Путешествие по галактике

было лучшим из того, что могло случиться со мной.

Вот почему, осознав все это, вместо того, чтобы рассердиться на своих похитителей и демонстративно оставить их, я испытал к ним чувство симпатии и благодарности.

После пантомимического объяснения в «обсерватории» мой режим был облегчен. Люк кельи оставался всегда открытым, и я мог прогуливаться, сколько душа пожелает, по узкому коридору. Но в этом коридоре никого никогда я не встречал. Зато мог по нему бегать, кувыркаться, кричать, что есть мочи. А это было не так уж мало для француза в моем положении.

Опять стала приходить Нефертити. Она приносила еду и исследовала меня своими аппаратиками, которые теперь меняла каждый раз.

Несомненно, это были приятные визиты. Нефертити была так красива и мила, что я иногда закрывал глаза, чтобы не слишком волноваться.

Но мне не доставало разговора, человеческого контакта. Казалось, язык мой постепенно немеет от молчания. Тогда, используя присутствие моего инопланетного врача, я начинал рассказывать все, что приходило в голову: рассказывал ей о моем Пьере и его Марианне, с закрытыми глазами описывал Париж и словно чувствовал под ногами каменные плиты набережной Сены, критиковал своих коллег из коллежа и рисовал смешного отца Ивроня, вовсю ругал правительство и Патриотическую лигу, используя цветистый словарь докеров, с умилением вспоминал о мадам Женевьев, чья пенсия увеличилась на один франк в месяц. Иногда я не выдерживал и обращался к Нефертити, расхваливая все ее прелести самым изысканным образом: мне было странно, что и на эти мои речи она не реагировала. Земная женщина, даже слепоглухонемая от рождения сразу бы догадалась…

Однако лицо Нефертити оставалось печальным и непроницаемым. Только однажды, когда я запел, ее темные глаза вспыхнули живым блеском. А пел я какую-то легкомысленную песенку: о красотке Нанетт, раздававшей улыбки, как цветы, а когда она явилась перед небесным судьей, он простил ей все грехи за ее щедрость… Во взгляде Нефертити были и удивление, и недоумение — как будто бы понимая слова, она не улавливала смысла песенки.

Во время следующего ее посещения я спел «Марсельезу», но на эту песню она не реагировала.

Ее молчание, как и полная неизвестность будущего, начали действовать мне на нервы. Однажды, терпеливо дождавшись, пока Нефертити закончит свои исследования, я вскочил и взревел:

— Мадам, несмотря на то, что вы так красивы, я больше не позволю притрагиваться к моей коже вашими дурацкими приборами! Кончено! Я убью кого-нибудь! Разорву и съем!..

Я запел кровожадную песенку «Са ира», которой когда-то санкюлоты провожали аристократию на гильотину. Во Франции ее, конечно же, давно не пели, но передававшаяся из уст в уста, она стала известна мадам Женевьев, и я выучил песенку от нее — до того, как привратникам увеличили пенсии.

На этот раз Нефертити прореагировала. Она отступила на два шага назад, глядя на меня с явным страхом, но выслушала песню до конца. Но затем лицо ее приняло свое невозмутимое печальное выражение, и она начала собирать аппаратики.

Я демонстративно лег на спину, не переставая хохотать. И тут произошло нечто странное: до меня донесся нежный мелодичный голос, говорящий на французском: «Терпение, дружок!» Я подпрыгнул так, что едва не ударился головой о потолок. Но в келье уже никого не было…

Кто произнес эти слова, при том на отличном французском языке? Или, может быть, в результате одиночества я начал слышать голоса? Я вспомнил ненормального бывшего философа из нашего квартала. Он во всем был вполне нормальным человеком, за исключением того, что твердил, что после одиннадцати часов каждый вечер он слышал голос Пиррона, говорившего ему: «Друг, зачем волноваться? Жизнь — не больше, чем глупая шутка природы. Иди, выпей рюмочку мерно у папы Мишеля». По этой причине бывший философ после двенадцати, часов всегда отправлялся в бистро папы Мишеля… Я тоже, что ли, до этого дошел?

Во всяком случае совет — иметь терпение, благотворно подействовал на меня. К тому же Нефертити стала приходить ко мне всегда в сопровождении белокурого Аполлона, и я, понимая ситуацию, любезно встречал их, цитировал эпиграммы Горация и Ювенала, а провожал их еще более любезным «до свидания». В конце концов, говорил я себе, когда человек не может ничего сделать, он ничего и не делает. И успокоился. Помогло мне и воспоминание о вещих словах Пиррона…

Я решил больше не обращать внимания на своих похитителей, и таким образом дать им понять, что сержусь. Но и это не удалось. На следующий день (или ночь) они пришли, и мне показалось, что оба были взволнованы. Белокурый подошел к кровати, взял меня за руку и заставил встать. Наконец, сжимая мою руку так, что я не вскрикнул только из-за своего мужского самолюбия, он потащил меня к открытому люку и вывел в коридор. Нефертити встала с другой стороны.

Они взяли меня под руки и повели.

Вскоре мы оказались в обсерватории — как я назвал командный пункт дисколета. Трое остальных членов экипажа были здесь. Мужчина в голубой тунике сидел за трехэтажным «роялем», пальцы его касались нижнего ряда клавишей; двое других стояли позади него и напряженно всматривались в экран.

Вместе со своими сопровождающими я тоже подошел к «роялю».

Экран опять изображал черную пустоту Космоса. В левом верхнем углу виднелась кучка звезд, в правом нижнем — какая-то светлая туманность в форме ящерицы (позднее я понял, что это была туманность XYZ 200,000,000,037 — АС, которая представляла собой сумму 70 000 галактик, каждая из которых была от трех до пяти раз больше нашей, — и таким образом я приобрел известное представление о величине Метагалактики). В центре экрана серебристо светился маленький диск, совсем как наш — каким мне его показали на первом сеансе. Зачем было нужно показывать мне его во второй раз?

Я посмотрел на Нефертити и Аполлона. Объясняя им свое недоумение, я тыкал себя пальцем в грудь, показывая на серебристый диск экрана — это мы? Нефертити покачала головой — нет, не мы. А, вот в чем дело! На пути моего космического путешествия появился новый дисколет. Мои похитители, очевидно, ожидали встречу с себе подобными — иначе едва ли они бы так взволновались.

Меж тем, серебристый диск на экране рос с каждой секундой. Временами он наклонялся то влево, то вправо, и я относил это за счет звездных ветров, которые были особенно переменчивы в этой части Галактики. Даже какое-то время я опасался, что ветры его опрокинут, но этого не произошло. Новый дисколет постепенно заполнил весь экран. На нем появилась большая квадратная дыра и… И я услышал совсем рядом возбужденные голоса.

Пять членов экипажа, эти богоподобные молчальники, заговорили. Да, да они говорили на каком-то непонятном языке, состоящем из гласных и частого пощелкивания языком, и я был удивлен до такой степени, что не заметил, как наш дисколет протиснулся в квадратную дыру другого…

Позволю себе, братья-земляне, значительно сократить описание технических подробностей нашей посадки на дискодром Большого дисколета. Сведения о подобных вещах вы в изобилии сможете почерпнуть из трудов даже древних авторов двадцатого века, которые еще тогда предугадали все модели космолетов и способы космических путешествий, все варианты и средства соприкосновения с инопланетными цивилизациями, все виды посадок, взлетов и пр. Так что мне нечего добавить, кроме как заверить вас, что наша посадка прошла благополучно.

На дискодроме Большого дисколета, где собралось пять десятков таких машин, как наша, нас ожидала группа встречающих мужчин и женщин. Они явно были из одного племени с моими похитителями.

Рослые и красивые в разноцветных туниках, они спокойно ожидали, когда мы пойдем по дискодрому. Я невольно одернул свою старую выцветшую водолазку и бросил взгляд на мятые полотняные брюки — в этой одежде меня похитили с виллы под Альпами, а на маленьком дисколете, увы, не было модного портного. Это до некоторой степени меня извиняло.

От группы встречающих отделился седой мужчина с крутым лбом и римским профилем и пошел мне на встречу. Он поднял обе руки перед грудью ладонями наружу. Я ответил тем же.

— Добро пожаловать, Луи Гиле, — сказал он звучным молодым голосом. — Рад вас видеть у нас.

Я остался стоять с разинутым ртом. Боже мой, как мог я понимать язык этого почтенного мужа? Когда же я его выучил? Видимо, у меня был довольно глупый вид, потому что седовласый многозначительно кашлянул.

— Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете, — продолжал он. — На нашем разведывательном дисколете и в самом деле отсутствуют некоторые удобства, но здесь вы сможете отдохнуть и восстановить силы…

Он моргнул своими печальными глазами и подал мне руку. Я чуть было не хлопнул себя по лбу: только сейчас я осознал, что он произнес приветствие на моем родном языке… Как? Француз — здесь, не знаю сколько миллиардов километров от Земли, в самом сердце Галактики?! Я был готов кричать «ура», плакать от счастья, броситься на шею своему соотечественнику. Но он, очевидно угадал мою мысль и как-то странно забулькал горлом — как будто пытался засмеяться, но не мог. Лицо же его оставалось неподвижным и печальным.

— Нет, я не француз, Луи Гиле, — снисходительно сказал он. — Разве на вашем языке могут разговаривать только французы?

На это мне нечего было возразить, да и задавать вопросы в тот момент было как-то неуместно. Сохраняя хладнокровие, я поздоровался с остальными встречающими. Члены нашего экипажа и Нефертити с Аполлоном уже разговаривали с друзьями на своем странном цокающем языке. Седовласый грациозным жестом пригласил меня пойти рядом. Я почтительно шел на расстоянии полушага позади него, держась немного левее, в соответствии с правилами военной субординации, но он вдруг взял меня под руку и притянул к себе.

— Не удивляйтесь, что я назвал вас по имени. Я давно вас знаю… Знают вас и еще несколько жителей нашего дисколета. — Он так и сказал — жителей, а не экипаж. — Я — Бан Имаян, секл, или на вашем языке — ректор этого дисколета.

— Примите мое уважение, господин ректор, — сказал я. — Но разве ректор — не университетская должность?

— О, вы все поймете, не спешите… Пора вас познакомить с вашими похитителями.

И он представил мне Нефертити и белокурого Аполлона по всем правилам французского этикета. Выходило, что Нефертити в действительности зовут Йер Коли, а ее постоянного спутника — Бен Коли.

Бан Имаян пояснил, что они брат и сестра.

— А сейчас мы ненадолго расстанемся, — сказал он, прежде чем я успел что-нибудь сказать.

Страшно деловые существа были эти инопланетяне.

К тому времени мы уже подошли к выходу с дискодрома. Бан Имаян и остальные встречающие подняли руки перед грудью и куда-то исчезли. Мы с Йер и Бен Коли взошли на открытую платформу, которая тут же вознесла нас вверх.

Итак, мы оказались под открытым небом на самом краю огромной площади. Говоря «открытое небо», я имею в виду желто-розовый купол, по которому плавали легкие белые облачка — но горизонт был очень близок, а купол очерчен более темным контуром. Конечно же, это было искусственное небо, но иллюзия — настолько полная, что мне нужно было подумать, прежде чем я догадался. В центре площади, чей радиус был более трехсот метров, поднималось высокое цилиндрическое здание из легкого серо-зеленого металла, как бы опоясанное десятью рядами окон. У здания имелся великолепный фронтон с красными колоннами, чудновато пересеченными цветными геометрическими фигурами, а над фронтоном высилась огромная черная скульптура мужчины полуобнаженного, в лохмотьях, сквозь которые виднелось его тело; со склоненной головой и бессильно опущенными мускулистыми руками. Подробности я не мог разглядеть, но фигура эта чем-то напоминала мне скульптурную композицию «Граждане Кале» Родена. Только она была бесконечно более унылой, печальной, почти страшной.

— Это наш Дом Разума, — услышал я голос Бен Коли. — У вас будет возможность рассмотреть его.

— Пошли, — сказала Йер Коли.

Черт бы их побрал! И эти двое тоже начали говорить по-французски. Но, пожалуй, теперь уже ничто не могло меня удивить. Я только покраснел, когда вспомнил, какие глупости говорил в присутствии Йер Коли, убежденный, что она меня не понимает. Краем глаза я посмотрел на нее, но бесстрастное, печальное выражение ее лица ничуть не изменилось.

Мы проходили мимо целого ряда цилиндрических построек, высотой не выше полутора этажей, которые окружали площадь. Все они имели по одному окну, опоясывающему их верхнюю часть, таким образом здания напоминали командные помещения военного корабля. Эти постройки были совершенно одинаковы по форме, и только их цвет, а также кустарники перед ними придавали им некоторую индивидуальность.

За каждым десятком зданий начинались улочки, выходя лучами из площади. Переходя одну из улочек, я заметил, что за первым кругом зданий следовало еще несколько кругов: тем шире, чем дальше они были удалены от центра. И это было естественно для градоустройства дисколета — как показывало и само его название — иметь округлую форму. Чтобы закончить эту тему, я добавлю только, что кроме «этажа», по которому мы шли, на Большом дисколете имелось еще два — с такими же зданиями и таким же желто-розовым небом.

Над третьим этажом была «мансарда», где располагались концертные залы, видеоклубы и пр., окруженная парком с серебристо-серыми деревьями и свежей темно-зеленой травой. На дисколете имелся и «подвал», где размещались дискодром, «кухня» и «машинное отделение».

Диаметр космического корабля был более шести километров (о сантиметрах спорить не будем).

Как сами понимаете, братья-земляне, я вынужден приспосабливать свой язык к нашим земным представлениям и понятиям, так что неточности неизбежны. Таким же образом поступали и жители дисколета, когда нужно было объяснить что-нибудь мне. Например, «секл» у них одновременно означал и директор, и академик, и командир, и мудрец, но они не могли найти этому более удачного определения, чем «ректор», который в наших представлениях вызывает образ старого ссутулившегося мужчины, в черной мантии и смешной шапочке…

Но продолжим наш рассказ.

Пройдя шагов пятьдесят, мои спутники остановились перед одним из маленьких цилиндрических зданий. Йер Коли сказала: — Вот наш дом, Луи Гиле. И ваш…

Мне сразу понравился мой будущий дом. Он был розового цвета и, следовательно, должен был обеспечить мне хорошее настроение.

Розовым был и кустарник в садике перед домом. Йер Коли, как хозяйка, пошла вперед, а Бен Коли последовал за мной. С удивлением я увидел, что калитка, да и входная дверь дома сами открываются перед нами. Это было особенностью здешних жилищ — все двери сами открывались, едва кто-то приближался к ним на два-три шага. Эти существа не знали, что такое ключи и замки, и каждый мог прийти в гости в любое время суток — у них не было ни страха, ни тайн друг от друга. Странно, не правда ли?

Мы вошли в здание. Несколько ступенек привели нас на небольшую круглую площадку. Три двери открылись одновременно в круглых стенах. Я успел увидеть, что две комнаты были абсолютно пустые: мебель или скрывалась в стенах, или была невидима, как на маленьком дисколете, на котором мы сюда прилетели. Бен Коли пробулькал что-то горлом, заметив мое замешательство (бульканье с закрытым ртом и неподвижным лицом и в самом деле заменяло смех этим существам — это было единственно неприятным в их поведении), и указал мне на третью дверь.

Я перешагнул порог и остолбенел. Не только потому, что эта комната была обставлена совсем материальными и видимыми предметами: кроватью, стульями, письменным столом в стиле Нерона II, то есть массивным, с толстыми ножками, огромным ножом для разрезания бумаги и боксерскими перчатками, лежащими возле ножа — но и потому что… господи помилуй! Здесь был и мой столик в стиле сецессион с пишущей машинкой и двумя изгрызенными карандашами.

Было здесь и мое старое кресло, сплетенное из соломы и камыша — то самое, в котором меня застало утро моего похищения. Здесь была и моя старая кушетка, и даже фикус из моей парижской квартиры.

Этот фикус я терпел, чтобы только не вызвать гнева Ан-Мари-Селестин, но увидев ею сейчас, готов был расплакаться. Как обходится бедняжка Ан-Мари без него?

Полными слез глазами, я посмотрел на Йер и Бен Коли. Йер удивленно подняла брови:

— Вам здесь не нравиться? Но это — ваши любимые предметы, совершенно подлинные… Только кровать и письменный стол сделаны в нашей музейной лаборатории по земным моделям.

В этот момент я заметил… что бы вы думали?! Мою папку. Моя серая папка с рукописью «Истории грядущего века»… Это было уже слишком. Я не выдержал и упал в кресло. Оно тревожно заскрипело.

— Йер Коли, Бен Коли, как мило с вашей стороны!

— Мило? — Бен Коли обменялся с сестрой взглядом. — Что это значит?

— Вы доставили мне такую радость…

— А, — пожал плечами Бен Коли. — Каждый житель Большого дисколета использует свободное время для того, чтобы доставлять кому-нибудь удовольствие. Для нас это — естественно, это — закон.

— Чудесный закон, — сказал я. — Не понимаю только, почему вы всегда молчали во время нашего мучительного путешествия на маленьком дисколете?

— Такова была инструкция, — сухо ответил Бен Коли.

— Инструкция?!

Йер и Бен переглянулись, будто советуясь, отвечать ли мне.

— Ладно, — сказала Йер Коли. — Вы — нетерпелив, Луи Гиле. Это — ваш природный недостаток, который заставлял нас сомневаться в своем выборе…

— Но для чего меня выбрали?

— Не перебивайте. Я скажу вам только то, что желаю сказать… Вы хотите узнать все сразу, это видно даже из вашей «Истории грядущего века», которая, несмотря на интересные общие тенденции, полна логических ошибок.

— Вы ее прочитали?

— Да. Но сейчас мы говорим о вашей психике. Мы должны были дополнительно исследовать ее, в специальных условиях…

— Йер, это — лишнее, — оборвал ее Бен Коли. И обернулся ко мне. Короче, мы должны были узнать, сможете ли вы выдержать одиночество. По-нашему мнению, разумное существо, которое не может остаться наедине с собой продолжительное время, является неполноценным. Или, по крайней мере, непригодным для нашей цели.

— А что это за цель?

— Узнаете.

— Но я мог сойти с ума. И что было бы тогда?

— Тогда мы подыскали бы другого землянина, — холодно ответил Бен Коли.

Я опять почувствовал себя подопытным кроликом, и это меня рассердило. Йер Коли подняла руку, чтобы предотвратить другие вопросы, готовые сорваться с моих губ.

— Лучше я познакомлю вас с новым бытом, — сказала она, указывая на небольшую таблицу на стене у письменного стола. На табличке было несколько рядов разноцветных клавишей. — Когда вам что-нибудь понадобится, нажмите на одну из этих клавишей. Эта доставит вам пищу. Эта обеспечит сон, а эта массаж, когда вы устанете. Эта открывает туалет. Эта вызывает врача. Эта запускает в действие лучевую ванну…

Йер Коли явно переоценивала мою память, так быстро называя предназначения клавишей, и первые несколько дней я часто попадал в смешные положения. Нажимал, например, клавишу, отворяющую туалет, а вместо этого механические руки, выскакивающие из стены, подносили мне еду; желал спать, а приспособление, похожее на паука с резиновыми щупальцами, начинало массировать шею и руки, чем великолепно меня освежало; хотел смотреть видео, а приходила Йер Коли со своими медицинскими аппаратиками. Вообще я был похож на человека, у которого все есть, но он не знает, как всем этим пользоваться.

Но тогда я просто кивал, и Йер Коли была довольна. Под конец она указала мне на белую клавишу в стороне от других.

— А эта, надеюсь, вам не понадобится, — сказала она и забулькала горлом. (Господи, почему эти прекрасные существа не могли смеяться, как люди!) — Достаточно нажать на нее и вы перестанете существовать.

— Как, клавиша для самоубийства?

Мурашки побежали у меня по спине. Йер Коли спокойно кивнула.

— Клавиша для небытия. Когда кто-то из нас решит, что жил достаточно, или что у него нет причин жить дальше, он пользуется белой клавишей. Впрочем, это случается исключительно редко.

— Но почему нужно облегчать самоубийство? — спросил я, потрясенный.

— А зачем навязывать разумным существам жизнь, которой они не желают?

— Но клавиша может быть нажата случайно?!

И я представил себе, как в один прекрасный день, увлеченный интересной книгой, я хочу закурить сигарету, протягиваю руку к табличке… и исчезаю. Бррр!

— Такой опасности нет, — сказала Йер Коли. — Для того, чтобы получить желаемый эффект, необходимо нажать на клавишу дважды с промежутком в один час. При первом нажатии Дом Разума вам отпустит сноп АГХ-лучей и только при втором вы сможете воспользоваться…

— А если Дом не отпустит лучи?

— Этого случиться не может, — покачала головой Йер Коли. — Все происходит автоматически. Двойное нажатие носит лишь предохранительный характер.

Смотрел я на этих существ, таких прекрасных, она — в белой тунике, он — в зеленой, и удивлялся. О смерти они говорили, как об обычном блюде, которое можешь заказать себе в любой момент…

— И в самом деле, очень удобно, — пробормотал я.

Они попрощались со мной обычным жестом и ушли.

Этот несколько необычный диалог был моим первым настоящим контактом с галактами, — так я называл про себя жителей Большого дисколета, поскольку они появились из Галактики. Кроме того, это название я уже встречал когда-то в одном фантастическом романе, и оно мне понравилось. Но как-то воспользовавшись им перед Йер Коли, я вдруг увидел, что она поморщилась, как мне показалось, даже обиженно, и посоветовала называть их превенианами. Ладно, превениане! Я ничего не имел против: поскольку это слово было лишь французским переводом их труднопроизносимого «атцрутцрлихи». Правда, «превениане» звучало немного претенциозно, но я промолчал.

В течение следующих дней я постепенно знакомился с жизнью Большого дисколета. Нет, я не стану вам рассказывать об автоматах, роботах, фотонной тяге, неэвклидовом пространстве, межпланетных дешифраторах и прочее, о всех тех загадочных явлениях, без которых Космос — просто не Космос. Все это, вероятно, было, но меня интересовало мало, да и вам, землянам, давно уже, видимо, надоело. И зачем нужно окутывать факты пестрой пеленой воображения, когда они и сами по себе достаточно фантастичны?!

Первым фантастическим явлением, с которым я столкнулся на Большом дисколете, были демография и общественное устройство превениан. На дисколете жило ровно пять тысяч превениан, поровну мужчин и женщин, число которых не увеличивалось и не уменьшалось. Соотношение полов регулировалось путем воздействия на хромосомные механизмы рожениц, а устойчивое количество населения — посредством добровольного исчезновения старейших при каждом рождении новых существ. Действительно, этот способ избежать перенаселения на дисколете выглядел несколько варварским, но оправдывался ограниченной жилой площадью и нежеланием строить новые дисколеты, чтобы не перегружать движение в Галактике. Очень предусмотрительны были эти превениане!

— И никогда не происходит сбоя? — удивился я. — И нет ни одного лишнего превенианина на этом корабле?

— Ни одного, — ответила Йер Коли, — кроме меня.

— Как? Вы — пять тысяч первая, да?

— Да, — холодно ответила Йер Коли.

— Значит, все-таки случаются ошибки.

— Это не ошибка, Луи Гиле. Это предусмотрено.

Она сказала это так, что этой темы я больше не касался. Впоследствии я понял, что все действительно было предусмотрено, и эта предусмотрительность самым непосредственным образом касалась меня.

Так как все бытовые вопросы на дисколете решались автоматически, начиная с ремонта жилищ и кончая родами, я заинтересовался, чем занимаются превениане.

— Размышлением и спортом, — ответила Йер Коли. — Мы делаем то, что не могут делать автоматы. Каждый имеет какую-нибудь специальность в искусстве или науке, а также и хобби. Все открытия и духовные ценности собираются там — она указала на Дом Разума, — просеиваются и используются в интересах нашей Миссии.

— Миссии? Какой миссии, Йер Коли?

— Терпение, и вы все поймете… Кроме того, мы принимаем участие в управлении дисколетом, что вообще-то не трудно, а также должны участвовать в работе солярия-эдьюкатора, где у нас воспитываются дети.

— Но почему вы берете детей на космический корабль? — спросил я, забывая на минуту предшествующие объяснения.

— Я уже говорила, что детей не берут. Они здесь рождаются. Секл Бан Имаян — старейший среди нас также рожден здесь, как и многие поколения до него. Вы забываете про галактические расстояния, Луи.

— Да, понимаю, — сказал я. — И вы никогда не видели вашу планету? И ничего про нее не знаете?

Я пожалел, что задал этот вопрос, потому что Йер Коли долго молчала, и ее темные печальные глаза совсем погасли. Я отнес тогда это за счет ее тоски по родной планете.

— Извините, Йер Коли.

— Ничего… Мы не видели нашей планеты, Луи Гиле, исключение — Бан Имаян и еще один превенианин.

— В таком случае Бан Имаян, должно быть, очень стар?

— Не очень, — сказала Йер Коли. — Порядка шестисот лет по вашему земному летосчислению. Средняя продолжительность жизни у нас около тысячи двухсот лет.

Боже мой! И всю свою бесконечную жизнь эти существа проводили на дисколете, одни в пространстве Галактики! Зачем? Какова их таинственная Миссия? Как не умирали они от скуки?

Я весьма бесцеремонно оглядел Йер Коли с головы до ног. Мы находились на «мансарде» Большого дисколета, где размещались парк, стадионы и остальные сооружения для удовольствий и развлечений, и остановились перед небольшим открытым амфитеатром, предназначенным для балетов, в которых участвовали все желающие. В то время, как внизу на круглом подиуме молодые превениане и превенианки исполняли фантастические «па», настоящую феерию из цветов и движений, Йер Коли, прислонившись к мраморной колонне у входа, задумчиво наблюдала за зрелищем. Ее стройные ноги, золотисто-коричневые точеные плечи и обнаженные руки в белой, без рукавов, тунике, высокая, прелестная по форме грудь, блестящие печальные глаза, затененные как крыльями птицы темными бровями — все было так молодо и прекрасно, что я зажмурился. Когда я опять взглянул на нее, пытаясь угадать возраст в соответствии с превенианской продолжительностью жизни, Йер Коли встретилась со мной взглядом и ответила:

— Скоро мне будет сто пятьдесят три года.

Черт бы их побрал, этих превениан, слишком часто они отгадывали мои мысли!.. Я смутился. Мне было только сорок пять и, несмотря на то, что я молодо выглядел, как говорили мои земные друзья и черноглазая Роз Дюбуа из коллежа, голова моя уже отливала серебром, а на лбу и у рта образовались глубокие морщины. Интересно, как бы я выглядел в сто пятьдесят?

— Вы тоже будете долго жить, Луи, — сказала Йер Коли. — Может быть, дольше нас всех…

— Почему дольше?

— Если в этом будет необходимость, — уклончиво ответила она, отходя от колонны.

Я настиг ее. Мне казалось, я понял, почему эти превениане всегда выглядели такими печальными и никогда не смеялись — если не считать того неприятного бульканья горлом. Эти прекрасные, умные и, как я чувствовал, добрые существа не имели своей планеты, а должны, были жить слишком долго… Зачем им такая длинная жизнь, и как она им не надоедала? Мой дед в восемьдесят лет просил бога забрать его, а бог все не прибирал его, и он, став девяностотрехлетним, отрекся от католической веры и послал сердитое письмо самому Папе Римскому.

После этого дьявол сжалился над ним и прибрал его. Так, по крайней мере, утверждал кюре.

Самым фантастическим, однако, был у превениан общественный порядок. Будучи цивилизованными существами, они, представьте себе, не имели ни полиции, ни суда, ни иерархии, ни даже приличной тюрьмы. Как же в таком случае улаживали они свои недоразумения?

Недоразумений между ними не было, объяснила мне Йер Коли; все имели то, что им было нужно, все добросовестно относились к работе.

Их страсти были обузданы биохимическим способом и поэтому не вызывали никаких взрывов. Что касается Совета Разума, состоящего из трех превениан, он был их руководящим институтом и выбирался при помощи жеребьевки, в которой участвовали все столетние превениане: они просто собирались в Доме Разума, бросали жребий и таким образом определяли тех троих, кто будет управлять умственной деятельностью дисколета.

— Вы настолько равны в интеллектуальном отношении, что не имеет значения, кто удостоится этой чести?

— Нет, — ответила Йер Коли. — Мы — равны только морально. Этого нам достаточно, чтобы не проводить различий между собой.

— А каким образом и когда вы меняете Совет?

— Когда нам заблагорассудится, — ответила она, булькнув. — Нет, я шучу. Обычно члены Совета сами хотят избавиться от этих функций, предпочитая свою специальность. Но, случается, хотя и очень редко, что кого-то сменяют и не по его желанию. Для этого необходимо, чтобы по крайней мере трое жителей космолета выразили ему свое недоверие.

Трое?! Пресвятая Богородица! Каждому из наших Калигул, Неронов и Тибериев выражали недоверие не менее тридцати миллионов человек, а им хоть бы хны. Впрочем и правильно, потому что у нас в Восьмой республике все мнения высказывались только вечером под одеялом, и то покашливанием… Нет, жизнь превениан была здесь просто идеальной, и я подозревал, что прежде чем меня похитить, они уже заглянули на восток за Железный занавес.

Между прочим, я узнал, что только Бан Имаян был выбран не по жребию ввиду его больших заслуг перед Миссией. Он первым высказал предположение, что в том глухом аппендиксе Галактики, где находилось наше Солнце, возможна разумная жизнь. Более того — он, доказал это предварительно, до того, как была послана экспедиция на Землю, при помощи своей оригинальной теории невероятностей, согласно которой, чем абсурднее выглядело явление в солнечной системе, тем убедительнее была его реальность.

— Но это же никакая не теория, а обыкновенное правило, — сказал я.

— Да, но для нас было трудно его понять, — ответила Йер Коли. — Наше мышление — диалектично, а не парадоксально.

По моему мнению, однако, парадоксы присутствовали и в жизни превениан. Перечислю только некоторые факты. Например, у них было предостаточно времени для всею, если иметь в виду их долголетие, а они боялись даже минуту провести без работы; они были лишены страстей, а вместе с тем страстно подчинены своей общей мысли, общей идее, или миссии, как выразилась однажды Йер Коли; они воспитывали в своих детях не прилежание и послушание, а «хмахмакар» — го есть — самостоятельность и непослушание; два часа в день они занимались спортом на стадионах совершенно обнаженные, вместе мужчины и женщины, и вопреки этому им удавалось регулировать количество населения и т. д.

Превениане были страшно занятыми существами за исключением Йер Коли, которая хоть и была врачом, постоянно сопровождала меня в моих ознакомительных экскурсиях, и ничего удивительного в этом не было, если учесть, что превениане почти никогда не болели.

В их городе было только два врача — Йер Коли и ее брат Бен. Цилиндрические домики всех жителей скорее напоминали рабочие кабинеты и лаборатории, чем жилища. Кроме того, у каждого из них было и свое рабочее место в Доме Разума.

Мы с Йер Коли свободно входили, куда хотели, так как я уже говорил двери сами открывались перед посетителями, и вскоре я познакомился с большей частью обитателей дисколета: с помощью дешифратора я разговаривал с ними так же легко, как с Йер Коли по-французски. Мы были в гостях у многих превениан и превенианок, но вам я расскажу только о некоторых встречах, наиболее мне запомнившихся.

Однажды Йер предложила навестить группу математиков. Их было пятеро. Жили они на втором этаже дисколета. Жилище было цилиндрическим, как и все остальные, но снаружи огорожено прозрачной четырехугольной стеной. Я спросил Йер, что означает эта стена.

Она объяснила, что стена на самом деле нефункциональна, но вместе с цилиндрической постройкой она напоминает квадратуру круга — единственную задачу, не решенную еще этими математиками, и таким образом предостерегает их от зазнайства.

Все пятеро математиков сидели на круглой площадке, откуда можно было пройти в их комнаты. Это были мужчины с квадратными головами и высокими лбами (женщин-математиков в Космосе нет), но разные по возрасту. Мы застали их за игрой: окружив металлический робот ростом с превенианского мальчугана, курносого, со светящимися зелеными линзами на квадратной голове, они состязались с ним, решая в уме уравнения с десятью неизвестными. Когда кто-нибудь из превениан опережал робота, последний удивленно мигал и стыдливо прятал свое лицо в своих маленьких ладонях. Но если ему удавалось первым решить задачу, он выпячивал грудь, задирал голову, а нос его начинал расти, достигая едва ли не метра в длину. Тогда математики неудержимо булькали горлом.

— Они любят шутить и веселиться, — прошептала Йер Коли. — Таких примитивных ррботов давно уже используют только для игры.

В это время самый молодой из математиков, двухметровый юноша, которому явно еще не было и восьмидесяти, с пухлыми губами и в розовой тунике, походивший на гигантского младенца, начал задавать роботу глупые вопросы: какова протяженность окружности математической точки, где находится четвертая сторона треугольника и т. д. Какое-то время робот вращал мыслительными зубчатыми колесами так усиленно, что из головы его вылетали искры.

— Ну, теперь тебе остается определить свой мозговой потенциал, — сказал юноша-математик. — Это и будет ответом.

Робот опять задумался. Шум процесса его мышления, наверное, был слышен за три улицы; думал он до тех пор пока, наконец, устремив линзы на своего мучителя, не произнес, чеканя каждый слог:

— Вы — кре-тин! Ваш соб-ствен-ный по-тен-ци-ал ра-вен 0,000000000000 процента воз-мож-но-го моз-го-во-го по-тен-ци-ала ро-бо-тов.

Ответ был настолько точным, что пятеро математиков долгое время не могли прийти в себя от булькания, а робот обиженно заковылял вниз по лестнице и исчез. Он не хотел играть с несерьезными партнерами.

Только тогда математики заметили нас. К нам подошел юноша в розовой тунике и, смущенно пробулькав еще раз, представился:

— Кил Нери… Знаю, знаю, вы — землянин. Чем мы можем быть вам полезны? Йер Коли нужно было предупредить нас…

Такая любезность поставила меня в затруднительное положение.

Я сказал, что, по сути, интересуюсь, чем занимаются математики Большого дисколета. Кил Нери обернулся к своим коллегам и, получив их молчаливое согласие, объяснил:

— Не судите о нашей деятельности по тому, что вы видели. Вы застали нас во время отдыха. А если говорить серьезно, мы сейчас занимаемся исключительно трудной задачей: как отделить пространство от времени.

— О! Мон дье! — воскликнул я.

— Мы — на пороге нашего открытия и именно для этого нам нужен этот механический мальчуган. Для отдыха… — Он пробулькал три-четыре раза. — Как вам объяснить?.. Пока мы летим со скоростью, превышающей скорость света в десять-двенадцать раз, и вопреки этому не превращаемся в чистую энергию… Это — великое достижение нашего Совета Разума, имея в виду пространства, которые мы преодолеваем. Но нам нужна еще большая скорость. Жизнь Разума во Вселенной ограничена во времени. Поэтому нам надо преодолеть фактор времени. Каким образом? Наш математический ответ таков: подчиняя пространство нашим потребностям, принуждая его двигаться вместо того, чтобы двигаться самим. Но как? Вы можете ответить?

Куда уж мне! Если бы я мог ответить на такой вопрос, я, наверное, не писал бы «Историю грядущего века», а остановил бы вращение земного шара и получил бы самый большой орден Франции из рук самого Тиберия III.

— Очень просто, — произнес со смешной торжественностью младенец-математик. — Что может быть легче? Мы стоим на месте, а Галактика движется вокруг нас. Почему должно быть наоборот?

— Действительно, почему? — воскликнул я, увлеченный этой чисто превенианской идеей.

Тут однако, он посмотрел на Йер Коли, которая стояла позади меня, и пробулькал смущенно:

— Вообще, Совет Разума в принципе воспринял нашу идею. Остается применить ее как можно скорее на практике…

Я почувствовал, что Йер Коли сделала предостерегающий жест.

Притворясь, что не видел его, я попрощался с математиками. Возвратившись к себе в комнату, я долго думал об их открытии, а еще дольше о том, чего хотят превениане при этом достичь, но так и не пришел ни к какому заключению.

На следующий день я попытался узнать что-нибудь по этому поводу у Йер Коли. Вместо ответа она предложила мне навестить ее приятельницу Сел Акл, добавив при этом, что там меня ждет приятный сюрприз.

Сел Акл оказалась энергичной молодой особой, и, будучи абсолютно солидарной с пятью математиками, пробовала, как доверительно сообщила мне Йер, перемещать пространство еще до формального одобрения этой идеи Советом. Но еще больший интерес представляло ее хобби, как раз его-то Йер и хотела мне показать. С помощью услужливых клавишей я почистил туфли, старую водолазку и полотняные брюки, и мы отправились к дому Сел Акл. Оказалось, что она жила одна в своем цилиндрическом доме, специально приспособленным для ее хобби. Все ее жилище представляло собой одну большую комнату. Вместо окна в комнате был прозрачный потолок, который мог наклоняться под различными углами.

Мы застали Сел Акл сидящей посередине этой комнаты и сосредоточенно взирающей на массивный куб из красноватой материи, поставленный у противоположной стены. Она задумчиво подпирала кулачком подбородок и даже не заметила нашего появления. Мы остановились на пороге. Йер Коли сделала мне знак молчать…

Молчали мы довольно долго, и я начал уже чувствовать, что это не доставляет мне никакого удовольствия, когда Сел Акл вдруг отвела руку в сторону, и, не спуская глаз с красноватого куба, начала нажимать на клавиши небольшого пульта, находящегося справа от нее. В тот же миг куб стал менять форму и цвет. Сначала нижняя часть куба раздвоилась; обе части удлинились и приобрели форму гусиных ножек (или что-то в этом роде). Потом средняя часть растянулась вширь, и я ожидал увидеть тело гусенка, но этого не произошло получилось что-то наподобие большой миски, которая стала окрашиваться то в фиолетовый, то в желтый, то в оранжевый цвета, постоянно смешивая их. Над миской появилось множество каких-то длинных кусков, напоминающих огненные языки пламени, поскольку они были окрашены в красный и ярко желтый цвета.

Сел Акл отдернула руку от пульта и вновь погрузилась в созерцание. Я посмотрел на Йер Коли: это — все или будет еще продолжение?

Йер кивнула: все — и тоже предалась созерцанию.

Меня прошиб пот, потому что неожиданно я понял, в чем заключается хобби Сел Акл. Я всегда боялся такого рода хобби, поскольку во Франции эти люди находились под наблюдением специального полицейского отдела при Академии искусств и пользовались дурной славой. А еще больше я испугался, когда Сел Акл нас заметила, подала знак, чтобы мы вошли, и я, после церемонии представления, непременно должен был восхититься ее талантом… Мон дье, никогда еще не лгал я так бесстыдно! Сел Акл спросила меня, ставят ли на Земле такие опыты, и я ответил, что ставят, только еще не научились их ценить, что объясняется нашей низкой, недозрелой культурой.

Сел Акл приложила мизинчик к губам и опять устремила голубые глаза на свое детище.

— Что-то не в порядке с левой стороны, — недовольно сказала она. — Мысль там мне кажется недостаточно ясно выражена.

У меня чуть было не сорвалось с языка, что справа мысль — уж и вовсе неясна, но в этот момент Йер Коли заметила:

— Мне нравиться. Великолепно выражена эллиптическая метаморфоза превенианского духа при столкновении его с метафизической сущностью. Может, вот только языкам необходима большая, деформация и еще быть может… большая насыщенность мысли в нижней части, чтобы отчетливо выявить витальную мощь Космоса.

— Верно, Йер, — сказала Сел Акл. — Но и центральная часть не проработана. Ей не хватает интеллектуальной экспрессивности, я никак не могу найти нужных пропорций морального взрыва…

Я слушал их, разинув рот, Сел Акл замолчала и, пожав плечами, подошла к пульту. Она небрежно нажала на клавиши и ее творение приобрело вдруг первоначальную форму куба. Это было спасение — потому что я ощутил, что меня всего уже трясет.

Когда мы вышли, я осторожно спросил Йер Коли: — А как на дисколете относятся к таким скульпторам?

— Сел Акл — астронавигатор. Это — ее хобби, — ответила Йер Коли.

— Да, понятно, но другие ведь тоже видят «плоды» этого хобби?

— Конечно. Она часто устраивает выставки.

— О! — не удержался я от восклицания.

— Луи, я вас не понимаю, — сказала Йер Коли. — Что вас так удивляет?

Я почувствовал гордость — наконец-то даже превенианка чего-то не понимает в нашей земной психологии — и объяснил ей с удовольствием:

— Видите ли, Йер, у нас, во Франции, после введения Президентства, вкусы стали весьма изысканными и такие номера не проходят. Наш первый истинный Президент Калигула II…

— Подождите, Луи, что значит «не проходят»?

— Как раз это я вам и объясняю. Калигула так возмущался подобными вещами, что включил в свод правил по искусству специальный пункт, согласно которому граждане, занимающиеся этой деятельностью, подлежали декапитации.

— Что значит декапитация, Луи?

Йер Коли ошеломляла меня своим невежеством. Какими странными существами были эти превениане! Уметь перемещать пространство и не знать, что такое декапитация!.. Пришлось и это ей объяснять, подбирая самые деликатные выражения — гильотину я назвал ножичком, а ее применение небольшой операцией.

— О! — тем не менее воскликнула Йер Коли.

— Но позднее Нерон II, человек добросердечный, смягчил это положение, заменив гильотину ссылкой в Кайену, — успокоил я ее.

— Кайену?

— Да. Это приятное местечко, где человек может жить, сколько хочет, если не умрет от лихорадки или же от укуса одного из десяти тысяч видов ядовитых пресмыкающихся и насекомых, обитающих на острове. Сначала Нерон II выслал туда пятнадцать тысяч профессиональных художников и скульпторов, а потом и около девяти тысяч любителей — то есть обыкновенных рабочих и служащих, которые в свободное от работы время лепили из глины фигурки или рисовали пейзажи акварельными красками.

— Но почему, почему. Луи?

— Потому что, как оказалось — и профессионалам, и любителям не удавалось как следует вылепить или нарисовать руки. Особенно бицепсы. А бицепсы у француза Восьмой республики не должны были выглядеть менее выразительными, чем бицепсы древнего римского гладиатора. Понимаете?

— Абсолютно ничего. Кроме того, что бицепсы каким-то образом связаны с судьбой вашей Восьмой республики… Да?

— Совершенно верно.

Йер Коли долго шла задумавшись — очевидно не могла переварить эту информацию. Мы направлялись к кварталу биологов, но она забыла об этом, и мы прошли дальше. Я не стал напоминать ей, так как в биологии ничего не понимаю и, если бы пришлось зайти к ним, мне пришлось бы снова лгать.

— Странно, — наконец произнесла она. — Когда мы летели ночью над вашим северным полушарием, мы всегда сбавляли ход над той статуей со светящимся факелом в руке недалеко от Нью-Керка…

— Нью-Йорка, — поправил я.

— Ах, да… Прекрасная статуя. Неужели народ, который ее построил, не заинтересовался судьбой несчастных в Кай… Кай…

— Кайене, хотите сказать?

— Да.

— Конечно, заинтересовался. Президент этого народа заключил соглашение с нашим Нероном II, согласно которому часть территории Кайены переходила к Белому дому. Несколько дней спустя Белый дом послал на уступленную ему территорию разношерстную публику, порядка семи миллионов человек, состоящую из профессоров, пасторов, писателей, студентов, негров и так далее. Даже Нерон II испугался и поехал в Вашингтон просить об ограничении количества американских колонистов, поскольку в противном случае не осталось бы места для наших.

— Мон дье! — сказала Йер Коли по-французски.

Больше мне нечего было ей объяснять. Из ее восклицания я сделал вывод, что, во-первых, эти превениане — исключительно легкомысленны, а во-вторых в свободное время делают, что хотят, а это недопустимо для хорошо организованного дисколета.

Познакомился я и с единственным космоисториком Большого дисколета. Его звали Ртэслри — имя его было также трудно произносить, как и общаться с ним самим. Он был необычайно мрачным превенианином. Жил совсем уединенно в «мансарде» дисколета, у его внешней «стены». Эта стена, как и вся крыша дисколета, при желании, могли становиться прозрачными — или отдельными своими секторами или в целом. Это было большим удобством для космоисторика: Ртэслри имел возможность получать сведения посредством прямого наблюдения за Галактикой.

Именно этим он и занимался, когда мы посетили его в первый раз. Сидя перед прозрачной броней «окна», он всматривался вдаль: там, в черноте пространства виднелись только два маленьких далеких созвездия, как две горстки блестящей пыли. Ртэслри сосредоточенно смотрел вдаль, временами покашливая. Он был моложе Бан Имаяна.

Мы с Йер Коли поздоровались с ним по-превениански. Он взглянул на нас, повел мохнатыми бровями, и, ответив на приветствие, снова стал смотреть в пустоту.

— Что вы видите там, уважаемый Ртэслри? — осмелился я спросить его.

— Ничего, — ответил он.

— Но почему тогда вы открыли это окно в Космос?

Он мельком взглянул на меня:

— Наблюдение Ничего — это уже что-то, землянин.

— Но там я вижу два созвездия, Ртэслри. Разве можно назвать их Ничего?

— Они — одни и те же на протяжении миллиардов лет. А когда нечто неизменно одинаково, это хуже Ничего.

Я прокашлялся. Мне это больше напоминало философствование, чем разговор двух историков.

— А что вы пишете сейчас? — спросил я.

— Не пишу, а диктую. У меня есть фонограф.

— Ну хорошо, что диктуете?

— Ничего. Вот уже двести лет я не продиктовал ни слова.

— Как?!

Ртэслри встал, ударил ногой по какому-то предмету возле себя, и окно в Космос закрылось.

— Все уже продиктовано, Луи Гиле. В Галактике было пять цивилизаций. Три из них погибли, две еще живы… Не считая, конечно, Земли, не достигшей уровня цивилизации.

— Но тогда…

— Что я делаю? Пытаюсь написать историю самой Галактики. Это, конечно, дело астрономов, но я переквалифицировался. Хотя и в этом нет смысла.

— Но вы же сами сказали, что есть еще живые цивилизации. Разве их история…

Ртэслри соблаговолил посмотреть на меня.

— Это нам известно, землянин. Мы знаем их как свои пять пальцев. И их будущее тоже нам известно — о нем мы судим по прошлому погибших цивилизаций… Мне. однако, ужасно хочется спать.

Он протяжно зевнул, кивнул нам и оставил нас одних. Йер Коли тихонько пробулькала.

— Не обижайтесь, он такой.

— Я многого не понял, но то, что понял, мне показалось весьма пессимистическим, — сказал я. — А у меня впечатление, что вы, превениане, оптимисты.

— Это так, — сказала Йер Коли. — Но он — особенный… и нам он очень полезен.

— Чем?

— Тем, что время от времени снижает уровень нашего оптимизма.

Действительно интересная функция! Я промолчал, однако настроение мое до вечера было на нуле и я дал себе обещание как можно реже встречаться с Ртэслри.

Ночью же я проснулся и вспомнил разговор с космоисториком.

Господи, если все так, как он говорит, если превениане предварительно знают историю живых цивилизаций, они знают, очевидно, и нашу, земную историю! А я, с помощью своего скудного ума, пытался проникнуть всего лишь в грядущий век… Впрочем, позже я понял, что все было не так просто. Тогда у меня не хватило времени как следует подумать, поскольку очень скоро после встречи с Ртэслри я был подвергнут совершенно неожиданно ИСПЫТАНИЮ, которое потребовало от меня отдачи всей моей духовной энергии.

Вы догадались, о каком испытании идет речь, братья-земляне?

Уверен, что нет. Вы, очевидно, представляете себе посадку на неизвестной планете, населенной чудовищами или живыми механизмами, или же столкновение с заблудившимся астероидом, когда я спасаю дисколет, своим телом закрывая дыру, образовавшуюся от удара, или как меня выбрасывает в безвоздушное пространство на каком-нибудь крутом повороте корабля, который я все-таки догоняю после известных приключений… Ничего подобного!

Давайте, однако, прежде чем рассказать вам об испытании, я скажу несколько слов о Йер Коли и наших отношениях. Признайтесь, вы давно уже хотите узнать что-нибудь об этом, а я и расскажу, чтобы вы не удивлялись тому, что произойдет в конце.

Для любого более или менее темпераментного землянина, который не очень-то верит в платоническую дружбу между мужчиной и женщиной, наши отношения с Йер выглядели бы по крайней мере странными. А они действительно такими и были. Она постоянно находилась рядом со мной уже целых два земных месяца, если не считать мой плен на малом дисколете. При этом мы жили в одном доме, что редко проходит без последствий. Но у нас проходило. И причина была не в моей героической верности Ан-Мари-Селестин. (Извините за шутливый тон, но то, что узнал я позже, дает мне право улыбаться). За время моего двухмесячного бешеного полета в Космосе, на Земле прошло ровно двадцать лет, три недели, два дня и восемь часов — достаточно времени для Ан-Мари-Селестин, чтобы перестать скорбеть и получить развод на основании моего бесследного исчезновения. Ее второй брак был исключительно удачлив, так как долго не продолжался, а третий супруг был на десять лет моложе ее, значительно богаче второго и, особенно, первого, которым имел счастье быть я. Я и не ожидал такой прыти от Ан-Мари! (Что касается моего Пьера, то ко времени нашего рассказа у него уже было трое ребятишек и он страдал ревматизмом).

Имелись кое-какие причины, не позволяющие мне обвинить себя в грешных мыслях относительно Йер Коли. Во-первых, мы были с различных планет, и я не знал как превениане, при всей их похожести на людей, размножаются посредством деления или почкования. Вовторых, я был довольуо некрасив — с кривым французским носом и редкой шевелюрой, а Йер Коли — красива и казалась мне абсолютно недоступной. Наконец, я чувствовал, что, разговаривая со мной, она с видимым усилием приспосабливается к моему интеллектуальному уровню, а это, безусловно, не слишком приятно любому мужчине…

Все эти обстоятельства заставляли меня держаться от нее на расстоянии, как в земной жизни держался я на расстоянии от альпийских глетчеров: я смотрел на них издалека, они были очень красивы, но я никогда бы не соблазнился подняться гуда. Предпочел бы какую-нибудь солнечную полянку или, в крайнем случае, тепло газовой печки.

Ан-Мари любила говорить знакомым: «Он, бедняжка, родился на экваторе в спальном мешке из медвежьей шкуры. Поэтому он такой».

Конечно, Йер Коли не была глетчером. С темными глазами, с кожей цвета корицы она не могла быть глетчером… Я убедился в этом поздним вечером, когда, отказавшись нажать клавиш для сна, вышел погулять на улицу. Розовое небо дисколета угасло. Улицы освещались лишь редкими прохожими. (Ночью превениане сами светятся, как фосфоресцирующие циферблаты часов). Я задумался. Несколько чувствительных нитей протянулись между мной и далекой Землей — и я ощущал, как они натягиваются и как мне больно от этого натягивания: — как-то там поживают Пьер. Ан-Мари, мои друзья из Сен-Дени и коллежа, неповторимая мадам Женевьев? Вспоминает ли кто-нибудь обо мне?

Первый раз я почувствовал себя одиноким. Улица была пустынной и темной, и я представил себе ее всю — один круг, потонувший во мраке, за ним второй, и третий, и четвертый, и дальше — стена, тонкая металлическая стена, отделявшая меня от бескрайней, ничем не ограниченной пустоты Вселенной…

Дверь открылась сама, скользя и исчезая в стене. Я остановился на пороге пораженный: полулежа на своей силовой кровати, то есть в воздухе с закрытыми глазами Йер Коли что-то говорила на своем мелодичном цокающем превенианском языке, откинув назад смуглую прекрасную голову. Одну руку она подложила под голову, а в другой держала перед губами зеленоватый многогранный кристалл. Кристалл светился и его свет пульсировал в такт словам. Йер Коли была в тонкой, как вуаль, черной тунике, в какой я никогда ее не видел.

Лицо ее было бледным и экстатическим.

Я вслушался в ее речь — она была размеренной и напевной, чувствовался строгий ритм. Я мог поклясться, что Йер Коли произносила стихи, что это была какая-то элегическая, скорбная поэзия, потому что неожиданно и сам почувствовал, как мною овладевает скорбь.

Я пошел назад, решив вернуться к себе. Дверь уже закрывалась, когда я услышал голос Йер Коли:

— Луи, это вы?

— Простите, Йер, — сказал я. — Мне было одиноко.

— Войдите. Луи. Подойдите ближе. Садитесь сюда.

Я сел у кровати Йер, глядя, не отрываясь, на ее лицо. В первый раз оно было таким человеческим. Таким женственным.

— Это были стихи, не правда ли, Йер? Они ваши?

— Мои.

— О чем они?

Она стрельнула на меня глазами и покачала головой:

— Мне трудно вам их перевести. И вы едва ли что-нибудь поймете, Луи… Просто, когда нас, превениан, охватывает цурацал, мы уединяемся и произносим слова, которые иногда и сами не понимаем.

— Что означает цурацал, Йер?

— О! Это означает очень многое. Неудовлетворенность, жажда познания незнакомых миров, усталость, одиночество, непонятная печаль… Но главное чувство одиночества. Мы, превениане — одиноки, Луи. Мы — одни в нашей Галактике. А, может быть, и во Вселенной…

Она замолчала, засмотревшись в белую пустоту своей комнаты.

Я попросил, чтобы она еще почитала свои стихи. Вместо этого, она поднесла к губам зеленоватый кристалл и дунула на него так, будто хотела его согреть. В кристалле появился пульсирующий свет. Зазвучал голос Йер Коли. Боль, сквозящая в мягких интонациях ее голоса, пронзила мое сердце.

Когда кристалл умолк, я решил продолжить диалог:

— Йер Коли, вы говорите, что одиноки. Но у вас есть своя планета, почему вы не вернетесь туда?

— Вернуться? — Глаза Йер Коли стали еще более печальными. — Увы, это невозможно. И бессмысленно…

— Почему, Йер?

Она только закрыла глаза. Отдаваясь своему порыву, я погладил ее по волосам. Она даже не вздрогнула. Но когда снова посмотрела на меня, в выражении ее глаз было только недоумение.

— Луи, почему вы дотронулись до моих волос? Что это означает?

Хотя я и был смущен, я все же попытался объяснить ей, что значит погладить чьи-то волосы — иногда сочувствие, иногда снисхождение, или дружба, или любовь, или…

— Любовь? — она пыталась отыскать что-то в своем сознании. — Ах, да, Бан Имаян нам рассказывал… Любовь — это, когда мужчина и женщина соединяются, чтобы родить ребенка, да?

Ее вопрос был задан со всей превенианской наивностью и прямотой, и я опять смутился. Но нужно было отвечать.

— Да, Йер. Но это также существует и само по себе — даже, если не рождаются дети. Это как цурацал, при этом еще люди испытывают блаженство. Вот и я не могу перевести вам слово. Во всяком случае любовь — это чувство очень сильное, Йер, страсть, которая…

— Страсть? В таком случае она вредна, — удивленно подняла глаза Йер Коли. — И опасна… У нас даже цурацал считается атавизмом, проявлением примитивных натур.

— И вы одна из таких натур?

— Боюсь, что да. Однажды, когда мы с братом спорили о гипотезе Гила Ки… простите, вам, наверное, это неинтересно… я внезапно ощутила жар здесь, — она потрогала виски, — и бросила на пол свой церебральный потенциометр. Он разбился вдребезги. Наш Высший совет был очень обеспокоен. Мне пришлось пройти продолжительное лечение в Г-камере, чтобы быть снова принятой в обществе.

Бедняжка Йер Коли! Бедные превениане! Как они жили, лишенные всей гаммы чувств и главное всей силы чувств — радости, гнева, любви, ненависти, ликования, веселья, раскаяния, очарования, страха… Неужели печаль, доброта и разум им были достаточны, чтобы ощущать себя живыми?

— Луи, — сказала внезапно Йер Коли. — Можете дотронуться до моих волос, если вам это приятно.

Но у меня уже не было желания дотрагиваться до нее. Какой смысл ласкать женщину, которая остается равнодушной к твоей ласке? При этом Йер смотрела на меня такими печальными и наивными глазами, что у меня перехватило дыхание.

На следующий день она была такая же, какой я привык ее видеть, и я успокоился. Лишь в какой-то момент мне пришло в голову спросить ее, чувствует ли она себя лучше.

Йер Коли булькнула два-три раза:

— Вы имеете в виду цурацал? О, забудьте про него. Вообще-то у нас достаточно средств, чтобы избежать его, но знаете… Иногда нам надоедает наша постоянная целеустремленность… Пойдемте, я покажу вам что-то красивое…

Она отвела меня в конец парка с серебристыми деревьями и геометрически подрезанным кустарником, напомнившими мне сады Версаля, открыла «окно» в Космос и показала великолепную звезду Аделипт. Мы пролетали близко от нее и ее сияние просто ослепляло. Она была в несколько раз больше солнца громадный мохнатый шар, изрыгавший слепящие протуберанцы, запущенный какой-то страшной внутренней силой, и я невольно отпрянул от «окна». Йер Коли схватила мою руку.

— Красивая, жестокая, бесплодная, — прошептала она. — Когда мы в первый раз пролетали мимо нее, весь дисколет охватил цурацал… Не бойтесь, Луи. Действительно, у нее нет своих планет, она испепеляет все на огромном расстоянии около себя, но для нас она — безопасна. Наш разум сильнее слепой стихии.

Рука Йер Коли была теплой, но Йер забыла про меня. Она зачарованно смотрела на голубую звезду Аделипт.

Я был близок к завершению работы над последней редакцией «Истории грядущего века». Возможно, в этом и не было смысла, потому что я не знал, вернусь ли когда-нибудь на Землю, но мой труд был последней связью с потерянной родиной и, прикасаясь к нему, я чувствовал, что прикасаюсь пусть памятью своей — к родной планете. Перечитывая «Историю», я возвращался к вам, братья земляне. Видел вас — неспокойных, испокон века ищущих радость в разумной жизни, охваченных чистым стремлением к свободе и счастью, и попадающих из одного рабства в другое, ломающих оковы и создающих новые, бунтующих против судьбы, неспокойных и непокоренных…

Я любил вас в те минуты с такой же силой, с какой проклинал в другие за ваше покорство и короткую память, за ваше равнодушие, за целые эпохи гнусной тишины и безвременья… И я продолжал, вопреки неизвестности моей собственной судьбы, искать точные слова для выражения своих мыслей. Мой одинокий труд соединял меня с вами через пространство и время. Я чувствовал себя Кандидатом, отправившимся путешествовать среди звезд, но всегда обращенным лицом к Земле.

Как закончится это странствие? Что за существа были эти превениане? Куда направлялись и куда увлекали меня? Куда вела их самих таинственная Миссия?

В тот день, когда я внес все окончательные поправки в свой труд, на противоположной от моего письменного стола стене засветился видеофон и на экране появилось лицо Бен Коли. Я не видел его давно и обрадованно кивнул ему.

— Луи, — сказал он, — вы не могли бы уделить мне немного времени?

Естественно, я мог. Мое время уже ничего не стоило.

— Тогда идите к Дому Разума. Буду ждать вас там.

Экран погас. Я очень разволновался. За все время своего пребывания на Большом дисколете мне ни разу не предложили посетить этот Дом. Даже близко не проходил возле него — мне казалось, что Йер Коли нарочно избегала этот маршрут… Я вскочил и поспешил туда.

Бен Коли уже ждал меня. Он стоял у фронтона, под большой статуей из черного мрамора, и, приближаясь, я не мог не заметить контраста: Бен Коли высокий, плечистый, белокурый, с зелеными глазами, в которых светился ум и сила, — и мраморная фигура над ним: тяжелая, сутулая — мужчина, облаченный в какие-то лохмотья, с маленькой головкой, низким лбом, нависающим над глазами, с безвольно опущенными руками… Было что-то ужасное в этой фигуре, вызывающее животный страх.

С опозданием заметил я приветливо поднятые ладони Бен Коли.

— Вам, кажется, нехорошо, Луи?

Ах, черт возьми! Этим превенианам не был знаком настоящий смех, но они прекрасно умели иронизировать… Я попытался взять себя в руки и спросил в том же тоне, не служит ли эта скульптура для того, чтобы пугать ею детей?

Бен Коли покачал головой:

— Она предназначена для того, чтобы пугать взрослых, мой друг. Детей мы сюда не приводим. Они ее не понимают.

— Я тоже не понимаю. Вернее — не понимаю вас. Зачем это несчастное чудище поставили именно здесь?

— Чтобы напоминать нам о смысле нашего существования, — ответил Бен Коли. — А теперь пойдем, нас уже ждут.

— Кто?

— Наш Высший совет.

Я пригладил волосы, отряхнул пыль с одежды. Мы вошли в громадное круглое здание. Сердце мое, конечно, чуть ли не выкрикивало из груди: зачем я понадобился Высшему совету?

Мы шли по извилистому коридору, украшенному непонятными фресками геометрическими фигурами, знаками и формулами. С двух сторон имелись двери, которые не открывались, потому что мы шли точно посередине. Но, когда я один раз споткнулся, невольно делая шаг в сторону, ближайшая дверь отворилась, и я увидел двух превениан, склонившихся над большим прозрачным шаром, на три четверти заполненным желтоватой жидкостью. Мне показалось, что в жидкости шевелятся два маленьких голеньких младенца. Но дверь закрылась, так как я опять ступил на середину коридора. Я вопросительно взглянул на Бен Коли.

— Это — не тайна, — булькнул он. — Это — двое гениальных биохимиков. Они пытаются создать миниатюрную органическую модель жителей Эргона, третьей живой цивилизации в Галактике, кроме Гриз и вашей.

Эргон, Гриз… во второй раз я слышал названия планет, которые упоминал Ртэслри. Они звучали как-то очень знакомо, и я задумался, но Бен Коли поспешил мне на помощь, объясняя, что названия эти лишь не совсем точный перевод труднопроизносимых слов.

— И зачем вам эти органические модели?

— Для объяснения некоторых явлений на Эргоне. Только вот шифр мозгового устройства эргонцев — несколько неясен. До сих пор все модели умирали в тот момент, когда размножение их мозговых клеток переходит определенную границу.

Я пожал плечами. Явление было не таким уж необъяснимым. У нас, во Франции, чрезмерное размножение мозговых клеток также приводило… нет, нет, не к смерти, но к большим аномалиям в жизни данного индивидуума. Совершенно неожиданно такой индивидуум начинал задавать бесчисленные вопросы и заканчивал свой жизненный путь очень рано.

У меня не было времени сообщить это Бен Коли, так как в это время он сделал шаг немного вправо, и открылась другая дверь. Мы вошли в громадный зал, который, казалось, мог вместить все население дисколета. Зал был полукруглым и занимал, наверное, половину площади Дома Разума… Его стены излучали мягкий матовый свет.

Потолок, сделанный из черной блестящей материи, был усеян дискообразно светящимися точками, отдельными или собранными в группы, и я не обманулся, подумав, что передо мной — карта Галактики.

— Отдельные звезды нас не интересуют. — объяснил мне Бен Коли. Точкой отмечены только созвездия.

На плоской стене зала выделялся огромный голубоватый экран с уже знакомым мне трехэтажным «роялем» под ним. Возле «рояля» был невысокий мраморный подиум и там восседали члены Высшего совета.

Еще издали я узнал секла Бан Имаяна — по седым волосам, и Ртэслри — по бровям и мрачному виду. Странно было, что и он — член Совета. Третьим членом была женщина — весьма молодая, с серебристыми волосами, собранными в корону, энергичным лицом и серыми глазами. Бен Коли мне прошептал, что зовут ее Лала Ки, а ее специальность — галактико-искусствоведение. Когда ее удостоили чести стать членом Совета, она получила припадок, вызванный чрезвычайной скромностью, но в конце концов пришла в себя и теперь работала с большой пользой для дела. Ее хобби — физика двойных звезд.

Заметив нас, трое членов Совета встали, дожидаясь, чтобы мы подошли ближе, и подали нам руки совсем как на Земле. Потом Бан Имаян предложил жестом мне и Бену сесть. (Позже я понял, что Бен Коли присутствовал там в качестве врача — вообще-то, на случай, если я вдруг получу шок в результате умственного перенапряжения).

— Луи Гиле, — произнес по-французски Бан Имаян. — Мы позвали вас сюда, чтобы сообщить некоторые вещи, которые вам пора узнать.

Я склонил голову, выражая свою почтительность.

— Сначала вы должны знать, что спустя несколько мгновений после того, как вас взяли из земного дома, над той местностью произошел взрыв распадающихся веществ…

— Господи! Значит правда! Значит с Землей покончено!

Бен Коли наклонился ко мне и сунул мне в рот какую-то таблетку. Выждав, когда я ее проглочу вместе с новостью, Бан Имаян продолжал:

— Нет, Луи, не кончено. Человечество — живо. Жива и прекрасная столица вашей страны. Мы вовремя блокировали автоматы войны.

— Вы?

— Да. Мы использовали всю мощь нашего Большого дисколета, чтобы сделать это.

— Но кто, черт побери, начал войну? — спросил я все еще очень взволнованный.

— Те, кого вы, земляне, называете янками. Их генералы.

— А, мерд!

У меня это вырвалось нехотя, но Бан Имаян к счастью не обратил внимания на мою брань. Только мрачный Ртэслри пробулькал несколько раз горлом… Я взял себя в руки. Конечно же эти чертовы янки и никто другой! Почти целый век после Второй мировой войны они не оставляли человечество в покое. То им не нравилось управление в Корее и Индокитае, то демократия в Гватемале не была истинной, то на Ближнем Востоке находили красные бациллы, опасные для здоровья американских младенцев, то ненароком сбрасывали атомные бомбы над Испанией и в океан, то устанавливали власть военных хунт в латиноамериканских маленьких государствах — во имя бога, мира и милосердия…

— Секл Имаян, — сказал я, — почему вы не остались там? Они сделают это снова, вы не знаете «ястребов»…

— Будем надеяться, что человечество само справится в дальнейшем. Оно уже знает, откуда вылетела бомба… — хладнокровно ответил Бан Имаян. — Кроме того, новое вмешательство было бы бесполезным, если человеческий разум сам не пришел бы к определенным выводам.

— А разве похищение Луи Гиле не является вмешательством! — мрачно булькнул Ртэслри.

— Нет, это — попытка нашего разума войти в контакт с разумом человечества, — спокойно ответил Бан Имаян. — Мы знаем вашу точку зрения, уважаемый Ртэслри, но ведь и вы знаете, что у нас не было выбора.

— По крайней мере сказано искренне, — пробормотал Ртэслри.

— Итак, Луи Гиле, — продолжал Бан Имаян, — как вы уже слышали, мы рассчитываем на вас. Мы долго изучали жизнь вашей цивилизации, около целого века, и пришли к заключению, что ваш разум — еще молод, что наш контакт с человечеством имеет смысл.

— Вероятно, — сказал я. — Но какую роль вы отводите мне во всем этом?

— Узнаете… В будущем вашей единственной задачей является смотреть и запоминать, ничего другого.

— Но почему выбрали именно меня, секл Имаян?

— Потому что вы оказались исключительно подходящим для нашего эксперимента.

— Ну, положим, это еще вопрос, — невозмутимо заметил Ртэслри.

— Мы долго жили вместе с вами, я говорю о себе и Лале Ки, — продолжал Бан Имаян, притворяясь, будто не слышал реплики Ртэслри. — Мы проникли в ваши мысли, ознакомились с вашей Историей грядущего века и это дало нам основание думать, что мы могли бы вас использовать…

Так вот кто обитал в моей парижской квартире без разрешения.

Вот кто рылся в письменном столе и забросил мои статистические данные под кушетку, где, впрочем, им и место… Я посмотрел на Лалу Ки и в этот момент меня аж пот прошиб: она же видела меня в нижнем белье, или, когда я спал с Ан-Мари. Но я тут же сказал себе, что превениан, с их обузданными страстями, такие дела едва ли впечатляют.

— Позвольте мне задать еще один вопрос, Бан Имаян. В чем заключается ваш эксперимент?

— Вы сами это поймете, когда соберете достаточно наблюдений… Лала Ки, Ртэслри, не хотите ли что-нибудь добавить?

— Я нет, — сказала Лала Ки. — Я согласна, что у нас не было другого выбора, кроме Луи Гиле.

Это звучало не слишком лестно для меня, а еще менее лестно для человечества, но я проглотил.

— Хочу спросить, — раздался голос Ртэслри, — какова вероятность успеха нашего эксперимента?

— Пятьдесят процентов согласно ответу Большого мозга, — ответил Бан Имаян.

— Гм! Большой мозг может вычислить только потенциал органических мозгов, — пожал плечами Ртэслри. — Только потенциал, но не их естество — и качественные способности… Позвольте задать вам, уважаемый Луи Гиле, вопрос.

Он обернулся ко мне, и я встретился с ним взглядом — мрачным, испытывающим и, как мне показалось, насмешливым. Мне стало неприятно. Ртэслри пригладил свои лохматые брови, задал вопрос, который изумил меня:

— Луи Гиле, какое самое большое удовольствие было у вас в жизни?

Мне показалось, что я ослышался. Что может быть общего между самым большим моим удовольствием и тем, о чем говорил Бан Имаян, а также их экспериментом. Ртэслри повторил свой вопрос.

Вмешалась Лала Ки:

— Ртэслри, ваш вопрос не имеет связи с…

— Потерпите, Лала Ки, — прервал ее Бан Имаян, — Ртэслри никогда не говорит напрасно… Дружочек Гиле, желаете ли вы ответить на вопрос Ртэслри?

Желал ли я? Естественно. Но вопрос казался мне очень несерьезным, даже смешным — такие вопросы задавались во Франции только в газетных анкетах. Или, когда выставляли перед объективом телекамеры какого-нибудь усатого папашу Мишеля, продавца сидра или жареных каштанов, заставляя его потеть до тех пор, пока ловкому журналисту не удавалось выдавить из него признание, что наибольшим удовольствием для него является — раз в год, 14 июля, лицезреть своего любимого Президента, проезжающего по Шан-з-Элизе в открытом лимузине; особенное же наслаждение ему, дескать, доставляло наблюдение трехкилометрового вооруженного эскорта и лазерных орудий, направленных на всякий случай на очарованную толпу…

Да, но я не был папашей Мишелем и в тот момент Тиберий III находился достаточно далеко — значит мне незачем было лгать. Я задумался. Действительно, какое же самое большое удовольствие в жизни я испытал? Выходило, что ответ — непрост. Жизнь во Франции, несмотря на все старания Патриотической лиги лишить ее вкуса и запаха, все-таки предлагала достаточно удовольствий.

Но какое из них самое большое? Вечерняя прогулка по берегам Сены, когда вы можете поболтать с каким-нибудь старым букинистом, перелистать несколько книг начала 18 века с роскошными цветными виньетками на обложке? Разговор с друзьями за рюмочкой мартеля, когда голова становится легкой, а язык тяжелым, что не мешает ему отпускать соленые словечки и анекдоты назло всем живым и автоматическим подслушивателям. Или удовольствие от футбольного матча — два часа кипения страстей, чуждых политике, два часа свободного рева, которые превращают вас в счастливого охрипшего осла? Или, быть может, денежная награда за брошюру, в которой вы доказываете, что вся прежняя история человечества является лишь жалкой прелюдией к величественному появлению ныне живущего Президента — и вот вы возвращаетесь домой, нагруженный подарками, шепотом объясняете жене, как полезен мелкий компромисс с наукой и совестью, радуетесь детишкам, которые визжат от счастья, когда заводят ключиком механическую куклу, которая так похожа на вас самого в своем поведении лояльного гражданина?.. Или, или, или… Ну-ка, попробуй, выбери что-нибудь среди такого изобилия удовольствий, не роняя чести землян в глазах этих превениан!

Ах, забыл самое главное! Любовь! Любовь, черт ее подери! Не ту, конечно, домашнюю, обязательную, неизбежную, как газета или утренний кофе, — а другую, запрещенную, осужденную всеми (громким голосом) и всеми восхваляемую (шепотом), гедонистическую, вдохновляющую, ту, которая, отметая все прочее, доставляет вам наслаждение почувствовать себя героем, вором, преступником — но только не примерным гражданином порядочной Франции. Да, в этой любви есть почти все: и дрожь опьянения, и чувство счастливого осла, и подарок, который тихомолком вы преподносите себе самому, и, наконец, — нарушение одной из божьих заповедей…

Я более или менее был уже готов сообщить Ртэслри свой ответ, но Бан Имаян, не знаю почему, вдруг поднял руку:

— Подумайте еще, Луи, есть время. Речь идет о самом большом, непреходящем удовольствии. О том, что не подвластно времени…

Ртэслри посмотрел на Бан Имаяна и вздохнул. Мне показалось, что Бан Имаян был немного смущен.

Отбросил я и любовь — она совсем не принадлежала к удовольствиям, которые не подвластны времени… Тогда? Взгляд мой случайно упал на пальцы моей правой руки — на них остались несмытые пятнышки лиловых чернил, какими я любил отмечать в рукописи наиболее важные мысли… Господи, как я мог забыть свою работу!

Удовольствие задумчиво грызть карандаш и калякать глупые фигурки на листе бумаги, в то время как твоя мысль комбинирует факты, воображение лепит лица, картины, события, а сердце переливает свою теплоту в холодную, блаженную лихорадку мозга. Как я мог забыть те минуты, когда, отбрасывая все заботы, развлечения, боли, радости, амбиции, ощущал в себе духа-созидателя, духа-творца того мира, который не существует нигде, кроме моих мыслей и поэтому он — реальнее всего остального? Это великое наслаждение — плутать, находить, отбрасывать, радоваться маленьким открытиям, потому что они — твои, и верить в созидательную силу своего разума?..

— Думаю, что я нашел ответ, уважаемый Ртэслри, — сказал я. — Моим самым большим удовольствием, мне кажется, была моя работа историка.

— Ага, — сказал Ртэслри, — понимаю. Она вам приносила или, по крайней мере, обещала принести те листки бумаги, как они назывались… Те, при помощи которых на Земле можно приобрести много вещей…

— Деньги?

— Да, деньги. И кроме того, — признание, славу…

Я кивнул, но что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

Действительно ли только в этом заключалось удовольствие от моей работы?

— Да, все это меня соблазняло, Ртэслри, — признался я. — Но это далеко не главное…

— Да? — воскликнул Бан Имаян. — А что, Луи? Что было главным?

— Моя мысль, — тихо сказал я. — Сам процесс мышления.

Реакция Высшего совета меня удивила. Ртэслри посмотрел на меня и пробулькал с явным сомнением. Зато Бан Имаян и Лала Ки булькали во всю силу. Бен Коли им вторил. Было даже страшно обычному человеку видеть это невероятное выражение веселия на их непроницаемых и печальных превенианских лицах. Смеялись, конечно же, надо мной, другой причины не было, и я уже был готов рассердиться (мы, французы не занимаем слов, когда нас обижают), но бульканье стало утихать.

— Луи Гиле, — услышал я голос Бан Имаяна. — Вы даже не подозреваете, насколько мне приятен ваш ответ… Ртэслри, есть у вас еще вопросы?

Ртэслри молча пожал плечами. Мне захотелось воспользоваться хорошим настроением Бан Имаяна.

— Уважаемый секл, как я понял, я нахожусь здесь, потому что могу быть полезен вашей таинственной Миссии. Но когда кто-то участвует в предприятии, он имеет право знать, в чем оно заключается…

— Конечно же, Луи Гиле, — мягко сказал Бан Имаян. — По сути в нашей Миссии нет ничего таинственного, и мы могли бы сразу же раскрыть вам нашу цель. Но спрашивали ли вы себя когда-нибудь, что представляют собой слова? Они — лишь бледные тени реальности. Их легко забывают. А мы бы желали, чтобы вы запомнили то, что увидите и сами пришли бы к определенным заключениям… Пока мы можем раскрыть вам только это, — он подошел к «роялю» и нажал на какую-то клавишу. На большом экране появилось маленькое далекое созвездие. Потом оно стало приближаться — до тех пор, пока не заполнило весь экран, а звезды начали разлетаться и исчезать за его рамками. В конце концов там осталось и заблестело одно единственное светило.

— Большая Желтая звезда, — услышал я голос Бан Имаяна. — Она освещает планету Гриз, Луи Гиле. Туда и летит сейчас наш дисколет.

Тайна оставалась тайной. О том, что меня ожидало, я знал по-прежнему почти столько же, сколько и до встречи в Высшем совете. В одном только я был уверен — меня похитили с Земли в Космос не для того, чтобы зажарить и съесть на завтрак, и не для знакомства с моей анатомией посредством виртуозной вивисекции. Я должен был сделать что-то — и это все-таки было утешительно.

Я поспешил к Йер Коли, чтобы рассказать о встрече. Хотелось просто поделиться с ней радостью, что моя Земля еще существует целехонька и мои близкие живы, однако, естественно, я не мог предположить, что наш предстоящий разговор положит начало чувству, которое я теперь уже смело могу назвать

Загрузка...