда не выпускать из объятий.

И вот на меня, как приливные волны, нахлынули все прежние соображения о детях, пронеслись, и я осталась один на один с очевидной реальностью: я хочу ребенка.

Я чуть было не завизжала от ужаса и восторга. Если бы я это сделала, нашему ужину пришел бы конец — хотя было бы неплохо прекратить рассказы Николь о ее увлекательной незамужней жизни. Будто кому-то до этого есть дело!

Но я решила держать революционные мысли при себе, понимая, что, прежде чем поведать о своем желании всему миру, мне придется обсудить его со Стивеном. Сами посудите: что такое яйцеклетка без сперматозоида? Все равно что омлет, который ждет, чтобы его поджарили.

Тем не менее ничто больше не умещалось у меня в голове. А ужин тем временем кончился, пошел десерт, монолог Николь о новом фитнес-клубе, придирки бабули к анорексичным топ-моделям. И по пути домой, в электричке и в такси, я думала все о том же. Желание иметь детей стояло где-то в самом конце списка нужных дел, который я мысленно составила, когда мы со Стивеном поженились. Я как будто знала, что хочу съесть все поллитровое ведерко мороженого, но не накинулась на лакомство, а тихонько подбирала краешки, пока не добралась до самого дна. То есть ждала подходящего момента. В конце концов, мы так и так собирались «когда-нибудь» завести малыша.

Так вот, это «когда-нибудь» наступило.

Впервые за долгое время я чувствовала себя свободной. Меня уже не пугала перспектива горбатиться под грузом забот и тащить на себе ответственность — напротив, мысль о материнстве внушала силы. Воодушевляла! Приближаясь к нашему многоквартирному дому, я обдумывала, как бы сказать Стивену. Ведь нельзя так просто прийти и потребовать. Тут нужно взаимное согласие. Поэтому я решила подступиться к нему исподволь.

Совсем втихую, учитывая его реакцию на «волшебный стул» Мартина и опухший копчик, который я лечила две недели.

Но зачем скрывать? Терпением я не отличаюсь. Когда ноги наконец донесли меня до дверей нашей квартиры, мне казалось, что я сейчас лопну по швам.

Так и произошло.

Повернув ключ в замке, я рванула дверь и метнулась в гостиную. Стивен, который сидел на диване в трусах и подбирал остатки китайской еды прямо из пластикового контейнера, вскочил как ужаленный. Наверное, до смерти перепугался, но времени на извинения не было. Мне не терпелось выдать мою речь.

Я. Надо кого-то завести — ребенка или кота. Домашних животных в съемной квартире держать нельзя, значит, придется заиметь ребенка!

С подбородка Стивена тек соевый соус — прямо на наши бронзовые декоративные подушки. (На заметку: спросить в химчистке, отстирываются ли пятна от соевого соуса.)

Стивен. Можем переехать.

(Вот гадина!)

Я. Нет! Я хочу детей. Знаю, я говорила, что могу подождать, но уже не могу. Все! Я готова. Сейчас или никогда!

Явно ошарашенный моим внезапным заявлением, супруг перевел разговор на более понятную тему.

Стивен. У нас пельмени кончились?

Так мы и начали обсуждение важнейшего решения в нашей совместной жизни. Дискуссия продлилась всю ночь, но мы так ничего и не надумали.

Около двух ночи, объявив тему закрытой до лучших времен, мы постарались заснуть. Но на самом деле ни я, ни Стивен глаз не сомкнули. Я точно знаю, потому что он всю ночь ворочался и даже не храпел. Не знаю, что он там думал, но у меня в голове вертелось одно: я готова завести детей, а Стивен очень, очень даже против.

Загрузка...