5

* * *


Странное всё-таки место — южные пригороды Стокгольма! С автостанции отправляются автобусы с номерами, о которых житель центра никогда и слыхом не слыхивал. Вот, например, сто девяносто второй автобус на Норсборг, временная коммуникационная линия в Хёгдален и Сведмуру. Длинные красные автопоезда с трёхзначными номерами внезапно выворачивают на скоростные шоссе, о существовании которых ты уже давно забыл. Они летят в Хюддинге, Тумбу или ещё дальше — в Сёдертелье. На площади — вавилонское смешение языков. Женщины в паранджах и юбках до пят, чернокожие молодые люди часами просиживают на парковых скамейках. Двое господ в тюрбанах играют в нарды за выставленным на улицу ресторанным столиком.

Шведы, живущие в этих районах, тоже привлекают внимание: у многих грязные гипсовые повязки на руках или на пальцах, другие передвигаются на костылях, ещё у кого-то ортопедический воротник… и у всех у них вид людей, глубоко сожалеющих о своём появлении на свет. Совсем юные девочки катят детские коляски, а их шоколадные детишки тоже, кажется, никаких иллюзий насчёт своего будущего не испытывают. Раблезианских объёмов толстухи (или толстяки?.. пол не всегда определим), пыхтя, поднимаются по склону к станции метро.

Вокруг неработающего фонтана расположился торговый центр — несчитаное число небольших магазинчиков. Особенно широко представлены лавки, торгующие сумками и чемоданами, — такое впечатление, что здесь живут кочевники. Всегда готовые к худшему, эти потомки Каина в любой момент готовы упаковать своё имущество в гонконгский чемодан на колёсах за 299 крон, купленный у Хассана в «Башмаках и чемоданах», и в мгновение ока исчезнуть. Беженцы, над которыми навис дамоклов меч высылки. Безработные и бездомные шведы… А что происходит с мобильными телефонами? Лавок, продающих телефоны и контракты к ним, как минимум втрое больше, чем нужно на первый взгляд. А может быть, это естественно, подумал Иоаким. Двенадцать человек, втиснутых в двухкомнатную живопырку в одном из самых тоскливых двенадцатиэтажных домов на Рогсведслинге, построенном по чертежам новоберлинских коробок… чего здесь ожидать? Людям нужно хоть немного личной жизни, а здесь они делят один городской телефон ещё с одиннадцатью иракскими родственниками, сбежавшими от автомобильных бомб в Багдаде, или с большой семьёй нигерийских резчиков по дереву. И тогда ты идёшь к монголу и покупаешь корейский телефон с бельгийским контрактом, сто бесплатных минут в месяц, — и всего-то за… дёшево, дёшево, очень дёшево!

Хронические безработные.

Новые шведы неясного происхождения жадно поедают ливанские сладости около пекарни.

Некоторые втихую продают кат[116].

А вот эти персидские девочки (или туркменские, или армянские) очень даже красивы, подумал Иоаким, глядя в окно ресторана. В глубине души он был ориенталистом, и ничуть этого не стеснялся. Африканки в младшей возрастной группе (лет пятнадцать — семнадцать, прикинул он), проводящие летние каникулы в южностокгольмской провинции… смотреть на них человеку без предрассудков — чистое наслаждение. Они идут своей гордой походкой «а-поноси-ка-всю-жизнь-тяжёлый-кувшин-на-голове», не обращая внимания на жестокую в своей убогости архитектуру, и болтают по мобильникам на суахили с подружками в Юрдбру и Якобсберге. Женщины в бурках… каким-то образом эта одежда добавляет им женственности, под тонкой ярко-голубой тканью голое тело угадывается легче, чем под европейской одеждой… вот они гаремным шажком чапают в супермаркет купить лакрицы, приправу к ямбалайе и копчёный пири-пири… А какой выбор пряностей! Прокатись хоть по всей зелёной линии метро из Веллингбю в Хагсетру, такого отдела пряностей не найдёшь. Красивые восточноазиатские девушки (филиппинки?) на высоких каблуках и в дешёвых платьях из «Линдекса», имеющих то неоспоримое преимущество, что яркое полдневное солнце просвечивает их насквозь, — и сразу становится ясно, что многие по случаю жары лифчики оставили дома… А может быть, ему стоит вообще пересмотреть жизненный стиль. Наверняка можно жить счастливо, будучи холостяком в Рогсведе или Рутебру…

Окно паба-ресторана «Оазис», когда-то широко известного концертами легендарной панковской группы «Эбба Грён», представляло собой отличный пункт наблюдения за жизнью на иной планете. В конце концов, прекрасное заведение для человека, снизившего планку своих кулинарных запросов на несколько тысяч процентов (по крайней мере, временно, пока не будут завершены определённые проекты). Сидишь себе на образцово неудобном дерматиновом диване образца 1973 года… Дизайнер, очевидно, собирался создать что-то напоминающее Шотландию — поломанные мишени дартса, волынки на стенах…

Слабоалкогольный напиток стоит здесь столько же, сколько чашка кофе на Стуреплане, пинта польского пива — тридцать пять крон, очень разумная цена… то же касается и болгарского белого вина, которое, по его наблюдениям, особенно популярно здесь среди здешних одиноких алкоголичек.

В автомате «Джек Вегас» белеет одна и та же запись — что-то о неизлечимом одиночестве. Слава богу, никто не включал караоке, хотя какой-то парень в гипсовом воротнике на точно таком же, как и у Иоакима, дерматиновом диванчике, похоже, готовится к выступлению, напевая что-то себе под нос. Официанты разносили огромные тарелки с откровенно вредным для здоровья содержимым, предназначенным для социальной группы номер три: помм-фри на маргарине, свиное филе со сверхжирным соусом, изображающем беарнез, куски жареного мяса размером с коровью лепёшку, да ещё с чесночным маслом… и, разумеется, пиццы, двадцать девять сортов, с добавочным сыром, всего сорок девять крон штука. Одну из таких калорийных бомб с большим аппетитом жевал Карстен Хамрелль, нетерпеливо ожидая, когда же зазвонит его мобильник.

— Жакажем ешшо шо-нибучь? — Рот его был набит предстоящими атеросклеротическими проблемами.

— Я воздержусь, — пробормотал Кунцельманн-младший, провожая взглядом африканку (эфиопка? принцесса юруба?), направляющуюся к супермаркету, пританцовывая в ритме меренге. — Здесь есть на что посмотреть…

— Ты ведёшь себя, как Свен Хедин[117], только не в Монголии, а в пригороде Стокгольма, — прожевав, заявил Хамрелль. — У меня есть приятели, которым бы твоё поведение не понравилось, Йонни…

— Меня зовут Иоаким.

— Мне больше нравится Йонни. Я рос с целым выводком Йонни, кстати, недалеко отсюда, в Хёгдалене, Сведмюре… и знаешь, это были отличные парни, с такими хоть в разведку. Мне нравятся ребята с нормальными шведскими именами. Хассан, Али… для меня это звучит чересчур уж модернистски. Не говоря уж о языке… эй, лён, шон… хрен их знает, что они там лопочут.

Две юные шведки, в мини-юбках и блузках из H&M[118], лениво переругивались у пустого фонтана. С точки зрения Иоакима, они выглядели вполне перспективно для отрасли, в которой работал Хамрелль… возможно, он здесь и рекрутировал свои «щёлки под лупой», через агентства по трудоустройству.

— Если я Свен Хедин, то ты типичный расист, — буркнул Иоаким и с удивлением заметил, что одна из девушек вцепилась приятельнице в волосы.

— Расизм во взгляде, мой дорогой. И между мной и тобой разницы нет. Твои глаза просто светятся предрассудками, когда ты смотришь на цветную женщину. Её вроде бы и не должно существовать на самом деле… она плод твоей фантазии, Йонни…

А может быть, в этом что-то есть — называть себя Йонни, подумал Иоаким, листая меню в поисках чего-нибудь слабоалкогольного. Йокке — Йонни… Йонни — мой двойник. Или nom de guerre, как у отца, например. А сейчас, когда они пустились в опасную авантюру, псевдоним и вовсе не помешает… он ни на секунду не забывал, что их клиент — настоящий гангстер, решивший создать себе имидж ценителя искусства. Но не дай бог обман обнаружится… именно от этого гангстера, некоего Эмира, и ждал звонка Хамрелль.

В двух кварталах отсюда, на Кумлагатан (название упрямо напоминало Иоакиму известную тюрьму), Хамрелль снимал небольшую однокомнатную квартирку, а под окном её красовался взятый ими напрокат дорогой джип-«шевроле». В багажнике лежало «украденное» полотно Кройера, упакованное в плоскую картонную коробку с эмблемами галереи Жанетт. На этой машине, якобы их собственной, они должны были доставить картину в «Гранд-отель», где, с помощью работавшего там уборщиком приятеля Хамрелля, сняли на несколько часов номер. Далее им предстояло распаковать полотно второго датского золотого века и ждать, когда король Сульваллы[119], ранее отметившийся и в эротической отрасли, владелец фитнес-клуба, вновь крещённый православный югославский эмигрант во втором поколении по имени Эмир соблаговолит появиться и взглянуть на их раритет. Почему сделка должна происходить именно в «Гранд-отеле», для Иоакима так и осталось загадкой. Впрочем, само его компаньонство с Карстеном Хамреллем было не менее загадочным.

— Значит так, картина украдена, — сказал Хамрелль, доедая тесто с краёв пиццы, которыми он поначалу пренебрёг. — Такой тип, как Эмир, никаких угрызений совести по этому поводу испытывать не будет, наоборот, так ему даже интереснее. Но подлинность — для него это святое. Всё, понимаешь, должно быть подлинным. «Ролекс» должен быть «ролексом», даже если отнят под пистолетом у беззащитного инвалида.

Как ни странно, Иоаким понимал такой ход мыслей намного лучше, чем хотел бы себе признаться. Карстен прекрасно знал, как себя вести в теневом мире, в этом мире он вырос, имел массу знакомых и приятелей, в том числе и этого помешанного на дорогих брендах Эмира — когда-то в Хёгдалене они вместе развлекались угонами автомобилей, квартирными кражами и сбытом русских анаболиков местным культуристам. Эмир — идеальный клиент, сказал Хамрелль, когда им удалось подцепить его на крючок: глуповат, тщеславен, масса комплексов; ему до смерти хочется произвести впечатление.

— Конечно, конечно, Карстен. Клятвенно обещаю следовать сценарию. Но говорить будешь ты.

За окном инвалид на костылях пытался утихомирить разбушевавшихся девиц. Возраст его определить было невозможно — где-то между тридцатью и семьюдесятью пятью. У Иоакима тут же возникла ассоциация с матадором, разнимающим разъярённых пантер. Интересно, может ли Карстен познакомить его с совершенно новым для него типом женщины: рогсведские самки, страстные и непосредственные… вот, подрались…

— Я ржал до колик — на днях объявили следующий год Годом культурного многообразия, — сообщил Хамрелль, отодвигая тарелку. — У нас здесь, в Хёгдалене, культурное многообразие ещё с семидесятых, да такое — мало не покажется… Ну и реакция у нашего правительства! Опоздали на четверть века…

— Но ты всё равно расист?

— И терминология твоя устарела лет на пятьдесят. Расист? Что это значит? Я не понимаю. — Хамрелль сунул в рот антиникотиновую жвачку, поглядывая на вывеску «курить запрещается». — Я просто терпеть не могу сирийцев и арабов. С югами — никаких проблем, за исключением сербов. Те почему-то вообразили, что все только и охотятся за их скальпами. Гамбия и Нигерия меня раздражают, а с иранцами — тишь да благодать, я знаю нескольких парней и девчонок — славные ребята. И эритрейцы приятные парни, и южноамериканцы — за исключением чилийцев. Спроси у Лины, она одно время была с чилийцем… Еле ноги унесла — слава богу, того посадили за попытку убийства соотечественника. Более ревнивых типов не найти. Он её избивал чуть не кастетом, если она задерживалась с подругой…

Лина была подругой Хамрелля уже года два. Рогсведская самка высшего качества. Всё бы ничего, но беда была в том, что она интересовала Иоакима куда больше, чем следовало, и это грозило нанести ущерб их деловому сотрудничеству. Тем более что интерес был обоюдным — если судить по её взглядам в те редкие минуты, когда они оставались вдвоём.

— Но в фильмах ты латиносов не хочешь снимать, — сказал он.

— Это они не хотят. У некоторых народностей куда больше стиля, чем у нас с тобой.

Иоакима удивило, что Карстен Хамрелль вырос в Хёгдалене, но ещё больше удивляло, что он продолжает там жить. Впрочем, именно поэтому он и доверил Хамреллю вести дела. Полгода назад Хамрелль дебютировал в искусствоведении, и с тех пор они уже продали два рисунка Буше не особо щепетильным перекупщикам из южных пригородов. (Эрлинг Момсен получил, как выразился Хамрелль, отлуп — Карстен наложил вето на продажу подделок людям, которые в случае малейших подозрений, не задумываясь, могли бы обратиться в полицию.) Его совершенно не интересовало, что работа Виктора была настолько высокого класса, что вряд ли у кого могли зародиться сомнения. Лучше продавать тем, кто не распространяется о своих делишках, пояснил он.

— А я помню, как «Эбба» тут появилась, — сказал Хамрелль, с сожалением провожая взглядом унёсшего его тарелку официанта. — Гурра[120] занес палочку чуть не на два метра и врезал мне в глаз — на сантиметр промахнулся. Видишь, шрамик? Такое сразу не забудешь…

— А ты что, знал ребят из «Эббы»?

— Я вижу, ты сделал стойку… Провинциалы, как услышат про «Эббу», сразу уши навостряют… Тогда все друг друга знали. Все друг другу были должны и кидали жребий, кому ехать в Христианию за травкой. Чуть не все ребята, кто родился между пятьдесят пятым и шестьдесят четвёртым, были родственниками по бабам — те кочевали от одного лузера к другому. Потом всё это быстро кончилось. Половину моих корешей тех лет унёс героин. Двоих, кстати, звали Йонни… Остальные тоже… кто спился, кого поубивали в разборках…

Первого Буше они продали подпольному маклеру по имени Ральф, специализирующемуся на контрактах первой руки в центральных районах; фамилию его не знал даже Хамрелль, хотя они были знакомы не менее четверти века. Рисунок, к немалому удивлению Иоакима, ушёл за пятьдесят тысяч крон. Карстен объяснил Ральфу, что рисунок украден у частного коллекционера в Сконе. Ральф не сомневался и не торговался, он просто выложил наличные деньги на кухонный стол, пробормотав при этом: «Даже на задаток за однокомнатную в Васастане не хватит». Из этих слов они поняли, какие суммы крутятся на стокгольмском чёрном жилищном рынке, и сообразили, что за оставшиеся рисунки можно запрашивать вдвое. Расчёты подтвердились очень быстро. За второй рисунок Буше «Нимфы и титаны на берегу Пелопоннеса» некий Руне Фореман выложил не моргнув сто тысяч, правда, недовольно заметил, что картина без рамы. Руне тоже работал с недвижимостью: поставлял польских нелегалов для ремонта шикарных вилл на архипелаге, а также приторговывал украденными стройматериалами.

— Не понимаю, как ты решаешься на такое, — сказал Иоаким, когда покупатель исчез на своём «порше-каррера». — Он же твой знакомый! Если он обнаружит, что это подделка, он прекрасно знает, где тебя найти!

— Во-первых, он мне никогда не нравился, — весело сказал Карстен. — Во-вторых, я действую по правилам твоего благословенного отца: только предлагаю товар. Это дело покупателя — доказать, что он попался на подделку. А к тому же я лично проверил подлинность, то есть не лично, конечно, а у эксперта в «Буковскис»…

— Что ты сказал? Ты сделал что?

— Что слышал… Мы с ним пересекались, когда я работал с рекламой. Им нужен был новый каталог, и заказ ушёл к нам. С той поры у меня там знакомства… Я принёс им якобы купленного мной Буше и попросил установить подлинность. Кройера показать не решился, а Буше принёс. Они, конечно, расспрашивали, как он ко мне попал, я кое-как уклонился… но в конце концов подтвердили, что речь идёт о самом настоящем подлиннике. Особенно их убедили эта необычная зелёная бумага восемнадцатого века и старинная печать коллекционера на обороте. Я спросил, могу ли дать их телефон, на тот случай, если мне вздумается рисунок продать, — разумеется, сказали они. Я дал номер Фореману, и меня не удивит, если он туда уже позвонил.

С какой лёгкостью люди попадают в ловушки, подумал Иоаким. И ещё его несказанно удивило, что, оказывается, существует великолепно работающая теневая экономика, подчиняющаяся точно тем же законам, что и любой другой бизнес, — причём даже в такой специфической области, как торговля краденым. Цена, как он понял, была всё же не такой, как если бы они решились продать картины уважаемому коллекционеру, но риск куда как меньше. И всё же Буше был своего рода antipasto, закуской перед ожидавшим их шикарным обедом. Они ещё не притронулись к горячему, не говоря уж про изысканный десерт.

Вскоре после тогдашнего разговора на Готланде Иоаким прикинул рыночную цену оставшихся у Виктора картин — получилась почти невероятная сумма. Бацци, если найти нужного прохвоста, принесёт не менее двух миллионов, Кройер — столько же. Эмиру они решили предложить маленького Кройера за миллион ровно.

— Мы должны поделиться с моим свояком, — сказал Иоаким, когда они начинали разрабатывать план действий.

— Это ещё почему?

— Потому что он тоже рискует.

— Ты имеешь в виду, что он водит за нос свою жену?

— В первую очередь.

И в самом деле, Эрланд более всего опасался, что его разоблачит Жанетт. Месть профессиональных бандитов почему-то беспокоила его меньше. А может быть, у него просто не хватало фантазии вообразить себе такой сценарий.

— Придётся заплатить ему процент.

— Даже не думай. В лучшем случае отстегнём кусок. Он ничем не рискует. Я знаю Эмира… если он сойдёт с рельс, будет искать того, кто под рукой, то есть меня, а не какого-то ботаника в далёком Гётеборге.

Проблема с полотном Кройера, которое они сватали Эмиру, заключалась в создании правдоподобного провинанса. Поддельной печати собирателя девятнадцатого века для профессионального уголовника Эмира было мало. Он судил всех по себе и поэтому был подозрителен до гротеска. И когда Эрланд перед Рождеством выполнил своё обещание и послал картины в Стокгольм, Хамрелль тут же придумал соответствующий план — картина украдена из уважаемой галереи Жанетт Роос в Гётеборге. Эрланду поручили раздобыть более или менее разумный документ, подтверждающий печальное событие, — справку, что картина до последнего времени была в собственности галереи, что-нибудь о цене, липовая переписка со страховой компанией… Они даже заказали для Эрланда визитные карточки сотрудника галереи — на тот случай, если Эмиру вздумается позвонить и проверить. Вполне возможно, Эмир так и поступит. Или он купит картину, или поднимет нас на смех, объяснил Хамрелль. Невероятно, но Эрланд согласился на всё эти махинации.

Размышления Иоакима прервал бодрый мотивчик «Crazyfrogs» мобильника Хамрелля.

— Наш клиент, — сказал Хамрелль, покосившись на дисплей. — Немного везения, Йонни, и мы на лимон богаче.



Лето 2005 года началось с рекордного для этого времени года холода, сменившегося вскоре рекордной жарой, что дало пессимистам ещё один повод убедиться, что с климатом на планете неблагополучно. После смерти Виктора прошёл уже год, а полгода назад нацию потрясла катастрофа ещё большего масштаба — цунами в Юго-Восточной Азии. К облегчению Хамрелля (кстати, и Иоакима тоже), бойкая Дженни, исполнявшая немецкую студентку в бессмертном фильме «Лоси и груди», чудом осталась в живых. Дженни со своим парнем уехала в Као Лак воплощать свою мечту о ресторане для веганов, но за пятнадцать минут до того, как гигантские волны поглотили берег, Дженни отправилась на рынок покупать овощи.

И много ещё было катаклизмов в том году. Посреди зимы ураган «Гудрун» одним порывом ветра в сорок пять метров в секунду сорвал крышу с готландского сарая Иоакима, но это его не особенно огорчило — теперь у него были все предпосылки к тому, чтобы поставить на месте сарая не сарай, а дом. Виктор «the good guy» Ющенко стал президентом Украины. И одесную от него встала конечно же блондинистая секс-бомба Юлия Тимошенко в роли премьер-министра. В кафе и ресторанах ввели запрет на курение. И среди всех этих плохих и хороших новостей выделялась одна: Иоаким Кунцельманн вновь начал писать статьи.

— Эта история не быстрая, займёт не меньше года, — сказал ему Хамрелль, когда картины прибыли из Гётеборга. — Я имею в виду, до настоящей прибыли ещё далеко. Рисунки Буше — мелочь, едва хватит покрыть расходы. Нам нужно выждать время. Почему бы тебе не использовать передышку и не взяться за перо?.. Я бы на твоём месте так и сделал.

Дружелюбное замечание Хамрелля попало в больное место.

— Такой парень, как ты, не должен бездельничать. У тебя есть талант, образование, идеи. А ты чем занят? Ноешь о деградации современного общества, жалуешься на судьбу и завидуешь успехам коллег.

Иоаким решил доказать, что это не так. Как-то в феврале он сел за компьютер и написал статью о порнографии и эстетике, и ему удалось, правда с определёнными трудностями, продать её в академический журнал OEI. В основу статьи легли его энциклопедические знания интернетовских порносайтов. Далее следовала разветвлённая цепь рассуждений о ничем не ограниченной доступности порнографии и о том, как эта доступность изменила представление о человеческом теле. Статья вызвала довольно большой интерес. Ему позвонили из другой газеты, а несколько известных шведских интеллектуалов прислали ему мейлы с пожеланиями удачи в дальнейшей работе. Редактор «Свенска дагбладет» поинтересовался, нет ли у него материала для рубрики «Под чертой», тему он может выбрать сам, «хотя желательно с эротическим уклоном». Но Иоаким вдруг понял, что утончённая культурная дискуссия его вовсе не интересует, поэтому отказался и поделился своими сомнениями с Хамреллем.

— Слушай, у меня есть приятель в глянцевом журнале «Кинг», — сказал тот. — Поглядим, что я смогу сделать.

И уже через пару недель Иоаким летел утренним рейсом в Эстерсунд, получив от журнала заказ на репортаж о времяпрепровождении шведской элиты в Оре. За этим последовало предложение от той же газеты взять интервью у восходящей звезды автоспорта, дать серию репортажей с альтернативного кинофестиваля и написать ироническую хронику об актёре Торстене Флинке, бунтаре и аутсайдере. Меньше чем за полгода он опубликовал больше статей, чем за всю свою карьеру в качестве фрилансера.

— Пошло дело, — сказал Хамрелль, прочитав первую статью Иоакима о причудах шведских знаменитостей в шикарных ресторанах Оре, — ты пишешь о них как о ничтожествах. Тумас Бролин, Эрнст Бильгрени[121] как там их ещё. Правильно ты говоришь, эти прохвосты уверены, что всё можно купить за деньги. Это уже не хрен собачий — ты критикуешь общество!

Карстен прямо светился чуть ли не отцовской гордостью. Он тут же купил несколько экземпляров журнала и подарил знакомым. Но самое удивительное, что он осилил весьма и весьма туманную статью из академического журнала, и она ему очень понравилась. Они вели долгие ночные разговоры, отвлекаясь от главного плана — реализации наследства Виктора.

— Это ты правильно — насчёт подлинного и фальшивого. И точно, наше время — сплошной плагиат. Тела копируют, идеи воруют, музыку не сочиняют, а составляют, — сказал он, жуя свою неизменную антиникотиновую жвачку, — хотя знаешь, я не нашёл слово «гиполаз» ни в одном словаре. Но ты прав! Возьми хоть мою отрасль: ни одной девчонки с настоящей, не силиконовой, грудью уже не найдёшь. Ни у кого уже без виагры не стоит, талии тонкие — жир отсосали, губки пухлые — тоже накачали силиконом. Так она и выглядит, современность: сплошная подделка. Твой папаша опередил своё время.

Эти слова вызвали у Иоакима некоторое постмодернистское огорчение, главным образом потому, что он в своих текстах только и занимался компиляцией, не приводя источников и как бы притворяясь, что всё это он придумал сам… «Произведение искусства — такой же продукт производства, как и любой другой, но созданный кем-то, действующим по заданию той или иной организации. Ему предназначен статус кандидата на восторженный приём». Эти слова он просто-напросто перевёл с английского, обнаружив в Сети довольно заумный текст философа Артура Данто, сочинённый им по поводу порнографического полотна Джефа Куна, где автор изображён с Чиччолиной[122]. «Искусством можно назвать всё что угодно, если его примет мир, называющий себя миром искусства. Отрасль предлагает своего рода страховку, к которой аппелирует художник, выставляя новое произведение. Всё что угодно может стать произведением искусства, если к этому располагает ситуация или существует соответствующая теория». И наоборот, добавил он уже от себя, но в том же тяжеловесном, притворяющемся глубокомысленном стиле: «Ничто не является произведением искусства, пока не возникнет интерпретация, утверждающая его как таковое».

Чтобы выглядеть более начитанным, а главное, избежать риска быть схваченным за руку, он щедро снабдил курсивом и обширными ссылками такие понятия Фуко, как авторская функция или эпистема, упомянул постгегельянскую феноменологию духа времени и с помощью пары замысловатых метафор попытался доказать, что автор произведения «в эстетико-порнографическом дискурсе имеет лишь символическую ценность», а в искусстве вообще неприменимы категории подделки и подлинника. В следующей статье в тысячу с лишним знаков он забрался совсем уж в гибельные выси, сравнив фальсификацию искусства с beatsampting, плагиаторским тиражированием ритма в компьютерной попсе, но сумел при этом выдержать такую сверхнаучную витиеватость, что порядочный читатель, уверенный, что имеет дело с не менее порядочным писателем, всё это проглотил.

Вот такой я и есть, думал Иоаким, садясь на пассажирское сиденье прокатного джипа. Таким я был и таким останусь, горько усмехнулся он и бросил жадный взгляд на фотографию Лины в бикини, которую Карстен успел прилепить скотчем на панели. Вот, еду в город обделывать тёмные делишки… сын обманщика, сам обманщик… а почему бы мне и не быть обманщиком? Вся моя жизнь — сплошной обман, и вот, пожалуйста, логическое завершение: двусмысленные статейки и торговля фальшивками…



В свадебных апартаментах «Гранд-отеля» штучный паркет был застелен персидским ковром. Чудовищных размеров кровать «DUX», за окном — солнечная рябь Балтийского моря. На шестидесяти пяти квадратных метрах со вкусом расставлена французская мебель. Ковёр мягко спружинил под ногами Иоакима Кунцельманна, когда он нервно переменил положение в кожаном кресле со следами ногтей Сесилии Хаммар — невероятно, но именно в этом самом номере они провели ночь любви… восемнадцать долгих месяцев тому назад. Ну и что, с этим можно жить, даже испытывать некое мазохистское удовольствие, но всё остальное… Из коридора послышалось погромыхивание сервировочного столика, нагруженного серебром, японским фарфором, закусками и винтажными винами. Приятна, чёрт возьми, вся эта миллионерская атмосфера… даже воздух какой-то другой. Классическая музыка из спрятанных где-то на пятом этаже самого дорогого отеля в городе динамиков придавала его воспоминаниям о прежних победах какой-то нелепо романтический колорит. Но все эти воспоминания мигом поблекли при виде некоей фигуры из гангстерского фильма, фигуры человека, только что переступившего порог и пожимающего руку Карстену Хамреллю. Мало того, Иоаким засомневался в своём душевном здоровье. Первое попавшееся объяснение заключалось в странной мысли, что скверная карма порождает ещё более скверную карму, причём не в арифметической, а в геометрической прогрессии — материализовавшийся в номере человек был именно тем, кого он меньше всего хотел бы видеть.

Это был Сергей, в своём мятом костюме от Хьюго Босс и замшевых мокасинах. Невероятно, просто невероятно — тот самый тип, которого он год назад видел в обществе Сесилии Хаммар в самолёте из Висбю в Бромму. Конечно же его звали не Сергеем. Имя Сергей было просто порождением больной кунцельманновской фантазии. На самом деле это был Эмир, старый подельник Хамрелля, тот самый, который собирался выложить миллион за картину Виктора Кунцельманна. Иоаким лихорадочно размышлял, что бы это могло значить в высшем… даже не просто в высшем, а в самом высшем, сверхъестественно высоком смысле.

— Здорово, Эмир! — бодро прорычал Хамрелль и достал из мини-бара сувенирную бутылочку шампанского, — Или пива?

— Не надо, — сказал Эмир совершенно без ожидаемого Иоакимом пригородного акцента. — Я сегодня сам за рулём. Мой шофёр взял отпуск… небольшой инцидент с малокалиберным пистолетом…

Это прямо забавно — бандит с первых слов! Тут же намёки на оружие, насилие… Снова возникла ассоциация с гангстерским фильмом — в реальной жизни такие люди не встречаются.

— Давай прямо к делу, — заявил этот кино-Эмир с интонацией, почерпнутой из малобюджетного кино. — Где у вас картина?

— Сначала познакомься с моим другом, — сказал Хамрелль, отодвигая бутылку. — Вон тот, в кресле. Это Йонни. Собственно, это он и продаёт картину, или, как бы это половчее назвать… он главный посредник. Я-то так, сбоку припёку, просто помогаю ему малость.

Субъект с бычьей шеей, Сергей-Эмир, взял курс к креслу. Больше всего он напоминал русский танк времён зимней войны в Финляндии. Гость был слегка возбуждён, как только что принявший дозу наркоман.

— Вот оно что, — сказал он. — Тогда расскажи всю историю ещё раз. Карстен только прошёлся по поверхности — по телефону всё не расскажешь…

Пути к отступлению отрезаны. Теперь только придерживаться сценария и не раздражать режиссёра.

— Мой приятель хочет от этой картинки избавиться, и я ему предложил…

— Картина краденая, не так ли? В Гётеборге, или что ты там говорил, Хамрелль? Я позвонил по тому номеру на визитке, и некто по имени Эрланд попросил оставить сообщение после сигнала, а ещё там какую-то классику играли… ненавижу классическую музыку! А скажи-ка, Йонни, почему бы твоему приятелю самому не прийти и не объяснить, как к нему попала картина?

— Он хотел бы лечь на дно, пока всё не утрясётся, — сказал Хамрелль спокойно, открыл мини-бар и достал себе апельсиновый сок. — Кончай базар, Эмир… Либо ты мне доверяешь… мне и моему компаньону, либо нет. Если нет, садись, выпей что-нибудь, поговорим о твоих лошадях и последних новостях с Сульваллы и расстанемся друзьями.

В этой напоминающей дешёвый фильм ситуации слова Хамрелля, как ни странно, прозвучали вполне достоверно. Невидимый режиссёр дёргал за ниточки, и они убедительно воспроизводили слова, в любом другом окружении показавшиеся бы попросту немыслимыми. А вот сценаристу делать было больше нечего. Волшебная алхимия искусства позволила превратить этот дикий диалог в нечто вполне реальное, в законченное событие, которое никому бы и в голову не пришло подвергать сомнению. Именно над такого рода сценариями Иоаким с удовольствием издевался в бытность свою студентом киноинститута.

— Покажите наконец, что у вас там, — сказал Эмир-Сергей, ставший заметно более покладистым. — А курить-то здесь можно? Или запрет на курение распространяется и на «Гранд-отель»? Я хочу сказать, здесь же уже почти не шведская территория. Международная, так сказать…

— Мы были бы очень благодарны, если бы ты воздержался от курения, — сказал Хамрелль совершенно непринуждённо, — Могу предложить антиникотиновую жвачку.

На журнальном столике (от «Мио», так себе столик, разочарованно отметил про себя Иоаким, дизайнер пожадничал на реквизите; странно, потому что всё остальное было класса Стенли Кубрика) — на этом так себе столике Хамрелль распаковал украденную картину Кройера.

— Как видишь, далее лейбл галереи сохранился, — спокойно произнёс он, прислоняя картину к столику так, чтобы дневной свет как можно лучше освещал мазки Виктора Кунцельманна. — И два экслибриса предыдущих владельцев. Я не большой специалист, Эмир, но мне кажется, картина классная. Были бы у меня бабки, я бы тоже за неё поторговался.

По берегу в Скагене прогуливается женщина с маленькой собачкой. Зритель смотрит на неё с расстояния метров в десять. На женщине белое платье, в руке — зонтик, тоже белый, по-видимому атласный. Если смотреть на картину как на подлинник Педера Северина Кройера, написанный сто лет назад, можно, конечно, обвинить художника в китче, но, когда речь идёт о подлиннике, эстетические резоны отходят на второй план.

— Слушай, это замечательно, — сказал Эмир, похоже, совершенно серьёзно. — Я обожаю эту старую манеру. Охереть, какие были мастера! Как его? Крюгер? Современное искусство не для меня. Ты когда-нибудь был в музее современного искусства, Хамрелль? А я был. Ни хрена не понял.

Сценарий немного пробуксовывал, несмотря на сенсационно органичную игру Эмира. Следовало бы поработать с наложением звука, чтобы в звукоряде слышалось нечленораздельное бормотание Иоакима… Интересно, а каскадёр предусмотрен? Почему-то Иоакиму представилась получасовая автомобильная погоня по городу.

— И что вы за неё хотите?

— Миллион наличными, — произнёс рот Иоакима Кунцельманна, к удивлению его же мозга, и даже голосовые связки не подвели.

— И откуда мне знать, подлинник это или подделка?

— Доверяй интуиции, — сказал Карстен. — Похож я на человека, который может надуть старого друга?

— Слушай, я тебя узнал, — так же независимо от сознания произнесли губы Кунцельманна. — Мне кажется, мы летели год назад одним самолётом из Висбю. С тобой была красивая женщина…

Настроение резко переменилось. Нервный удар альтов из музыки к фильму ужасов. Эмир, несомненно, был отъявленным психопатом, потому что тон его сразу сделался угрожающим.

— И что ты хочешь этим сказать? У тебя что, проблемы?

— Расслабься, Эмир, не нервируй мальчика…

Неизвестно, возымели бы действие резоны Хамрелля, но Иоакима спасла хлопушка к сцене номер пятьдесят девять — запищал мобильник Хамрелля.

— Ну, что скажешь, Эмир? Хочешь подумать ещё недельку? Поспрошай народ. Попытайся найти оценщика… Или позвони этому галеристу в Гётеборг. Не называй себя, спроси просто — была ли у них кража, что украли… может быть, Кройера?

Какие у этого типа могут быть отношения с Сесилией Хаммар? Как это вообще укладывается в теорию материаловедения? Вот тут-то главному герою и могла бы помочь техника озвучания — от едва слышного тремоло ударных в начале до визгливого крещендо струнных…

Эмир наконец соблаговолил взять предложенную антиникотиновую жвачку, и, кажется, остался доволен. Тут камера сделала неожиданную круговую панораму а-ля Спилберг, завершив её порнографическим наездом на расстёгнутую ширинку Эмира.

— Шикарный номер, Хамрелль, — сказал обладатель расстёгнутого гульфика, — ты что, снял его ради меня?

— Есть и другие — не только ты интересуешься… Народ вообще-то в очередь становится, чтобы глянуть на нашу редкость. Всё-таки дело не мелкое, и обстановка должна соответствовать… Скажи, ведь неплохо? Пожевал — и курить уже не хочется.

— Хорошо, хорошо…

Здесь наметилась боковая ветвь сценария. Нарративные реминисценции, связывающие хронологически несоединимые сцены… Вот, например, главный герой Кунцельманн дрожит, как бы его не навестила полиция, да как бы не СЭПО (короткий общий план главной конторы полиции безопасности на Полхемсгатан) — конечно же его разыскивают из-за невольного взлома компьютера, совершённого им в состоянии аффекта год назад. Быстрая смена кадра — рука с обкусанными ногтями набирает номер глянцевого журнала… Этот слизняк, главный герой, понимает зритель, не видел главную героиню после того разговора в «Рише» прошлой осенью (следуют сюрреалистические, в духе Кассаветеса[123], кадры воспоминаний, съёмки с рук, сделанные псевдопрофессионалом Кунцельманном). Но из заслуживающих доверия источников главный герой знает о своей избраннице многое, например, что она всё ещё крутит любовь с женой этого оборонщика, что Саския, судя по всему, переехала к Сесилии жить, но в старой квартире, у подлинного Сергея, она тоже бывает, чтобы не травмировать детей.

Что касается Иоакима, он, к своему удивлению, начал постепенно забывать Сесилию и, в соответствии с сексуальным диктатом, уже подумывал, не закрутить ли с кем-нибудь ещё (например, с Линой). С тех пор как он связался с Хамреллем, он почувствовал странную свободу. Старая рана болела всё меньше, горечь и грусть перебродили и обратились в компост, и он уже всерьёз приглядывал заместительницу неверной Сесилии. Сесилия дала понять, что презирает его, что не хочет его больше видеть, особенно после того, как он незадолго до Рождества покаялся ей в своём компьютерном шпионаже — понял, что шнурок затягивается всё туже и лучше всего взять быка за рога и во всём признаться. Надо заметить, что Сесилия, несмотря на гнев, помогла ему совершенно по-дружески: она мягко разъяснила всё Саскии и её мужу и таким образом предотвратила вмешательство полиции. Но вот при чём тут был Эмир, он понять не мог… А может быть, сценарист влепил этот поворот сюжета, почувствовав, что вся история движется на холостом ходу.

Через несколько медлительных, в духе Эрика Ромера[124], монтажных стыков внезапно возник крупный план Иоакима Кунцельманна, с недоверчивой миной открывающего атташе-кейс с миллионом крон. Замок открылся со щелчком и даже произвёл небольшое эхо, но этот эффект, скорее всего, достигнут последующим озвучанием. До чего же смешно! Дипломат, набитый киношными деньгами! Вот он закрывает кейс и передаёт его своему напарнику Карстену Хамреллю…

В следующей сцене сценарист несколько увлёкся, предложив зрителю небольшой диспут на тему, может ли антиникотиновая жвачка избавить заядлого курильщика от вредной привычки.

— Хочешь — верь, не хочешь — не верь, — сказал Хамрелль, — через неделю я завязал. Возьми эту упаковку, у меня всегда есть две-три штуки в запасе.

— На вкус вполне… Просто невероятно! Помнишь лакричные леденцы, Карстен? Сейчас уже таких нет… А с другим вкусом бывают?

— Лимон… но вкус лимона быстрее исчезает.

— А ты что уставился? — В голосе Эмиля вновь послышалась плохо скрытая злость неизлечимого психопата. Он обращался к Иоакиму. — Ты получил свои бабки, я получил свою картину.

— Я почему-то всё время вспоминаю эту красивую женщину в самолёте. Это твоя жена?

— Это для неё я купил картину. — Эмир смягчился так же быстро, как и завёлся. — Я её обожаю. Вот это женщина! Беда только в том, что она занята. И знаешь, с кем она? С бабой! Лесбиянка… разве это не прекрасно?



По пути к машине Иоаким думал, как легко нарушить мировой порядок. Пока Карстен Хамрелль небрежным, предусмотренным сценарием жестом открывал багажник и засовывал туда кейс с киношными — не может быть, чтобы настоящими! — деньгами, голос диктора воспроизводил тираду бандюги Эмира, всё, что он болтал перед тем, как исчезнуть… а может, и не исчезнуть вовсе, а так, освободить кадр, чтобы возникнуть в предстоящей сцене автомобильной погони — что только не придёт в голову фабрикантам грёз! Оказывается, Эмир встретил Сесилию случайно в ресторане в Висбю — она приехала туда делать репортаж о суперремонте бревенчатого дома, который почему-то был признан культурным наследием. Он рассказал, как подкатывался к ней и получил отлуп, как пытался найти её, как постепенно сообразил, что она интересуется женщинами, но объяснил себе такое заблуждение исключительно тем, что она до сих пор не повстречала настоящего мужчину, и продолжил осаду. А когда Эмир понял, что она неравнодушна к роскоши, настал час потрясти мошной. И эта краденая картина появилась как по заказу. Как думаете, сойдёт как неофициальный утренний подарок[125]? И он вовсе не боится, что она пойдёт в полицию, пусть идёт — он позаботится наворотить такую цепь перепродаж, что никто и не усомнится, что он понятия не имел, что картина краденая. А если она откажется от его «Крюгера», он повесит её в своём офисе над элитным фитнес-клубом на Эстермальме, и пусть подельники лопаются от зависти. А что касается Сесилии, рано или поздно он её добьётся; самое трудное, понимаешь, заставить еврейку конвертироваться в православие.

Голос рассказчика постепенно затих. Они выехали на магистраль. Лейтмотив фильма («Лас-Вегас» в исполнении Мартина Стенмарка) заполнял салон машины. От асфальта шёл пар. Маленькие рваные облачка плыли к морю. Замечательная сцена, особенно если удастся передать этот дрожащий в полуденном зное воздух… пока всё хорошо, но кульминация фильма ещё впереди.

* * *


Карьера Карстена Хамрелля в индустрии удовольствий началась, когда ему было семнадцать — он стал менеджером панк-группы из южных пригородов Стокгольма. Конец семидесятых — наискучнейшая эпоха шведского социал-демократического государственного строительства. Тогда, чтобы напугать сограждан, достаточно было воткнуть в ухо английскую булавку.

— Всё делала внешность, — объяснил он своему новому деловому партнёру Иоакиму Кунцельманну. — Музыка была жуткой: три нестройных аккорда в диком темпе, самое большее — две минуты, потом пошёл следующий лот в том же темпе и в той же тональности. О текстах я и не говорю… какая разница, лишь бы ниже пояса. И ещё я придумал ход, как пощекотать публике нервы: я запретил им мыться! На пике успеха это был закон! В нашем миниавтобусе стоял такой дух, что нормальный человек терял сознание, — только представь себе эту банду лишённых элементарного музыкального слуха бомжей на гастролях! И как только мы приезжали в какую-нибудь деревню, вроде Крюльбу или Хедемуры, тут же находились желающие задать трёпку врагам общества номер один.

Хамрелль много чего повидал. В Смюгехуке, к северу от Хапаранды, они подверглись самой настоящей осаде. Потом были бесконечные драки, его выбросили из отеля на двадцатиградусный январский мороз — портье опасался, что возмущённые местные парни разнесут отель вдребезги. Он делал массаж сердца, реанимируя девчонок-подростков, наглотавшихся амфетамина или напившихся самогона до потери сознания, а то и просто совершенно ослабевших от анорексии, со странным хобби резать бритвой вены на руках… Они приходили на концерты в обществе парней с неизменными зелёными ирокезами на головах. Дважды он привозил контрабандой толстенные лепёшки хаша из Дании, чтобы сделаться незаменимым для людей, которые в его услугах вовсе не нуждались… но все его конфликты с правосудием ограничивались парой случаев вождения машины без прав.

Эти странные занятия помогли ему, как ни удивительно, в карьере — он перезнакомился с огромным количеством людей. Без всякого труда он получил работу A&R[126] в независимой студии, занимающейся экспериментальной музыкой новой волны. С годами у него выработался непогрешимый инстинкт — что именно нужно здесь и сейчас. Семидесятые сменились коммерческим глянцем восьмидесятых. Звукозапись по-прежнему оставалась отраслью, приносившей огромные доходы, техника совершенствовалась, всё новые аналоговые технологии мгновенно шли в дело. Появились уже и синтезаторы, заменившие дорогущие духовые и струнные инструменты, но никто ещё слыхом не слыхивал про «BitTorrent» или «PiratеВау»[127]. После скандала («в то время был железный занавес между снобами семидесятых, которые слышать не хотели о коммерции, и молодёжью — те скумекали, что можно сколотить приличные бабки, не выходя из-за письменного стола») — после возникшего на этой почве скандала Хамрелль ушёл из студии и с неким импресарио из Сконе основал музыкальное издательство. И за пару лет заработал неплохие деньги на скейт- и техно-музыке. Когда в конце восьмидесятых произошла цифровая революция, он был одним из первых, кто осознал, что отрасль вот-вот окочурится, продал свою долю в издательстве и год отдыхал в Колумбии. Правда, из всего этого отпуска Хамрелль смутно припоминал только приезд и отъезд, поскольку весь год прожил на довольно своеобразной диете, состоящей из рома и кокаина.

Тем не менее, несмотря на рассеянный образ жизни, он успел прижить ребёнка с женщиной из Медельина. Она до сих пор посылала ему к Рождеству фотографии, где она стоит рядом с растущим наследником на фоне дома, купленного на деньги, регулярно присылаемые Хамреллем через «Вестерн Юнион».

— Его зовут Фиделем, в честь кубинского диктатора, — объяснил Карстен, выуживая из кармана пиджака поцарапанную фотографию мальчика с легко угадываемыми индейскими чертами, — да ещё Симон Боливар! Фидель Симон Боливар! Мама — истовая коммунистка, поёт в сальса-оркестре. Я мальчонку не видел ни разу. Ему скоро семнадцать, очень способный, мечтает поехать на Кубу учиться на врача.

Проведя год в Южной Америке, год, не отягощённый какой-либо личной ответственностью за свои действия, он оставил свою даму с ребёнком и вернулся в Стокгольм.

— Я разжирел, подсел на кокаин, и к тому же у меня началась паранойя. В Арланде у меня даже начались галлюцинации… кайф выходил… десятидневный кайф нон-стоп. Сел в такси и поехал к наркологам.

Через два месяца, похудев на пятнадцать килограммов, Хамрелль дебютировал в рекламе. Через знакомых ему удалось зацепиться в одном из самых крупных рекламных бюро, и очень скоро, не прилагая никаких усилий, он стал художественным руководителем. Это было время, когда классическая максима МакЛюэна[128] «коммуникация есть сообщение» стала в Швеции реальностью и работать в рекламе стало, как сказал Хамрелль, «хиппово». Благодаря своей неистребимой жизнерадостности и весёлому панибратству, он уже через две недели был на «ты» со всеми более или менее значительными фигурами. Девяностые без рекламы — как торт без крема, заявил Хамрелль.

Несколько лет он впаривал всевозможные сомнительные товары доверчивому шведскому потребителю.

— Диетическая кола, игрушки, сигареты… любой бренд, было бы за что зацепиться. «Найке» мы помогли прищучить всех конкурентов. А потом мне надоело… знаешь, утром встал и понял: надоело, — объяснил Хамрелль. — Ты даже не представляешь, какая дикая скучища договариваться, скажем, с «Арлой», как лучше всучить потребителю новый йогурт с добавками. Что бы ты ни предлагал, они морщат нос, а потом вдруг предлагают попробовать идею, пришедшую в голову им самим во время летнего отпуска, причём не просто предлагают, а настаивают. К счастью, меня спас банковский кризис. Всё дерьмо провалилось в канализацию, а с ним вместе и вполне приличные продукты. Денег в отрасли просто-напросто не осталось. Почти два года прошло, прежде чем что-то начало шевелиться… и где? В самом вонючем болоте — медийном. Телевизионщикам нужны были дешёвые рейтинги, неважно что и как, лишь бы собрать публику. Так и родилось документальное мыло. — Хамрелль брезгливо ухмыльнулся. — Дешевле в развлекательной отрасли ничего не найдёшь. Эти идиоты, помешанные на знаменитостях, выставляют себя напоказ совершенно бесплатно.

Этот новый жанр чем-то его привлекал, но не как профессионального рекламщика, а как менеджера изнывающих от желания быть знаменитыми юнцов. Вместе с ещё одним бывшим журналистом «Стрикс-ТВ» он организовал агентуру по найму доселе неизвестных эксгибиционистов.

— Половина народа, которых ты видел в «Баре» и «Вилле Медуза»[129] в начале девяностых, прошли через мои руки. Я их создал, я учредил для них лабораторию в стиле кабинета доктора Калигари[130], а потом продавал как рабов — на ТВ-3 или посредникам вроде Андерса Сервина… А компаньон мой ещё и драл процент с их доходов, когда они начали разъезжать по стране и показывать фотографам голые жопы. Скандал за скандалом. Наш главный конкурент был Микаель Блинкеншерна, типчик, который воровал все мои идеи, но реализовал их с ещё большим цинизмом…

Со временем Хамрелль познакомился с огромным количеством людей, от Андерса Сервина и Анны Брекеньельм до медиамогула Яна Стенбека, с которым он как-то обедал в шикарном ресторане в Старом городе. По его мнению, мультимиллиардер злоупотреблял едой.

— Янне жрал, как танк, — сказал Хамрелль. — Никогда такого не видел… Мужик мог целого быка умять.

Что в рассказах Хамрелля было правдой, а что нет, Иоаким, естественно, определить не мог. Но что касается злоупотреблений самого Хамрелля, у него не было ни малейших сомнений. Хамрелль утверждал, что все девяностые годы он ежедневно пил не меньше трёх литров красного вина, пока наконец тогдашняя подружка не заставила его обратиться за помощью в общество анонимных алкоголиков. Теперь, как он утверждал, всё в прошлом, за исключением никотина, да и то в виде жвачки.

Забавно, что именно в связи с переходом на трезвый образ жизни он и угодил в порноиндустрию.

— Я туда вляпался случайно, осенью 2001 года, хотя шаг от реалити-шоу невелик. Ещё когда я работал в рекламе, мы из года в год делали фотосессии для больших магазинов одежды. Модели приходят и уходят. Красивые девушки, жадные до денег. Отличные фотографии, а результат — так себе. И мужские модели, и женские… Не поймёшь, высшие создания, не для нашего мира. К тому же я до смерти устал от политкорректности… от ханжества, вернее сказать. Официально женщина на фотографии не должна выглядеть как секс-объект, и в то же время не просто должна, а обязана, потому что любой мало-мальски честный анализ рынка во всём мире показывает, что мужчины именно на секс и клюют. Другое дело — реалити-шоу. Никто не сказал ни слова, никто не обвинял, что мы продаём секс и голые тела. А девок-эксгибиционисток хоть лопатой греби, все же мечтают стать моделью… И что с ними делать? Не всем же быть Эммой Виклунд[131]… И что, бросить их в беде? Издеваться над ними, потому что они ищут внимания в мире, где, если не выставляешь себя напоказ, ты просто не существуешь? А я дал им шанс! Я снимал их на пробах к десятку реалити-шоу. Потом снимал тех, кого не взяли, — им так нужно было внимание и утешение. Кто-то из девочек рвался больше других, некоторые были в отчаянии, и я, каюсь, извлекал из этого выгоду. Я просил их раздеться — трезво и цинично. Ох как охотно они на это шли! Раздвиньте ноги, говорил я им, и глазом не успевал моргнуть — пожалуйста, хоть с лупой. Куда легче, чем я ожидал. Заметь, Иоаким, мы говорим о красавицах… и у многих голова на плечах… почти у всех, если не считать малопонятной страсти, чтобы их узнавали в очереди в «Стурекомпаниет»[132]. Я снимал, снимал… красивые, сексуальные, честные снимки. Да пошли вы, послал я всех политкорректных мудаков подальше, и двинул прямо в мужской журнал «Слитц». Потрясающе, сказал редактор. Замечательно! Главное, возбуждает. Присылай счёт, сколько ты за них хочешь. Снимки идут в следующий номер. И так пошло — «Слитц» купил картинки, «Мур» купил картинки… Бинго Ример при встрече назвал меня гением… и в один прекрасный день мне позвонили… у них, видите ли, заболел фотограф, не мог бы я его заменить? А почему нет? Почему я должен по этому поводу комплексовать и угрызаться? Почему я должен придерживаться какой-то морали, когда все остальные плевать на неё хотели? Ты понимаешь, когда я завязал с алкоголем, мир вокруг словно промыли из брандспойта. Нигде никакой морали нет. Принцип капитализма прост, как репа, — дать людям то, что им хочется…

Пространные монологи Хамрелля звучали как программа современной Швеции. Иоаким вспоминал себя. Девяностые годы начались с всеобщей лёгкой иронии, которую постепенно заменила тоска по подлинности, вылившаяся в странное желание выставить всё личное напоказ. Это было десятилетие, когда всевозможные идиоты получили разрешение открыто демонстрировать свою ошеломляющую безмозглость в вечерней прессе, время инфантильных войн между «Оазисом» и «Блюр»[133]… А чего стоили кулинарные программы? Эта так называемая кроссовер-кухня, где одуревшие от наркоты повара испытывали терпение зрителей такими блюдами, как обжаренный в шампанском сюрстрёминг[134] или земляничный пирог с квашеной капустой… Это было десятилетие интимной журналистики и интимной литературы… десятилетие, породившее таких людей, как Голый Янне, привлекавший медийное внимание регулярным показом собственного детородного органа в бесконечных телешоу, а те и рады — и очень хорошо, пусть демонстрирует… Десятилетие до предела коммерциализированной гибели принцессы Дианы, «Криминального чтива», ужастиков и сверхнасилия (пока датская «догма» не поставила точку)… Десятилетие шикарных иностранных слов, виртуальной реальности, которая так и не состоялась — вместо неё появились реалити-шоу. Десятилетие, когда обычные фотомодели становились мировыми знаменитостями, а количество силиконовых бюстов росло и росло. Десятилетие старилось вместе с женщинами, которые стариться не хотели — молодость и внешний вид стали означать всё. Ретро семидесятых, порнозвезды, прозак[135], «Спайс герлз», нелепое определение «поколение Икс»… уж с ним-то Иоаким себя, по крайней мере, не идентифицировал. Это было десятилетие, когда исчезла последняя связь между понятиями «известность» и «талант», когда телевидение и вечерние газеты вошли в людоедское пике лжи и сплетен, а некий Иоаким Кунцельманн продолжал свой путь на личную голгофу, обозначенный такими вехами, как лопнувший пузырь информационных технологий, обесценивший его акции, и постоянно растущее потребление порно в Интернете.

А произошло вот что: история жизни Хамрелля, которую тот каждый раз украшал новыми деталями, побудила Иоакима проанализировать эпоху, превратившую его в лузера космических масштабов. В конце сентября, через два месяца после того, как им удалось продать ещё одну картину Кройера двоюродному брату Эмира, он уехал на Готланд, чтобы присмотреть за затеянным им шикарным ремонтом, а заодно и попытаться написать эссе. Начал он с констатации факта, что причиной сегодняшней ситуации является либерализация эфира в конце восьмидесятых. Как только плотина по приказу политиков открылась, страну затопил невиданный доселе информационный поток. Все эти тысячи и тысячи часов эфирного времени (не говоря уж об Интернете, по воле случая появившемся в то же время) надо было чем-то заполнять. И не просто заполнять, а придать такой формат, чтобы привлечь публику, а самое главное — рекламные деньги. Так началась смертельная спираль. Ничего святого не осталось. Ничего личного не осталось. Требовались громогласный интим и провоцирующая чувственность. В этом извержении медиавулкана для вкуса и стиля не было места. Остались только гигантское эксгибиционистское идиотопоклонство, клонированные мнения и распадающаяся этика — полная, если не окончательная дегенерация мира.

Короче говоря, писал Иоаким, человечество получило то, что заслужило. Средства массовой информации торжествовали победу, но в победе этой не было содержания, вернее, содержание было настолько бессмысленно, что плоды этой победы тут же уходили в песок. Кто хочет остаться в стороне, исчезает. Кого не видно, не существует. Кто протестует, того не слышат, или он превращается в посмешище — старомодный моралист. Побеждает худший. Короче говоря — в человеке торжествует фашист.

Хорошая статья, похвалил он себя. Эпоха разбитых надежд внезапно нашла словесное выражение на дисплее его компьютера. Он словно бы чувствовал себя поумневшим… но когда эссе было готово, он вдруг расхотел отсылать его для публикации.

Иоаким вышел в сад. Многонациональная бригада нелегалов из всевозможных прибалтийских стран занималась ремонтом каменного сарая, превращая в его в дом развлечений и SPA. Стоял дивный осенний день. Воздух пах морем, мягкий абрикосовый свет солнца ласкал поздние мальвы, с поэтической грустью цветущие вдоль фасада. В его мобильнике дожидались своего часа три неотвеченных сообщения из глянцевого журнала «Кинг» с заказами на новые статьи — но им был нужен не мизантропический анализ шведской современности, а интервью с поп-звездой Хоканом Хельстрёмом («очень интимное, заставьте его расслабиться и рассказать о своей личной жизни») или поездка в Нью-Йорк, где МоМА[136] проводил выставку, посвящённую мужской моде в искусстве. Ни одно из этих предложений не привлекало. Иоаким хотел передохнуть. Он считал, что заработал этот отдых. После стольких лет непрерывных фиаско жизнь, кажется, налаживается.

Двое пожилых, в глубоких морщинах, рабочих сгружали с пикапа с латвийскими номерами неровные плиты знаменитого судетского известняка, предназначенного стать полом в новом элитарном сарае Иоакима. Назавтра он ждал партию безумно дорогого кафеля из Испании. Мини-сауна от «Туле» и настоящее калифорнийское джакузи (модель J-400, со встроенным терминалом для айпода) дожидались очереди быть установленными в новом SPA. Элегантность и роскошь новых приобретений, их качество и цена внушали ему терапевтический покой. Он мог себе это позволить. Он снова на коне — и зачем в таком случае напрягаться?

Он начал обход стройки. Рабочие крепили на потолке гостиной специально сконструированную световую рампу. В пластиковой упаковке с сохранившимися таможенными наклейками лежал новый итальянский фаянс для ванной. Во вновь надстроенной мансарде навешивали двери. Винный штатив от Алесси разместился в алькове — тоже новая пристройка. Двое донельзя мрачных мужиков из восточного блока занимались кладкой камина, перед полутораметровой пастью которого Иоаким рассчитывал проводить долгие осенние вечера с книгой или с любовницей.

После продажи второго полотна Кройера денег у него было более чем достаточно. Он распределил их по разным счетам, чтобы не вызывать подозрений налогового управления. Выигрыш на бегах — так это называлось, бумаги все были в порядке, правда, за них пришлось отдать двадцать процентов искушённым в отмывании денег уголовникам. Самое главное — вновь появилась уверенность в своей финансовой состоятельности. Он даже решился поместить кое-что в биржевые фонды, и дела там шли сверх всяких ожиданий. Например, китайский фонд, куда он поместил сто пятьдесят тысяч, вырос за два месяца на тридцать семь процентов. Новоявленный фонд Пенсера, куда он на всякий случай перевёл деньги со счёта в Дании, шёл почти так же. Его жульнически заработанные деньги росли не менее жульнически, но это его мало беспокоило.

— Индусы — большие доки по части технологий, — разъяснил ему советник в Шведском Отдельном банке, размахивая проспектами и диаграммами. Разговор занял всё утро, клерк не экономил время на клиентах с хорошими доходами.

Иоаким послушался совета — и что же? Бомбейская биржа показывала ежемесячный прирост в десять процентов.

Он обменялся несколькими словами с десятником. Всё шло по плану и в полном соответствии с чертежами: ещё неделя — и ремонт закончен. Мимо проехал на велосипеде сосед Сюнессон, даже не взглянув в его сторону — они не обменялись ни словом с того момента, когда тот совершил свой малоудачный полёт с лестницы.

Он вернулся в дом, достал из холодильника бутылочку «Короны» и поднялся наверх. В комнате для прислуги, где он когда-то играл слесаря-сантехника в фильме Хамрелля, положили новый пол из шлифованной сосновой доски. Разводка электричества уже была закончена, мебель, выбранная дизайнером по интерьерам, завезена. С бутылкой в руке Иоаким продолжил обход. В его старой спальне лежал ковёр от «Нессим», импульсивно купленный по пути из «Опера-бара» в «Бёрнс». Из окна был виден след экскаватора — прокладывали трубы к его новому трехкамерному колодцу… на тумбочке лежало карманное зеркальце, а на зеркальце — маленькое вознаграждение человеку, который так много страдал, но теперь искупил все свои преступления: две дорожки приносящего счастье порошка растения под названием «кока». Иоаким собирался доставить себе это удовольствие после ухода рабочих, просто потому, что у него было желание, а теперь и возможность.

Но погода была настолько чудесной, что он решил не откладывать.

Он лёг на постель, втянул носом порошок и стал ожидать эффекта. Карстен Хамрелль не одобрял его пристрастия к кокаину. Он считал Иоакима наркоманом, хотя и не в последней стадии, но всё же наркоманом, и постоянно советовал ему обратиться в общество анонимных алкоголиков.

— Двенадцатиступенчатая программа. Для таких типов, как ты и я, больше ничего не подходит, — сказал он при последней встрече. — Единственное, чего не следует принимать всерьёз, — это их болтовню о Боге. Ты просто мысленно заменяй слово. Они говорят «Бог», а ты понимай — «жизнь». Или, скажем, высшие силы.

— Высшие силы уже на моей стороне. Я никогда в жизни так хорошо себя не чувствовал.

— Ты чувствуешь себя хорошо, только когда нанюхаешься этой дряни… К тому же ты из тех, кто не успокоится — будешь продолжать, как только заведутся денежки. Я по себе знаю. Посмотри в лицо правде, Йонни, — ты злоупотребляешь наркотиками! Ты наркоман!

Сам Иоаким себя ни алкоголиком, ни наркоманом, ни порнозависимым не считал. И уж точно ему не была нужна никакая двенадцатиступенчатая программа. Он, конечно, употребляя, но ни в коем случае не злоупотреблял. Он был, конечно, гедонистом, но только в свободное время.

Выждав, когда простимулированная уверенность в себе достигнет апогея, он предпринял ещё одну попытку заманить к себе на Готланд подружку Карстена Лину.

— Привет, это я, — жарко зашептал он в мобильник. — Ты можешь говорить?

— Конечно, я в городе… приём так себе… ты меня слышишь?

— А где Карстен?

— Поехал в Вестервик в гольф играть. За ним заехал какой-то парень с утра. Сказал, приедет не раньше воскресенья.

Хорошая новость. До Готланда — полчаса лета. Значит, у них в запасе целых четыре дня.

— Замечательно! — сказал Иоаким. У него внезапно пересохло во рту. — Давай сюда! Я позвоню в «Скайуэйз» и оплачу билет, получишь его в Бромме.

— Не знаю… Мне кажется, он начал что-то подозревать. На каждую эсэмэску вздрагивает.

— И что?

— А позавчера я проснулась — а он в кухне… Я ещё подумала, уж не лунатик ли он, а он мои сообщения читает…

— О боже!

— Успокойся, твои я удалила. К тому же он попросил прощения — стыдно стало.

Листья коки в кристаллической форме делали чудеса — он ничего не боялся.

— Блестяще! Карстен четыре ночи в Вестервике, а ты приезжаешь сюда. Отменное вино, а мой сарай постепенно превращается в хоромы из «Плейбоя». И как минимум десять грамм порошка. Хочется порадовать себя — и других…

— Я подумаю, Иоаким… Позвоню попозже.



Через месяц после вручения киношного чемодана с деньгами в «Гранд-отеле» Хамреллю позвонил некто Марио Маркович — как выяснилось, кузен Эмира. Насколько Иоаким понял, Марио руководил филиалом в Уппсале — фитнес-клуб, шикарный ресторан… и другие дела, в частности ввоз противозаконных химических субстанций с помощью обнищавших моряков русских тральщиков. Точно так же, как его патрон и родственник, Марио испытывал постоянное желание произвести впечатление на окружающих и пожелал вложить деньги в искусство.

В июле джип Карстена подкатил к десятикомнатной вилле на окраине Уппсалы. На переднем сиденье сидела Лина в полуметровых сапогах в лучшем бордельном стиле — они с Карстеном были приглашены в тот же день на ужин, а времени на переодевание уже не было. Марио был, по-видимому, не таким законченным психопатом, как его кузен. Он принял их во флигеле, в офисе, где мог бы разместиться мафиозный конвент целой страны. Он, едва взглянув на картину, свистнул жене — та забрала полотно и положила его в гигантский сейф. До идиотизма просто, подумал Иоаким. Все эти безумцы… они подначивают друг друга и покупают краденые, как они считают, картины. Скоро останется только Бацци. Слишком просто и слишком легко, чтобы быть правдой.

Они обмыли сделку сливовицей, после чего Марио вручил Хамреллю толстую пачку выигравших билетов тотализатора — деньги по ним можно получить в любом киоске. После этого он, ловко орудуя кредитной карточкой, превратил горстку белого порошка на письменном столе в четыре аккуратные белые дорожки. Хамрелль сразу заявил, что он абсолютный трезвенник, но Лина и Иоаким с удовольствием воспользовались угощением. Мало этого, Иоакиму вручили прозрачный пластиковый пакет того же содержания.

— Здесь миллион четыреста тысяч в тридцати двух билетах, — сказал Марио, втягивая носом кокаин. — Надеюсь, вы понимаете, что деньги надо получать в разных местах. Я вам верю, потому что братишка вам верит… И наслаждайтесь порошочком, друзья… продукт чистейший, мы ещё не успели ничего добавить…

Не успел он произнести эти слова, как у него пошла носом кровь, которая, впрочем, была быстро и в высшей степени профессионально остановлена с помощью нескольких кусочков льда и бельевой прищепки. Поморгав, Марио предложил экскурсию по своему поместью. Пока Карстен добросовестно восхищался, Иоаким начал потихоньку заигрывать с его подружкой. Она не возражала, и Иоаким решил, что его подозрения, что Лина не собирается хранить верность Хамреллю до гробовой доски, совершенно справедливы. Отчасти под влиянием сказочной чистоты предложенного Марио чудо-порошка он чувствовал себя непобедимым. Клиент повёл их в гараж величиной с заводской склад, где стояли редкостные машины — «бугатти» сорок восьмого года, новенький кроваво-красный «ламборгини» и спортивный «мерседес» шестьдесят шестого года. Иоаким завёл Лину за шпалеры с розами.

В общем, он замечал, что она посматривает на него с интересом. А может быть, это было признаком особой душевной щедрости — она смотрела с интересом на любого, кто смотрел с интересом на неё… за исключением разве что Карстена — от него она начала, очевидно, уставать.

— Мы сошли с ума, — весело сказала Лина. — Если Карстен увидит, можешь прощаться с жизнью. Он дико ревнив.

Они не могли оторваться друг от друга, пока наконец Хамрелль не позвал их в гараж. Марио открыл капот на восьмицилиндровом «ламборгини» и хвастал позолоченными клапанами. Он собрался прокатить их по Е-4 и доказать, что скорость 310 километров в час на спидометре — вовсе не рекламный трюк. Карстену еле-еле удалось отговорить его от этого предприятия — нет-нет, как-нибудь потом, сейчас они торопятся на званый ужин, и время, к сожалению…

В следующие недели они продолжали встречаться. Иоаким удивлялся сам себе — с какой лёгкостью и с каким монументальным коварством он наставлял рога своему компаньону. А ведь он знал: Хамрелль собирается сделать Лине предложение. И всё же Иоаким не чувствовал за собой ни малейшей вины. Более того, во всём это была какая-то изюминка. Он и завёл с ней интрижку, потому что его возбуждал несомненный риск этого предприятия. Он убеждал себя, что Лина — это временное решение, так, перебиться, но постепенно понял, что всё не так просто. Ему очень нравилась её плебейская решимость, нежелание размышлять о последствиях — она вела себя как человек, которому нечего терять в этой жизни. Она была полной противоположностью как его бывшей жене Луизе, так и Сесилии Хаммар. Отец — спившийся дальнобойщик, раньше времени ушёл на пенсию — вопреки предписаниям техники безопасности поднял какой-то груз и повредил позвоночник. Мать работала в социальной службе, помогала инвалидам и старикам, но потеряла работу во время повальных сокращений середины девяностых. Лина после восьмого класса ушла из школы и жила то на пособие, то на средства любовников, но либо они попадали в тюрьму, либо она уходила сама, потому что они её поколачивали. И в самом деле, что ей было терять? Ещё одного подонка? В отличие от предыдущих парней, Хамрелль, по крайней мере, пальцем её не тронул. А вот Иоакиму она позволила привязать её к спинке кровати и даже слегка выпороть… эта садомазохистская игра, впрочем, доставила обоим удовольствие — не надо забывать, что оба были разогреты подаренным Марио колумбийским афродизиаком.

Так шли недели. Поначалу он не отводил ей серьёзного места — так, перебиться, пока не найдётся что-либо стоящее, но потом их отношения стали всё более напоминать вполне постоянную связь. Иоакиму очень нравилось жонглировать её грудями, твёрдыми, как резиновые шарики, причём натуральными, безо всякого силикона. Ему нравилось, что ей только двадцать два. Ему нравилось, что она каким-то образом умудрилась так натренировать мускулы влагалища, что, когда он входил в неё, появлялось ощущение, что его подключили к аппарату машинного доения, — он просто с ума сходил. Она с удовольствием шла на любые игры (хотя уровня Сесилии Хаммар всё же не достигала), прекрасно управлялась со своим телом (дважды в неделю фитнес-клуб в Хёгдалене). Он к тому же никак не мог понять, каким образом они умудрялись долго о чём-то говорить — о чём угодно, о банальнейших банальностях, и при этом он не раздражался и не скучал. Ему нравился её запах, нравилось, как она целуется… к тому же отношения их то и дело приобретали дополнительное измерение благодаря содержимому пластикового пакета.

В середине августа пакетик опустел. Карстен был в отъезде. Иоаким, оставив Лину в постели, взял такси, поехал в Уппсалу и попросил водителя подождать. Марио принял его в своём офисе. На этот раз он разговаривал куда более деловым тоном.

— На этот раз никаких скидок, — сказал он, доставая из тумбочки такой же пакетик. — В тот раз мы отмечали сделку, а на этот раз ты просто клиент.

Разумно, подумал Иоаким, и заплатил, не торгуясь.

— Знаешь, я прямо не знаю, что мне делать с той картиной, — сказал Марио, принимая деньги. — Она мне надоела.

Иоакиму почудились в его тоне угрожающие нотки, но он не подал вида.

— И такая же история с Эмиром, — продолжил собеседник, сцепив руки на затылке. — Он купил картину ради бабы, а она… та ещё сука, между нами… в общем, она не среагировала. Он вообще был в шоке.

— Печально слышать.

— Вот именно.

— Я совершенно уверен, что он найдёт применение картине, — сказал Иоаким и поглядел в окно. По газону на электрокартах гонялись двое сыновей Марио.

— Я тоже так думаю… а почему бы нет?

— И в самом деле, почему бы нет?

Марио внезапно вздохнул и поднялся с кресла:

— Такие уж мы люди, я и мой кузен. Никак успокоиться не можем. Это, конечно, неплохо… проблемы-то мы решаем… ты сечёшь, о чём я? Пришла в голову идея — бац! — и дело сделано. Баба понравилась — надо брать. И так всегда было. Мы как близнецы. Это с детства. Мы болели одновременно, влюблялись одновременно. Одновременно, в одном и том же борделе в Гамбурге, лишились невинности… мы даже родились в одном роддоме. С разницей в два часа. А сейчас на нас одновременно наехала налоговая…

Он открыл окно и крикнул что-то по-сербски своим моторизованным отпрыскам. Те моментально исчезли за углом.

— У них какая-то акция, — продолжил он, садясь. — Не поверишь — нас и обложили одинаково: по четыре миллиона. Ты только врубись — в один и тот же день, одна и та же сумма! Четыре лимона… много денег даже для меня. И что делать дальше? Всё, что ты здесь видишь, записано на жену. В нынешней Швеции только так и можно. Беда в том, что пора кончать с банкротствами. Надо всерьёз браться за дело. Поэтому я решил заплатить этот налог.

— Вот оно что…

— И тут я гляжу на твою картину. Продать её надо, понимаешь. За границей. Говорят, там больше платят. Хоть в Дании. Просто хочу, чтобы ты знал… на тот случай, если возникнут проблемы.

Голос снова зазвучал угрожающе… а может быть, Иоакиму почудилось — действие кокаина заканчивалось.

— Картина украдена в Гётеборге, — сказал он. — Дания слишком близко. Это рискованно.

— Посмотрим, посмотрим… — почти печально произнёс Марио и пошёл к двери. — А что касается тебя… на твоём месте я был бы поосторожней с тёлкой Хамрелля. Жена видела вас из окна.

Мы потеряли бдительность, думал Иоаким, возвращаясь домой. Это всё кокаин. С Линой надо кончать. Но когда он зашёл в квартиру и застал её в постели, тут же забыл обо всём. Всё пошло как раньше. Они появлялись в барах, пока Хамрелль сидел дома и смотрел телевизор. Они вдруг принимались лапать друг друга чуть ли не в его присутствии — это их возбуждало до дрожи. Один раз они занялись любовью в прачечной в доме, где жил Хамрелль, пока тот готовил в своей крошечной кухне гороховый суп — собирался подать его с пуншем и блинчиками… Хамрелль очень радовался, что они так хорошо дружат втроём. В общем, два сербских братика беспокоили Иоакима куда больше, чем Карстен.



На следующий день Лина прилетела в Висбю. Он встретил её на прокатной машине, кинул чемодан в багажник, и они поехали в шикарный ресторан «Царство вкуса» в Югарне, где он заказал обед на две с половиной тысячи крон, не считая вина. Выглядит она потрясающе, думал он, поглядывая на её профиль в нимбе юности и греха. Впрочем, настроение быстро испортилось — она заговорила о Карстене:

— Мне кажется, он нас подозревает. Меня, по крайней мере.

— Вот как? Почему?

— Утром позвонил из Вестервика и начал задавать какие-то странные вопросы. Типа — что ты делаешь вечером? Я говорю — у меня встреча. — С кем? — С подругой. — Не ври, Лина, ты с кем-то трахаешься, не так ли? — Ну как же! С утра до ночи! — Не паясничай. Я знаю точно. Чувствую. И слушай меня внимательно, я буду звонить каждую ночь, пока не приеду. Проверять, дома ли ты. Это не угроза, Лина, это обещание.

— И что ты будешь делать, если он позвонит?

— Я перевела домашний телефон на мобильник. Карстен не сообразит, он для этого слишком туп. Только ты должен помалкивать, Иоаким, когда я буду разговаривать, не забывай. Вообще не понимаю, что он там молотит про неверность.

— А чем мы с тобой занимаемся в таком случае?

Она невинно улыбнулась:

— Мне кажется, мы просто немножко развлекаемся. К чему эта идиотская серьёзность?

— А ты никогда не думала, что это может быть серьёзно? Вдруг я в тебя влюбился? Что тогда будем делать?

Она посмотрела на него с таким скепсисом, что он предпочёл сменить тему:

— Насчёт Хамрелля… Он ничего не говорил про Эмира или Марио?

— Нет… А что?

— Забудь. Я рад, что ты приехала.

Он и в самом деле был рад — куда больше, чем ему бы хотелось. Последние дни он замечал, что ему её не хватает, и побаивался, что и в самом деле влюбится, а потом начнёт конструировать извечные кунцельманновские вопросы: а что она во мне нашла? когда она уйдёт от меня и почему?

Если он в неё влюбится, то будет жить в постоянном страхе её потерять. Они ехали в Югарн, и в его глазах она постепенно превращалась из необразованной гулящей девицы с окраины в женщину его мечты — а он даже и не знал, что о ней мечтает.

— Я вообще не понимаю, — сказал она, — что он реально из себя строит? В порнухе работает… Со всеми этими… Наверняка он их пользует.

— Я так не думаю…

— А я думаю. Поэтому у нас все на соплях. Я-то молчу… Он приходит с работы, а я молчу… ни слова, ни звука, а он… прости за выражение, пропах пиздой до корней волос. Правда, правда! Он и сам так говорит: Я пропах пиздой до корней волос. И наверняка с ними развлекается. А я развлекаюсь с тобой, Йокке.

— А когда надоест?

— Когда надоест — тогда надоест. Такова жизнь…

Она «развлекалась» до воскресенья, потом пришло время возвращаться. Чтобы доказать себе, что никаких особых чувств к ней не испытывает, Иоаким разговаривал в дружески-ироничном тоне, как бы держался немного на расстоянии, чтобы она ничего себе не воображала. Но это ему не особенно удавалось. Уже на второй день он вновь почувствовал себя влюблённым щенком. Изо всех сил он пытался угадать, что она имела в виду под словом «развлекаться», — и угадал: отвёз её в Кнейпбю[137]. Она радовалась как ребёнок («Я же никогда раньше не видела виллу «Курица»! Жаль только, что лимонадного дерева уже нет!»). Он приглашал её в дорогие укромные ресторанчики. Параллельно с этим Иоаким пытался как-то уследить за реконструкцией дома, но когда Лина устала от деревенской жизни, он заказал такси в Висбю, и они посвятили день хождению по магазинам, а потом отобедали в знаменитом «Колодце Доннерса».

В ресторане он начал обдумывать планы своего сорокалетнего юбилея — собственно, ему уже исполнилось сорок в апреле, но тогда у него не было средств отметить этот знаменательный день, как ему хотелось бы. Теперь у него были деньги, и он собирался пригласить в декабре двадцать пять — тридцать человек, чтобы хоть и с опозданием, но отметить середину своей земной жизни.

За обедом (камбала с взбитым васаби и ризотто, паннакота со спаржей и чипсами из пармской ветчины, Боллингер Ла Гранд 1999 ко всем блюдам) он обдумывал, чем бы заняться пару дней с друзьями и знакомыми. Чем кормить гостей, какой отель забронировать? А может, снять бассейн в Кларион-отеле и там предложить аперитивы перед обедом? А может, устроить экскурсию по городу с гидом?.. Среди всей этой болтовни он внезапно почувствовал укол печали. Лина всё-таки не его подружка. Она не будет сидеть рядом с ним на банкете. У него нет на неё никаких прав…

Они перешли в бар. Иоаким зачем-то рассказал ей о планах написать статью об участи гомосексуалов в гитлеровской Германии — он мысленно всё время возвращался к этой теме. Лина не выказала никакого интереса.

— Чего это ты надумал писать о старых немецких пидорах? — спросила она. — Народ не хочет лекций по истории. Народ хочет развлекаться…

А может, она и права? Кому какое дело, что там было? Кому какое дело, что его отец был одной из жертв дикого режима? Народ хочет развлекаться. Лина читала только таблоиды, приложения со светскими сплетнями, программу ТВ и идиотский гламурный журнальчик «Стуреплан». Все свои представления о современной жизни она черпала именно из этих источников. Как-то он её спросил, читает ли она серьёзные газеты.

— Иногда, — ответила она. — Если там о наркоманах.

Он понял, почему она так ответила. Её старший брат умер от сепсиса — ввёл героин грязным шприцем. Это было в середине восьмидесятых. Её главный и единственный политический интерес — свободный доступ наркоманов к одноразовым шприцам.

— Он был замечательный парень… только уже больной. Сам себя ненавидел. Если бы у него был чистый шприц, он, может, дожил бы до сегодняшнего дня.

В этом вопросе Лина была ультрарадикалом. Она утверждала, что в восьмидесятые и девяностые годы шведские политики вели осознанную кампанию по умерщвлению наркоманов.

— А почему они тогда отказывались распространять одноразовые шприцы? Они же знали, что СПИД передаётся через кровь. Ничем не оправдаешь. Сидели, суки, и руки потирали, а люди гибли как мухи. Ты небось и не знаешь, что у нас, если подсел на героин, самая высокая в мире смертность. Как я их ненавижу, этих сучьих бюрократов!

— Для родителей, наверно, был жуткий удар…

— А то! Мамаша до сих пор не оправилась. Они с отцом вскоре после этого разбежались. Типа, друг на друга смотреть не могли… А я ушла из дому. Начала с парнями встречаться… разные попадались…

Так и начиналась её жизнь. Уличные подростковые банды, добывающие деньги шантажом владельцев пиццерий и грабежом ларьков. Она научилась сбывать краденое, мастерски врала полиции, как то раз чудом избежала группового насилия десяти обожравшихся рогипнола идиотов. Она видела, как люди истекают кровью после ночных разборок в метро, спасалась бегством… Со временем она стала известна всем социальным работникам в Южных пригородах Стокгольма. Она была неглупа, поэтому всегда находилась добрая душа, желающая ей помочь. Беда была только в том, что она не хотела, чтобы ей помогали. Она хотела умереть. Иоаким понимал, что всё её отрочество было не чем иным, как отчаянным криком о помощи, но родители после смерти сына точно оглохли. После нескольких лет в детских домах она прибилась к парню на пятнадцать лет старше её и не могла от него отлипнуть, пока суд не приговорил его к пожизненному заключению за предумышленное убийство и ограбление инкассатора («Я-то до последнего воображала, что он невиновен»), И карусель завертелась опять, пока на какой-то вечеринке она не встретила Карстена и не решила влюбиться в плюшевого медведя, специализирующегося на порнофильмах.

— Карстен очень похож на моего отца, оба они алкаши, с той только разницей, что Хамрелль непьющий алкаш, а папаша ещё ой какой пьющий…

В полночь они вышли из ресторана и огляделись. Надо было найти переулок потише — должен звонить Хамрелль. Пока она говорила с ним, он тискал её двадцатидвухлетнюю грудь и рассеянно думал, что мужское безумие стало общественной нормой и женщины, как следствие, тоже обезумели, что он первый раз в жизни видит такую бессовестную лгунью, но это вряд ли её вина… в обществе патриархата иначе не выживешь, единственная самозащита женщины — ложь… Карстен и в самом деле, как и грозился, звонил каждый вечер, ровно в полночь, в самый чувственный час суток, именно в это время Иоакима обуревало желание — но это, казалось, нисколько её не смущало. Она непринуждённо болтала с Хамреллем, и Иоакима это возбуждало ещё больше, он лез ей под юбку под звуки виртуальных поцелуев, посылаемых ею любовнику.

— Не пора ли с ним кончать? — спросил он.

— Ради тебя? Ты с ума сошёл… Если я даже и уйду от Хамрелля, то уж точно не к тебе.

В такси она уснула, положив голову ему на плечо. Ему было очень грустно. Со времени первых месяцев с Луизой он не испытывал такого невыносимого чувства бессилия. Интересно, что делает сейчас его бывшая жена… А Сесилия? Сесилия послала подальше Эмира с его поддельным Кройером… это, конечно, приятно, но и опасно: братики-сербы будут теперь пытаться продать свои культурные раритеты. Но более всего его беспокоило, как дальше пойдёт дело с женщиной, спящей на его плече.

Дом купался в лунном свете. Футуристические декорации строительной техники, бетономешалка и пустые тарные ящики были словно позаимствованы из научно-фантастического фильма.

Он заплатил и разбудил Лину. Остро резанул страх, что она его оставит… Чушь какая, подумал он. Он же не может всерьёз в неё влюбиться, это просто очередной призрак, созданный его богатой фантазией.

* * *


Где-то в недоступных человеческому мозгу переплетениях Интернета, пронизанных волоконной оптикой, а кое-где, в полузабытых трущобных районах, даже и старинными медными проводками… одним словом, в неисчерпаемой энциклопедии документов, файлов и ресурсов уже лежали вороха данных, готовых к путешествию в квартиру на Кунгсхолмене, где их ожидал только что купленный Иоакимом двадцатичетырехдюймовый «iMac». Вся эта информация с ошеломляющей скоростью передвигалась по невидимым автобанам. Протоколы аппликаций и гипертекстовых ссылок обеспечивали браузеру доступ к бинарной бесконечности. В программном обеспечении безраздельно властвовал «Internet Explorer», а среди поисковых моторов — «Google», уже давно превративший сенильную ведьму «Alta Vista» в старый до непристойности анекдот. Сетевые протоколы TCP/IP победили всех менее жизнеспособных конкурентов и открыли совершенно новый мир. Если на рубеже тысячелетий безраздельно царили форумы «Geocities» и «Lunarstorm», то сейчас, весной 2006 года, их вытеснил «Myspace» (а скоро явится и мелкобуржуазная сетевая мечта «Facebook»). Оцифрованные фильмы, разбросанные без всякого порядка на самых разных сайтах, покорно собрались под крылышком «Youtube.com» (а также эротического родственника, «Youporn.com»), более или менее постоянным посетителем которого (в зависимости от градуса своей постмодернистской тоски) был теперь и Иоаким. Здесь можно было найти не просто фото, а видеоклипы, к тому же организованные куда более остроумно, чем на ныне зачахшем сайте «sexxplanet.com» — последний просто оказался неготовым к дарвинистской борьбе за благосклонность подсевших на порнуху посетителей. Решающим фактором в этой кровавой борьбе стали фильмы, и статичные фотки «sexxplanet.com» постепенно становились неконкурентоспособными.

Но сегодня Иоаким на эти сайты не заглядывал (по крайней мере, пока). Он находился в крохотной ячейке, счастливо избежав олигополии «Microsoft», уже дважды за последний год заражавшего его старый компьютер электронным герпесом, который они же сами и предлагали излечить — разумеется, за соответствующую плату. И в этой ячейке если и были голые девочки, то отнюдь не в порнографической их ипостаси. Речь шла о живописи. О плагиате и подделках. Он внимательно читал сайт за сайтом, стараясь не реагировать на отчаянные электронные послания свояка.

Вот, пожалуйста, блог — студент из Лунда, двадцать четыре года, историк искусства, в высшей степени корректный юноша, пишет, как в восьмидесятых годах после голландской эспертизы была поставлена под сомнение подлинность одной из принадлежащих Национальному музею картин Рембрандта «Анастасис». Из заметки неясно, идёт ли речь о плагиате или о копии. «Сеятели» Ван Гога, пишет дальше тот же скрупулёзный студент, тоже подделка. Техническое исследование, проведённое в Париже, показало, что картина написана после смерти художника, возможно, известным фальсификатором Отто Ваккером. На другом сайте показаны сделанные Эрнстом Юзефссоном копии Рембрандта. Говорят, они настолько совершенны, что их вполне можно продать за подлинники. Буше и Коро, читал Иоаким, часто подписывали работы учеников, чтобы помочь им в карьере. А как быть с так называемыми репликатами — копиями собственных работ, написанных исключительно с целью выдоить побольше бабок у помешанных на собирательстве фанатиков?

И что же тогда на сегодняшний день не является плагиатом? Все старательно копируют взгляды, мировоззрения, рядятся в униформу от H&M… люди, как ни странно, панически боятся выглядеть оригиналами. Перед предстоящими выборами либеральная партия ни с того ни с сего перекрестилась в «Новую рабочую партию», бесстыдно обокрав левых на приличное количество голосов избирателей. И что это такое, как не попытка сделать пиратскую копию социал-демократии?

На сайте с чатом он обнаружил свирепую ругань по поводу некоего профессора из Художественной академии, который, как утверждалось, воровал идеи у своих студентов. На другом сайте некто обвиняет в плагиате Дéмьена Хёрста[138] (The copy-cat Hirst is fooling us again)[139].

Блогосфера вообще отличалась полным равнодушием к этике, прихожане лепили всё подряд, не комплексовали, что их тексты вдруг сочтут оскорблением или оговором — это-то как раз и было наиболее интересным. На поверхность просачивались все тайны и сплетни. Некая разъярённая дама решила сделать всё возможное, чтобы расправиться с художником Улафуром Элиассоном. «Мы имеем дело с обычным вором, — писала она. — У. Э. ворует все свои замыслы у менее известных художников. Возьмите хотя бы Петера Сведберга!» (Следовала ссылка на картинку, представляющую «Цифровую Теллус», но Иоаким поленился разматывать весь клубок.) В комментариях какой-то умник поучал, что Сведберг виноват во всём сам, поскольку качество в наши дни определяется тем, насколько успешен художник в самораскрутке и какую пиаровскую сеть ему удалось закинуть.

Он вернулся к почте — пришло ещё одно сообщение от запаниковавшего свояка. «Свяжись со мной как можно скорее», — гласила рубрика с красным восклицательным знаком. Никакого желания следовать этой просьбе у Иоакима не было, как не было и желания отвечать на звонки по мобильнику. Эрланд за последние сутки звонил ему раз десять. Он машинально открыл сообщение. «Он снова дал о себе знать. На этот раз хочет говорить с Жанетт. На счастье, она в Швейцарии до конца недели. Что предпринять, когда вернётся? Обрезать телефонный провод? Надо что-то придумать…»

Предыдущие сообщения тоже не вселяли особого оптимизма. В строке «Тема» звучало: «шантаж», «он напал на след» и «помоги!». Свояк, похоже, на грани нервного срыва.

Не успел он запустить в «Google» словосочетание «Кройер плюс фальсификация», как зазвонил телефон. Он посмотрел на дисплей — Луиза. Этой зимой они встречались довольно часто.

— Могу я попросить тебя об услуге? — спросила она своим патентовано-умильным тоном.

— Смотря какой…

— Захватить Винсента из садика в четыре часа. Они рано закрывают — Пасха, а у меня завал на работе.

— Конечно, конечно, никаких проблем.

— Ты ведь помнишь, где это? Проверь только в шкафчике, если есть мокрая одежда, сунь в пакет. И не забудь рюкзачок…

И тут как раз клюнуло! На второй же ссылке обнаружился pdf-файл из газеты «Юланд-постен». Интенданта музея в Скагене обвиняли, что тот намеренно выставил поддельные работы Кройера — пейзаж, якобы написанный в Париже в 1881 году, и копию автопортрета, находящегося в Галерее Уффици во Флоренции. Но никакого отношения к Виктору эти полотна не имели… разве что он избавился от них раньше?

— … и зайди с ним в парк, пожалуйста, хоть на полчасика, а потом прямо домой. Если будет капризничать, скажи, что я купила ему новые покемоновские карты. Получит, когда приду. Если опоздаю, в холодильнике рыбные шарики. Станет кочевряжиться — не беда, сунь ему банан.

Звоночек почтовой программы. Что на этот раз?

«Сижу с трубкой в руке, Йокке, но у тебя занято. Значит, ты на месте. Позвони же, чёрт бы тебя побрал!»

— …ты меня слушаешь?

— Конечно!

— Спроси в садике, состоится ли родительское собрание в пятницу. Я куда-то задевала программку.

— Спрошу.

Он вернулся в «Google» и поискал информацию о знаменитом фальсификаторе Ван Мегерене, том самом, что когда-то провёл Геринга с поддельным Вермеером. Дальше перешёл по ссылке на домен немецкого университета — там были статьи о подделках почтовых марок и антиквариата… Щелчок мышки, и он оказался на сайте немецкого собрата «Flashback Forum». Здесь посетители играли в частных детективов, проводили журналистские расследования в стиле таблоидов, а также распространяли злобные сплетни про людей, совершенно лишенных возможности защищаться. Кто-то написал заметочку о своём соседе в Берлине, некоем «Б», — тот якобы рассказывал, что во время войны был вынужден подделывать ассигнации. Эта заметка почему-то нашлась под рубрикой «Наука». Аватара[140] представляла собой похожую на Гомера Симпсона[141] фигурку, называющую себя «Господин Рюдднгер». Он сделал закладку и выключил компьютер.

— Когда, ты сказала, я должен захватить Винсента?

— Через сорок минут. А я за это накормлю тебя обедом.

— Сегодня не удастся — у меня встреча.

— Кто-то из знакомых?

— В каком-то смысле — да… Всё время какие-то сложности… Всё стало таким сложным. Меня дёргают со всех сторон.

— Не связывайся с чужими женщинами, Иоаким. Кончай эти игры, пока не поздно.



Винсент, казалось, унаследовал материнское искусство чтения мыслей — у него насчёт Иоакима было какое-то шестое чувство. Ещё из-за двери садика под названием «Земляничка» он услышал, как мальчик диким голосом орёт, что никуда отсюда не двинется. В кармане у Иоакима надрывался мобильник. Он посмотрел на Дисплей — опять Эрланд, — выключил телефон и изготовился к лобовой атаке — зажмурил глаза и резко выдохнул.

В садике царил полный хаос. Шестилетние пасхальные бабки[142], и Винсент в их числе, развлекались тем, что с плохо скрытым садизмом бомбардировали парнишку-воспитателя пластилиновыми ошмётками. Ошалелые родители гонялись за своими отпрысками по раздевалке. На одной стене была развёрнута выставка детского пасхального рисунка. В основном дети изобразили цыплят и яйца, но попадались и семейные портреты в стиле «точка, точка, запятая». Иоаким обратил внимание, что страсть к усреднению была заметна даже и здесь — дети подражали друг другу на грани полного истребления индивидуальности.

Заведующую он нашёл на кухне. После дачи показаний, кто он и почему забирает Винсента, Иоаким получил «добро». Он собрал барахло мальчика и сделал отчаянную попытку его одеть. Это было вовсе не легко. Разразилась жестокая битва — ему пришлось вынести несколько левых хуков и впечатляющий апперкот правой, пока он старался натянуть на него комбинезон. Резинки не давали продеть руки в рукава, пуговицы тут же расстёгивались, молнии застревали. Шапочка несколько раз улетала в другой конец комнаты. Потом настал час резиновых сапог. Винсент выворачивался и брыкался, но определённый перевес в мышечной силе всё же сыграл свою роль. Когда одевание было закончено, военнопленному удалось хитрым манёвром улизнуть в соседнюю комнату, где он со сверхъестественной силой отчаяния намертво вцепился в ножку стола. Дальше последовала пропагандистская кампания, в ходе которой полевой командир Кунцельманн пообещал перебежчику мороженое.

— Не хочу! — прошипел Винсент сквозь стиснутые зубы.

— Да ладно тебе! Это же твоя мама просила меня взять тебя из садика. Ты какое мороженое любишь? Пиггелин[143]?

— Плевать на твоё мороженое. Ты не мой папа.

— Нет. И в самом деле, я не твой папа.

— Отпусти меня.

— Мама сказала, что, если ты будешь вести себя хорошо, получишь новые покемоновские карты. Сначала пойдём в парк, поиграем немного, а оттуда домой…

— Уходи отсюда!

На счастье, поблизости нашлись люди с педагогическим образованием. Юноша, который, судя по стилю одежды, испытывал постоянную горечь, что ему не удалось в шестьдесят восьмом побывать на парижских баррикадах, взял шестилетнего бунтаря на себя. Просто удивительно, какими простыми средствами ему удалось привнести мир и покой в душу маленького партизана. Капитуляция была полной, хотя вовсе не унизительной.

Через четверть часа они, взявшись за руки, пришли в парк. Мальчик внезапно сменил идеологию и весело болтал с недавним врагом.

— А правда у меня будут новые карты? — спросил он. — Интересно какие… Всё время выходят новые серии.

Он достал из рюкзака пачку карточек и начал перебирать их с видом знатока.

— Можем сыграть, если хочешь…

— Я не умею… Не знаю, как играют…

— Проще простого. Ты как бы вытягиваешь карты и показываешь другим… и тогда надо знать, что у тебя есть для нападения и защиты. Ага, смотри, у меня вирус, я могу всех перезаразить! Ура!

— Это, надеюсь, не опасно?

— И прайс-карта!

— Прайс-карта?

— Я же сказал — прайс-карта. У тебя шесть карт, и у меня шесть карт… ты уничтожаешь моих монстров, а когда у тебя кончаются прайс-карты, ты выигрываешь! Или можем поиграть на скамейке… Если активные умирают, надо как бы убраться со скамейки.

— Честно говоря, Винсент, не понял ни слова.

Тут последовала небольшая лекция. Карта YX, терпеливо пояснил Винсент, как и все глянцевые карты, очень сильна, важно, если она у тебя есть. Некий Камерон YХ обладает огромным запасом чего-то непонятного под названием HP, но если YХ умирает, ты получаешь в утешение две прайс-карты. Тренер со странным именем Ач Кетчум… или что-то вроде, может быть, Арт Кетчуп, если верить Винсенту, подготовил Пикачу — жёлтую мышь, обладающую сверхъестественными силами. Два других тренера, Мисти и Брук, подготовили целую группу учеников покемона. Они все вместе охотятся на банду больных дамп-синдромом[144] созданий под названием Тим Рокет.

Иоаким мирно размышлял о беге времени, об энтропии, о неуклонном движении общества к хаосу. Он не понимал ровным счётом ничего. Он-то в детстве играл в вышибалы на школьном дворе.

— HP — это ну как бы жизнь, — поучал Винсент, выковыривая козу из носа. — Вот у этой карты восемьдесят HP, а у того, кто атакует, может быть всего пятьдесят. Тогда же остаются запасные жизни… не скажешь, сколько?

— Восемьдесят минус пятьдесят… тридцать?

— Спасибо. Считать я ещё не умею. Но слушай дальше… если Пикачу дать Грозовой Камень, он превращается в Райчу, но тогда ты уже не можешь обучить его новым приёмам атаки.

— Вот оно что…

— Вот именно! Я сам ещё не всё знаю, но тут один пацан, ему уже десять, рассказывал. Тогда нужно искать другие способы. Но если ты играешь в жёлтого Покемона… Смотри, Чаризард!

Он протянул Иоакиму карту, изображающую похожее на дракона существо — если верить тексту, следующая фаза жизни некоего Чармандера. Винсент очарованно смотрел на картинку, словно бы это была святая реликвия.

— Хуже всех Дитто, — продолжил он с грустью, скручивая козу в сочный шарик, — лучше бы эти карты вообще не попадалась. Они розовые, липкие и только подражают другим покемонам…

— Это очень типично для нашего мира. Все друг другу подражают…

— Но если Дитто засмеялся, он уже не может подражать. Тогда он умирает. Я так думаю… мне кажется… а когда мама придёт?

— Мы ещё немного побудем в парке, а потом пойдём домой, тогда и мама придёт.

— Я очень люблю маму. А ты любишь свою маму?

— У меня нет мамы…

— Мне тебя жаль. Поиграем во что-нибудь?



Этот час в парке показался Иоакиму вечностью. Покуда Винсент носился вокруг, он, обуреваемый невесёлыми раздумьями, по-стариковски сидел на лавке. Над горизонтом нависла свинцовая туча. Двадцать четыре часа назад пришло первое отчаянное сообщение от свояка — ему кто-то позвонил и сообщил, не представившись, что у него есть кое-что из пропавших в галерее предметов. После чего сразу повесил трубку. Через час неизвестный позвонил опять. На этот раз он без всяких экивоков сказал, что у него находятся две картины датского мастера и что он мог бы вернуть их в галерею за вознаграждение в четыре миллиона крон. «И что теперь делать? — Эрланд тяжело дышал в автоответчик. — У него есть номер галереи. Он может появиться в любой момент, слышно было так, будто он в соседней комнате».

Когда незнакомец позвонил в третий раз, Эрланд пригрозил обратиться в полицию, но без особого успеха. Тот просто-напросто ему не поверил. «Он мне не поверил, — шептал Эрланд таким голосом, будто в этот момент кто-то выкручивал ему мошонку. — Думаю, он считает, что мы нагрели страховую компанию или что-то в этом роде, а теперь хочет выжать из нас жуткие деньги!»

Было очень странно, что этот тип позвонил прямо в галерею. Тут им немного повезло — Жанетт была в отъезде, а Эрланд совершенно случайно находился в офисе.

Иоаким краем глаза следил, что делает Винсент. Вот он поковырялся палочкой в собачьих какашках, присел в песочнице, разглядывая своих покемонов, поругался с какой-то девочкой за очередь качаться на единственных в парке качелях — наблюдая за этими мирными детскими занятиями, Иоаким попытался составить себе какое-то представление о происходящем. Такой примитивный шантаж вполне в духе людей вроде Марио или Эмира. Может быть, они с самого начала планировали купить картины, а потом вымогать деньги из галереи, откуда они украдены, потому что были уверены, что без страховой афёры дело не обошлось. Они судят о людях по себе, с горечью подумал Иоаким. А может быть, начали что-то подозревать. И эти подозрения неизбежно приведут их к нему и Хамреллю.

Эрланд, не получив ответа на наговорённое сообщение, начал слать эсэмэски и мейлы. Засевший в нём учёный нашёл в себе силы справиться с нервами, и он изложил ситуацию более ясно. Шантажисты звонили и в четвёртый, и в пятый раз. Они дали галерее неделю, чтобы раздобыть деньги. Что будет дальше, они не сказали, но по тону было ясно, что ничего хорошего. Эрланд понял эти слова как двойную угрозу — ему лично и галерее. Насчёт того, что картины могут быть уничтожены, они не говорили. По-видимому, у Марио и Эмира всё-таки зародились мыслишки насчёт подлинности Кройера. Но был и ещё один вариант — братья-сербы продали свои картины кому-то третьему, и теперь этот третий пробует взять их на пушку.

Положение определённо становится критическим. Жанетт скоро возвращается с выставки в Швейцарии. Кому-то срочно надо что-то предпринять. Иоаким прекрасно понимал, что этот загадочный кто-то — не кто иной, как он сам. Вопрос только — предпринять что? Прежде всего — найти Хамрелля. Но он не видел своего подельника после банкета по поводу собственного сорокалетия в начале февраля (устроенного вовсе не так пышно, как он поначалу предполагал). В общем, мрак на всех фронтах. Деньги начали понемногу иссякать. Оставшиеся Кройер и Бацци пока не нашли своего хозяина. Кроме этого, были три рисунка Буше, но и тут пока ничего не наклёвывалось. Похоже было, что все доверчивые прохиндеи в южных районах Стокгольма переехали куда-то ещё.

Карстена во что бы то ни стало надо найти, сказал он вслух. Надо бы, конечно, позвонить в Гётеборг мечущему икру свояку и попытаться его немного успокоить, пока не найдено приемлемое решение. Может быть, ему надо самому найти сербских кузенов и попытаться выяснить, что они затевают. Он сидел на скамейке и сочинял самому себе мандат. Хамрелль подождёт. По крайней мере, до завтра, потому что сегодня вечером Иоаким встречается с его невестой. Нечистая совесть подсказывала ему новые аргументы: он не беспокоит Хамрелля, потому что к тому приехал сын из Южной Америки (хотя тот прибыл ещё в январе), он не звонит Эрланду, потому что это принесёт больше вреда, чем пользы. В конце концов, до приезда Жанетт осталось несколько дней, так что пусть подождёт.



В половине шестого Луиза застала сына со своим бывшим мужем на кухне, играющими в покемоновские карты.

— Мама, я выиграл! — закричал Винсент. — Иоаким совсем плохо играет. Я сдал ему карты с никудышными HP.

— Ни одного YX, — подтвердил Иоаким, — ни одной глянцевой. Сплошные Дитто, а с ними много не наиграешь.

— Мам, а он сказал, ты купила мне новые!

Пока Луиза доставала из сумочки подарок, Иоаким, воспользовавшись восторгами Винсента, смешал карты. Последние полгода он регулярно виделся с бывшей женой. Она очень помогла ему организовать юбилей, и его поразила мысль, что от его семейной жизни ничего не осталось, только она одна. С их общими друзьями он не виделся. Среди гостей вообще не было никого из старых знакомых. Поздравить его пришло пятнадцать человек, и среди них такая редкая птица, как порнозвезда Кларенс. Вечер в общем удался, хотя и был немного сумбурным, как всегда бывает, когда собираются незнакомые и полузнакомые люди. Тоста было только два. Луиза вспомнила их общую молодость, тактично воздержавшись от оценок, а потом говорил Карстен. Иоаким, мучаясь, слушал, как Хамрелль описывал его как в высшей степени надёжного друга, которому можно доверять безоговорочно. Лина, сидевшая рядом с говорящим, не смогла удержаться от улыбки. На банкете был и неожиданно свалившийся на голову Хамреллю его латиноамериканский сын Фидель. Этот восемнадцатилетний поклонник Кастро и будущий студент-медик, не знающий шведского и едва говорящий по-английски, занимал всё время отца, что давало Лине и Иоакиму неслыханные возможности для блуда. Зачем он приехал и сколько собирается здесь пробыть, так и оставалось загадкой.

— Мне на работу звонил твой приятель Карстен, — сказала Луиза, читая, как обычно, его мысли, — не знаю, где он раздобыл номер. Наверное, я обмолвилась на твоём юбилее, сказала, где работаю.

— Что он хотел?

— Искал тебя. Был очень недоволен. Говорит, у тебя отключён мобильник. Я ему сказала, что ты у меня, пасёшь Винсента. Он сказал, что это очень спешно, так что я дала ему домашний номер. Он не звонил?

Вообще-то телефон звонил, но Иоаким, к счастью, не взял трубку. Ничего хорошего этот разговор не сулил. Он включил мобильник и посмотрел на дисплей: семь пропущенных звонков. Три от Эрланда, остальные от Хамрелля.

— Ты ведь спишь с его подружкой? — прямо спросила Луиза.

— Может быть, да, может быть, нет. Значит, ты дала ему домашний номер?

— Он сказал, что это очень срочно. В подробности не вдавался.

— Номер узнать — ничего хитрого. Один звонок в «Эниро». Держу пари, что это его сынишка ему что-то наболтал.

— Боже мой, Иоаким… Сколько ей лет? Двадцать три?

— Двадцать два, если быть точным.

Даже на банкете они не могли удержаться… Так уж он устроен, как-то подумал он, невозможно бороться против своей сущности… Его тогда беспокоил Фидель, наверняка хорошо знакомый с карибской манерой ухажёрства. Он помнил, как тот поглядел на него, когда они с Линой вернулись якобы с перекура.

И что теперь делать? Просто сбежать? Карстен наверняка уже гонит машину, нарушая все правила, чтобы успеть в Эншеде и пробить череп своему неверному компаньону. Надо было уносить ноги, но он почему-то решил дожидаться судьбы.

— Понимаешь, я влюблён в неё, — сказал он. — Знаю, знаю, это звучит дико, но что делать… Может быть, просто признаться во всём Хамреллю?

— Нельзя влюбиться в двадцатидвухлетнюю девицу. Придумай формулировку получше.

— Плевать на формулировки. Я говорю правду.

— Я тоже влюблён, — сочувственно заявил Винсент. — Во фрекен Камиллу. Ещё как влюблён! Но я обещал жениться на маме…

— Надо позвонить Лине. Мы договорились встретиться вечером. В отеле…

— Как романтично!

— Моя жизнь — хроническая катастрофа, Луиза. А в довершение ко всему эта двадцатидвухлетняя пригородная принцесса вовсе меня не любит. Знаешь, какая моя главная проблема? У меня нет ни грамма самоуважения!

— Может быть… Винсент, ты не мог бы пройти в свою комнату на минутку? Нам надо поговорить!

— К тому же я и сестре устроил весёлую жизнь… Ввязался в афёру не с теми людьми, продал поддельные картины профессиональным преступникам…

Через несколько минут, если посмотреть со стороны, где Иоаким охотнее всего бы находился, ситуация выглядела вовсе не настолько критической. Посторонний наблюдатель заметил бы вот что: Винсент, погруженный в покемоновские карты, скрылся в своей комнате — пусть взрослые поговорят о своих взрослых глупостях. А у калитки в эту же секунду остановился оливкового цвета джип с двумя пассажирами. Один из них, молодой человек с едва уловимыми нордическими чертами, вступающими в непримиримый контраст с индейским цветом кожи и чернейшей шевелюрой, остался в машине. А второй, под два метра ростом, лысый и тучный, в потёртых тренировочных штанах, в несколько прыжков добежал до крыльца. Наблюдатель посчитал бы, что в его внешности нет ничего угрожающего — он совершенно не выглядел как обманутый муж, желающий отомстить своему обидчику и совершить crime passionel[145].

— Нам надо уехать из города, — сравнительно спокойно, если не считать одышки, сказал он. — Причём немедленно. Мы по уши в дерьме!

* * *


Карстен объяснил своему чуть успокоившемуся пассажиру, что произошло, только когда они выехали на скоростную магистраль Е-4 и взяли курс на юг.

— Дела обстоят так. Сижу я себе в полдень в «Оазисе» и играю с приятелем в шахматы… Звонок. Эмир словно взбесился: орёт на меня то по-сербски, то по-шведски. Дескать, он меня найдёт и отрежет яйца, задушит в собственных кишках и вообще сделает из меня свиное филе. Спокуха, Эмир, говорю. Я сижу в «Оазисе», ты знаешь, где меня найти — за крайним столиком, около караоке. Давай сюда, я не двинусь с места, пока не доиграю партию. Не знаю, какая муха тебя укусила. Садись в машину — и ты тут. Я даже мат не успею поставить. Разрулим все проблемы… я приглашаю на стаканчик. Не выйдет, орёт… я прямо слышу, как он зубами скрипит от злости, не выйдет… я еду из Копенгагена, сейчас на Эресундском мосту, если быть точным, а дальше Сконе… пойду сто девяносто. Ну вот и хорошо, говорю, при такой скорости часа четыре — и ты тут, только поострожней на поворотах. И расскажи, говорю, с чего ты взвился… И он рассказывает… типа, успокоился малость. Они с Марио были в Дании и пытались продать папашиных Кройеров. Они этим с осени занимаются, и вроде всё шло нормально… несколько югов из Дании, ну, скупщики краденого, ты знаешь, уже и деньги приготовили, а потом один из них говорит — давайте покажем оценщику. Наверное, кто-то у них там есть… В общем, я половину не понял из того, что Эмир нёс, но какой-то там эксперт заявил, что гарантировать подлинность на сто процентов он не может. На сто процентов! А не на сто процентов для такого отморозка, как Эмир, означает на сто процентов не. Он же родной матери не верит. Он почему у нас купил картины? Вообразил, идиот, что я почему-то должен быть порядочней, чем он сам. А теперь их напугали в Копенгагене. Теперь братаны начинают складывать два и два.

— А что ты ответил?

— Притворился удивлённым. Если картины и в самом деле подделаны, дорогой Эмир — мы это пока утверждать не можем, — но если картины подделаны, то нас надули точно так же, как и тебя. Вся история — комар носа не подточит, все лейблы на месте, все бумаги, даже справка, что картины украдены. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Сдал нашего друга Йонни в полицию? Ничего не делай, ревёт Эмир. Сиди и жди в «Оазисе», пока я не приеду и не суну твой кривой хер в мясорубку. Да успокойся ты, мать твою, ору я. Клянусь, мы найдём людей, хотя бы ребят из «Буковскис», я там кое-кого знаю, я совершенно уверен — картины такие же подлинные, как твоя домашняя сливовица… Можем связаться с галереей в Гётеборге и спросить, правда ли, что их обчистили… но он, падла, не клюнул! Оказывается, он уже звонил твоему свояку. Сразу позвонил, как только у них очко заиграло, и начал того шантажировать. А может, просто так, решил проверить, так ли оно и есть на самом деле. Но свояк твой, похоже, не из того теста. Чуть не обосрался по телефону, а для такого, как Эмир, этого хватает. Охотничий, знаешь ли, инстинкт…

— Я знаю, — сказал Иоаким. — У Эрланда чуть не нервный срыв. Слава богу, сестра ещё ничего не знает.

— Короче, он ничего толком не мог сказать и только подлил масла в огонь. И тут-то Эмир начал подозревать нас — дескать, мы сознательно его надули. Что, в общем, соответствует истине…

— И что теперь делать?

— Держаться подальше от Стокгольма, пока не решим вопрос.

— И как мы его решим?

— Придумаем. В худшем случае купим картины назад, и ещё заплатим проценты, чтобы их успокоить.

— О боже…

— Такова жизнь, Йонни, you win some, you lose some[146]. Меня не удивит, если мы наткнёмся на Эмира в районе Нючёпинга. Эти ребята на амфетамине с самого утра, и Эмир поклялся отрезать мне яйца до восхода солнца… или что-то другое — на сербско-хорватском, я толком не понял, но наверняка не менее поэтичное…

— Чем закончился разговор?

— Я сказал, что всё обсудим при встрече. Приезжай, говорю, в «Оазис», я тебя жду. Тут у меня мат в три хода, но мы играем матч из десяти партий, без часов, так что дождусь. Крути прямо в Рогсвед-центр, и всё выясним. Пока суд да дело, говорю, попробую найти моего дружбана Йонни, тебе, наверное, с ним надо поговорить, это же его наколка. Это же его приятели вскрыли галерею. Я всего-навсего посредник, ты это запомни, Эмир, и не делай ничего сгоряча.

— То есть ты свалил всё на меня?

— А что мне было делать? Надо было любой ценой выиграть время, они же всё равно мне не поверили. И теперь гонят в своём вонючем «ламборгини» в Стокгольм, чтобы получить от нас объяснение. Уверен — они настолько глупы, что и в самом деле поедут в «Оазис»… только я их там и дожидался! И поверь, когда они меня там не найдут, настроения это им не прибавит.

Медленно густели серые апрельские сумерки. Начинались пасхальные каникулы, но синоптики накаркали низкое атмсферное давление. На дороге было больше машин, чем обычно. На заднем сиденье сидел сынок Хамрелля и играл со своим MP3. В обширном багажнике джипа лежали тщательно упакованные остатки наследства Виктора.

— Зачем ты взял отцовские картины?

— А может быть, найдём покупателя по дороге. С большой скидкой. Нам нужны наличные, причём быстро. У тебя деньги остались?

— Немного… я почти всё вложил в дом на Готланде. Куда мы едем?

— Думаю, нам надо кое-что разъяснить твоему свояку — значит, едем в Гётеборг. Потом двинем на север. У меня есть кореша в Осло. Поживём там неделю-другую, пока кузены угомонятся. И для Фиделя полезно — поглядит на мир немного… Если не считать Кубу и посадку в Париже, он за границей в первый раз.

Сын Хамрелля услышал своё имя и застенчиво улыбнулся в зеркало заднего вида.

— Но это ещё не всё, — горько сказал Хамрелль.

— А что ещё?

— Мне кажется, Лина мне изменяет.

— Ты шутишь.

— В том, что она с кем-то крутит, сомнений нет. Мне ещё осенью так казалось, но тогда я ошибался. Я приглядываю за ней, насколько это возможно. Читаю её эсэмэски, пока она спит, но ничего такого не выплыло. А когда уезжал, звонил каждый вечер — проверить, дома ли она. Не знаю почему, но это меня успокаивало…

— То есть ты считаешь, она закрутила роман на стороне?

— Я знаю, когда меня наёбывают, Иоаким. Осенью я ошибался, но сейчас я уверен. В мошонке чувствую. Она исчезает в странное время по странным делам. Придумывает какие-то причины… Отключает трубку и притворяется, что не слышит мои звонки. Я её спрашиваю — с кем ты трахаешься? Она, конечно, отрицает, но вид у неё такой, что… в общем, видно — ей не по себе. А вчера я её спросил прямо: «Ты спишь с Фиделем?» Она начала ржать. Я никогда не слышал, чтобы она так ржала по поводу моей ревности. Это ещё одно подтверждение.

— Побойся Бога, Карстен! Ты подозреваешь собственного сына!

— Я знаю колумбийцев, — сказал Хамрелль и помахал в зеркало Фиделю, который опять среагировал на своё имя. — Это там национальный спорт — жарить чужих баб. Они трахаются, как кролики. При этом рискуют жизнью! Там то и дело драмы ревности кончаются убийством, иногда — массовым. Целую семью, даже целый клан могут вырезать, если их отпрыск шпокнул соседскую жену. И они идут на этот риск! Подумай только, Йонни, они идут на этот риск! Ты должен понимать, Йонни, для восемнадцатилетнего юнца из Колумбии в Швеции — чистый рай! Здесь драмы ревности кончаются парочкой телефонных свар, потом развод, а ещё через полгода бывшие супруги уже встречаются на семейных торжествах. Это, по-моему, ещё большее извращение…

— Это же твоя кровь и плоть, Карстен…

— Знаю, знаю… Это-то всё и усложняет. К тому же они хитрецы… Ложные следы оставляют. Лина уходит на всю ночь, а Фидель спит себе дома и смотрит телевизор. Потом её опять нет, а Фидель со мной в «Оазисе». Но у них так и задумано! Через неделю исчезают оба, а потом появляются с часовым интервалом… говорят, дождь пошёл. Если бы он не был моим сыном, Иоаким, тем более сыном, которого я не видел с тех пор, как он появился на свет, я бы задал ему хорошую взбучку… А что теперь? Я даже не могу спросить его, прав ли я, — он не знает английского.

— Мне кажется, ты себе всё это нафантазировал.

— Даже не думай! Лина начала вести себя странно чуть не на следующий день после его появления. Начала улыбаться так… ну, ты знаешь… потом я почувствовал, что ей не по себе, когда мы все втроём… Потом без конца вызывалась показать ему город, ресторанную жизнь…

— Ты что, забыл, Карстен? Это же была твоя идея: «Покажи Фиделю город, Лина. Вы почти ровесники, ты знаешь, куда ходит молодёжь».

— Да знаю я! Это была непростительная ошибка. Но сам подумай — мне-то что делать в ресторане? Скоро пятьдесят, абсолютный трезвенник… мне бы чего-нибудь попроще. Но ведь ежу понятно — что-то там между ними произошло, пока они шлялись. Уверен, что этот поганец полез на неё в VIP-сортире на Стуреплане. И теперь ухмыляется — как же, наставил рога родному отцу.

Фидель снова искательно заглянул в зеркало. Хамрелль принужденно улыбнулся.

— Everything’s all right back there[147]? Fidel? You are no… чёрт, как будет «тебя не укачало» по-английски?

— Откуда я знаю?

— You are not sick from driving? You want to throw up? Just say hello and I will stop the car[148].

Фидель непонимающе покачал головой и вернулся к своему МРЗ-плееру.

— Не могу поверить, что это правда, — продолжил Хамрелль. — Не могу поверить, что она обманывает меня с моим сыном. Как ты считаешь — есть чему удивляться? Но в этом мире надо быть параноиком, иначе тебя будут иметь все кому не лень. На днях она повела его пить кофе, а вернулись они через пять часов. Сколько раз можно отжарить Лину за пять часов?

— Откуда мне знать?

— Ну да, откуда тебе знать… Но я-то знаю! И Фидель теперь знает. О дьявол!

Иоаким сочувственно кивнул. Если Карстен говорил о том случае, когда Лина оставила Фиделя в кафетерии в Доме культуры и пошла по делам, то большую часть этих дел составило пребывание в постели Иоакима на Кунгсхольмене. Мальчик послушно ждал, просматривая испанские газеты, пока Лина его не забрала. Ей не надо было даже просить его ни о чём, потому что Фидель совершенно ничем не интересовался — на грани с апатией. К тому же сплетничать он мог только по-испански, а никто из них этого языка не знал.

— Если бы это был не он, а кто-то другой, ну хоть ты, Иоаким, я бы тебе сделал обрезание ржавой пивной крышкой, причём без анестезии.

Иоаким засмеялся невинным смехом, дабы ещё раз показать, что ему-то скрывать нечего. Он попытался представить себе Фиделя и Лину в соитии и, к своему удивлению понял, что это совсем не так сложно. Его даже слегка затошнило.

— В общем, я с тобой согласен, — заговорщически сказал он. — Он слегка флиртует с Линой, когда они вместе. Но как ты добьёшься от него правды? Он же ни слова не понимает.

— Вот об этом я и говорю: он мой сын. Я должен проявлять снисхождение и великодушие. Я должен прощать. На днях говорил по телефону с его матерью, она говорит, ему надо вернуться в Медельин самое позднее в мае, если он по-прежнему хочет ехать на Кубу учиться. Я передал ему трубку, они о чём-то пощебетали, а потом она сказала, что планы не изменились — к определённому числу мальчик должен быть в Гаване. Я ему уже заказал билет. Но до этого мне надо как-то дожить. Подумай, я же тоже пацан заброшенный, рос без отца. На его месте я бы возненавидел такого папашу и, может быть, сделал бы то же самое: отомстил.

— А ты не пытался его спросить?

— Пытался, мать его… как со стенкой. Вот послушай… Фидель!

Молодой человек любовался сёрмлаидским пейзажем.

— You like Lina, Fidel? You think she is a nice blond girl[149]?

Карстен приветливо улыбался в зеркало.

— Si, yes! Very nice, Lina[150]

— Больше из него не вытянешь, — вздохнул Хамрелль. — Но я был в Колумбии, я знаю местных… Мужики ведут себя как свиньи. Само понятие «мачо» получает новый смысл, если ты там побывал… Проклятье, геморрой меня доконает. Надо остановиться…



Они заехали на заправку «Статойл» недалеко от Кольмордена, заказали кофе и бутерброды и сели за столик с видом на парковку. Начались пасхальные каникулы — двери то и дело открывались и закрывались, пропуская озабоченных родителей, волочащих за собой насупленных ребятишек. Над зубчатой стеной печальных елей за дорогой на свинцово-сером небе расплывалось светлое пятно — напоминание о закате.

Что же, можно уехать в Колумбию… совсем не так глупо, подумал Иоаким. А если захватить с собой Лину, можно всё свалить на Фиделя…

В углу стоял телевизор. Шла какая-то викторина, все участники выглядели невероятно счастливыми, а за окном после первых робких капель обрушился настоящий ливень, всемирный потоп… мысль покинуть эту страну казалась всё более заманчивой. Может быть, его жизни и в самом деле нужен новый старт? Надо бы признаться Карстену, что он трахает его невесту, выложить карты на стол, стоически перенести получасовое избиение на парковке, вернуться на попутных в Стокгольм, пойти в приёмный покой, наложить, если надо, швы, а потом похитить Лину и уехать с ней в первую попавшуюся страну, лишь бы климат был почеловечнее. Но по размышлении он понял, что план этот для него неразумен. Дело было даже не в том, что он устроен, как некий сгусток женской антиматерии со всеми присущими такому физическому явлению недостатками — их как раз он давным-давно научился скрывать от новых партнёрш… нет, ему просто-напросто не хватало решимости. Вечно и безнадёжно нерешительный лузер, с горечью констатировал он.

— We have finally decided where to go, — обратился Хамрелль к сыну. — В Гётеборг. Компренде? We shall visit some friends. And maybe see if Liseberg is open. You know Liseberg? It’s a great place![151]

— Si, Гётеборг, — сказал Фидель без большого энтузиазма.

— And then maybe to Oslo. A lot of nice blond girls there in Norway. With great tits! They are look like Lina![152]

Где-то на периферии сознания у Иоакима опять возникла картинка: тела Лины и Фиделя, сплетённые в любовном акте. Фидель, взяв свой кофе, пошёл к газетному столику — и Иоаким почему-то испытал чувство облегчения.

— И что будем делать дальше? — спросил он.

— Позвони свояку и спроси, можно ли у него переночевать.

— А почему не в гостинице?

— Потому что не время швыряться бабками. А если Эмир каким-то образом узнает, что мы рванули в Гётеборг, за ним не заржавеет открыть «Жёлтые страницы» и обзвонить все отели.

— Если звонить Эрланду, надо чётко определиться что говорить. И не только ему, но и сестре — она вот-вот вернётся домой.

— Сказано — сделано. Звони!

— Попозже. Я сейчас не в ударе…

Дождь ещё прибавил, хотя, казалось бы, сильнее некуда — прямо как в одном из клавиров Листа, где написано «быстро, как только можно», а на следующей странице — «ещё быстрее». Всё больше промокших северян искали защиты в кафетерии. Иоаким заметил, что Фидель в отдалении обнаружил стойку с журналами для мужчин и вдохновенно перелистывает «Слитц»[153].

Он включил мобильник. Тот коротко пискнул, возвещая наличие новых эсэмэсок. Но не от Эрланда, а от Лины. Глянув на ничего не подозревающего рогоносца напротив, Иоаким почему-то не решился открыть сообщение.

— Пацану скучно, — сказал Хамрелль. — Он просто гениально держит маску. Ты видел когда-нибудь более хладнокровного типчика? Сначала он топчет папину невесту. Потом спокойно садится с нами в машину и едет неизвестно куда, даже не спрашивает, почему не взяли Лину. Словно бы ему один хрен. А теперь как ни в чём не бывало разглядывает журнальчики.

— А она знает, что ты уехал?

— Я ей сказал, что уезжаю по делам и Фиделя беру с собой. Сказал — на неделю.

— А она знает, что я с тобой?

— Нет. А что?

— Так, ничего…

Мобильник снова пискнул. Что-то подсказывало ему, что это опять Лина, наверняка предлагает встретиться по случаю отъезда фирмы «Хамрелль и Сын» в неизвестном направлении «по делам бизнеса». Он отключил телефон и сунул в карман.

— И какого хрена его вообще несёт на Кубу? Ей-ей, он прибабахнутый… Неужели ему нравится Кастро и всё это коммунистическое позорище? Если бы не определённое сходство, ни за что не подумал бы, что это мой сын.

Хамрелль поднялся, потянул с собой Иоакима, и они подошли к Фиделю. Отложив «Слитц», тот теперь копался в более раскованных мужских журналах. С невинной улыбкой он содрал пластиковую упаковку с «Актуэль Рапорт»[154].

— Yon have to pay for the magazine now, — сказал Карстен с отеческой улыбкой. — You could have asked me before we left Stockholm? I have tons of these magazins at home. Hundreds and hundreds of them. I told you I was in the business. You want to read something dirty in the car?[155]

— Como?

— Да иди ты! You want me to buy a dirty magazine for you?[156]

По-видимому, Фидель испытывал неодолимое желание поскорее познакомиться со шведской греховностью, потому что он содрал упаковочную плёнку с полудюжины журналов. С «Кошечек», например, где обещали интересный репортаж, как у Пэрис Хилтон снимали домашнее видео.

— Why don’t you read a spanish paper instead? Or a book? All right Fidel, you like this filch? Let’s take a look in the car and see if I have some sexy magazines there[157].

В ожидании, пока Карстен закончит чересчур взволнованную, на взгляд Иоакима, лекцию своему ровным счётом ничего не понимающему сыну, он тоже стал перелистывать журналы. Оглавление выглядело многообещающим, к тому же к журналу прилагался бесплатный видеодиск. Но не успел он приглядеться к нескольким любовным актам образцово равнодушных к последствиям своих страстей красавиц и красавцев, мощная рука Карстена схватила его за ворот и потянула вниз. Иоаким еле успел присесть на корточки за стойкой с журналами. Лоб Хамрелля мгновенно вспотел.

— Ни звука! — прошипел он. Сын глядел на отца, ничего не понимая. На этот раз Хамрелль не стал экспериментировать с английским, а просто прижал палец к губам.

В щёлочку между пачками «Мура» и «Хастлера» Иоаким увидел двоих, торопливо заказывающих кофе у кассы. Лица их были ему хорошо знакомы и особой радости не выражали. Прямо у входа распластался вызывающе красный «ламборгини». Проходящие мимо автомобилисты с удивлением поглядывали на сидящую на корточках троицу — не собрались ли они из каких-либо соображений справить нужду прямо здесь, за журнальным стендом? Марио и Эмир, слава богу, очень торопились и пили кофе, не отходя от стойки. А поскольку порнография, если верить психотерапевту Эрлингу Момсену, помогала Иоакиму бороться с метафизическим страхом и бежать от реальности, он решил полистать «Кошечек». Иоаким чувствовал острую потребность как в первом, так и во втором: победить страх и удрать куда подальше.

— На твоём месте я бы этого не делал, — прошипел Карстен, не отводя глаз от кассы.

— Чего — этого?

— Не ворошил бы эту муру. Могут встретиться картинки, которые ты не хотел бы видеть.

— Какие ещё картинки?

— Или фильм, который тебе захочется покритиковать…

— О чём ты?

Хамрелль горестно вздохнул:

— Ну… я имею в виду некоторые интерьеры… они могут показаться тебе знакомыми. И люди знакомые могут попадаться… там один такой… с ключом Бако в руке…

— Сукин ты сын, Карстен!

— Sorry…

Иоаким поглядел в щёлочку — Марио и Эмир пружинистым амфетаминовым шагом направились к своему «ламборгини». Он перевёл взгляд и на обложке распутного мужского журнала обнаружил коллаж кадров из фильма, где тут же узнал знакомых: тут были и диссидентка Кайза, и заботливая Тильде… «Немцы в восторге от «Лосей и грудей», — гласила рубрика. — Бесплатный видеодиск и множество фотографий со съёмок фильма».

— Сукин сын, — произнёс Иоаким с ещё большим чувством.

— Знаю, знаю! Но у меня не было выбора! Не волнуйся, народ к этому относится вполне деликатно… я имею в виду, если попадается кто-то из знакомых в таких репортажах…

— Ты же клятвенно обещал, что в Швеции фильм не пойдёт!

— Не помню, чтобы я так уж клятвенно обещал…

— Обещал! Клятвенно!

— Мне это запомнилось по-другому…

— Ты за это получишь!

— Ясное дело, получу, Йонни, я уже дробь выбиваю зубами. И вообще, с чего ты решил, что можно верить такому типу, как я? Я бы на твоём месте не поверил.

По неписаным правилам уголовного мира им полагалось скрываться среди соблазнительных журналов ещё минут пять. «Ламборгини» рванул с места и исчез со скоростью «Формулы-1». Промокшие путешественники по-прежнему искали защиты в тёплом кафетерии. На шведское королевство обрушился проливной весенний дождь…



— До Гётеборга не больше часа, — сказал Карстен, сворачивая за Йончепингом на стоянку с двумя сортирами. — Мне надо облегчиться. А ты позвони пока свояку. Где-то же нам надо остановиться.

Хамрелль и сын разошлись по скворечникам. Иоаким набрал номер Эрланда. Тот говорил коротко и собранно. Жанетт приехала, и он рассказал ей всё, свалив главную вину на Иоакима.

— Ты должен меня понять, мне и так хватает. Вся моя семейная жизнь висит на ниточке.

Шантажисты пока не давали о себе знать, но кто знает, хороший это знак или наоборот. Надо как можно скорее встретиться и всё расставить по своим местам. Жанетт хочет заявить в полицию, и он, Эрланд, всё более склоняется к мысли, что она права.

— Вот и хорошо, — сказал Иоаким, — мне это очень подходит. Я в получасе езды от Гётеборга, вынужден был уехать из Стокгольма.

Эрланд сообщил ему дверной код. В их кооперативе есть комната для приезжающих, он оставит ключ в двери. Они с Жанетт идут сегодня в гости. Завтра утром можно будет всё обсудить.

— Я не один. Со мной приятель, он тоже замешан во всей этой истории. И его сын из Колумбии.

— Уголовники?

— Не больше, чем мы с тобой, Эрланд… к тому же у вас с его сыном общие политические симпатии: он носит обязывающее имя Фидель.

— Не доставай меня, Иоаким…

— И ты меня не доставай! Какое это всё имеет значение? Мы все в одной лодке. И ты мне, кстати, не рассказал — зачем тебе деньги?

Свояк понизил голос, и Иоаким понял, что Жанетт где-то поблизости.

— В другой раз, Иоаким… И кстати, когда завтра зайдёт разговор, имей в виду: это ты меня попросил позаботиться о подделках тестя. Почти вынудил. И ни о каких деньгах даже речи не было… Я просто оказал тебе услугу и послал картины в Стокгольм. Даже понятия не имел, что ты собираешься их продать.

В трубке опять пискнул сигнал SMS. Он догадывался от кого.

— Это звучит по меньшей мере нелепо, Эрланд.

— Вся история нелепа. Откуда мне было знать, как ты распорядишься своим наследством? Я считал, ты хочешь сохранить картины как память о Викторе… что они для тебя представляют, так сказать, ностальгическую ценность… Я ошибался, сказал я Жанетт. Я совершил ужасную ошибку! Я был слишком доверчив. Конечно, я её обманул, я же обещал уничтожить картины, но ты так уговаривал, и я просто не мог отказать… согласен на такую версию, Йокке?

— Согласен…

— Ну вот и хорошо. Гостевая комната в вашем распоряжении, увидимся завтра.

Он нажал кнопку отбоя и открыл сообщение. «Карстен с Фиделем уехали. Что скажешь насчёт минетика у меня дома?» И смайлик в конце.

Он положил телефон на приборную панель. Около деревянного сортира стоял Фидель и дрожал от холода. У него снова возникло неясное видение: Лина, постанывая, усаживается на огромный индейский тотем молодого человека. «Si, — хрипит Фидель с реверберацией, как в студии. — Si, seniora, I like very much!»



В этот северный пасхальный вечер столбик термометра медленно, но верно опускался к нулю. Дождь сменился мокрым снегом — если кто-то подумывал о самоубийстве, более подходящего момента найти было трудно. Иоаким решил подышать, но через две минуты вернулся к машине — его начал бить озноб. Фидель тоже вышел покурить. Хамрелль сидел в водительском кресле и, похоже, возился со стерео. Над северо-западом Сконе сгущалась ночная тьма. На фоне чёрного силуэта леса освещённый салон автомобиля выглядел как только что приземлившаяся летающая тарелка. По дороге на Бурос проехала одинокая машина. Здесь, оказывается, тоже живут люди, подумал Иоаким, живут как умеют, и наверняка куда достойнее, чем я.

Он открыл дверцу и в то же мгновение услышал странный звук, что-то похожее на стон, и тут же понял, что это был стон боли, изданный им самим. Нервы реагируют с различной скоростью, успел он подумать, потому что услышал этот стон боли ещё до того, как эту боль почувствовал. Она мгновенно распространилась от носа на скулы, её пульсирующие импульсы, как электрические щупальца, остановились на долю секунды на шее и медленно затихли между лопатками. Даже звук удара, когда кулак Хамрелля с зажатым в нём забытым мобильником Иоакима встретил его прямо в лицо, немного задержался, появившись одновременно с лёгким хрустом — не сломана ли скуловая кость? И в последнюю очередь взорвалось что-то в затылке — эта красная вспышка стала последним, что он успел заметить, потому что отключился.

Когда он очнулся, сортиров на горизонте уже не было. Хамрелль протягивал ему носовой платок.

— За что?

— Радуйся, что жив остался!

— Ты что, чокнулся?

— Выбирай слова, подонок. И утрись, а то запачкаешь машину.

Иоаким ощутил лакричный вкус крови во рту. Он вытер лицо, насколько сумел, свернул платок в комок и прижал к носу.

— И знаешь, что хуже всего? — с неожиданно театральной высокопарностью воскликнул Хамрелль. — Как ты мог подливать масло в огонь моих низких подозрений? Ты пытался настроить меня против собственного сына! А это был ты! Всё время это был ты!

Карстен покрутил мобильником перед его несчастным носом, и Иоаким не мог не признать, что текст на дисплее носит изрядно компрометирующий его отношения с Линой характер. «Что скажешь насчёт минетика?..»

— Мне очень жаль, Карстен, но…

— Заткнись! Ни слова больше, иначе я и в самом деле выброшу твой труп на лесосеке.

В зеркало Иоаким увидел расплывшуюся в радостной улыбке физиономию Фиделя.

— Que fuerte! — воскликнул Фидель и восхищённо подул на сложенные щепоткой пальцы. — De puta madre, es соmо Hollywood aqui![158]

За всё время знакомства с Фиделем Иоаким никогда не слышал, чтобы тот произносил такую длинную фразу. Он сказал её немного в нос, почти фальцетом, и, что самое странное, Иоаким понял каждое слово.

— Сделаем так, — сказал Карстен тоном, против которого не хотелось протестовать. — Всё забудем. Сделаем вид, что ничего не было. И никаких соплей, никаких объяснений. И ни слова моему сыну! И вот ещё что — никаких контактов с Линой, пока не вернёмся. А тогда, Кунцельманн, мы пойдём на семейную терапию. Втроём!

* * *


Отец у нас всё же общий, хоть мы и такие разные, думал Иоаким, стоя рядом с сестрой в галерее на Васагатан. Последний раз они виделись на похоронах, после этого успели пронестись целые эпохи времён и событий. Интересно, когда теперь они увидятся в следующий раз.

— А что с твоим глазом? — спросила Жанетт. — Тебе надо к врачу.

— Небольшое путевое приключение. С носом хуже. Кажется, он сломан. И говоря честно, я это заслужил…

На стене в канцелярии галереи висело зеркало двадцатых годов — Иоаким помнил его по квартире на Чёпмансгатан. Человек, глянувший на него из зеркала, выглядел как гладиатор после боя. Левый глаз лилово-коричневым колоритом напоминал картину Бацци, которую Жанетт только что выложила на стол. Но, главное, нос — мало того что он нестерпимо болел, он ещё и показывал немного налево, как Иоаким только сейчас заметил.

— Драка в машине с новообретённым приятелем? Впрочем, меня это удивляет куда меньше, чем твоя внезапная искренность.

Она приоткрыла штору — в зале галереи на козетке сидели «Хамрелль и Сын». Они ждали, как два школьника, нервничающих перед экзаменом. На стенах было пусто — мёртвый сезон между двумя выставками.

— Что ты хочешь делать с Бацци? — спросил Иоаким. — Я неисправимый грешник. Не мне решать.

— Живопись просто фантастическая… Самое странное — я не помню, чтобы он мне её показывал.

— Может быть, боялся, что ты что-то заподозришь?

— С чего бы? Я же скушала всё остальное! Он мне много чего показывал… у меня даже тени сомнения не возникало… Если бы он повесил на стенку в Фалькенберге Караваджо или Веласкеса, я бы, может, и задумалась. Но он всё время держался в границах правдоподобия. Мне кажется, было два Виктора… Как же это можно — полжизни посвятить обману собственных детей?!

Она внимательно разглядывала полотно. Иоакиму показалось, что она надеется услышать голос Виктора, какое-то цветовое эхо…

— А ты видишь, что одна из фигур — автопортрет отца?

Он заметил это давно: молодой Виктор Кунцельманн в одеяниях итальянского ренессанса. Даже руки были отцовские — он ловил брошенное ему яблоко.

— Он оттолкнулся от картины «Святой Себастьян» или как там она называется… Я слушала лекцию о Вазари в университете… Портрет святого… Кажется, его использовали для крестного хода.

— Остаётся вопрос: «А кто же второй?»

— Этого мы никогда не узнаем…

Жанетт глубоко и печально, с перерывом, вздохнула:

— Знаешь, он мне снится почти каждую ночь. Странно, всегда в одном и том же возрасте. Я только на днях сообразила — я вижу его таким, каким он мне казался, когда мне было пять или шесть… удивительно, правда?

Йокке Кунцельманну с его эмоциональной тупостью Виктор не снился никогда. Этот тип с кастрированной совестью. Кунцельманн-младший, вообще не ощущал потери отца, хотя должен бы. Такой уже он есть… безнадёжный случай, что-то с ним не так, надо бы поставить диагноз и лечить его, этого Йокке, но, похоже, жизни не хватит… что же я за человек такой? Ему захотелось уткнуться в колени Жанетт и заплакать, но он сдержался и распаковал последнего Кройера:

— А с этим что делать?

Если бы не подпись художника, не название его почерком на обороте («Итальянские крестьяне в Сора де Кампанья», 1880), если бы не подделанный провинанс (последняя продажа: Дженни Адлер, Копенгаген, в 1901 году продала картину лондонской галерее «Крафорд и Сын»)… если бы не некоторые изыскания, проведённые Иоакимом в художественном отделе Государственной библиотеки — если бы не всё это, он ни за что бы не подумал, что это Кройер. Но сейчас он знал, что этот Кройер вполне мог быть подлинным.

— Это из его итальянских поездок, — сказал Жанетт. — Ничего общего со скагенской игрой света… Задумано, как ранний Кройер.

— Виктор содрал мотив с наброска из дневника Кройера, — сказал Иоаким. — Я немножко поиграл в детектива. Есть другая работа из той же поездки, итальянские шляпных дел мастера или что-то в этом роде, он тоже сначала сделал эскиз, а потом уже написал маслом. На той же странице в дневнике и крестьяне… Кройер никогда к этому наброску не возвращался, селяне так и остались в карандаше. За него постарался Виктор. А колористическое решение позаимствовано у шляпников.

— Он прекрасно знал, что это он никогда не продаст. Слишком подозрительно. Так что отец, похоже, написал эту штуку просто для собственного удовольствия.

— А мог бы и найтись какой-нибудь частный коллекционер… из доверчивых.

Иоаким посмотрел в щёлку — Хамрелль задремал на диванчике для посетителей, Фидель тоже клевал носом.

— Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

— Семборн, к примеру…

— Я притворюсь, что этого не слышала… Есть такие вещи, о которых лучше не знать. Речь же идёт о папином старом адвокате, что бы там про него ни говорили…

Она подошла к письменному столу, где стояли реликвии их детства. Виктор сразу узнал красивый, в стиле югенд, письменный прибор Виктора. И фотография в рамке — он сам и Жанетт, ещё совсем маленькие, в начальной школе.

— Оставим его в покое… Могу я взять это полотно?

— Делай что хочешь. Только меня не вмешивай.

Его сестра — поистине великодушный человек, подумал Иоаким. Накануне они провели военный совет. Она, не повышая голоса, высказала всё, что думает о позорной деятельности Иоакима, — спокойно и аргументированно. Потом, в присутствии Иоакима и Эрланда, позвонила в полицию и сделала заявление — её шантажируют какие-то типы, которые неизвестно почему вообразили, что купили украденные из её галереи картины. При этом она не сказала ни слова, что в деле замешан Иоаким. Хамрелль, которого тоже допустили к переговорам, заверил её, что никакие неприятности с законом им не грозят.

— Эмир и Марио не из тех, кто побегут в полицию заявлять, что мы с Йокке продали им подделки. Они будут молчать как рыбы.

Будем надеяться, что он прав, подумал Иоаким. Будем надеяться. Сестру мы выгородили и теперь остались один на один с мстительными братьями. В последней эсэмэске на мобильнике Хамрелля кузены Маркович обещали кастрировать их обоих, утопить в Меларен или просто-напросто пристрелить где-нибудь в лесу.

— Что вы будете делать дальше? — спросила Жанетт.

— Точно не знаю. Я в компании путешественников… Мой голос — лишь один из трёх. О Стокгольме, во всяком случае, речи и быть не может, пока мы не решим наши маленькие проблемы.

— А что касается Семборна, — сказала сестра задумчиво, — он неплохо погрел руки на папиных деньгах. Наш ревизор ещё зимой приводил в порядок бумаги… Я не хотела тебе говорить, но речь идёт о нескольких сотнях тысяч.

— Ты заявила?

— Нет… Я знала, что папа продал ему картины, так что, думаю, выходит так на так. — Она привычными движениями упаковала обе картины. — И знаешь, я не возражаю, если вы продадите ему ещё что-нибудь. Как бы привет от Виктора с той стороны…

Какой она всё же широкий человек, опять подумал Иоаким. Вдруг ему пришло в голову, что вполне можно попытаться выкупить картины у Эмира и Марио. У него есть кое-какие инвестиции, можно продать дом на Готланде или, во всяком случае, заложить. И ещё одна возможность — продать оставшиеся картины Семборну.

Может быть, их будущее не так уж безнадёжно… Сестра, можно считать, дала ему зелёный свет на продажу работ отца, лишь бы он не впутывал её в свои махинации. Он так и не понял, почему она изменила своё решение. Скорее всего, просто устала бороться с прирождённой бесстыжестью брата? А может быть, это и есть сестринская любовь?

Из зала донёсся звучный зевок Хамрелля. Иоаким, как улитка, высунул голову из-за шторы и увидел, что Фидель прячет в рюкзачок «Кошечек».

— Вы закончили? — спросил Хамрелль. — Мне кажется, время парковки уже вышло. Надо бы сбегать доплатить.

— Одну секундочку…

Он снова спрятался в раковинку офиса. Жанетт стояла у окна и была похожа на средневековую мадонну кисти Виктора Кунцельманна. Вдруг он заметил её разительное сходство с Сесилией. Может быть, поэтому он так на Сесилию и запал? Но Сесилии Хаммар в его жизни больше не было… Это он понял вчера, когда по совершенно немыслимому стечению обстоятельств столкнулся с ней в очереди в «Прессбюро». Оказывается, она приехала в Гётеборг писать отчёт о мебельной выставке. Пока они стояли в этой очереди, Сесилия успела ему рассказать, как некий ухажёр хотел подарить ей картину П. С. Кройера, но она не взяла — ей почему-то показалось, что за этим стоит какая-то тёмная история.

— Ты знаешь что-нибудь об этом известном скагенском художнике? Ты же всё-таки сын известного эксперта…

Ровным счётом ничего, заверил её Иоаким, никогда этим не интересовался. Она подозвала такси, он попрощался и пожелал ей счастья с Саскией.

Вот такие иронические эскапады проделывала с ним судьба — странные параллели времён и событий, словно кто-то там, наверху, находил удовольствие в том, чтобы постоянно тыкать его носом в его прегрешения.

— Мужу очень хотелось бы поговорить поподробнее с Фиделем, — неожиданно сказала сестра. — Когда Эрланд понял, что тот собирается на Кубу учиться на врача, он прямо загорелся. Спросил, не хотите ли вы остаться ещё на одну ночь. Без всякой иронии, как будто ничего особенного не происходит. Я уже научилась с этим жить.

— А ты не думала с ним разойтись?

— Знаешь, есть много причин, по которым люди живут вместе, из них больше половины неосознанных.

Что же со мной происходит, подумал Иоаким. Ему вдруг начали одна за другой вспоминаться сцены детства, как они с отцом сидели в кухне, гуляли по набережной. Он вспомнил, как любил их отец, и бог с ним, с этим его двойным существованием — он и в самом деле любил своих детей больше жизни. Но почему же отражение этой любви несёт в себе одна Жанетт?

— Куда держим путь? — спросил Хамрелль, вставляя в проигрыватель компакт-диск.

— На юг.

— К свету, значит. Я не против.

Халландский приморский пейзаж только добавил воспоминаний. Он вдыхал морской воздух и вспоминал эпизоды детства, Жанетт и отца.

— Один знакомый отца собирает поддельного Кройера. Он живёт в Фалькенберге!

— Да ты настоящий преступник — тебя так и тянет на место преступления… Did you hear, Fidel? We are going to visit Joakims hometown[159]… А потом что? Есть ещё идеи?

— В порядке поступления.

Вдоль прибрежной полосы тянулись низкие сосны и заросли вереска. Перед мысленным взором Иоакима появлялись всё новые и новые картинки детства — они, как пузырьки света, поднимались из давно, как ему казалось, погашенных уголков памяти.

— Так и продолжим на юг, — предложил Хамрелль. — Всё равно мы как бы путешествуем по следам твоего отца. Из Фалькенберга поедем в Берлин. Я был как-то в Берлине на эротической выставке. Можем поискать отцовского компаньона. Ты же должен найти ответы на вопросы, Йонни!

— А что делать с твоим сыном?

— Пусть посмотрит мир. Есть и другие города, кроме Стокгольма и Гаваны.

Появились первые указатели на Фалькенберг. На горизонте торчала знакомая с детства цементно-серая башня элеватора. Они уже въезжали в город.

— Конечно, — сказал Иоаким. — Именно Берлин. Самое время. А пока сверни направо, к центру.

Загрузка...