ПЕРВЫЕ ПОПЫТКИ


В конце октября 1879 г. в Одессе прописался курский мешанин Семен Александров, стал искать работы и вскоре поступил железнодорожным сторожем, поселившись с женой в будке на четырнадцатой версте. Рядом с будкой были свалены груды камней для постройки будущего вокзала. Соседи, рабочие и служащие, видели, как однажды какой-то человек, не то "сродственник", не то приятель сторожа Семена Александрова привез из Одессы в будку незамысловатую мебель. Курский мещанин Семен службу нес исправно, жену не бил, не баловал, отличался обходительностью, водки не пил, жил тихо и благонадежно, но почему-то в сторожах долго не пробыл и в декабре уехал с женой, не дождавшись даже расчета. То, что он не "взял расчета, среди знакомых Семена возбудило толки и недоумение: — Чудак, человек! От своего добра отказывается! — Поговорили, поговорили, да и перешли к своим докучным делишкам,

Про сторожа Семена и про жену его совсем было забыли, но спустя время, так года полтора, — пришлось поневоле вспомнить. Курского мещанина Александрова по какому-то неизвестному случаю жандармы где-то арестовали, пригнали в Одессу и предъявили железнодорожникам. Дорожный мастер сразу узнал русого крепыша. — Да, да, это тот самый Семен. Служил у меня сторожем на четырнадцатой версте. Ушел и даже не взял расчета. — В числе собранных для опознания Семена находился и кум его: Семен с женой крестили у него дочку. Понятно, кум тоже обрадовался крестному своего ребенка. Приятели и знакомые стояли рядом с Семеном, улыбались и ободряли его: — Не беспокойся, дурного ничего про тебя не скажем. Человек ты наш, свойский. Все мы тебя хорошо помним. — Тот самый? — Тот самый, ваше высокоблагородие… Тут и говорить нечего… Наш сторож Семен…

Одесский жандармский полковник Добржицкий весьма любезно предложил Семену подписать бумагу с показаниями простодушных опознавателей. Не к чему больше отрицать, что он проживал здесь сторожем. Зачем лишать куска хлеба этих бедняков? Придется их вызывать в Петербург; примет ли их обратно дорога на службу? Сторож Семен подумал, подумал, взял и подписал бумагу: в самом деле, зачем подводить рабочий народ? Сердобольный полковник остался очень довольным, но сторожа Семена все же обманул: бедняков потом на суд вызвали.

На этом суде обнаружились разные диковинные вещи.

13 ноября 1879 г. из Одессы выехал молодой человек. В Елисаветграде молодого человека арестовали и при нем в чемодане обнаружили 17 килограммов динамита. Молодой человек был доставлен обратно в Одессу. Обнаружилось, зовут его Гольденбергом. За "обработку" арестованного принялся сердечный друг бедняков, вышенареченный полковник Добржинский. Полковник убедил Гольденберга, что в интересах революции ему лучше раскрыть душу. Полковник заметил: Гольденберг очень самомнителен и дал ему понять, что он может сыграть виднейшую роль, стать посредником между правительствам и революционерами, предупредить террор, гибель друзей. Гольденберг признался: он — народоволец, террорист; убил харьковского губернатора Кропоткина, участвовал на Липецком съезде, близок ко многим руководителям революционного движения. Далее, последовали оговоры этих руководителей с раскрытием их подпольных дел. Между прочим, Гольденберг рассказал: под Одессой готовилось покушение на царя. Террористы, получив сведения, что "государь император проследовать изволит" после ливадийских приятственных отдохновений в Петербург через Одессу, послали в Одессу своих людей. Свои люди должны были заложить динамит и взорвать царский поезд. Гольденберг, находясь в то время в Харькове, отделил из динамита, привезенного Баранниковым и Пресняковым, около полутора пудов и послал в Одессу с Татьяной Лебедевой. Погода была дурная, и террористы, предположив, что царь морем и через Одессу не поедет, решили дело перенести в Москву. Поэтому Гольденберг отправился в Одессу за динамитом, который он поручил Лебедевой. Дорогой в Елисаветграде встретил Кибальчича и от него узнал, что тот везет из Одессы проволоку в Александровск, причем Кибальчич прибавил: в Одессе, возможно, мины уже заложены. Гольденберг послал предупреждающую телеграмму, а когда подъезжал к Одессе, около одной будки заметил Татьяну Лебедеву и понял, что сторожем будки является ее, Лебедевой, приятель Фроленко. С Фроленко и с Колодкевичем Гольденберг скоро увиделся. Фроленко обнаружил упорство и от него только после долгих уговоров удалось получить обратно динамит. С этим динамитом, возвращаясь, Гольденберг и подвергнулся аресту.

Вера Николаевна Фигнер сообщает в своих воспоминаниях: на железную дорогу Фроленко она устроила через будущего зятя одесского генерал-губернатора графа Тотлебена, барона Унгерн-Штернберга. любезно выдавшего ей записку к начальнику дистанции. Фроленко-сторожа, далее, оговорил и опознал вдобавок другой предатель Меркулов. Гольденберг, догадавшись, что жандармы и прокуратура его обманули, впоследствии повесился в тюрьме.

В своих оговорах Гольденберг, между прочим, показал: в Харькове он бывал на собраниях террористов, где при участии Желябова обсуждались планы цареубийства и где Желябов горячо агитировал за террор. Отыскался след Тараса. Таким образом как террорист Желябов делается известным правительству уже в конце 1879 г. С тех пор его усиленно повсюду ищут… Непосредственно Желябов был занят, однако, Б другом предприятии.

В октябре 1879 г. в город Александровск прибыл ярославский купец Черемисов. Купец Черемисов стал хлопотать об отводе ему участка земли для устройства кожевенного завода. Получив разрешение, приезжий наметил себе участок близ полотна железной дороги. В этом участке ему было отказано. Тогда Черемисов купил другой участок у селения Вознесенки, на противоположной стороне, поселившись с женой в доме мещан Бовенко. Купца навещали разные знакомые. Двое даже остались проживать, один на месяц, другой на несколько дней. Ярославский купец Черемисов вел себя несколько странно. Хозяевам Бовенко он все время говорил, что собирается строить кожевенный завод, но "настоящих приготовлений к постройке завода не делал. В половине ноября жена Черемисова неожиданно уехала, а вслед за ней скоро со своими знакомыми уехал и сам Черемисов, при чем были спешно проданы лошадь, упряжь, телега, мебель же квартиранты оставили Бовенко.

Впоследствии обнаружилось: паспорт на имя купца Черемисова — подложный. Через арестованного Гольденберга выяснилось, что Черемисов не кто иной, как Желябов и что Желябов подготовлял под Александровском покушение на царя. Желябову помогали его "жена", Якимова (Баска), Пресняков, Тихонов, Окладский. Последние трое в разные сроки были арестованы. Желябов и Якимова оставались все неразысканными. В дом Бовенко были доставлены нигилистами два медных цилиндра с динамитам. К железнодорожному полотну от грунтовой дороги провели проволоку. Цилиндры были заложены в 23 саж. друг от друга. Проволока, проложенная от дороги до обрыва, уходила в овраг, далее шла на насыпь вышиной в 11 саж. и соединялась с цилиндром под шпалами, а от них — с цинковым листом. Этот лист, в свою очередь, сообщался со вторым листам в 7 саж. от проезжей дороги; он был соединен с особым аппаратом, который помещался в момент взрыва на телеге. Две мины были заряжены магнезиальным динамитам и снабжены электрическими запалами. Место было выбрано удачное. Поезд при взрыве полетел бы под откос с высоты одиннадцати саженей.

Окладский, участник предприятия, сделавшийся потом долголетним предателем, в своей "Автобиографии", представленной им уже советскому суду, сообщает такие подробности о покушении:

— Перед самым началом работы на насыпи, к нашему несчастью, пошли сильные дожди-ливни, и с окрестных высот вода вся устремилась в овраг… стремительно несшаяся вода несла с собой разный древесный мусор, который засорял проходную трубу, что уже было опасно для насыпи, так как вода, не имея выхода, поднималась выше и выше и своим напором пропитывала насыпь и разжижала ее грунт…

… Каждую ночь железнодорожная охрана раза четыре или пять с фонарями спускалась по насыпи к трубе и осматривала ее. Пришлось работать в промежутках между осмотрами, которые мы хорошо изучили по часам,

Желябов выговорил себе право собственными руками просверлить насыпь, заложить мины и впоследствии соединить провода для взрыва поезда. Поэтому я и Тихонов только охраняли его во время работы на некотором расстоянии… Самым опасным делом была переноска снаряженной мины со вставленными запалами, а также опускание ее на место… Приходилось несколько раз отвозить мину обратно в город на квартиру, за всю ночь не удавалось выбрать удобного момента для опускания: то проводили поезда, то сторож осматривал путь, то, наконец, приходила охрана… Наконец, Желябову удалось заложить первую мину… Желябов ночью почти ничего не видел, он страдал известной болезнью глаз, которая в народе зовется куриной слепотой, и Тихонов его всегда водил на работу и обратно за руку.

При закладке второй мины едва не произошло не счастье. В то время, когда Желябов стал опускать мину, показался сторож… Пришлось (выхватить мину, опуститься пониже на насыпь и залечь на земле…

… Ночи были очень темны, с сильным ветром и дождями и мы, к своему удивлению, начали блудить, заблудились, попадая в разные ямы и мелкие овраги… Желябов с Тихоновым несколько раз не находили дороги и приходили на квартиру страшно измученные.

… В довершение всего нам стало казаться, что за нами следят и хотят нас схватить на месте преступления и; как бы окружают нас, заходя со стороны насыпи. Мы положительно галлюцинировали; смотришь и видишь: действительно, кто-то стоит и смотрит, а когда подползешь по земле поближе, то увидишь, что это стоит безобидный столб с подпоркой. В одну такую ночь, когда лил сильный дождь с ветром, мне казалось, что какая-то массивная фигура надвигается медленно на меня. Я пополз навстречу и в нескольких шагах прицелился из револьвера, чтобы выстрелить, но в последний момент тихо окликнул; оказалось, что это Желябов, который как-то отошел от Тихонова, заблудился и медленно двигался со стороны насыпи…

… В особенности я стал бояться за Желябова после того, как в одну бурную ночь мы не пошли на работу… В течение ночи я несколько раз просыпался от его крика, когда он вскакивал с кровати, ползал по полу и кричал: "прячь провода!", "прячь провода!"[45]

Может быть, физические страдания тоже подействовали на нервную систему Желябова, так как он положительно дрожал и коченел от холода, лежа в грязи, мокрый до костей во время работы. Как мы его ни уговаривали не ходить с нами на работу, доказывали, что обойдемся без него… уговорить Желябова было невозможно…

В день проезда 18 ноября 1879 г. Желябов, Тихонов и я выехали в телеге, запряженной двумя лошадьми, (а "Баска" еще раньше уехала из Александровска). Желябов чувствовал себя бодрым, хотя имел вид человека измученного, как бы перенесшего тяжкую болезнь… Мы подъехали к оврагу. Я вынул провода из земли, из-под камня, сделал соединение, включил батарею и, когда царский поезд показался в отдалении, привел в действие спираль Румкорфа и сказал Желябову: "Жарь!". Он сомкнул провода, но взрыва не последовало, хотя спираль Румкорфа продолжала работать исправно…

Желябов был в особенно угнетенном состоянии духами сказал, что в тот же день уезжает в Харьков… Я начал его просить остаться для того, чтобы выяснить причину, почему не произошло взрыва.

— Здесь взрыв не удался, так удастся в другом месте, — ответил Желябов…[46]

Сам Андрей Иванович на процессе первомартовцев о покушении под Александровском рассказывал:

— В Харькове были сделаны кой-какие подготовительные работы, но предприятие было решено не так, как показывает Гольденберг, а Исполнительным комитетом 26 августа в Петербурге. Для этого решены были железнодорожные предприятия от Симферополя на Харьков, от Харькова на север к Петербургу и, на юго-западных железных дорогах; выбор места и все остальные планы не могли быть решены 25 августа, но распределение лиц было сделано тогда же. Я — южанин, хорошо знаю местные условия, и по некоторым еще другим соображениям, я хотел действовать на юге и просил, чтобы мне отвели место в южных предприятиях. В них я был участником. Так, в Александровском, когда оказалась невозможность нападения в Крыму, я отметил железнодорожный путь от Симферополя, наметил путь под Александровском и из Харькова, известил об этом Исполнительный комитет, спрашивая, могу ли я рассчитывать на средства и также на участие. Мне отвечали, что участники есть и что я могу, не стесняясь средствами, начинать. Для цели организовать предприятие я отправился в Харьков, где кроме меня находились Колодкевич и еще некоторые другие члены партии, о которых вы услышите на следующем суде[47].

Мы должны были обсудить предприятие коллегиально. Письмо мое в Петербург было выражением не только моих личных предположений, но также и их. Ответ Исполнительного комитета был обсужден нами также коллективно. Затем Исполнительный комитет ассигновал средства, назначил агентов, и я с ними вместе, также при содействии новых лиц, Исполнительному комитету неизвестных, и привлеченных на мой страх, таковы были Окладский и Яков Тихонов, отправились устраивать покушение под Александровском. До этих пор я в Александровске никогда не был. По получении ответа от Исполнительного комитета, чтобы начинать, я приехал 1 октября в Александровск из Харькова. День был ярмарочный. В дознании есть показания свидетеля Сагайдака, который указывает обстоятельство моего приезда но, вероятно, он не вызывался в суд потому, что это сведение неинтересно, поэтому и я его не, касаюсь, а скажу только, что, явившись в город с предложением устроить кожевенный, либо мыловаренный завод, или макаронную фабрику, я делал это просто как предлог, в действительности же я приехал, чтобы зондировать почву. Из разговора с свидетелем я узнал, что кожевенный завод будет там уместен, и я на другой же день подал в управу заявление о желании устроить завод и просил об отводе под него земли на аренду… Об этом состоялось постановление городской думы. В промежуток этого времени я съездил в Харьков и вместе с остальными участниками, прибывшими туда, устроился в квартире Бовенка. Это было 7 октября. Я выехал оттуда 23 ноября и за все время вел подготовительные работы, и устройство кожевенного завода ничуть не прекращалось. Затем, обстоятельство закладки мины под Александровском фактически изложено совершенно верно в обвинительном акте и я также подтверждаю это… Может быть, для суда важно, чтобы я подтвердил, что утром 18 ноября я вместе с другими участниками выехал на повозке к мосту, где была заложена мина. Это громаднейший овраг, по отвесу 11 саж., по откосу больше; вот в этом месте было заложено два снаряда по такому расчету, чтобы они охватывали целый поезд. Нам известно было, сколько вагонов должно быть в царском поезде, и обе эти мины захватывали собою поезд определенного количества вагонов. Итак, утром, 18 ноября, получив ранее извещение от Преснякова о том, что царский поезд выедет такого-то числа, или правильнее сказать, не получив извещения, так как по предшествовавшему уговору, неполучение известия должно было означать, что изменений нет, т. е. что поезд выезжает в день, который был известен нам ранее, — это я указываю потому, что мне придется еще сказать, что Преснякова в Александровске не было; так вот, 18 ноября, судя по признакам, мы не сомневались, что поезд проследует в определенный час, и мы стояли на месте, и хотя внешние признаки поезда заставляли сомневаться, чтобы это был поезд царский, тем не менее под поездом были сомкнуты батареи, согласно тому, как изложено в обвинительном акте. Я замкнул батареи, т. е. соединил токи, но взрыва не последовало. Оттуда мы отправились для кое-каких опытов, чтобы распознать причину невзрыва. Спустя некоторое время мы вынули проводники, а снаряды оставили под рельсами, так как наши техники давали ручательство, что по меньшей мере, в продолжение двух лет взрыва не последует. В то время начались уже заморозки, выпал снег, производить раскопку не было возможности, — снаряды же могли нам пригодиться весною — по всему этому мы их и оставили. В обвинительном акте совершенно верно сказано, согласно показанию Бовенко, что раньше уехала моя хозяйка, затем другие участники, наконец, 23 ноября выехал и я из Александровска. Вот все мои отношения к Александровскому предприятию. Больше я ничего не имею сказать…[48]

Почему не произошло взрыва? Динамит был домашнего приготовления. Его приготовили в динамитной мастерской "Народной Воли". Мастерскую по производству динамита Исполнительный комитет поручил организовать Степану Ширяеву. Ему же, кажется, первому пришла в голову мысль пустить в дело против царя динамит. Ширяев занялся изучением динамита и потом приступил к его изготовлению, сняв для этого квартиру в Петербурге, в Басковом переулке. Хозяевами динамитной мастерской являлись Исаев и Якимова-Баска. Здесь также работали Лубкин, Иохельсон, Гартман. За июль, август и сентябрь 1879 г. было изготовлено кустарным способом 96 кг. Этим динамитом народовольцы и воспользовались при покушении на царя под Александровском, под Одессой и под Москвой. По отзывам экспертов, производивших анализ взрывчатых веществ, взятых у Гольденберга, динамит отличался высокими качествами и принадлежал к разряду очень "сильных динамитов", будучи приготовлен "умелыми и способными руками, знающими дело и понимающими людьми"[49].

Неудача произошла не от динамита. Это вполне подтвердил и взрыв 19 ноября под Москвой. Вера Николаевна Фигнер со слов Морозова рассказывает, что Исполнительный комитет назначил комиссию в составе Александра Михайлова, Морозова и Ширяева для выяснения причин неудачи. Желябову предложили показать, как он соединил электроды. Желябов соединил их неправильно. Рассказ этот возбуждает сомнения: соединение электродов не представляет трудностей.

На советском суде Иван Окладский утверждал: взрыва не произошло потому, что один из проводов оказался перебитым, видимо, лопатой. Возможно, что перебил провод случайно один из сторожей. Общественный обвинитель, Феликс Кон, сделал предположение, что проволоку перебил сам Окладский, испугавшись последствий взрыва.

Супруги Бовенко на царском суде в рабочем Тетерке узнали человека, который под именем "Митрича" проживал у ярославского купца Черемисова. Тетерка показал, что он познакомился с Желябовым в 1879 г. в Киеве. Приглашенный им в Александровск, выполнял там разные столярные и хозяйственные работы.

Допрошенный 11 апреля 1880 г. александровский извозчик Николай Сагайдачный показал, что Черемисов расспрашивал его, есть ли кожевенный завод в Александровске и брал его осматривать местность. Он очень шустрый, одет он был в черный бурнус, на голове картуз и по внешнему виду похож на купца.

Бовенко со своей стороны сообщил: — Поселившись у меня Черемисов занимался получением разных бумаг и планов на участок земли, ездил с землемером измерять этот участок, а жена его хозяйничала и сама готовила кушать. Спустя некоторое время после своего приезда Черемисов купил у меня повозку и у еврея Шампанского пару лошадей; он говорил постоянно о предполагаемом устройстве кожевенного завода, высказывал намерение до устройства завода открыть в моем доме шорню…

Видимо, Желябов конспирировал со вкусом и обстоятельно. От того приснопамятного времени остались два документа, недавно опубликованные. Первый — заявление Желябова об отводе земли:

"Желая устроить в г. Александровске кожевенный завод (сыромятного, дубильного и иного кожевенного производства), честь имею просить городскую управу: 1) дозволить мне устройство вышеозначенного завода и 2) отвести для сего около крепости 1 200 кв. сажен, на условиях продажи при продолжении аренды. Тимофей Черемисов".

Второй документ: письмо извозчику Сагайдачному из Москвы, уже после отъезда Черемисова: "Многоуважаемый Николай Афанасьевич! Прежде всего посылаю вам с семейством сердечный поклон и пожелание всего лучшего. Получили вы или нет мое письмо из Тамбова. От вас я не имею никакой вести. Как-то вы поживаете и семейство Ваше. Прошлый раз я писал вам, как устроился на зиму до весны. У свояков без меня дело пошло из рук вон плохо. Стали уговаривать, поведем дело говорят вместе. За управление дают мне одну часть, за капитал другую, а я думаю одного из них перетянуть к вам с собой. Что будет впереди увидим, а пока многоуважаемый Николай Афанасьевич прошу вас отнести прилагаемые 12 руб. в управу за землю мною арендованную. Это — за следующее полугодие. Получите расписку и храните у себя. Маша[50] кланяется вам и целует Лукерью Ивановну бесчетное число раз. Через полтора месяца ей предстоит разрешиться от бремени и родные думать не хотят чтобы она ехала на чужую сторону теперь. Сказано бабы. Ну, прощайте, будьте здоровы. Пишите прямо в Тамбов на мое имя, У нас знакомый почтальон. Уважающие вас Тимофей и Марья Черемисовы. Передайте наш поклон Тимофею Родионовичу с супругою. Если квартира нанята с мебелью, пусть будет у них или возьмите к себе.

Лишний рубль детям на гостинцы. Пусть нас не забывают"[51].

Тут все очень любопытно: и подделка под стиль обычного мещанина, и грамматические ошибки; но еще более любопытно, что Желябов, видимо, имеет какие-то замыслы относительно участка земли; не хотел ли он повторить покушения?

Между прочим, по свидетельству Гольденберга, подтвержденного Теллаловым, динамит из Харькова в Александровск доставил сам Желябов.

Он брался за все и все любил делать собственными руками.

19 ноября в одиннадцатом часу вечера ждали в Москве прибытия двух царских поездов. Но настоящий царский поезд, с царем промчался раньше, в десятом часу. Многие из служащих его приняли за пробный. Царский поезд пролетел с бешеной быстротой, окутанный парами. Утверждали, будто он состоял всего из двух-трех вагонов, Следом за ним в назначенное время проследовал второй поезд. На третьей версте Московско-курской дороги: во время следования этого второго поезда раздался сильный взрыв. Поезд потерпел крушение. Два паровоза и багажный вагон оторвались от состава, еще один багажный вагон перевернулся вверх колесами и восемь вагонов сошли с рельс. Из людей от крушения никто не пострадал. Обнаружили: взрыв произведен посредством мины, заложенной под полотно дороги. Саженях в двадцати от полотна находился дом; из нижнего этажа его к полотну и был проведен подкоп в виде трехгранной галлереи, по бокам обшитой досками. В верхнем этаже нашли гальваническую батарею и спираль Румкорфа. От батареи спускались провода в галлерею к мине, подложенной под рельсы на глубине около двух сажен. В сарае имелось отверстие для наблюдения.

Путем опроса выяснили: в первой половине сентября у мещанина Кононова неким Сухоруковым был куплен дом. Предварительно выселив из него жильцов, Сухоруков поселился в доме с женой. Нижний этаж он наглухо заколотил. Были привезены доски и железные трубы. К Сухорукову приходили знакомые. После взрыва все они скрылись. Известный уже нам Григорий Гольденберг оговорил участников и этого "предприятия": Сухорукова, студента Гартмана, "жену" его Софью Перовскую, Александра Михайлова, Арончика, Исаева, Баранникова, Гартман успел скрыться за границу. Царское правительство с понятной страстью и нетерпением стало охотиться за участниками взрыва и в частности пыталось добиться у французского правительства выдачи Гартмана для чего посылало в Париж небезызвестного впоследствии Николая Муравьева, который, однако, не преуспел. В работе участвовал и Морозов, но он заболел, и, уезжая, взял "на память" камень, вынутый из стены при подкопе. Соединял гальваническую цепь Ширяев, Перовская наблюдала за прохождением поезда и подавала Ширяеву сигналы.

Об этом подкопе впоследствии с замечательной простотой и мастерством рассказал в своих следственных показаниях Александр Михайлов, судившийся по процессу 20 народовольцев в 1882 году:… Работа производилась со свечей. Влезавший внутрь рыл и отправлял землю наружу на железном листе, который вытаскивали толстой веревкой… Двигаться по галлерее можно было только лежа на животе, или приподнявшись немного на четвереньки. Приходилось просиживать за своей очередной работой внутри галлереи от полутора до трех часов. В день, при работе от 7 часов утра до 9 часов вечера успевали вырывать от 2 до 3 аршин. Работа внутри была утомительна и тяжела по неудобному положению тела, недостатку воздуха и сырости почвы, причем приходилось, для большей свободы движений, находиться там только в двух рубахах, в то время, как работы начались только после 1 октября, и холодная сырость давала себя чувствовать… Входили и выходили таинственные землекопы так, что никогда и никто не видал их лица… Жила эта семья-невидимка весело и дружно. В короткие часы послеобеденного отдыха звучала иногда тихая мелодичная песня о заветных думах народа.

К ноябрю выпал значительный снег и лежал несколько дней… Но настала оттепель, пошел дождь, и вода, образовавшаяся из снега, покрыла землю. Однажды утром приходим мы к подполью и не верим своим глазам: на дне его почти на поларшина воды и далее по всей галлерее такое же море. Перед тем всю ночь лил дождь… Стали мы выкачивать воду ведрами, днем выливали на пол в противоположном углу нижнего этажа, а ночью — выносили на двор. Ведер триста или четыреста вылили мы, а все-таки пол галлереи представлял лужу, вершка на два покрытую водой и грязью… Мы ждали очень печальных последствий. Галлерея пересекала дорогу, по которой ездили в наш и несколько соседних домов с сорокаведерной бочкой воды, с возами дров и досок, и не сегодня, так завтра нога лошади или колесо телеги провалится к нам в галлерею, обнаружит план и завалит работающего внутри… В конце галлереи, не сколько более низком, чем начало, невозможно было выкачать скопившейся, жидкой как вода, грязи, делавшей земляную работу чрезвычайно- трудной. Грунт конца галлереи, подошедший уже под насыпь полотна, стал чрезвычайно рыхл, так что нельзя было рыть даже на полчетверти вперед без обвалов сверху и с боков, чему еще более способствовало сильное сотрясение почвы при проходе поезда. Даже крепленые уже досками своды дрожали, как при землетрясении. Сидя в этом месте галлереи, издали по отчетливому гулу слышишь приближение поезда… Все трепещет вокруг тебя, сидящего прислонясь к доскам, из щелей сыплется земля на голову, в уши, в глаза, пламя свечи колеблется, а между тем, приятно бывало встречать эту грозную пролетающую силу.

… Чтобы как-нибудь избавиться от воды и осушить хотя конец галлереи, мы устроили на сажень от конца плотину и переливали воду за нее. Сверх плотины было оставлено отверстие, через которое можно было только просунуться. Это сделало конец галлереи подобным могиле. Несмотря на вентиляцию, свеча стала с трудом и недолго гореть здесь, воздух стал удушливо тяжелым, движения почти невозможными, а хуже всего то, что и от воды мы не избавились, — она просачивалась через плотину и стояла на четверть глубиной. Мы придумали углублять минную галлерею далее земляным буравом вершка в три в диаметре и через образовавшиеся отверстия продвинуть цилиндрическую мину под рельсы. Для работы им мы влезали в образовавшийся в конце склеп и, лежа по грудь в воде, сверлили, упираясь спиной и шеей в плотину, а ногами в грязь. Работа была медленная, неудобная и… но для полной характеристики я не могу приискать слов. Положение работающего там походило на заживо зарытого, употребляющего нечеловеческие усилия в борьбе со смертью. Здесь я в первый раз в жизни заглянул ей в холодные очи и к удивлению и удовольствию моему остался спокоен…[52]

Ольга Любатович вспоминает о Перовской, возвратившейся из Москвы в Петербург после взрыва. По обыкновению Перовская была замкнута и сдержанна, но когда осталась одна с женщинами, "взволнованная, торопливо прерывающимся голосом, стоя с намыленными руками перед умывальником, стала рассказывать, как она из-за мелкой заросли высматривала поезд". Она жалела, что динамиту оказалось мало и что его больше не сосредоточили в Москве[53].

Хотя Андрей Иванович Желябов, будучи занят непосредственно на юге под Александровском, сам не мог принять участия во взрыве и в подкопе, но на суде 20 народовольцев, где в числе иных дел, разбиралось и дело о взрыве в; Москве, дух Желябова витал и над этим "предприятием". Из пески слова не выкинешь. "Песня" же была общая. В обсуждении и в подготовке взрыва идейное, моральное и руководящее участие Желябова несомненно. Гольденберг, оговаривая участников, ссылался на Желябова: по соглашению с Желябовым он взял полтора пуда динамита и выехал в Москву.

Царское правительство после московского взрыва усилило борьбу с народовольцами. Ему удалось схватить, между прочим, Квятковского…


Загрузка...