СОРАТНИКИ


Какой блестящий, преданный круг друзей!.. Александра Михайлова недаром называют охранителем и пестуном "Народной Воли". Предоставим о нем слово Льву Тихомирову, вместе с ним входившему в тройку Распорядительной комиссии Исполнительного комитета. Вот что писал Тихомиров о Михайлове, уже будучи ренегатом и монархистом.

— Теперь прошло с тех пор 20 лет, у меня нет иллюзий и я совершенно хладнокровно и убежденно говорю, что Михайлов мог бы при иной обстановке быть великим министром, мог бы совершить великие дела для своей родины…

Нравственная основа была очень хороша у Александра Михайлова. Личность в основе необычайно чистая и искренняя. Уверовавши в революцию для блага родины и народа, он отдался этой революции совершенно, без остатка, весь целиком жил революцией, не как принципом, не сухо, не мрачно, не по долгу, а всем своим существом. Это был здоровый, крепкий парень, веселый, жизнерадостный… каждый успех дела радовал его чисто лично… Когда он стал заниматься городскими заговорами да "террором", он решил, что тут нужно беречь силу. И с этого времени Михайлов вел такой режим, что всякий врач залюбовался бы него. Никакого ни в чем излишества… Никогда, ложась спать, Михайлов не забывал завесить окна чем-нибудь плотным, чтобы утром свет не портил глаз. Глазa особенно нужны заговорщику и "нелегальному". Нужно видеть далеко и отчетливо, все и всех на улице. И уж насчет "слежения" за собой (как и за другими) Михайлов мог поспорить с самым гениальным сыщиком. Он видел на улице все, среди сотен физиономий моментально различал знакомых или "подозрительных" и умел устроить так, что его самого трудно было заметить. Для этого у него всегда был целый запас заранее замеченных магазинов, проходных дворов, лестниц, выходящих на разные улицы. И в каждом новом городе, знакомясь с людьми и делами, немедленно знакомился и с этой своего рода заговорщицко-шпионской "топографией". В знакомом большом городе, как Москва или Петербург, он был буквально неуловим, как зверь в лесу. Он всегда умел куда-то мгновенно исчезнуть, как сквозь землю провалиться. Точно так же он никогда не забывал узнавать возможно полнее весь персонал тайной полиции. Стоило ему услыхать от кого-нибудь о сыщике, — он немедленно записывал имя, адрес, приметы, старался лично посмотреть этого сыщика и знал их, действительно, множество, оставаясь им неизвестен и постоянно меняя физиономию и костюмы. Кто-нибудь скажет: "Достоинства ловкого сыщика". Да, но ими владел и Мацини. Не из любви к сыществу выработал себя и этом отношении Михайлов, а потому что это нужно. Он был редким организатором. Не видел я человека, который умел бы в такой степени группировали людей не только вместе, но и направляя их, хотя бы помимо их воли, именно туда, куда, по его мнению, нужно было. Он умел властвовать, но умел и играть роль подчиняющегося, умел уступать видимость первого места самолюбивому; конкуренту, не имел ни самолюбия, ни тщеславия, не требуя ничего для себя, лишь бы дело шло куда нужно. Всякий талант, всякая способность в других радовала его. Я не знаю, был ли он о себе высокого мнения, но во всяком случае не гордился и, конечно, просто н е интересовался этим вопросом. А между тем, он был истинной душой и творцом той организации, которая зародилась в сердце кружка "Земли и Воли" и потом превратилась в "Народную Волю", где десяток человек "Исполнительного комитета" умел держать около себя в разных кружках, в конце концов, около 500 человек готовых исполнять распоряжения "Комитета". Этот "Исполнительный комитет" создан Михайловым и развивался и рос, пока был Михайлов…[79]

Желябов увлекал людей своей могучей натурой народного трибуна, красочным, цветистым словом; он определял политическую практику "Народной Воли", давал "философию" террора. Михайлов заикался, в общежитии был скромен, иногда даже педантичен; он "по кирпичику" создавал подпольный аппарат, обучал товарищей заговорщиков навыкам, следил за ними, оберегал их. Это он устроил Клеточникова в Третье отделение и в течение двух лет был осведомлен о всех главнейших предприятиях жандармов. Он превосходно, внутренним чутьем понимал человека, строжайше преследовал распущенность, руссопятство, неряшливость, обломовщину; товарищей он проверял иногда со стороны совершенно неожиданной. — У вас народу, — говорил он одному, — столько бывает, а ход всего один. — Другому: — Вашего знака не видно. — О третьем он записывал: — Обязать носить очки такого-то номера.

Он не был теоретиком. Г. В. Плеханов легко одолевал Михайлова в спорах. "Вы — вы — вы всег-да-да-а так, — упрекал он Плеханова, — предста-авите друго-ого в смешно-ом виде… Какой невозможный спорщик Жорж!" Михайлов был организатор по призванию с замечательным чувством меры, с поразительной выносливостью, с неисчерпаемым упорством. Происходя на мелкопоместных дворян, типичный великоросс, Михайлов любил крестьянство и всегда стремился к нему. Он тоже пережил пору хождения в народ и одно время находился в Поволжье среди старообрядцев, с необыкновенной методичностью подчиняясь их стеснительному для него укладу. Арестованный в конце ноября 1880 г., Михайлов судился по процессу двадцати народовольцев в 1882 г., был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Он умер в Алексеевской равелине спустя два года, 28 лет от роду. Этот на редкость здоровый, веселый и подвижный человек был замучен в сыром, холодном каземате. Сохранилась от него замечательная автобиография, необычайно интересные свидетельские показания, а когда 40 лет спустя открылись тайники архивов департамента полиции, были обнаружены его письма к родным и товарищам, не доставленные по адресатам жандармами. Письма писались Михайловым в ожидании смертной казни. Некоторые из них являются шедеврами. Умирая, Михайлов оставил товарищам завещание, редчайший документ той поры.

— Завещаю вам, братья, не расходовать сил для нас, но беречь их от всякой бесплодной гибели и употреблять их только в прямом стремлении к цели.

Завещаю вам, братья, не посылайте слитком моле дых людей в борьбу на смерть. Давайте окрепнуть им характером, давайте время развить все их духовные силы…

Завещаю вам, братья, установить единообразную форму дачи показаний до суда, причем рекомендую вам отказаться от всяких объяснений на дознании, как бы ясны оговоры или сыскные сведения ни были. Это избавит вас от многих ошибок…

Кажется, нет предприятия, в котором он, подобно Андрею Ивановичу, не принял бы участия, и жизнь его ждет еще своего вдохновенного биографа.

Иным человеком по своему складу являлся Николай Иванович Кибальчич, "заведующий" динамитной мастерской "Народной Воли", изобретатель метательных снарядов. В добавление к тому, что давно известно о Кибальчиче, сверстник его, Сильчевский, недавно поделился своими воспоминаниями о юности Николая Ивановича. Кибальчич, сын священника, уже с детства отличался замечательно выдающимися способностями, в. частности по арифметике, а впоследствии в гимназии по математике и физике, а также по языкам. Он обладал непреодолимой страстью к чтению.

— До сих пор живо помню, с каким восторгом читали мы "Вечера на хуторе близ Диканьки" и" Тараса Бульбу" Гоголя. Затем перешли к Пушкину, причем Николаю больше всего, помню, понравилась "Капитанская дочка" и "Повести Белкина". Стихов же он не любил и поэзия Пушкина не производила на него никакого впечатления… Позже читали с захватывающим интересом "Айвенго", "Роб-Роя", потом Сервантеса и Диккенса, "Пиквикский клуб" и "Давида Копперфильда"… В последний год своего пребывания в гимназии, т. е. в седьмом классе, Кибальчич почему-то заинтересовался химией, добывал и выписывал популярные книжки по химии… Читали также Добролюбова, Писарева, Чернышевского. Была нелегальная библиотека; она хранилась у Кибальчича[80].

Выглядел Кибальчич сухим, сдержанным человеком, даже вялым, очень молчаливым. Тонкие и правильные черты его лица казались безжизненными и равнодушными. Но это так казалось только с первого взгляда. Этот, якобы созерцательный человек иногда говорил, что у него появляется по временам желание бросить зажженную спичку у пороховой бочки[81].

Кибальчича привлек в партию Александр Михайлов. Изготовлением динамита и бомб Николай Иванович принимал участие в главнейших террористических предприятиях "Народной Воли".

По наклонностям, по характеру Кибальчич был ученым, чрезвычайно одаренным, может быть, гениальным. Генерал Тотлебен о нем и о Желябове однажды заметил:

— Что бы там ни было, чтобы они ни совершили, но таких людей нельзя вешать. А Кибальчича я бы засадил, крепко-накрепко до конца его дней, но при этом предоставил бы ему полную возможность работать над своими техническими изобретениями…

Кибальчич был ученый, но он не фетишизировал науки, не занимался наукой ради науки, не отгораживался ею от людей и от жизни. Свои познания он отдал трудовому человечеству, неразрывно соединив свою судьбу с судьбой отважных людей, от которых тогдашний мир ученых отшатывался в страхе и которых считал либо преступниками, либо безумцами-фантастами.

Николай Иванович вместе с Исаевым научил народовольцев домашним способом изготовлять динамит высокого качества; изобрел метательные снаряды точной и сокрушительной силы. Вот какой разговор произошел на суде первомартовцев между обвинителем Муравьевым и ученым-экспертом Федоровым:

Вопрос. Известен ли вам в науке такой тип метательных, взрывчатых снарядов, или это совершение новый тип, которого до сих пор вы еще не видели и о котором не читали в научных сочинениях?

Ответ. Эти трубочки с серною кислотой и соединеие их с смесью бертолетовой соли, антимония и сахара употребляются на практике и известно, что от разрыва трубочки с серной кислотой эта смесь воспламеняется. Но собственно о таком аппарате, где сделано такое приспособление, что от гремучей ртути взрывается пироксилин, пропитанный нитроглицерином и затем гремучий студень с камфорой — я еще не слышал.

Вопрос. Все эти приспособления, сделанные в снаряде, достаточно ли обеспечивали взрыв?

Ответ…Самое соединение было такого рода, что оно обеспечивало взрыв[82].

На суде Кибальчич держался с удивительным хладнокровием. Говорят, он был спокойнее всех. "Первоприсутствующий" Фукс настолько поразился им, что считал его главным лицом в процессе. Некоторую горячность Кибальчич обнаружил лишь тогда, когда зашла речь, насколько далеко действовали его метательные снаряды и динамит. Кибальчич избегал человеческих жертв и, приготовляя снаряды, заряжая мины, всеми способами старался ограничить их действие необходимым местом. По этому вопросу он вступал неоднократно в спор с экспертами. Его защитник Герард рассказал на суде:

— Когда я явился к Кибальчичу, как назначенный ему защитник, меня прежде всего поразило, что он был занят совершенно иным делом, ничуть не касающимся настоящего процесса. Он был погружен в изыскание, которое он делал о каком-то воздухоплавательном снаряде; он жаждал, чтобы ему дали возможность написать свои математические изыскания об этом изобретении. Он их написал и представил по начальству. Вот с. каким человеком вы имеете дело…[83]

Этот соратник Желябова воскресил легенду об Архимеде и доказал ее правдоподобие.

Ничего почти неизвестно о личной жизни Кибальчича. Он жил уединенно. Одиноким он в известном смысле чувствовал себя и среди единомышленников, потому что был занят не только заговором, но и своими научными изысканиями.

Проект его воздухоплавательного аппарата оценивается в наше время чрезвычайно высоко, И как это вообще замечательно и символично, что революционер, разрешал, идя на эшафот, проблему воздухоплавании! Пусть человечество неустанно стремится все выше и выше!

Софья Львовна Перовская была аристократкой по происхождению. Дед ее — министр просвещения отец — петербургский генерал-губернатор, дядя — "покоритель" Средней Азии.

Еще совсем юной Софья Львовна бежала из дому от отцовского гнета. Входила в кружок Чайковского, работала оспопрививательницей в деревнях Самарской губернии, вела пропаганду среди петербургских рабочих, ведала сношениями с заключенными в Третьем отделении. Говорили, что из Третьего отделения ей приносили подкупленные жандармы не только записки, но и следственные дела арестованных, — что по ее желанию к ним ее даже подсаживали. Скорее всего это — легенды, но легенды показательные.

Софье Львовне исполнилось 18 лет, когда последовал арест и освобождение до суда. Затем — процесс 193-х. Перовскую оправдывают, но назначают к административной высылке на Север. Бегство. "Земля и Воля". Попытки освободить Войнаральского. Перовская выслеживает жандармов. Конспиративная квартира. Неудача! Облава. На вокзале, замешавшись в толпу, Софья Львовна наблюдает за отъездом товарищей, которых повсюду ищут охранники. Поездка в Крым с целью повидаться с матерью. Арест. Бегство с дороги на станции Чудово. Погоня, лес. кустарники. Попытка вырвать заключенных из Харьковского каторжного централа. Споры о деревенщиках и террорристах — политиках. Съезд в Воронеже. "Народная Воля". Желябов. Покушение на царя под Москвой. Подготовка цареубийства весной 1880 г, в Одессе. Петербургские рабочие кружки. Новая подготовка к цареубийству; Наблюдение за царскими выездами. Арест Желябова. Заместительница Желябова. 1 марта. Арест. Суд. Эшафот на 28-м году жизни. Одна из ее подруг сообщает:

— Я жила с Перовской в одной комнате, когда (в ноябре) получилось известие, что в Петербурге многие из членов "Земли и Воли" арестованы. Трудно изобразить, какое горе причинило ей это известие. Как человек чрезвычайно скрытный, она ни перед кем не изливала его и казалась даже спокойной и не особенно убитой, но зато по ночам, когда она была уверена, что я сплю и никто не слышит ее, она давала волю своему горю. Помню, как Перовская провела первые три ночи после получения известия. Что это были за ночи!.. Я вынуждена была притворяться спящей из боязни своим присутствием или участием только стеснить ее…[84]

Пожалуй, никто из народовольцев с такой страстностью, с таким упорством, упрямством и горячностью не стремился освободить заключенных, как это делала на протяжении своей жизни Перовская. Она, как сестра, покупала для них теплые вещи, сыр, лимоны, яблоки, книги, налаживала переписку. Известно также, она самозабвенно любила, свою мать и каждое свидание с нею было для Софьи Львовны праздником. Во всем этом много женственного, матерински чуткого и нежного.

Вместе с тем она умела быть не только деловитой и строгой, но и безоговорочно требовательной и беспощадной. Когда не удалось освободить Войнаральского, Перовская осыпала товарищей жестокими упреками, называя неудачу "позорной и постыдной для революции". — Зачем давали промахи? Зачем не гнались дальше? — Она забыла, что нападение на конвой среди бела дня, погоня почти до самой станции были верхом героизма даже в те героические времена. По поводу неудачных попыток освободить Мышкина Тихомиров сообщает: — Перовская была буквально бешеная и осыпала меня такими ядовитыми словами, на которые столь изобретательны женщины: — и проворонили, и неизвестно, зачем ездили. — Тихомиров утверждает, что Перовская была сильная женская натура со всеми недостатками, обычными для женщины[85].

Однако она возбуждала в окружающих преклонение к себе и не как к женщине, а прежде всего как к боевому товарищу. Она умела соединять в себе женственность, материнство с боевой непреклонностью; она умела собой превосходно владеть. Никто никогда не слыхал от нее ни одной жалобы, ни одного стона. Она уходила, не тратя никогда часов и вечеров для одного только удовольствия быть в обществе приятных людей (Степняк-Кравчинский). Она умела влиять на людей, подчинять их революционной идее, заражать людей преданностью и непоколебимостью. Аккуратность и точность ее были безупречны. Недаром ей поручались наблюдения за выездами, работа, требующая выдержки, внимания, методичности, острого глаза. Перовская долго колебалась, пойти ли ей в террор, потому что ей нелегко было отказаться от работы в народе. Было в ней нечто от "простонародья", от. крестьянки, у этой родовитой аристократки; она прекрасно изображала горничных, кухарок, когда того требовали условия заговорщицкой работы.

Она любила Желябова. Как она любила его, дает представление такой рассказ:

После убийства царя Перовская зашла к подруге узнать о процессе. Она не теряла надежды, что Желябова не повесят. Подруга сообщила, что она повидается со знакомым генералом, близким к самым высоким сферам. Она увиделась с ним, узнала, что участь Желябова решена, и в условленное время встретилась с Перовской.

Я передала ей, что знала. Я не видела ее лица, потому что смотрела в землю. Когда я подняла глаза, то увидела, что она дрожит всем телом. Потом она схватила меня за руки, стала нагибать голову ниже и ниже и упала ничком, уткнувшись лицом в мои колени. Так оставалась она несколько минут. Потом она поднялась и села, стараясь оправиться, но снова судорожным движением схватила меня за руки и стала сжимать их до боли. — Когда подруга сказала, что генерал удивлен, почему Желябов подал заявление. Перовская ответила: — иначе нельзя было. Процесс против одного Рысакова вышел бы слишком бледный.

Генерал сообщил мне многие подробности относительно гордого и благородного поведения Желябова. Глаза ее загорелись и краска вернулась было на ее щеки…

Перовская не умела прощать, но никогда не просила и себе снисхождения. Наша прекрасная литература дала Татьяну, Лизу, Соню Мармеладову, Грушеньку, Наташу Ростову, Анну Каренину, но не сумела запечатлеть породу Перовской. И, понятно, что дело тут далеко не в одних цензурных стеснениях; причины глубже. Она была достойной подругой Желябова. Не одну женщину-революционерку, не одного мужчину-революционера ее тень проводила впоследствии на эшафот или к месту расстрела; не одного бойца укрепляла она в самые тяжелые и тягостные моменты боевой деятельности.

Нет места рассказать о других славных сподвижниках Андрея Ивановича Желябова. А очень хотелось бы о них рассказать. Хотелось бы рассказать о Квятковском, Колоткевиче, о Фроленко, об Исаеве, о Морозове, о Ширяеве, о Грачевском, о Преснякове, Баске-Якимовой, об Ошаниной, о Любатович, о Гесе Гельфман, о Михайлове, о Гриневицком, об Ивановской, о Корбе-Прибылевой, о том, как героически, из последних сил старалась после мартовских дней восстановить Исполнительный комитет Вера Николаевна Фигнер. И о многих других надо бы рассказать, об их великих подвигах и отважном их духе. Когда-то Генрик Ибсен с завистью заметил, что в деспотической России выделилась плеяда героев, поразивших вес мир. Плеяда этих людей, в самом деле, удивительна.

Это были крепкие, здоровые люди, общительные, жизнерадостные, веселые, простые, нисколько не похожие ни на психопатов Достоевского, ни на нигилистов Лескова, ни на "гамлетов" Тургенева. Отличались они и от позднейших террористов, соратников Савинкова. У народовольцев-террористов были крепче связи с жизнью, с народом, с товарищеской средой, У них было больше непосредственности и воли к жизни. Каляевы — люди героические, они умели героически помирать, но уже не умели жить. И не случайно Ропшин-Савинков свое время и своих современников-террористов и в своих воспоминаниях, и в "Коне бледном", и в романе "То, чего не было" изобразил упадочно. О Желябове, о Перовской, о Михайлове, о Кибальчиче такие повести и романы можно написать, только впадая в чудовищные преувеличения.


Загрузка...