ЧАСТЬ ВТОРАЯ РОУЛЕНД ВАНДЕРЛИНДЕН

Ибо кто не был поражен, пытаясь воскресить некий фрагмент прошлого, внезапным впечатлением, что он пробирается сквозь пепел; и потом – медленно возникающим пониманием, что наша сущность состоит из того – возможно, только из того, – что мы никогда не сможем восстановить из этих обломков?

Шерод Сантос

1

Это случилось в тот вечер, когда мать велела Томасу найти Роуленда Вандерлиндена и привезти его к ней. После того как Рейчел легла спать, Томас спросил совета у доктора Веббера. Тот уже оставил свою медицинскую практику и теперь был на пенсии; он переехал в дом Рейчел, чтобы смотреть за ней, пока она болеет.

Томас и доктор пили бренди и курили толстые сигары, сидя в библиотеке перед камином в просторных креслах, кожа на которых стала мягкой от времени; для начала сентября вечер был прохладным. Тяжелые парчовые шторы были по-вечернему задернуты.

В этой комнате хранилась большая часть тех книг, которые Томас прочел в молодости. Если существует некая геология мозга, то у Томаса таковая сформировалась именно здесь. Сама Рейчел никогда не была любительницей чтения, поэтому с тех пор, как он покинул дом, в библиотеке появилось мало нового. Ему было приятно думать, что он до сих пор мог бы ориентироваться среди этих полок с завязанными глазами и многие книги способен достать на ощупь. Иные – старые друзья, с которыми так приятно находиться рядом. Другие – трофеи, добытые в бою. Третьи олицетворяли поражения или незаконченные битвы.

Доктор Веббер пристально смотрел на него, выпуская струйки влажного сигарного дыма из темных ноздрей.

Томас привык к этим зеленым глазам, которым была присуща некоторая плоскость, как будто у них отсутствует одно из измерений. Веббер казался Томасу древним стариком, хотя в действительности был всего на несколько лет старше Рейчел. Кожа да кости – худые ноги казались еще более худыми из-за полосатых брюк; худые жилистые руки; худое костистое лицо, тонкий длинный нос.

Худое все, кроме губ, что втягивали сейчас сигарный дым. Они были толстые, красные и влажные – губы человека, который однажды (Томас сам это слышал) сказал его матери: «Единственная причина, по которой я хотел бы вновь обрести невинность, – чтобы иметь удовольствие снова ее потерять». Она тогда рассмеялась.

Доктор тоже был потомком тех фермеров-пуритан, которые много поколений назад, спасаясь бегством от религиозных преследований на юге, уехали на север в крытых фургонах. Все в черном, они добрались до этой огромной лесистой страны инстинктивно и принялись искоренять смертельного врага фермеров – сами леса. Они преуспели в этом деле, зажили счастливо и стали первыми бюргерами городов, которые сами построили.

Вот из такого маловероятного рода и происходил доктор Веббер. Он познакомился с Рейчел, когда она в годы войны добровольно работала в госпитале. Томасу не особенно нравился этот худой материнский друг. Потом, когда дела у Томаса в школе однажды пошли не так хорошо, как следовало бы, он случайно услышал, как мама спрашивает у Веббера совета, что с ним делать.

– Оставь его в покое. Он хороший парень. Ты должна им гордиться, – сказал ей Веббер.

После этого Томасу стало стыдно, что доктор Веббер ему не симпатичен, и он простил ему все, что требовало прощения. Особенно вот это: Рейчел часто приглашала Веббера домой на ужин после тяжелого дня в операционной или в больнице. Иногда поздним вечером он все еще продолжал сидеть с ней, когда Томас уходил спать.

В одну из таких ночей, когда Томасу было двенадцать, он проснулся за полночь и уже не мог заснуть. Спустился на кухню выпить молока. Когда он проходил комнату матери, то заметил, что дверь приоткрыта, а свет на первом этаже, в кухне, уже горит. Томас, полусонный, открыл дверь, ожидая увидеть Рейчел. А вместо нее увидел доктора Веббера. Тот стоял у открытого холодильника, совершенно голый; его худое тело было поразительно волосатым. Он неловко посмотрел на Томаса, а мальчик ничего не сказал, только быстро пошел обратно к себе в спальню. Вскоре он услышал, как доктор снова поднимается по лестнице. Через несколько минут ступеньки вновь заскрипели, и входная дверь открылась и закрылась.

Примерно через неделю Томас услышал, как Веббер его защищает. Таким образом, доктор и получил прощение. Теперь он мог оставаться на ночь без всяких объяснений. Однако Томас никогда не видел, чтобы он целовал или обнимал его мать так, как обычно это делают любовники. Очень часто после совместного ужина доктор возвращался в свой дом в центре Камберлоо, недалеко от больницы. Эти странные отношения продолжались и в старости.


Именно к Вебберу, преданному любовнику матери, Томас обратился за советом. Он был уже готов сказать: «Она хочет, чтобы я нашел одного человека», когда доктор, как это часто случалось, опередил его.

– Значит, она хочет, чтобы ты нашел Роуленда? – сказал он. – Я догадался, что она собирается попросить тебя об этом.

– Вы были с ним знакомы? – спросил Томас, не очень уверенный, что доктор не прочитал его мысли.

– Поверхностно, – сказал Веббер. – Я встречал его время от времени, когда работал у коронера. Мы иногда обращались к нему. Это было очень давно. До того, как я познакомился с твоей матерью.

– Нужно ли мне делать то, что она говорит? – спросил Томас. – Нужно ли мне его искать?

– Не понимаю, почему нет, – ответил доктор. Затем сделал глоток бренди и облизал губы, которые, кажется, бросали вызов старости. – В любом случае, ты же знаешь, какая она, когда что-то решила. – Он сказал это с той любовью, с которой всегда говорил о Рейчел. – Попробуй – просто чтобы сделать ей приятное. Может, безнадежно. Судя по всему, Роуленда всегда тянуло в самые опасные части света. Я не удивлюсь, если он умер много лет назад.

– Хорошо, – сказал Томас. – Посмотрим, что можно сделать. Но я даже не знаю, с чего начать.

– Есть один человек, – сказал доктор. – Если вообще кто-нибудь может найти Роуленда, так это он.

2

Однажды утром, несколько недель спустя, Томасу позвонила женщина с приветливым голосом. Она представилась как секретарь мистера Джеггарда из «Агентства Джеггарда», и сказала, что хотела бы знать, не может ли Томас приехать завтра в их офис в Торонто.

Вот как случилось, что октябрьским днем, когда листья на всех деревьях вдоль шоссе отцветали самыми яркими красками, Томас Вандерлинден ехал в Торонто. Он припарковал машину рядом с офисом Джеггарда на Йорк-стрит, недалеко от отеля «Стратмор». На скромной латунной табличке у входа в изысканное угловое здание были выгравированы слова: «СЫСКНОЕ АГЕНТСТВО ДЖЕГГАРДА – 4-й ЭТАЖ». Шаги Томаса отзывались эхом на каменной лестнице, которую осеннее солнце освещало через стеклянную крышу, отчего в лестничном колодце было душно.

Он поднялся на четвертый этаж и нажал кнопку звонка около стеклянной двери. Из динамика рядом тот же самый привлекательный голос, который он слышал по телефону, попросил представиться. Потом дверь автоматически открылась. Секретарша Джеггарда – обладательница голоса – приветствовала его из-за стола. Сухопарая женщина с жидкими волосами и в очках в тонкой оправе. Томас старался не замечать огромный зоб, который выдавался из правой части ее шеи, как третья грудь. В углу приемной мужчина в котелке читал журнал.

Секретарша сказала, что Джеггард тотчас же примет Томаса. Она открыла матовую стеклянную дверь и закрыла ее за ним.

Мужчина за письменным столом, работавший над какими-то документами, отложил их в сторону, встал и протянул руку. Он был высок, крепок на вид, короткие седые волосы и лицо, покрытое шрамами.

Они сели, и Джеггард заговорил. Но, не считая редких прямых взглядов на Томаса, говорил он так, будто обращался к кому-то сидящему на несколько футов левее посетителя.

– Мы добились кое-каких результатов в наших поисках, – сказал он, – больше благодаря везению, нежели чему-либо еще. – Он самодовольно улыбнулся невидимой третьей персоне, потом взглянул на Томаса. – Так часто происходит в нашем деле: когда не ищешь по-настоящему, получаешь самые лучшие результаты.

Один из его агентов в Сан-Франциско, занимавшийся делом о судовой страховке, разговаривал с капитаном грузового судна, который только что вернулся из долгого плавания. У этого агента на стене висел плакат, сделанный с фотографии Роуленда Вандерлиндена, которую дал Томас.

Капитан грузового судна сказал агенту Джеггарда, что это лицо ему чем-то знакомо. Агент задал кое-какие вопросы и сделал выводы.

– Я договорился, чтобы капитан приехал сюда, – сказал Джеггард. – Вы должны сами услышать то, что он может рассказать. – Он нажал на кнопку внутренней связи на столе. – Пригласите его, – сказал он.

Дверь кабинета снова открылась, и секретарь провела в комнату мужчину, которого Томас видел в приемной.

Лет шестидесяти, румяный, одет в темно-синий деловой костюм, который казался тесноватым. Котелок мужчина снял, только медленно входя в кабинет. На его веснушчатом черепе волос почти не было.

– Это капитан Джей Джонсон, – сказал Джеггард, не глядя ни на кого.

Джонсон кивнул Томасу и сел. Он долго усаживался на стуле, подтягивал на коленях брюки, клал одну ногу на другую, потом поменял ногу, уложил котелок на письменный стол Джеггарда. Определенно человек очень методичный.

– А теперь, капитан, – сказал Джеггард, – расскажите нам, что вы знаете о мужчине с плаката.

– Значит, так… – Капитан Джонсон вздохнул, собрался с мыслями, сцепил руки и откашлялся. – Я точно узнал это лицо. Хотя когда я познакомился с ним, он был намного старше. Но я знаю, что это он. Я встретился с ним больше года назад. – Он кивнул. – Да, верно, больше года назад.

Капитана определенно не имело смысла торопить. Медленно и подробно он рассказал Джеггарду и Томасу об этой встрече. Его судно, «Медея», выгрузило сельскохозяйственные машины и запчасти в австралийском Сиднее. На обратном пути в Сан-Франциско они зашли на архипелаг Мотамуа, надеясь взять на борт груз копры.

– Так-так, – сказал Джеггард, пытаясь поторопить его.

– Понимаете, это политика компании, – продолжал Джонсон. – Владельцы будут плохого мнения о капитане, который приводит домой судно с пустым трюмом.

– Да-да, – сказал Джеггард.

Но капитана Джонсона было бесполезно подгонять. Он объяснил, что на Ватуа, главном острове архипелага, они не смогли найти копру. Но сотрудники таможни посоветовали поискать на Ману, в нескольких часах пути на север. Поэтому они подняли якорь и пошли туда. К несчастью, когда «Медея» проходила через узкий проход в рифе вокруг Ману, правый винт задел верхнюю часть коралла, и вал погнулся. Судно пришлось поставить на ремонт. Капитан Джонсон посадил корабль на мель в бухте во время прилива, чтобы механик мог чинить вал.

Пока Джонсон в своей медлительной манере рассказывал об этом происшествии, Джеггард в нетерпении барабанил карандашом по столу. Он больше не мог это выносить.

– К сути дела, пожалуйста, – сказал он, глядя прямо на Томаса, хотя обращался к Джонсону.

Капитан улыбнулся. Казалось, он не обиделся – но и не похоже, чтобы начал торопиться. Он вздохнул и немного подумал.

– К сути? – сказал он. – Ну, я думаю, суть в том, что, пока мы сидели на мели в Ману, я остановился в отеле «Экватор».

Он рассказал, что, хотя место и называется «отелем» – и это единственная гостиница на острове, – на самом деле это несколько хижин вдоль лагуны, крытых пальмовыми листьями. Команде было нечего делать, пока корабль стоял на мели, матросы получили увольнение на берег. Никто не жил в гостинице, все где-то болтались, пили и гуляли с женщинами. Капитан был этому рад: стены в гостинице из бамбука, и было бы прекрасно слышно, что происходит в соседних хижинах. По крайней мере, он отдохнет.

Капитан улыбнулся Томасу:

– В отеле был единственный в Ману ресторан.

Как на островах было принято, блюда в меню отеля состояли в основном из консервированного мяса. И при этом косяки рыбы спокойно плавали в лагуне.

– Я вынужден был приплачивать повару, чтобы уговорить его поймать свежую рыбу мне на обед.

Он сказал это Джеггарду, но тот сразу отвел взгляд, поэтому он повернулся к Томасу:

– Островитяне, у которых есть хоть какие-то деньги, теперь предпочитают в основном консервы с солониной, а не свежую натуральную пищу, которую ели раньше. Миссионеры говорят им, что их пища нецивилизованная..

Джеггард беспокойно ерзал на стуле.

– Прошу вас, капитан, – сказал он настойчиво, – мистер Вандерлинден и я – очень занятые люди.

Капитан терпеливо вздохнул, снял ногу с ноги и снова положил ногу на ногу, аккуратно расправив слишком тесные штанины.

– Через неделю, – сказал он, – механик выпрямил вал и сказал, что мы сможем отчалить на следующий день в прилив. То есть я должен был провести в отеле еще одну ночь. Вот тогда я и встретил мужчину с вашего плаката.


На закате капитан, как обычно, пошел в маленькую хижину с приподнятым полом, которая исполняла роль ресторана. На этот раз там был еще один гость – пожилой белый человек. Они беседовали и пили джин-слинг, пока им готовили рыбу.

Пожилой человек был довольно разговорчив. Он сказал, что живет в Ману уже много лет и спускается с гор только три или четыре раза в год, когда приходит почтовый пароход и привозит вышедшие за это время номера «Пасифик Тайме». Тогда он останавливается в отеле «Экватор» на одну неделю. Раскладывает газеты в хронологическом порядке, читает их с начала до конца. И у него возникает ощущение, что он живет в другом измерении, где время течет не так, как во всем мире. Ему часто хотелось заглянуть вперед и узнать, как же развивался какой-нибудь надвигающийся кризис. Но он ни разу не поддался этому искушению – даже когда новости кричали об угрозе мировой войны.

Почему он сейчас приехал в гостиницу? До него дошли слухи, что в лагуну зашел корабль, и он решил, что это почтовое судно, которое прибыло немного раньше. Он спустился и, конечно, обнаружил, что это «Медея». Но не очень расстроился из-за ошибки. Ему всегда нравилось встречаться с путешественниками. Сам он родился в Канаде и спрашивал, не бывал ли там капитан. Джонсон ответил, что нет, не бывал.

Они поужинали, вышли на веранду и стали любоваться лагуной. Они просидели там несколько часов, выпив две бутылки пальмового вина, отгоняя москитов и летучих мышей и разговаривая о ситуации в мире. Капитан Джонсон не из тех людей, которые суют нос в чужую личную жизнь, поэтому все, что он узнал о незнакомце, – что он живет в горах и изучает обычаи туземных племен.

Примерно в два часа ночи они попрощались и разошлись по своим хижинам.

На следующий день капитан встал только к обеду. Хозяин «Экватора» сказал ему, что его вчерашний собеседник расплатился и уехал сразу после восхода солнца.


– Вот примерно и все, – сказал капитан Джонсон. – Это было больше года назад. Незачем было запоминать подробности.

Тут Джеггард нахмурился.

– Думаю, мы смело можем сказать, что подробностей в вашем рассказе было более чем достаточно, – сказал он стенке. – А как его звали, вы помните? Он назвал себя?

– Это было так давно, – сказал капитан. – Я слышал его имя всего один раз. Может, это правда был Роуленд Какой-то-там. Ну, имя, которое написано на плакате.

– Как выдумаете, сколько ему было лет? – спросил Джеггард.

– Там климат очень старит людей, поэтому трудно определить возраст наверняка, – сказал капитан Джонсон. – Скорее всего, ему было уже за семьдесят. – Он взял плакат со стола Джеггарда и снова посмотрел на него. – Это он, точно!

Джеггард был доволен. Он встал, чтобы показать, что Джонсон больше не нужен, но Джонсон остался сидеть. Тогда Джеггард нажал кнопку звонка на столе.

– Моя жена проводит вас, – сказал он, глядя на стену рядом с Джонсоном.

Секретарша вошла, покачивая зобом. Значит, она его жена, подумал Томас. Возможно, при своей манере смотреть мимо людей Джеггард вообще не замечал этого ее недостатка.

Капитан медленно встал, разгладил тесные брюки и взял котелок.

– Надеюсь, я чем-то помог вам, – сказал он Томасу. Потом медленно пошел к выходу, как будто удерживая равновесие на раскачивающейся палубе.

После того как дверь закрылась, Джеггард сказал, что если Томас согласен, он проверит информацию капитана. Будут разосланы радиограммы, написаны письма; если будет необходимо, они свяжутся с посольствами – сделают все возможное, чтобы удостовериться, что капитан встречался действительно с Роулендом Вандерлинденом.

– Да, продолжайте, пожалуйста, – сказал Томас.

– Я сейчас же свяжусь с нашим человеком в том районе, – сообщил Джеггард стене рядом с Томасом. – У нас есть агенты во многих частях света.

Встреча подошла к концу.

– Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания доктору Вебберу, – сказал Джеггард на прощанье.

– Обязательно передам, – сказал Томас.

– Он многие годы передавал мне дела о медицинском страховании, – сказал Джеггард. – Он попросил меня приложить особые усилия в вашем деле.

Когда они пожимали друг другу руки, Джеггард на мгновение скосил глаза на Томаса.

– Когда мы получим подтверждение, мы с вами свяжемся, – сказал он.

3

Четыре часа спустя Томас Вандерлинден приехал к себе в Камберлоо. Он едва успел открыть дверь, как зазвонил телефон. То была жена Джеггарда.

– Все подтвердилось, – сказала она. Впечатление от ее милого голоса было теперь несколько испорчено воспоминанием о ее зобе. – Мистер Джеггард только что получил телеграмму из Мотамуа. Роуленд Вандерлинден жив и здоров, и его место жительства известно. Посылать ли нам своего агента, чтобы переговорить с ним?

– Сначала я должен спросить у матери. Я перезвоню вам позже, – сказал Томас.

– Мистер Джеггард говорит, что будет ждать ваших указаний, – сказала жена Джеггарда.


Томас сразу пошел домой к Рейчел.

Она сидела одна у камина в библиотеке. Ее длинные седые волосы были заплетены в косичку, лежавшую у нее на плече. Томас поцеловал ее в щеку. Ее зеленые глаза за очками в серебряной оправе сидели очень глубоко, из-за чего она казалась зорким зверьком, выглядывающим из недр своей пещеры.

– Да? – сказала она. – Что ты мне скажешь?

– Нашли Роуленда. Он в одном из самых отдаленных мест, которые можно только представить, – на острове в Тихом океане. Похоже, он живет там уже много лет, – сказал Томас.

Ее глаза превратились в маленькие точки.

– Хорошо, – сказала она. – Отправляйся и привези его сюда. Я хочу его видеть.

– Но у Джеггарда там есть человек, – сказал Томас. – Он может передать ему от тебя любое послание, какое пожелаешь.

– Ну нет, – сказала она. – Поезжай ты. Он не обратит внимания ни на кого другого. А если поедешь ты, он вернется вместе с тобой.

– Вернется вместе со мной? – спросил Томас. – Почему ты не можешь просто написать ему и спросить обо всем, что хочешь узнать? Совершенно ясно, что нет никакой необходимости заставлять его ехать в такую даль, только чтобы поговорить с тобой. Он же старый человек.

– Нет, – ответила она. – Мне нужно кое-что спросить у него, глядя ему в глаза. И если его придется уговаривать, ты сможешь его уговорить.

Томас снова попробовал возразить:

– А что если он не сможет приехать? Что если он уже не в состоянии путешествовать? В конце концов, он старик, а это место так далеко. – Ему казалось, что прозвучало очень убедительно.

Но Рейчел только покачала головой.

– Поезжай к нему, – сказала она. – Он однажды сказал мне, что, если будет мне нужен, он придет. Напомни ему об этом, если придется. Скажи ему, что сейчас он мне нужен.

Вот и все. Больше сказать было нечего.

Поэтому Томас еще раз посоветовался с Джеггардом, уладил все формальности и собрал чемодан. Через два дня он отправился в один из самых дальних уголков мира.

4

Томас Вандерлинден, который был страстным любителем ментальных путешествий, реальных путешествий не любил совсем. «Жизнь людей была бы намного проще, если бы они вовсе не покидали собственных домов», – писал один из его любимых авторов, и Томас был с ним согласен. И все же, несмотря ни на что, он отправился в путешествие на другой край земли.

В начале все шло совсем неплохо. Поезд на запад был достаточно удобен для путешествия в несколько дней, несмотря на стойкий запах табака в его маленьком купе. Великие Озера были прекрасны. Прерии – действительно однообразны. Горы, когда они явились взору, сначала впечатляли, но потом стали скучны, как череда книжных шкафов, полных одинаковых книг в аляповатых обложках. Они даже заставили Томаса пожалеть о прериях – те хотя бы вызывали ощущение, что за их однообразием кроется какое-то более глубокое значение, которое открылось бы, если бы у него хватило твердости ума в них проникнуть.

Наконец поезд пришел в Ванкувер. Из-за гнетущего горного массива этот город показался Томасу опасной грудой булыжников, готовых скатиться в пропасть. Постоянно лил дождь, и люди, снующие между домами, походили на жуков с панцирями-зонтиками.

Ему предстояло пробыть здесь три дня; он мало выходил на улицу. Почти весть день сидел в сыром номере своей маленькой гостиницы возле пристани. Оконная рама погнулась, и от нее отваливалась белая краска. Он то читал, то смотрел на ржавые грузовые суда, стоящие на якоре в гавани; от них, точно новорожденные детеныши, отплывали лодочки. С каждой ночью, казалось, дождь лил все сильнее. Он хлестал по стеклам так, что не давал Томасу спокойно спать. Старые часы в холле гостиницы били полночь будто из другого мира.

Дождь прекратился на третье утро, сразу после того, как он сел на корабль, отплывавший на Гавайи. Он нервничал, потому что раньше никогда не путешествовал по морю, а его предупредили, что сейчас сезон дождей. Но в течение всего путешествия по морю погода оставалась прекрасной: весь день светило солнце, ночью сияли звезды, пароход шел так же ровно, как ранее поезд.

Но удовольствие, как он знал, никогда не длится долго.

Корабль пришел в Гонолулу, и он предвкушал, как несколько дней будет привыкать к ходьбе по суше. Но обнаружил, что у него на это нет времени: он сразу должен ехать на другую пристань. Он поехал туда и сел на «Иннисфри» – шхуну, которая раз в месяц ходила в архипелаг Мотамуа. Ее капитан, нервный ирландец, ждал его. Томас пробыл на борту всего час, затем паруса подняли, и шхуна отправилась в плавание.

В крошечной каюте, лежа на узкой койке, к которой сбоку прибита дощечка, – явно для того, чтобы пассажир не выпал, – ему сразу стало не по себе. Будто он в животе у какого-то несчастного монстра – так громко скрипели шпангоуты. Шхуна столь сильно реагировала на ветры и волны, что ему и думать не хотелось о том, что же будет во время шторма.

Все эти мысли промелькнули в его голове, когда судно выходило в открытое море. Обычная океанская волна вызвала первый приступ морской болезни.


Томас Вандерлинден оставался у себя, насколько это позволяли размеры «Иннисфри». Помимо капитана и шести матросов, которые по очереди стояли на вахте, на корабле было четыре пассажира. Томас решил, что подобные люди и отправляются в такие путешествия.

Сначала он познакомился с супругами Беркли – миссионером и его женой из Саскачевана; большую часть дня они просиживали на палубе. Они возвращались в Мотамуа после отпуска по болезни. Мистер Беркли был высоким худым мужчиной с выступающими скулами и крупными ушами. Ему было за сорок, хотя временами он выглядел лет на двадцать старше.

Его жена – маленькая полная женщина с короткими темными волосами, строгим лицом и прищуренными глазами. Она носила синее прямое платье – свою «сутану», как она его называла. Она объяснила Томасу, что «Его Преподобие» (как она величала своего мужа даже в его присутствии) только что провел месяц в больнице, где его лечили от тропического расстройства, которое она снова и снова называла «денге». Она сказала, что в этом виноват климат Мотамуа.

– Он убивает нас обоих, – сказала она.

– А что такое «денге»? – спросил Томас.

– А вы не слышали о ней? Болезнь, которая передается москитами, – сказала она. – В больнице никогда не видели такой тяжелой формы болезни, как у Его Преподобия.

И она с гордостью посмотрела на своего мужа. Мистер Беркли, который спокойно ел, посмотрел на нее так, будто он ее ненавидел, или будто ему было больно, или и то и другое. По его худому лицу было трудно ощутить разницу.

– Мы не запомнили ваше имя, – сказал мистер Беркли Томасу.

– Вандерлинден, – сказал он. – Томас Вандерлинден. Оба посмотрели на него с неожиданным интересом.

– Вандерлинден? – переспросил мистер Беркли. Неприязнь, с которой он произнес эту фамилию, усилилась от сурового выражения на его лице. – Мы знаем одного Вандерлиндена. Он живет в горах Ману. Вы его родственник?

– В некотором смысле, – сказал Томас.

– Потому вы туда и едете? К нему в гости? – спросила его жена.

– Да, – сказал Томас. – Это семейное дело. – Ему не нравился этот «священный трибунал».

Лицо мистера Беркли было суровым и фанатичным.

– Мне очень жаль, но должен сказать, этот тип – ваш родственник – усложняет нам работу, – сказал он. – Ничего не делает для того, чтобы освободить островитян от их суеверий. Более того, он их поощряет.

Томас ничего не сказал. Судя по всему, и сегодня Роуленд мало отличался от того, каким его помнила мать.

– Вы упомянули о семейном деле, – сказала миссис Беркли. – В чем оно состоит? – Она спросила об этом так дерзко, как будто имела право знать.

– Это личное дело, – сказал Томас столь же дерзко. Они обиделись. Он понадеялся, что теперь они оставят его в покое.


Он действительно предпочел бы все путешествие побыть один. Но на таком маленьком судне, как «Иннисфри», это было невозможно. Чуть позже два других пассажира, Шнайдер и Камерон, попытались тоже подружиться с ним. Эти коротко стриженные гладко выбритые молодые люди были одеты в новенькие тропические рубашки и брюки. Они были агентами дипломатической службы и направлялись в свою первую заграничную командировку.

Но они были разочарованы. Камерон сказал, что его коллеги в Министерстве внутренних дел называли Мотамуа «вонючей подмышкой планеты». В сущности, они были всем недовольны – начиная от размера шхуны («игрушечная лодка», сказал Шнайдер, темноволосый парень) и заканчивая тем, что единственной женщиной на корабле была полная миссионерка средних лет («Отче наш, не введи нас во искушение», – сказал рыжеволосый Камерон, возведя глаза к небу).

Скоро они стали недовольны и тем, что Томас явно не желает с ними общаться. В итоге они объединились с Беркли. Одним тихим днем, когда Томас собирался войти в столовую, он случайно услышал голоса своих товарищей по путешествию, звучавшие громче постоянного скрипа шпангоутов:

– Он – родственник самого большого выродка на всех островах, – говорил мистер Беркли. – Он едет туда к нему в гости.

– Правда? – сказал Камерон.

– Нам он ничего не говорил, – сказал Шнайдер. – Мы не смогли вытянуть из него ни слова.

Миссис Беркли подвела итог всего разговора.

– Такой вот он тип, – сказала она. – Никому ничего не расскажет о своих делах.

Томас вошел в столовую, и они сменили тему. Но по усмешке на лице Шнайдера он догадался, что им было наплевать, мог он их услышать или нет.

Две недели каждый день на «Иннисфри» был точной копией предыдущего, не считая редких визитов заблудших дельфинов или акул. Визиты эти заставляли Томаса осознавать, сколь непрочен корпус шхуны.

Капитан Бонни, который дал новое имя этой шхуне в честь своего дома в Ирландии, кажется, проводил большую часть дня, проверяя такелаж и помогая команде заделывать швы: такая работа, похоже, никогда не заканчивалась. Он разрешил пассажирам пользоваться своей личной библиотекой – в основном там были книги, оставленные предыдущими путешественниками; но предложение это заинтересовало лишь Томаса. Его Преподобие читал только Библию, а миссис Беркли сидела рядом с ним, преданно участвуя в процессе. Шнайдер и Камерон играли в шахматы и домино, а если что и читали, то руководства дипломатической службы.

Томас ознакомился с библиотекой в первый же день, как почувствовал себя лучше. Часть каюты Бонни была полностью занята полками с полусгнившими от сырости книгами. Расставлены они были безо всякого порядка. Некоторые оказались техническими справочниками по мореплаванию – возможно, они принадлежали самому Бонни. И во множестве – дешевые детективы и романы. В углу верхней полки стояли четыре самых заплесневевших тома, у которых был такой вид, будто их никогда не открывали. Они назывались: «Изучая ошибки»; «Отель „Паладин“», «Вистериум», «Первый звук корнета». Томас просмотрел первые страницы и понял, почему их никто не читал, – это был ужасный мусор.

К счастью, он наткнулся на три книги – хорошие и в приличном состоянии; старые друзья, к которым он теперь на досуге смог снова зайти в гости: «Анатомия меланхолии» Бертона, «Religio Medici» Брауна и «Левиафан» Гоббса.[5] Он обрадовался, что у кого-то в одном из прошлых путешествий был такой прекрасный вкус.

После визита в библиотеку перспектива путешествия сделалась для Томаса сносной. И действительно, в те бесконечные дни, когда он сидел на палубе и читал, он часто почти забывал, что находится на хлипком паруснике посреди океана. Время от времени он вновь осознавал, почему так любит чтение: оно делает материальный мир, даже его собственное физическое «я», незначительным. Да, оно в самом деле как мысли, как само мышление.


В один незабываемый день, неделю спустя, Томас читал в одиночестве на баке. Он с удовольствием пообедал, несмотря на компанию, и теперь ему хотелось спать под теплый ветер и шелест волн, разрезаемых носом корабля, шедшего по глубокой синеве моря. Читал он «Левиафан». Дошел до пассажа, содержавшего знаменитое наставление Гоббса о том, что «жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, зверина и кратковременна», и восхищался, как столь неприятную идею удалось выразить так прекрасно и незабываемо.

И тут справа по борту он услышал оглушительный всплеск и увидел поразительное зрелище. В каких-то ста ярдах от «Иннисфри» сам Левиафан – огромный черный кашалот – артистично выпрыгивал в воздух и снова нырял в глубину. Он выпрыгнул всего три раза, и воздух стал еще солонее. После третьего прыжка зверь не вынырнул, и поверхность моря осталось гладкой, если не считать нескольких барашков белой пены на воде. Томас смотрел очень долго – ничего. Интересно, кто-нибудь еще на шхуне видел это? На палубе больше никого не было, кроме рулевого за поднятым гротом, а он, похоже, ничего странного не заметил. Кит появился и исчез, как будто его появление было связано только с озарением, посетившим Томаса.


Капитан Бонни предупреждал, что с момента отплытия из Гонолулу «Иннисфри» почти наверняка попадет хотя бы в один сильный шторм, и поэтому необходимо все держать в полном порядке, постоянно заделывать швы и проверять такелаж. Томас нервничал, потому что ему казалось: единственная крошечная спасательная шлюпка не сможет вместить всех пассажиров и команду.

Ему не о чем было волноваться, потому что хотя иногда небо действительно выглядело зловеще, море бушевало и ветер выл в парусах, «Иннисфри» не встретила на своем пути ничего, кроме нечастых мелких неприятностей.

К вечеру четырнадцатого дня пути на южном горизонте появилось пятно, которое со временем превратилось в высокий столб облаков. Еще более темное пятно под облаками постепенно обрело форму: Ватуа, главный остров Мотамуа. К рассвету «Иннисфри» была всего в нескольких милях от берега, и все вышли на палубу и смотрели на горы, окруженные густым зеленым лесом и черным вулканическим песком.

Томас стоял рядом с капитаном Бонни, который, по крайней мере, в тот момент швы не заделывал. Он снял свою капитанскую фуражку. Его тонкие рыжие волосы редели, и сквозь них просвечивал череп, покрытый веснушками от солнца. Томас поблагодарил его за библиотеку.

– Вообще-то некоторые книги были оставлены вашим тезкой, – сказал капитан.

– Моим тезкой? – Томаса это удивило.

– Так точно, – сказал капитан. – Мистер Вандерлинден. За эти годы он несколько раз путешествовал со мной. Очень приятный человек. Вы увидите его?

– Да, – сказал Томас.

– Тогда передайте ему от меня привет, – сказал капитан Бонни.


Шхуна прошла через пролив среди рифов и очутилась в спокойных водах лагуны. Еще несколько парусников стояли на якоре, каноэ скользили по глади бухты, как водомерки. «Иннисфри» пришвартовалась к деревянной пристани, где ждали, чтобы начать разгрузку, несколько мужчин в саронгах. Томас, стоявший на раскаленной палубе со своим чемоданом, никогда раньше не видел настолько непривлекательного места. Рифленые железные крыши на бамбуковых строениях пристани были ржавыми и кривыми. Пальмы, которые на расстоянии казались очень экзотичными, все без исключения побурели от какой-то болезни. Теперь, когда «Иннисфри» остановилась, жара стала настолько сильной, что он чувствовал, как пот катится по его телу под одеждой. Он позавидовал островитянам: их саронги выглядели прохладными и уместными в этой жаре.

Он осторожно ступил на пристань Ватуа. Он забыл, что неподвижность земли после корабельной качки заставит его шататься, и пришлось ухватиться за швартовную тумбу. Томас глубоко вдохнул аромат протухшей рыбы. Ощутил первые укусы москитов, которые висели над всем, как миниатюрные кучевые облака. Он обернулся и посмотрел на «Иннисфри», но никто не обратил внимания на его уход. Капитан Бонни и его команда снимали деревянные крышки трюма. Его попутчики ушли в каюты.

– Мистер Вандерлинден? – По пристани прямо к нему шел островитянин в саронге и соломенной шляпе.

– Да.

– Пойдемте, – сказал островитянин. – Я провожу вас до парома на Ману.

Он поднял чемодан Томаса и повел его с пристани вдоль берега.

Томас шел за ним, спотыкаясь и увязая в густом песке. Пройдя сто ярдов по берегу, они подошли к большому каноэ с вынесенным для остойчивости брусом и провисшим треугольным парусом. Каноэ было наполовину спущено на воду, и несколько островитян с детьми и цыплятами в клетках уже расположились на борту.

Проводник бросил чемодан в заднюю часть каноэ и помог Томасу забраться в лодку. Потом они с другим островитянином вытолкнули каноэ на глубину, запрыгнули в него и стали натягивать парус.

Около часа каноэ двигалось на юг, придерживаясь береговой линии Ватуа. Затем направилось в открытое море и вошло в очень узкий рифовый проход с такой скоростью, что Томаса охватил ужас.

5

Последующие три часа каноэ двигалось в открытом океане к острову Ману. Томас сидел на неудобной бамбуковой распорке на корме. На борту было четверо мужчин, три женщины и трое детей, все с темной кожей и абсолютно черными волосами. Хотя они часто бросали на него взгляды, но общались только между собой на каком-то мягком незнакомом языке, который напомнил ему о том, как далеко заехал он от собственного привычного мира. Он дремал и просыпался на жаре, и время прошло быстро. Вскоре каноэ приблизилось к другому острову с зубчатыми горами и каймой черного песка. После того как, наводя ужас, каноэ нырнуло еще в один пролив между рифами, они оказались в лагуне с такой спокойной и чистой водой, что было видно, как у самых бортов плавают косяки разноцветных полосатых рыб с гибкими плавниками и хвостами.

На берегу каноэ встречала шумная толпа островитян, которые страшно суетились вокруг остальных пассажиров. Здесь, на побережье, расположилась ветхая деревушка. Томас, чувствуя себя неловко, сошел на берег последним.

В этой толпе один человек был не из туземцев. Он подошел к Томасу. Это был мужчина лет тридцати, среднего роста, с длинными неопрятными волосами, собранными сзади в косичку. С губ его свисала сигарета. Лицо было болезненным и морщинистым, к тому же ему не мешало побриться. Его желтовато-белые рубашка и брюки покрылись разводами от пота.

– Томас Вандерлинден? – Незнакомец протянул руку. – Аластэр Макфи к вашим услугам. – У него были дружелюбные карие глаза с темными кругами – возможно, из-за болезни.

Томас знал это имя. В Торонто Джеггард сказал ему, что этот человек проводит его к намеченной цели.

– Мы переночуем здесь, – сказал Макфи, поднимая чемодан Томаса. – А утром отправимся в горы.

Томас пошел за ним по берегу к деревне. Нужно было пробраться сквозь большую толпу островитян, которые наблюдали за каким-то действом, происходящим на мелководье примерно в двадцати футах от берега.

– Это свадебная церемония, – сказал Макфи. – Давайте подождем, когда они закончат. Пройти мимо – невежливо.

Томас с интересом смотрел на происходящее. Молодая женщина с длинными черными волосами и в яркой накидке стояла в воде перед выстроившимися в шеренгу мужчинами разного телосложения и возраста, на которых были белые набедренные повязки. Она подошла к самому молодому на вид мужчине в ряду и обняла его.

– Это ее жених, – сказал Макфи.

Девушка оторвалась от него и пошла по воде вдоль ряда мужчин, останавливаясь напротив каждого из них с широко открытым ртом. Каждый мужчина по очереди наклонялся вперед, словно чтобы ее поцеловать, но вместо этого плевал ей в рот. Она старательно показывала, как глотает плевок.

Дойдя до конца шеренги, она вернулась к жениху и снова обняла его. Потом свадебная свита вышла из моря и влилась в толпу зрителей на берегу; все стали смеяться и обниматься.

– Выглядит не слишком гигиенично, – сказал Томас, когда Макфи снова направился к деревне.

– На самом деле они плюют ей в рот морскую воду, – сказал Макфи. – Большинство этих людей зависят от моря, поэтому они женятся, стоя в воде. Невеста на самом деле выходит замуж за всех этих мужчин, даже если в настоящий момент ее мужем является только один. – Он закурил. – Здесь многие мужчины тонут, или их убивают акулы, или они пропадают в море. Поэтому на невесте женятся все родственники жениха – как своеобразная гарантия. Если ее муж погибнет в море, один из них обязан взять ее в жены. – Он рассказывал это в перерывах между долгими затяжками.

– Как странно, – сказал Томас.

– Когда поживешь здесь какое-то время, – сказал Макфи, – все это кажется более чем осмысленным.

Они отошли от берега и двинулись по песчаной улице с шаткими бамбуковыми домами, крытыми жестью. В конце улицы стояло более крупное строение. Над входом была облупившаяся выцветшая надпись, сделанная красной краской: «Отель „Экватор“».

– Вот мы и пришли, – сказал Макфи, открывая перед ним дверь.

Внутри за стойкой сидел толстый островитянин. У него были глаза навыкате и расплывшееся мясистое жабье лицо. Он бесцеремонно поздоровался с Макфи.

– Значит, твой гость приехал, – сказал он.

– Да. Мы оба переночуем здесь сегодня, – сказал Макфи. – Мы уезжаем завтра.

– Я дам ему комнату рядом с твоей, – сказал владелец гостиницы. Он встал из-за стойки. На нем был только саронг, и, встав, он начал вертеть руками что-то похожее на спичку, каким-то образом прикрепленную к его огромному животу. Томас заметил, что он крутил ее даже во время ходьбы. За основным зданием был ряд хижин, крытых пальмовыми листьями.

Хозяин открыл дверь одной и ушел, сказав, что обед будет подан через час.

Томас вошел в свою хижину и положил чемодан. В комнате были только бамбуковый стул, крючок для одежды и железная кровать с москитной сеткой, нависавшей над ней, словно клочья облаков.

Отдельная хижина служила общественным душем и туалетом. Томас сразу же принял душ. Посмотрел на себя в старое испорченное зеркало и увидел, что на его щеках – такая же щетина, а рубашка столь же грязна, как и у Макфи. Пока он брился, его донимали москиты и множество маленьких ос, которым, судя по всему, ничего не стоило проникнуть сквозь бамбуковые стены душевой хижины.

Когда он наконец попал в столовую – еще одну дырявую хижину с несколькими бамбуковыми столами и стульями, – Макфи уже ждал его. Они пили теплое пиво прямо их бутылок, пока владелец не подал ужин, состоявший из консервированного тунца и консервированной картошки на мятых жестяных тарелках.

Когда ужин был на столе, Томас спросил Макфи о спичке, прикрепленной к животу владельца.

– Вы не захотите слушать про это, пока не закончите ужинать, – сказал Макфи.

Томас не настаивал. Еда была такой же неаппетитной, как и на «Иннисфри», но он был очень голоден с дороги.

Макфи съел всего несколько ложек, а потом выпил еще одну бутылку теплого пива.

– Это единственная жидкость, которой я здесь доверяю, – сказал он.

Потом закурил сигарету и рассказал Томасу немного о себе. Австралиец с юридическим образованием. Ему захотелось более интересной жизни, чем в адвокатской конторе, поэтому последние десять лет он работает агентом различных судовых страховых компаний и сыскных агентств – таких, как агентство Джеггарда. За эти годы он побывал на всех островах, даже на самых отдаленных, которые лежат на морских путях. Он выдохнул и обвел комнату рукой.

– Все это, – сказал он, – возможно, не очень вам нравится. Но, поверьте мне, это просто рай по сравнению с некоторыми местами, где я побывал. – Слова его были окутаны дымом, как будто их произносил дракон. – И вы удивитесь, сколько иностранцев остаются навсегда в этих забытых богом уголках мира. Я слышу о них в путешествиях. Со многими я знаком. Как с Роулендом.

– Значит, вы знаете его? – спросил Томас.

– И неплохо, – сказал Макфи. – Он спускается в город регулярно, как часы, чтобы встретить почтовый пароход. И однажды я был у него в гостях там, в горах. Он знает о людях с этих островов больше, чем кто-либо, кого я знаю. Я послал ему письмо в горы, когда Джеггард связался со мной. Он знает, зачем вы приехали к нему. Он нас ждет.

– Так значит, он не здесь, не в городе? – спросил Томас. Он-то надеялся быстро покончить со всем этим. – Он живет недалеко?

– О нет, если бы так, – сказал Макфи. – Он живет достаточно далеко.

– А мы увидим его завтра?

– Это невозможно, – сказал Макфи. – Его дом – высоко в горах, и чтобы туда добраться, нужно два дня. Как я уже сказал, я был там однажды и не пошел бы туда снова, если бы Джеггард мне за это не платил.

– Почему? – спросил Томас.

– Тяжелый маршрут, – сказал Макфи. – Довольно сложная местность. Но самое главное – некоторые туземцы могут оказаться не слишком доброжелательны…

Они вышли из хижины-столовой и пошли на террасу над лагуной, где некоторые островитяне ловили рыбу при свете фонарей – уже было очень темно.

Хозяин принес еще пива и зажег свечу на столе. Томас опять заметил, как он покручивает прутик на животе. Когда он ушел, Томас снова спросил об этом Макфи.

– Ладно, теперь я расскажу, не рискуя испортить вам аппетит, – сказал Макфи. – Это «гвинейский червь».

Томас никогда о таком не слышал.

– Глист, которого можно заработать, если пьешь неочищенную воду, – сказал Макфи. – Поэтому я и предпочитаю алкоголь. Черви могут вырастать длиной до трех или четырех футов. Иногда они высовывают голову наружу. Островитяне пытаются вытянуть их, наматывая на палочку и вытаскивая понемногу каждый день. Обычно это не помогает. – Он заметил ужас на лице Томаса. – Теперь вы понимаете, почему я не стал рассказывать за столом, пока вы не закончили, – сказал он. – Будьте осторожны здесь с водой. И то же самое с фруктами и овощами – никогда не ешьте такого, что нельзя очистить от кожуры. Вода и еда – ваши враги. – Он затянулся. – Я курю эти сигареты только для того, чтобы отгонять москитов! – Его смех потонул в клубах дыма.

Томас все еще думал о глистах.

– По-моему, это страшно, – сказал он.

– Говорят, хуже всего самки, – сказал Макфи. – От них сложнее всего избавиться. Если у мужчины в этих местах плохая жена, ее называют «гвинейской глистой». – Он улыбнулся. – В такой ситуации говорят, что «глиста» взяла все в свои руки, и муж может только иногда высовывать голову.

Пока Томас думал об этом, Макфи пустился в рассуждения о разных опасностях для здоровья, с которыми он сталкивался за время работы, в том числе – о проказе. Еще он говорил о рискованности путешествий в непрочных лодках во время тайфунов, и о том, что он называл «недружелюбным обычаем» некоторых людей, с которыми вынужден был иметь дело.

– Вы женаты? – спросил Томас, которому было интересно, какая женщина может мириться с такой жизнью. – У вас есть жена?

– Жена? – Макфи выдохнул сигаретный дым, закашлявшись. – Никогда в жизни. – Он сплюнул и засмеялся. – Если только она не голландская.

«Голландская жена»! Опять эти слова! Их произносила мать Томаса. Их произносил судья, ее отец. Их произносил Роуленд. Но Макфи, похоже, имел в виду что-то другое.

– Вы о чем? – спросил Томас.

– Вы не знаете, что такое «голландская жена»? – сказал Макфи. – Здесь это довольно привычная вещь. Это подушка, которую кладут между ног ночью – подушка для бедер.

Томас был озадачен.

– А зачем это нужно? – спросил он.

– Чтобы не было потницы, – объяснил Макфи. – Если вы живете в этом климате достаточно долго, надо класть что-нибудь между ног на ночь, иначе обязательно заработаете потницу и инфекции.

– А-а, – сказал Томас, наконец осознав, что Макфи употребляет это выражение в другом смысле. – Но почему она называется «голландской женой»?

– Даже не знаю, честно говоря, – сказал Макфи. – Но на этих островах когда-то были голландские колонии. Может, от них и пошло. Не очень-то лестно звучит по отношению к голландским женщинам, правда?

Они допили пиво, и Макфи встал.

– Пора бы нам завалиться спать, – сказал он. Речь его стала несколько невнятной. – Завтра будет тяжелый день. У вас есть пара сапог и какая-нибудь старая одежда, которую не жалко испортить?

– Да, есть, – сказал Томас. Он тоже встал, и его тоже немного качало – отчасти потому, что он был пьян, отчасти потому, что тело никак не могло понять, что оно уже не на корабле в море.

Оказавшись в кровати, он лежал и с изумлением думал о том, что находится в бамбуковой хижине, на крошечном острове крошечного архипелага за полмира от дома. Он слышал ночные звуки странных животных, храп Макфи, доносившийся сквозь бамбуковые стенки из соседней хижины. Он был измотан, но боялся, что ему предстоит бессонная ночь под рваной москитной сеткой. Он не переставал думать о «гвинейском черве», о том, как ужасно, когда такой глист живет у тебя внутри. А последней его сознательной мыслью было то, что между его ног течет пот, и как было бы хорошо и удобно положить туда «голландскую жену».

6

Томас Вандерлинден проснулся на рассвете и через оконный проем в бамбуковой стене смотрел, как солнце медленно расправляет крылья, словно огромная райская птица. Тысячи других тропических птиц пропели ему свои приветствия. Томас встал и оделся. Макфи уже проснулся, и они пошли в столовую поесть фруктов и выпить мерзкого кофе. Потом вместе двинулись на берег. Макфи нес рюкзак, в котором тяжело позвякивали бутылки.

Рядом с пристанью около двух каноэ, выдолбленных из цельного ствола дерева, их ждали четыре мускулистых островитянина. Все пожали друг другу руки; у островитян хватка оказалась удивительно вялой для таких сильных на вид мужчин. Макфи сел в одно каноэ, Томас – в другое, и они отправились в путь.

Сначала они плыли вдоль берега, всего в ста ярдах от него. На черном песке стоял лес пальм; и все они были поражены какой-то древесной желтухой. Ветер освежал и отгонял москитов, но оставлял на губах соленый привкус. Томас почти все время дремал, убаюканный ритмичным плеском весел. Около полудня гребцы переговорили друг с другом, а потом направились к берегу. Вынули корзину с фруктами из первого каноэ, и все устроились на песке, чтобы поесть.

Томас снова подивился мускулам гребцов.

– Они выглядят такими сильными, – сказал он Макфи. – Почему же у них тогда такие слабые рукопожатия?

– Отчасти это вежливость, – сказал Макфи. – Но, кроме того, они пытаются скрыть свою силу. Особенно от потенциальных врагов.


Каноэ продолжали плыть вдоль берега. Через некоторое время обогнули мыс и вошли в залив, который сначала показался бухтой, но на самом деле был устьем реки с коричневатой водой. Вверх по этой реке они и продолжили свой путь.

– Как называется эта река? – спросил Томас у Макфи, каноэ которого шло рядом.

Макфи, наполовину дремавший с сигаретой в зубах, бросил то, что от нее осталось, в воду. Окурок зашипел, но через секунду оказался в пасти длинной желтой рыбы.

– Забавно, – сказал Макфи, – но они не дают точных названий рекам, горам и всему такому. Им это, похоже, просто не нужно. Например, они называют эту реку «река-в-бухте-ведущая-в-горы».

Теперь, вдали от морского бриза, жаркий, словно в огромной сауне, воздух наполнился москитами и эскадрильями маленьких ос. Каноэ пробирались сквозь огромную топь, над которой нависали черные деревья со множеством сплетенных ветвей; их длинные корни оплетали весла. Воздух пах отвратительно, и даже от воды, казалось, шел серный запах всякий раз, когда ее рассекали весла. Иногда река становилась такой мелкой, что всем приходилось вылезать за борт и толкать каноэ через гнилое болото. Благо у Макфи были сигареты, которыми они могли прижигать раздувшихся пиявок.

Около четырех часов этого кошмарного дня путешествие по воде закончилось. Они вытащили каноэ на берег и накрыли их ветками; потом шли пешком, пока не добрались до мокрой поляны, где Макфи объявил стоянку. После того как они разбили лагерь, гребцы собрали влажные увядшие растения и разложили их вокруг этого места. Затем подожгли их, и растения начали тлеть, словно едкие благовония, вызывая у всех кашель.

Томас спросил, что это – еще один их ритуал, чтобы отгонять духов?

– Это хороший ритуал! – рассмеялся Макфи. – Да нет, они это делают, чтобы отогнать москитов. Иначе те сведут нас с ума! – Он выдохнул большое облако сигаретного дыма в воздух, будто помогая в борьбе с москитами.

Островитяне уже приготовили суп из плодов хлебного дерева и побегов бамбука, сваренных в жестяном котле с мутной водой. Одной ложки этого варева хватило, чтобы Томаса стошнило. Макфи предложил ему бутылку виски – одну из тех, которые нес с собой. Томас, весь потный и измученный, благодарно сделал несколько глотков, чтобы перебить жуткий вкус, оставшийся во рту после этого супа.

В шесть часов вечера вдруг наступила непроглядная темнота. Свет шел только от костра и алого круга тлеющих растений вокруг путешественников. Когда костер погас, все улеглись на бамбуковые циновки. Томас, лежа на спине, смотрел на удивительное множество звезд, мерцающих и живых, как будто он смотрит сверху на большой ночной город. Он был измучен и хотел спать, но злобный вой москитов над головой заснуть ему не давал.

Когда вой на мгновение прекращался, он знал, что сейчас москиты вгоняют в него лихорадку. Он отбивался от них, пытался защитить лицо, закрыв его руками, – пока не испугался, что может задохнуться.

Время текло медленно. Томас чувствовал, как земля под ним медленно ломает ему кости. Но, должно быть, он все же задремал, потому что на рассвете солнце вдруг посмотрело на него своим воспаленным взором. Москиты исчезли, воздух стал прохладным. Теперь он мог хорошо поспать; но островитяне уже проснулись и зажгли огонь, чтобы подогреть свой жуткий суп. Скоро настала пора трогаться дальше.


Теперь они шли по джунглям, которые делались все более густыми. Начался подъем, и Томасу приходилось все время при ходьбе немного наклоняться вперед; он, непривычный к таким нагрузкам, задыхался. Впереди себя он видел Макфи – тот пыхтел в облаке сигаретного дыма, отгоняющего насекомых. День становился все жарче, и этот подъем стал еще одной пыткой в душном аду, населенном миллионами пиявок, москитов и ос.

После бесконечного подъема, казалось, растянувшегося на многие мили, у Томаса так устали ноги, что он сомневался, сможет ли идти дальше. Он уже собирался сказать об этом Макфи, как вдруг вся группа остановилась. В густых джунглях была полная тишина, и островитяне нервно вглядывались в окружавший мрак. Главный гребец что-то сказал Макфи и показал на дерево перед ними. Там, на суку без листьев, была подвешена за ноги мертвая птица с цепочкой из блестящих ракушек на растрепанной шее.

Какое-то время гребец нервно разговаривал с Макфи. Наконец они о чем-то договорились.

– Ну вот, – сказал Макфи Томасу, – дальше они не пойдут. Они будут здесь дожидаться нашего возвращения. – Он показал на птицу. – Это предупреждение хупу.

– Что это значит? – спросил Томас.

– Хупу – горное племя, – ответил Макфи. – Известно, что они не очень дружелюбны к береговым островитянам. Я не виню их в том, что они не хотят идти дальше.

Он снова закурил и медленно выдохнул дым.

7

Макфи и Томас пошли вперед одни. Они с трудом пробирались сквозь заросли папоротников, высоких, как деревья; вдруг тишину вокруг нарушило громкое кваканье, будто они потревожили обиталище гигантских жаб. Издали послышался звон, словно от колокольчиков.

– Стойте абсолютно неподвижно! – сказал Макфи.

Папоротники с обеих сторон раздвинулись, из них вышла дюжина самых свирепых на вид людей, каких Томасу когда-либо приходилось видеть. Их воспаленные глаза были обведены красной краской, а на лицах нарисованы белые полосы. Но еще более ужасающими они выглядели из-за длинных деревянных клювов, приделанных к их носам, – из них-то и раздавались квакающие звуки. Дикари были почти голыми, а в руках держали пучки тонких дротиков.

Томас увидел, откуда шел звон. У некоторых из воинов были маленькие, как у коров, колокольчики, болтающиеся на кольцах, прикрепленных к мошонке.

Кваканье стало оглушительным. Один воин протянул руку и потрогал рукав рубашки Томаса. Томас отшатнулся и хотел бежать.

– Не делайте ничего, что может их разозлить, – сказал Макфи.

Воины внимательно изучили путешественников, потом отконвоировали их из леса гигантских папоротников на тропинку, проторенную сквозь джунгли. Их вели примерно милю по тропинке, пока наконец все не пришли на большую поляну. Появилась еще одна большая толпа воинов с клювами, раскрашенных так же; все они громко квакали. Они провели Томаса и Макфи через калитку в высоком заборе в деревню из хижин, крытых пальмовыми листьями. Сотни голых женщин и детей, без клювов, но раскрашенных так же страшно, как и воины, приветствовали их. Воздух был полон одним гигантским «К-В-А-А-А».

Томас был в ужасе; он пожалел, что вообще отправился в это кошмарное путешествие.

Кваканье прекратилось. Томас подумал: что-то случилось с его ушами, поскольку сначала он не слышал вообще ничего. Но через несколько секунд смог различить щебет птиц из большой хижины, дверь которой обрамлял десяток черепов, среди которых были и человеческие. Из-за этой двери появился старик. Его лицо было раскрашено так же, как и у всех остальных, но оставалось без клюва, и голым он тоже не был. Напротив, он был одет в длинный разноцветный плащ, колыхавшийся при каждом его шаге. С минуту он смотрел на путешественников, затем воздел руки и издал громкий птичий крик.

Вдруг, как по волшебству, сотни кусочков плаща поднялись в воздух. Томас с изумлением осознал, что это на самом деле маленькие птицы, а плащ сделан из сетки, на которой они сидели. Они порхали вокруг головы этого человека с неистовым щебетом и писком.

Он закричал по-птичьи еще раз, и все птички спустились обратно и шумно расселись на сетке его плаща. Он был чем-то вроде ходячего дерева с гнездами. Теперь он двигался к чужакам, сверкая безумными красными глазами.

В этот момент Макфи положил руку Томасу на плечо.

– Не волнуйтесь! – прокричал он, заглушая птичий гомон. Затем открыл рюкзак и вытащил из него бутылку виски. Протянул ее человеку-птице, который жутко улыбнулся и взял у него бутылку. Потом показал на Томаса и что-то крикнул толпе. Все громко засмеялись – искренним восторженным смехом. Воины стали отвязывать свои клювы, и все – мужчины, женщины, дети – похоже, расслабились.

– Они смеялись над вашим испугом, – сказал Макфи Томасу. Теперь он тоже выглядел непринужденно. Человек-птица снова что-то сказал ему, они проговорили какое-то время и посмеялись. Потом человек-птица, крепко сжав бутылку, пошел обратно в свою хижину.

– Это шаман, – сказал Макфи Томасу. – Он спросил меня, насколько эффектна такая раскраска. Он говорит, это новый дизайн, и поначалу они даже пугались друг друга. Я сказал ему, что он очень страшный. Он еще хотел знать, сработала ли мертвая птица на дереве. Я сказал ему, что она безумно напугала людей с побережья. Он был доволен.

Томас почувствовал себя идиотом.

– Так это просто спектакль? – спросил он. – Вы хотите сказать, это что-то вроде Хэллоуина?

– Вообще-то есть одно большое отличие, – сказал Макфи. – Если бы мы не показались им по-настоящему испуганными, они бы оскорбились. И тогда вполне могли бы нас убить, вот и все.


В этот вечер для гостей был устроен специальный праздник жареного кабана и ананаса. Томас и Макфи сидели на корточках вокруг большого костра на деревенской площади вместе со всем остальным племенем.

– Основным блюдом запросто могли оказаться мы, – сказал Макфи, когда они начали есть.

Томас не был уверен, что он говорит это серьезно: хупу были очень дружелюбны. Они пообещали ему продемонстрировать свое мастерство после праздника – в качестве компенсации за то, что так его напугали. А Томас хорошо поел и выпил несколько кокосовых скорлупок пальмового вина.

После празднества все перешли в другую часть деревни и при лунном свете сели на корточки на площадке с хорошо утоптанной землей перед хижиной с матерчатым занавесом. Пока сидели и ждали, все оживленно переговаривались, предвкушая зрелище. Томасу казалось, что он на представлении в театре большого города – если не обращать внимания на то, что их окружали девственные джунгли, и москиты уже начинали свое ночное буйство. Театральное освещение состояло из нескольких тлеющих факелов, огромной луны и ошеломляющего количества звезд. Зрители, конечно, совсем не походили на тех, которых он мог видеть в театрах: сборище голых мужчин, женщин и детей, чьи лица до сих пор оставались ужасно разукрашенными.

Последним пришел шаман. Его плащ был весь увешан птицами, которые теперь успокоились на ночь и молчали. Он подал знак, и занавес убрали.

Томас, голова у которого кружилась от пальмового вина, сосредоточился на сцене, открывшейся перед ним.

Он приготовился смотреть спектакль, но вместо этого увидел на бамбуковом помосте выставку из дюжины фигур, вырезанных с поразительным мастерством. По всей видимости, они изображали сцену битвы из какой-то войны племен. Некоторые удерживались на одной ноге или изгибались назад, будто при падении. Другие уклонялись от удара топора или вражеского копья. Некоторые только что не взлетали в прыжке, словно атакуя врага.

Томас был восхищен невероятным мастерством резчиков, которые смогли вложить в эти неодушевленные фигуры такую энергию и жизненную силу; он подумал, что их можно сравнить с великими скульптурами эпохи Ренессанса.

А потом фигуры задвигались. Сначала Томас не мог поверить своим глазам. Как будто он стоял в музее, любуясь какой-то статуей, и вдруг увидел, как она шевелится. Эти фигуры, которые показались ему вырезанными из дерева, на самом деле оказались живыми воинами хупу.

Следующие полчаса на сцене эти воины принимали невероятно разнообразные позы, и многие были настолько замысловаты, что Томасу трудно было представить, как человеческое тело может находиться в таком положении хотя бы какое-то время. Зрители смотрели, явно восхищаясь этим спектаклем, показывая на фигуры и шепотом высказывая друг другу свой восторг.

Наконец шаман дал сигнал к окончанию, и воины на сцене тут же расслабились, глубоко дыша и массируя свои напряженные мускулы. Зрители закричали в знак одобрения; птички шамана проснулись и тоже защебетали, занавес опустился.


Томас поднялся на ноги, как и все остальные. Все его тело ныло от сидения на корточках, и потому он еще больше восхищался мастерством актеров хупу. По словам Макфи, они занимались этим искусством с детства – так же, как дети в других странах играют в бейсбол или футбол.

Теперь один из воинов хупу повел двух гостей из деревни по тропинке через джунгли. В лунном свете на расстоянии ста ярдов была видна хижина. Воин подал им знак идти дальше, но сам двинулся обратно в деревню.

Когда Томас и Макфи приблизились к хижине, их оглушил ужасный запах – как от миллиона протухших рыб.

– Он идет отсюда, – сказал Макфи, показывая на большое дерево рядом с хижиной. – Они называют его «вонючим деревом». Запах идет от его плодов.

Томас, который лопался от еды и пальмового вина, почувствовал, что его сейчас стошнит. Сначала он подумал, что плоды вонючего дерева – это черные предметы, свисающие с ветвей. Но некоторые взлетели, когда путешественники подошли ближе.

– Летучие мыши, – сказал Макфи. – Для них это безопасное место. Этот запах отгоняет змей. – Потом он показал на плоды на дорожке, похожие на небольшие белые орехи.

– Вот они. Старайтесь на них не наступать. – Он аккуратно оттолкнул один ногой, и среди общей вони возникло зловоние, как от давно лежащего трупа.

Томаса вырвало.

– Я не смогу здесь оставаться! – сказал он.

– Привыкнете, – сказал Макфи. – В любом случае, это лучшее место, чтобы провести ночь в джунглях. Эта вонь не нравится даже москитам. Похоже, что запах впитывается в кровь, и потом они не будут нас трогать еще целый день.

– Но почему мы не можем переночевать в деревне? – спросил Томас.

– Это еще одно табу – на случай, если в нас скрываются вражеские духи, – объяснил Макфи. – Роуленд, вероятно, сказал бы, что это очень практично, потому что защищает их от болезней, которые могут прийти с побережья.

Сама хижина внутри была довольно чистой. Они легли на земляной пол, и Макфи закурил сигарету. Запах дыма был очень слабым.

Томас не мог не заметить, что москиты над головой здесь не воют. Он лежал и – это следовало признать – постепенно привыкал к немыслимой вони. По правде говоря, он даже начал различать в ней некоторую сладость. К тому моменту, как Томас заснул, он уже спокойно ею дышал.


Они покинули хижину на следующий день рано утром. Шел дождь – как, похоже, всегда по утрам в этих местах. Отчасти их защищал от дождя навес, образованный листвой деревьев. Никто в деревне хупу не проснулся, только где-то лаяли собаки. Они пошли дальше, и Томаса Вандерлиндена так замучила жажда, что он решил было попить воды из коричневого потока, который бежал вдоль тропинки.

– Не надо, – сказал Макфи и вынул бутылку спиртного из своего рюкзака. – Лучше выпейте вот это.

– Мне же нужна именно вода, – ответил Томас, соблазненный ручьем, несмотря на его отталкивающий цвет.

Макфи покачал головой.

– Пальмовое вино лишило вас рассудка, – сказал он. – Поверьте мне, при любых обстоятельствах лучше похмелье, чем гвинейский червь.

Ужасный образ оказался самым лучшим аргументом, и Томас смирился со своей жаждой.


Через час ходьбы земля постепенно стала ровнее. Как Макфи и обещал, москиты совершенно ими не интересовались после ночи, проведенной под вонючим деревом, и от этого было намного легче. Потом они набрели на кокосовую рощу. Макфи показал Томасу, как расколоть кокос так, чтобы добраться до молока.

Ближе к вечеру джунгли стали более редкими, и в конце концов путешественники совсем вышли из них на равнину, которую, похоже, когда-то возделывали, хотя сейчас эти поля заросли высокой дикой травой. Теперь они шли по открытому пространству, и по-прежнему лил сильный дождь.

– Потерпите, уже недолго, – сказал Макфи.

Вскоре они пошли по протоптанной дорожке из красной земли, а еще через некоторое время – по дороге из битого камня. Потом обогнули низкий холм, и в ста ярдах Томас увидел дом, который выглядел вполне современно.

– Пришли, – сказал Макфи. – Здесь живет Роуленд. Раньше это был медицинский центр.

То было деревянное бунгало с дощатой крышей, окруженное изящной верандой в колониальном стиле. Лаяли собаки. Три человека сидели на веранде в ожидании гостей.

8

Томас Вандерлинден подходил к бунгало, и его очень интересовало, каким окажется человек, которого он сейчас увидит. Однако он заставлял себя идти медленно, немного отстав от Макфи.

Две тощие коричневые собаки спрыгнули и побежали через колючую лужайку встречать их; они лаяли, но при этом виляли хвостами совсем не грозно. Обнюхали каждого из посетителей, потом проводили их вверх по трем ступенькам на веранду, где мужчина и две женщины сидели на ротанговых стульях с высокими спинками. Мужчина, который в этот момент читал, положил книжку на пол и встал, чтобы поздороваться с пришедшими. Он мягко спустил вниз черную кошку, которая лежала, свернувшись клубочком, у него на плечах.

Томас узнал того самого Роуленда Вандерлиндена, которого видел на старой фотографии. Короткая борода и длинные волосы теперь поседели, морщины на тонком лице стали глубже, хотя само лицо, казалось, изменилось не сильно. Глаза – голубые и слишком блестящие: возможно, от лихорадки. Одежда – белые рубашка и штаны, на ногах – сандалии. Кошка терлась о его ноги и разглядывала гостей; ее глаза были не по-кошачьи голубыми.

Роуленд Вандерлинден сначала протянул руку Макфи.

– Я рад видеть вас снова, – сказал он. У него был довольно низкий и слегка дрожащий голос. Лицо покрывали редкие оспины, а несколько передних зубов почернели.

– Я вас тоже, – сказал Макфи. Он представил Томаса. – Вот человек, который проделал весь этот путь, чтобы найти вас.

– Значит, – сказал Роуленд, протягивая руку, – вы – сын Рейчел.

Он прищурился, будто пытался найти в нем черты матери. Рука у него была сухая и прохладная.

– Как поживает ваша мама?

Он спросил очень тихо, как будто это касалось только их двоих.

– С ней все в порядке, – сказал Томас.

– Хорошо, – сказал Роуленд. – Вы расскажете мне все о ней позже.

Потом он жестом показал на старшую из двух сидящих женщин.

– Моя супруга, – сказал он, подчеркивая это несколько позабытое слово.

Супруга была крепкой островитянкой, закутанной в простые зеленые одежды. У нее были мешки под глазами, а длинные черные волосы тронуты сединой.

– А это наша дочь, – сказал он, кивая в сторону молодой женщины с блестящими черными волосами и таким же крепким телом, как у матери. Она была одета в синие одежды, украшенные цветами. Роуленд что-то сказал им на их языке.

Глаза женщин на мгновение заблестели, когда они разглядывали Томаса.

Он заметил, что каждая над левым ухом носила белую орхидею и что из их одеяний, как раз между грудями, выступал край татуировки – лепестки красного цветка. Но его в первую очередь интересовал Роуленд; как невероятно, думал он, что этот вот человек, о котором он в первый раз услышал всего несколько недель назад, когда-то был мужем его матери. Он пытался представить их вместе много лет назад, но безуспешно.

Черная кошка теперь легко запрыгнула с пола на плечи Роуленду. Потянулась оттуда к его лицу и долго смотрела своими глубокими голубыми глазами в глаза Томасу, как бы оценивая его. Роуленд стоял спокойно, пока она изучала гостя. Обе женщины тоже смотрели; потом кошка вдруг потеряла к нему интерес и снова спрыгнула на пол. Роуленд что-то сказал, и женщины закивали. Он повернулся к Томасу.

– Здесь очень серьезно относятся к кошкам, – сказал он. – Похоже, вы прошли испытание.

На полу кошка вгрызлась в свой живот, пытаясь поймать блоху.


Томас Вандерлинден и Макфи все еще неловко стояли на веранде. Теперь супруга хозяина и его дочь встали со стульев. Роуленд отдал супруге книгу, которую читал. Обе женщины медленно отступили к дощатой двери и вошли в дом. Собаки и черная голубоглазая кошка побежали за ними.

– Женщины что-нибудь приготовят, – сказал Роуленд. – Вы оба наверняка хотите есть.

Томас сказал, что весь день его немножко подташнивает.

– Ах да, тошнота, – сказал Роуленд. – Местная болезнь. Со временем мы так привыкаем, что уже не замечаем ее.

Макфи кивнул и закурил.

– Надеюсь, – сказал Роуленд Томасу, – что вы не сочли невежливым то, что я не представил супругу и дочь по имени.

Томас действительно обратил на это внимание.

– Здесь, в горах, – сказал Роуленд, – люди открывают свои имена только тем, кого знают уже долгое время. Они всегда боятся, что чужой человек сможет использовать их имя в разных заклинаниях и проклятиях.

Томас ожидал, что Роуленд как-нибудь пошутит на эту тему, но тот и не думал.

– Теперь перейдем к более неотложным делам, – сказал Роуленд. – Я провожу вас в комнаты. Сможете помыться, а потом мы выпьем перед ужином.

Он провел Томаса и Макфи вокруг веранды в заднюю часть Дома, где было несколько дощатых дверей, расположенных в ряд. Он открыл первую и сказал Томасу:

– Надеюсь, здесь вам будет достаточно удобно.

В этой небольшой комнате стояла кровать с москитной сеткой и стол с битым тазом и большим кувшином воды. Над маленьким комодом, на котором лежало белое полотенце, – старое зеркало. С крючка на стене свисал зеленый халат, а на плетеном стуле под ним лежала пара сандалий.

– Вы можете снять свою мокрую одежду и повесить ее сушиться, – сказал Роуленд. – В халате вам будет удобнее.

Потом он проводил Макфи в соседнюю комнату.

Томас разделся и тщательно вымылся, стирая с себя всю грязь, которая пристала к нему за время путешествия. А надев зеленый халат и сандалии, действительно почувствовал себя лучше.


Макфи, тоже в халате и сандалиях, уже сидел с Роулендом на веранде, когда Томас вышел к ним. Стемнело, и на столбе повесили фонарь. Девушка тяжело внесла поднос со стаканами и графином желтоватой жидкости и поставила их на столик. Томас знал, что ее полуприкрытые темные глаза на мгновение остановились на нем, прежде чем она зашла обратно в дом. Роуленд налил три стакана этой жидкости.

– Смесь джина с фруктовыми соками, – сказал он. Томас поднес бокал к губам и выпил. Напиток хорошо освежал, поэтому он выпил его залпом.

Девушка вышла снова, на этот раз – с маленькой тарелкой. На ней была рыба с крапчатым красным животом, размером с гольяна. Слишком маленькая, чтобы делить ее на троих.

Пару! – сказал Макфи. – Я не видел их уже много лет.

– У нас они тоже бывают нечасто, – сказал Роуленд. – Местный шаман услышал, что у меня сегодня гости, и прислал мне эту в подарок.

– Можно я буду первым? – спросил Макфи. Он взял рыбку за хвост, два раза лизнул ее живот и положил обратно на тарелку. – Прекрасно! – сказал он.

Роуленд протянул тарелку Томасу.

– Нет, спасибо, – сказал Томас. Макфи покачал головой:

– Ах, невежество чужаков! Если вы скажете «нет» пару здесь, в горах, это будет воспринято как очень плохие манеры, так что люди почувствуют себя просто обязанными отрубить вам голову – или что-нибудь еще.

– Мы не применяем здесь таких суровых наказаний, – сказал Роуленд, улыбаясь.

Томас немного смутился.

– Я сморозил глупость? – спросил он.

– Можно сказать и так, – ответил Роуленд. – Понимаете, этот дом находится на территории народа тарапа. «Тарапа» буквально означает «рыболизы». Эта рыбка очень редкая, ее можно поймать только в высокогорных речках. Крапчатая часть живота дает наркотический эффект. Тарапа их ловят неделями, иногда не удается поймать ни одной. Когда я впервые приехал сюда, я быстро обнаружил, что невозможно полностью понять тарапа, не попробовав пару. – Он взял рыбу и два раза лизнул ее брюшко. – По крайней мере, – сказал он, – она очень хорошо помогает при похмелье.

– Да-да, я могу это подтвердить, – сказал Макфи. Томас уже чувствовал себя немного навеселе от выпитого на голодный желудок.

– В таком случае, – сказал он, – я, пожалуй, тоже попробую.

Он взял рыбку за хвост и дотронулся до нее кончиком языка. Она была жесткая и с легким привкусом лакрицы. Томас лизнул ее смелее, потом еще раз.

После этого пару передавали по кругу и лизали, пока вкус почти совсем не пропал.

Девушка снова вошла, поставила еще один кувшин с джином и вышла. Роуленд наполнил бокалы.

На этот раз, когда Томас взял стакан, он обратил внимание на бисеринки пота на своей руке. И вдруг очень четко осознал, что по жестяной крыше колотит дождь, будто отбивая в барабаны замысловатые ритмы, предназначенные специально для него, Томаса. Он попытался расшифровать это послание, его рука со стаканом замерла на полпути ко рту.

Пока он так держал бокал, на его запястье сел москит. Москит сосал его кровь и при этом все время смотрел на него своими причудливыми глазами, большими, как коралловые наросты. И Томас как никогда раньше осознал, что это живое существо, создание из плоти и крови, такое же, как он сам. И позволил ему насосаться вдоволь и тяжело улететь.

А потом случилась ужасающая вещь. По полу, рядом с его ногами, к нему полз черный грызун – размером больше всех известных Томасу собак; у зверя была длинная морда, а сияющие глаза пристально смотрели на него. Томас попытался соскочить со стула и убежать, но будто завяз в каких-то невидимых зыбучих песках. Он попытался закричать, но смог издать только хрип.

Он услышал низкий голос Роуленда – будто эхо, он долетел откуда-то из-за тысячи миль:

– Все в порядке. Это просто маленький арат. Довольно безобидный. Он помогает отгонять паразитов.

Огромное существо проползло мимо Томаса. Оно стало крутиться вокруг Макфи, и его ужасающие клыки блестели в свете фонаря.

– Он ищет вшей, – гремел далекий голос Роуленда. – Главное – не двигаться, иначе может укусить.

Теперь арат снова подошел к Томасу. Тот почувствовал, как животное коснулось его усами, и приготовился к боли, но было только щекотно, когда оно дотрагивалось до его лодыжек. Он захихикал, а существо начало съеживаться и, превратившись в маленького черного зверька, быстро выбежало на улицу под дождь.

Томас хотел рассказать своим собеседникам о том, что сейчас видел, но язык его не слушался. Он знал, что они разговаривают, но не мог уловить суть: каждое слово, казалось, настолько перегружено скрытым смыслом, что он растерялся. Однако через некоторое время он снова мог следить за их разговором, и слова больше не казались такими многозначительными. Они обсуждали «за» и «против» плана по расширению пролива в рифах; говорили об умершем старом вожде, которого они оба знали; о том, что нужны рабочие места для молодых островитян; о неизбежном упадке традиционного образа жизни.

Похоже, что ни Роуленд, ни Макфи не заметили ничего странного в поведении Томаса, и он был этому рад.

Из дома вышла молодая женщина и что-то сказала Роуленду.

– Пора обедать, – объявил он.

Все пошли в дом. Пол и стены прихожей были украшены множеством раковин моллюсков и деревянных вещиц самых причудливых форм. Некоторые выглядели весьма сюрреалистично: кошки с оленьими рогами, собаки с челюстями рыбы-меч, птицы с человеческими лицами и печальными глазами. Все прошли за Роулендом через открытый дверной проем в столовую, освещенную фонарем-молнией. Большую часть комнаты занимал стол из темного дерева; на нем было три прибора. Стены украшали маски ярких устрашающих цветов; тем не менее, здесь было три шкафа, заполненных книгами в одинаковых коричневых переплетах – таких же, как та, которую Роуленд читал на веранде.

Со своего места Томас дотянулся до одной и пролистал ее. Страницы довольно сильно заплесневели, но все были заполнены энергичным неразборчивым почерком; записи, видимо, были сделаны недавно.

– Это мои записные книжки, – сказал Роуленд. – Я постоянно делаю заметки.

– Простите, – сказал Томас, ставя книжку на место.

– Ничего страшного, – сказал Роуленд, улыбаясь. – Этот вечер тоже появится в моих записях.

– Не очень захватывающее чтение, – сказал Макфи. Роуленд рассмеялся:

– Возможно. Однако, живя здесь, я видел такие вещи, о которых большинство антропологов только мечтает. Я надеюсь в конце концов опубликовать свои записи. Одна из главных проблем в нашем деле – когда исследователь умирает, его работа умирает вместе с ним.

Вошла девушка, неся деревянное блюдо, на котором лежали куски жареного мяса и овощи. Она поставила их перед Роулендом и ушла.

– Жареная индейка, – сказал он.

Мясо великолепно пахло. Томас наполнил свою тарелку и, взяв в рот первый кусок, сразу понял, что больше никогда в жизни ему не доведется попробовать чего-либо вкуснее. В комнате стояла тишина; все ели, и только иногда Макфи или Роуленд отпускали замечания насчет еды.

Когда они доели мясо и овощи, девушка принесла блюдо с какими-то тропическими фруктами на десерт. Роуленд предупредил Томаса, что они могут показаться несколько острыми. Первый кусок, однако, показался ему тошнотворно сладким. А потом у него во рту вдруг вспыхнул пожар. Роуленд и Макфи смеялись, когда он осушил целый стакан джина, пытаясь погасить этот огонь.

9

Они опять вышли на веранду. Ночь была черна, лил сильный дождь, и воздух казался даже слегка прохладным.

– Здесь в горах у нас бывает месяц прохладных ночей в это время года, – сказал Роуленд.

Он дал гостям накидки, сшитые, видимо, из кроличьего меха.

Томас почувствовал, что молчал слишком долго.

– Когда я плыл на шхуне с Гавайских островов, – сказал он Роуленду, – я встретил людей, которые были с вами знакомы. Их фамилия Беркли.

Роуленд кивнул, а заговорил Макфи.

– Ну и парочка! – сказал он. – Им не терпится сделать из островитян копии самих себя. Можно ли вообразить себе худшую судьбу?

– Боюсь, это произойдет довольно скоро, – сказал Роуленд. – Беркли похожи на большинство иностранцев, которые приезжают в эти места. Они считают, что им здесь нечему учиться. Они думают, что люди безграмотны, если не умеют читать. Как будто не безграмотные люди сочинили Библию – и всю эту литературу. Конечно, Беркли считают таких, как я, идолопоклонниками в полном смысле слова. – Его черные зубы сверкнули в свете лампы.

– Хорошо бы послать Беркли на время клумба, правда? – сказал Макфи. – Это их исправит. – Он рассмеялся и закурил.

Роуленд объяснил Томасу:

– Племя лумба живет на островах в тысяче миль к югу отсюда. Они печально известны тем, что делают трепанации. Сверлят дырочку в черепе прямо над лобной долей мозга. Они верят, что так они выпускают ядовитые газы, которые делают некоторых людей такими неприятными.

Томас пытался осознать это, но тут снова заговорил Макфи.

– Кстати, о ядовитых газах. По пути сюда мы наткнулись на хупу. Нам пришлось переночевать в хижине рядом с вонючим деревом.

– А, хупу, – сказал Роуленд. – Они великолепны!

– Расскажите Томасу о брачных колокольчиках, – сказал Макфи Роуленду, которого явно не нужно было долго уговаривать.

– Это обычай, который, насколько я знаю, существует только у хупу, – сказал Роуленд. – Все новобрачные воины первые шесть месяцев своего супружества должны носить маленькие колокольчики, прикрепленные к мошонке. Когда мужчина приближается к своей жене, чтобы заняться с ней любовью, считается, что звук колокольчика обладает силой отгонять злых духов. А когда они любят друг друга, звон должен так ублажить богов плодородия, чтобы они подарили этой паре ребенка. – Он засмеялся. – Но один старый шаман сказал мне, что на самом деле эти колокольчики вешают с весьма практичной целью. Ночью колокольчик позволяет родителям девушки убедиться, что муж выполняет свои обязанности. А с другой стороны, звон предотвращает супружескую неверность.

Они смеялись над этим, когда девушка вошла и принесла еще один графин желтого напитка из джина с фруктовым соком.

Когда она ушла, Макфи кивнул в ее сторону:

– Странный народ эти тарапа, правда? – спросил он у Роуленда.

– Да, в общем, это верно. Моя супруга и дочь – обе тарапа, – сказал он Томасу. – Это одно из наиболее увлекательных горных племен, в котором есть множество сект и тайных обществ. В сущности, все указывает на то, что тарапа живут здесь уже тысячи лет. – Сейчас он выглядел настоящим ученым, увлеченным своим предметом. – Эмпирическое правило в антропологии таково: чем древнее народ, тем труднее познать его обычаи.

Дождь тяжело стучал по крыше, а они сидели и пили джин.

– Я живу здесь уже много лет, у меня есть женщина и ребенок тарапа. Я узнал уже довольно много. Но еще больше они не могут или не хотят мне рассказать. Я надеюсь, что однажды они посвятят меня в свои секреты. Это будет настоящая удача для антрополога.

– Макфи сказал, что этот дом раньше был медицинским центром, – сказал Томас. – Значит, здесь когда-то был врач?

– Конечно, был – военный врач, офицер, – сказал Роуленд. – Большинство племен признают пользу современной медицины. Военным врачом был француз по имени Дюпон. Трудно себе представить более приятного человека, и ему здесь нравилось. Но он не мог ни на шаг продвинуться с тарапа. Понимаете, они верят в реинкарнацию. Полагают, что любую болезнь надо перетерпеть, потому что иначе она вернется в твоем следующем существовании даже в худшей форме. – Роуленд покачал головой. – Старина Дюпон. Можете себе представить, что такое мировоззрение оказалось для него тяжелым испытанием. Я спросил его, почему он не сказал им, что, к примеру, хинин – дар богов. Так он, возможно, добился бы какого-то успеха. Но он рациональный человек, ученый; он даже и не подумал бы говорить то, что считает абсолютной ложью. Он был по-своему так же упрям, как тарапа. Сейчас он работает на атолле Венува.

10

Дождь продолжал барабанить по крыше, а кувшин с джином снова опустел.

– Пойду принесу еще, – сказал Роуленд и зашел в дом.

Макфи зевнул и поднялся.

– Я пойду спать, – сказал он Томасу. – Уверен, что вам двоим нужно о многом поговорить. – Он наклонился поближе, сказал: – Перед сном убедитесь, что заперли дверь, – и ушел.

Томас задумался о том, что Макфи имел в виду. Но больше он думал о Роуленде Вандерлиндене, которого нашел, преодолев такое расстояние. Временами в этот вечер ему казалось, что Роуленд – не такой уж пожилой человек и его преждевременно состарил местный климат. Иногда же, напротив, он казался стариком, который чудесным образом сохранил юношеские энтузиазм и живость ума. Не важно. Томас не мог не восхищаться им как ученым и идеалистом, который посвятил свою жизнь этому далекому месту.

Роуленд принес еще джина.

– Значит, Макфи решил, что с него довольно? – сказал он. – Это предупреждение для нас. Давайте выпьем по последнему бокалу, чтобы отпраздновать встречу.

Он наполнил стакан Томаса, они чокнулись и выпили. Роуленд снова пристально посмотрел на него.

– Вы действительно очень похожи на свою маму.

Томасу говорили это и раньше. Он часто смотрел в зеркало, тщетно выискивая сходство, которое было так очевидно другим.

Теперь Роуленд начал очень дружелюбно расспрашивать его. Женат ли он? Кем работает? Есть ли у него братья или сестры? Потом он стал интересоваться Рейчел. Его потрясло, что она болеет, но еще больше его поразило то, что все эти годы она живет в Камберлоо.

– Я всегда представлял себе ее в Квинсвилле, в доме рядом с озером, – сказал он, качая головой: такого он явно не ожидал. Потом прищурился – он был весь внимание. – У нее есть… кто-нибудь?

– Да, есть, – ответил Томас. – Они дружат уже много лет, с моего детства. Он врач, сейчас на пенсии. Его зовут Джеремия Веббер. Он говорит, что был с вами знаком. Вы помогали коронеру, а он был тогда ассистентом.

– Веббер? – сказал Роуленд. – Да, кажется, я помню его. Но вы говорите, что она знакома с ним с вашего детства. Значит, не он ваш отец?

– Нет, – сказал Томас, – мой отец умер, когда я был совсем маленьким. Он погиб на войне. Поэтому она и хочет видеть вас. Она считает, что вы сможете рассказать ей о нем.

Казалось, Роуленд озадачен.

– Он просто появился однажды, назвавшись вашим именем, – сказал Томас.

Роуленд сидел неподвижно и не произносил ни слова. И Томас коротко пересказал ему историю Рейчел о том далеком дне, когда незнакомец постучал в ее дверь.

Роуленд выслушал его до конца.

– А! – только и сказал он, когда Томас закончил. Порыв ливня налетел на крышу с особым грохотом. Было уже далеко за полночь, и над ними жужжали москиты, тоже прятавшиеся от дождя.

– Значит, вы понимаете, о чем речь? – спросил Томас, когда стук дождя немного утих. – Вы знаете, кто он?

– Да, – сказал он. – Конечно, знаю.

– И вы вернетесь и поговорите с ней? Она просила напомнить вам, что вы однажды ей обещали: вы приедете, если будете ей нужны. – А потом Томас сказал то, о чем раньше не позволял себе и подумать. – Я не знаю, сколько она еще проживет. Ваш приезд будет для нее очень важен.

Роуленд не колебался:

– Конечно, я поеду с вами. Я не забыл о своем обещании. И я с удовольствием увижу ее снова. Хотя мы и разошлись, но никогда не поступали друг с другом непорядочно. Мы просто не смогли жить вместе. – Его черные зубы сверкнули. – Собственно говоря, я планировал написать книгу о своих исследованиях племени тарапа. Я возьму с собой некоторые из записных книжек и узнаю, что о них думают в университетском издательстве. Но вы должны понять – и сделать так, чтобы Рейчел это поняла: я не смогу остаться там надолго. Моя жизнь здесь.

Томас пришел в восторг, что все оказалось так просто.

– Когда мы отправимся в путь? – спросил он.

– Завтра утром, – сказал Роуленд. – Нет никакого смысла откладывать отъезд. – Он встал. – Пойдемте-ка спать. Я еще должен пойти и сообщить семье, что на некоторое время уеду. Не могу сказать, что это будет приятный разговор.

Он взял пару, лизнул и протянул ее Томасу.

– Лизните в последний раз, это поможет нейтрализовать джин.

Томас взял рыбу и дважды провел языком по ее крапчатой части, как Роуленд. Она прилипла к его языку, но вкуса в ней уже не было. Он нетвердо поднялся на ноги.

– Кстати, – сказал Роуленд, – обязательно вытряхните ботинки утром перед тем, как надеть их: здесь водятся скорпионы, ядовитые пауки и другие разнообразные насекомые, которые любят залезать в ботинки по ночам.

Томас поблагодарил за информацию – ив тысячный раз задал себе вопрос: почему существуют люди, которым хочется жить в таких местах? И снова ему показалось, что Роуленд прочел его мысли.

– Постороннему, – сказал он, – может показаться, что здесь – хаос. Но со временем понимаешь, что во всем этом есть некий порядок, настолько сложный, что его невозможно до конца ухватить. Может, если бы мы этот порядок постигли, нам не было бы никакой разницы, где жить. – Его лицо выглядело очень усталым. – Временами я думал, что, наверное, было бы лучше просто остаться дома и изучать неспешность перемен: смотреть, как выцветает рисунок на софе и все такое… Похоже, это устраивает большинство людей. Но для меня это – не жизнь.

Теперь Роуленд выглядел на свои годы, и Томас засомневался: сможет ли этот старик совершить сложное путешествие через джунгли к побережью? Потом проплыть на корабле полмира? А потом вернуться обратно? Он думал об этом, когда Роуленд пожелал ему спокойной ночи и вошел в дом. Томас встал, но ему пришлось схватиться за стул, чтобы не упасть. Ступая твердо, насколько мог, под аккомпанемент дождя он пошел вокруг веранды до своей комнаты.

11

В комнате горела свеча – шипя, когда над ней сгорали ночные бабочки и москиты. На столе около свечи стояла красная орхидея в зеленой вазе. Томас опять обратил внимание на стук дождя по крыше. Стук этот претерпел еще одно важное изменение высоты и ритма, и казался уже не случайным творением природы, а чем-то искусственным и полным значения. Но Томас был слишком изумлен и утомлен, чтобы думать об этом. Он сбросил сандалии. Ночь была прохладной, поэтому он остался в халате. Задул свечу и лег в постель, натянув вокруг себя москитную сетку. Несколько москитов, которым удалось проникнуть внутрь вместе с ним, жужжали над головой. Он устало поборолся с ними, но, не закончив, уснул.

А через некоторое время услышал, как скрипнула дверь. Должно быть, дождь прекратился, потому что взошла луна, и теперь она освещала всю комнату. Он хотел повернуться к двери, но почувствовал, будто тяжелый камень лежит на нем и прижимает его к постели.

К кровати с двух сторон приблизились две фигуры. Он попытался заговорить, но смог выдавить из себя только стон. Кто-то поднял москитную сетку, и в лунном свете он ясно увидел двух женщин: он был уверен, что это супруга и дочь хозяина. Но он не мог точно понять, кто из них кто. Они надели страшные деревянные маски, похожие на те, что он видел на стенах столовой. Их массивные тела были полностью обнажены и блестели от масла. У каждой от шеи до пупка тянулась татуировка в форме замысловатой красной орхидеи. В самой середине этого цветка сидело огромное насекомое, и его татуированные глаза светились желтым в лунном свете.

Одна из женщин склонилась над ним и распахнула его халат. Вторая вынула маленькую коробку, открыла крышку и вытряхнула что-то ему на живот – что-то легкое и холодное, похожее на засохший лист. И лист начал двигаться. Он тихо пополз по его телу на грудь, потом к лицу. Кряхтя от усилий, Томас смог поднять голову на несколько дюймов, чтобы посмотреть.

На его груди, подняв хвост для удара, сидел огромный скорпион. Томас весь сжался, приготовившись к боли. Но вдруг скорпион развернулся и стал двигаться по его телу в обратном направлении, по животу и вниз, вниз… Он всхлипнул и напряг тело в ожидании мучительного укуса.

В этот момент женщина опустила коробочку на скорпиона и сняла его с Томаса. Он готов был заплакать от облегчения и радости. Теперь на кровать тяжело залезла вторая женщина. Оседлала его и посмотрела ему в глаза сверху вниз. Через дырки в маске он мог видеть темные влажные глаза. Была это мать или дочь – его уже не интересовало. Волна эйфории охватила его, когда она погрузила его в свою мягкую, влажную теплоту. Она раскачивалась вперед-назад, вперед-назад. Он не мог больше сдерживаться. Он испустил громкий крик наслаждения.


Макфи зашел в комнату, натягивая халат. – С вами все в порядке? – спросил он. – Что случилось?

Томас, обнаружив, что уже способен двигаться, запахнул халат и поднял москитную сетку. Маленькая комната была ярко освещена луной; женщин не было.

– Я… Простите, – сказал он. – Мне показалось, что здесь кто-то есть. Смотрите, – сказал он. На полулежала разбитая ваза и выпавшая из нее красная орхидея.

– Наверное, это кошка, – сказал Макфи. – Мне кажется, я видел, как она отсюда выбегала. Ваша дверь была открыта нараспашку. Я же велел вам ее запереть. Закройте ее теперь за мной.

Он ушел, а Томас задвинул засов и вернулся в постель. Он долго лежал, пытаясь восстановить в сознании тот странный сон – если это был сон. Но с таким же успехом он мог рассматривать контуры предмета через матовое стекло – бесполезные усилия его истощили. Он крепко уснул.

С первыми лучами солнца его разбудил крик петуха. Томас чувствовал себя вполне бодро, несмотря на джин, выпитый накануне. Он вылез из постели и внимательно осмотрел комнату, но не смог найти никаких признаков того, что здесь кто-то побывал; только красная орхидея на полу кишела муравьями. Он взял цветок большим и указательным пальцем, пошел на веранду и выкинул его вместе с крошечными хищниками в высокую мокрую траву.

12

Томас Вандерлинден оделся и обошел веранду к парадному входу. Макфи уже сидел там; он выглядел хорошо отдохнувшим, а его длинные волосы были зачесаны назад. Он курил сигарету – одну из первых в тот день – и был доволен жизнью.

– Мы будем завтракать здесь, – сказал он. Томас сел и стал ждать. Через некоторое время из дома вышла девушка, сгибаясь от тяжести подноса с едой и кофе. Ее волосы были только что смазаны маслом, из-под ярко-желтого платья виднелась татуировка.

Томас, уверенный теперь, что знает, что изображено на татуировке, посмотрел на девушку в поисках намека на произошедшее ночью: не приснилось ли ему? Но она держалась непринужденно, и в ее черных глазах не скрывалось никакой тайны. Она поставила поднос на столик, твердой рукой налила в чашки густой кофе и ушла. Если это не она, подумал Томас, то, может быть, его оседлала супруга? В этих масках при лунном свете невозможно было определить, кто из двух женщин младше. Или, может, все это был сон.

Он съел несколько жареных бананов с блюда на подносе и уже пил кофе, когда к ним вышел Роуленд. В утреннем свете было видно, что его лицо, морщинистое от слишком обильного солнца, отдает желтизной после всех болезней и лихорадок, которые он подхватил в этом климате за свою жизнь. Как и его гости, он теперь был одет для путешествия, в сильно поношенных коричневых походных ботинках. У него был взволнованный вид, и за кофе он почти все время молчал. Допив кофе, он встал и глубоко вздохнул.

– Лучше не буду затягивать и закончу с этим побыстрее, – сказал он и вошел в дом.


Томас и Макфи ждали его, готовые отправиться в путь. Роуленд ушел минут десять назад. В доме послышался громкий шум, и хозяин вышел к ним с брезентовым рюкзаком за плечами. Две женщины шли за ним и выли. Когда они вышли, их вой превратился в истошный визг. Томасу пришлось собраться с силами, чтобы выдержать его, – примерно также, как приходилось делать при сильном ветре в открытом море.

– Не волнуйтесь, – прокричал Роуленд. – Это такой обычай!

По-видимому, он гордился тем, что они подняли такой шум.

Томас увидел, что глаза у женщин совершенно сухие и что они очень внимательны.

Трое мужчин пошли по тропинке, и крики преследовали их.

– Это не значит, что они будут по мне так сильно скучать, – сказал Роуленд Томасу. – Они просто хотят показать духам, какой шум-гам они устроят, если я не вернусь.

Как только они дошли до края леса, вопли прекратились. А потом птицы джунглей, которые до того молчали, завели свои песни – сначала робко, будто после грозы, потом увереннее, а затем уже так пронзительно, что любой человеческий крик потонул бы в этих звуках.

13

После относительной прохлады гор, спуск к тому месту, где их ждали два каноэ, показался Томасу медленным погружением в сауну – куда, к тому же, кто-то выпустил миллионы кусачих насекомых, не признающих никакой другой пищи, кроме человеческой плоти и крови. Роуленд волновался за свои записные книжки, которые лежали у него в рюкзаке, и отказался идти вброд через глубокое место, чтобы их не испортить.

– Я уже однажды потерял все мои записные книжки, – сказал он, – и не хочу, чтобы это когда-нибудь снова произошло.

Однако, судя по всему, он совершенно не боялся насекомых, и больше никак не задерживал спуск. Он даже сэкономил их время, обойдя стороной территории хупу.

– Они захотят, чтобы я у них остался на некоторое время, – сказал он. – У хупу нет никакого представления о том, что значит «спешить».

Каноэ и четверо гребцов были готовы и ждали в условленном месте. Они провели там ночь, прежде чем отправиться в последнюю часть путешествия вниз, на побережье.


На следующее утро, перед тем, как тронуться в путь, они обжарили на костре и съели немного хлеба, который Роуленд взял с собой.

Макфи уже «позавтракал» джином, и это развязало ему язык.

– Я забыл сказать тебе, Роуленд, – сообщил он. – Томасу показалось, что в его комнату в твоем доме приходили гости. Расскажете, Томас?

Томасу не очень хотелось рассказывать, но все же он коротко описал этот визит.

– Может, это был только сон, – сказал он, закончив рассказ. – Но, как правило, я не помню свои сны, а этот показался мне настолько реальным… Может, это все из-за того, что я лизал рыбу.

– Я предупредил его, что нужно запереть дверь, – сказал Макфи.

– От снов дверь не запрешь, – сказал Роуленд. – А если это был сон, Томас, то очень любопытный. У женщин тарапа есть культ, который называется «культом скорпиона». Оказывается, их главный символ плодородия – скорпион с поднятым жалом.

– А твои супруга и дочь принадлежат к этому культу? – спросил Макфи.

Томас почувствовал себя неловко от подобной бестактности, но Роуленд, похоже, обрадовался возможности ответить.

– Очень может быть, что да, – сказал он. – У них обеих есть татуировка скорпиона, но она есть у многих женщин, которые не принадлежат к этому культу. Как я уже вам говорил, тарапа любят свои тайны. То есть несмотря на то, что они члены моей семьи, они не расскажут мне об этом. Но знаете, Томас, у горных племен, если ритуал включает в себя секс, значит, он проводится с благими намерениями. Нечто вроде благословения. На вашем месте мог быть кто угодно – если дверь не заперта, посетители могут войти и использовать вас! – Тут он рассмеялся. – Так или иначе, вам ведь не причинили никакого вреда? Все это, если судить по вашему рассказу, было довольно приятно – кроме эпизода со скорпионом. – Похоже, вся эта история казалась ему весьма забавной. Макфи выдохнул в сторону Томаса колечко дыма.

– Это как посмотреть, – сказал он. – Если бы кто-нибудь выпустил на меня скорпиона во время секса, я бы потерял всякий интерес. А вы, Томас?

Томас в ответ лишь пожал плечами.

– Если я правильно помню, – сказал Макфи Роуленду, – какое-то племя много лет назад связало в горах двух правительственных чиновников и выпустило на них скорпионов. Было такое?

– Я могу сказать только одно: я живу здесь уже двадцать лет, и никто никогда не пытался меня напугать, – сказал Роуленд.

– Как будто ты бы это заметил! – сказал Макфи. – То, что внушает ужас большинству людей, у Роуленда вызывает живейший интерес. – Он был слегка пьян, но в его устах это явно был комплимент. И Роуленд воспринял его именно так.

14

Путешествие к побережью прошло без приключений. Они пришли в отель «Экватор» уже под вечер и там переночевали. На следующее утро Макфи, Роуленд и Томас пошли на берег, где у причала уже стояло большое каноэ на Ватуа. Макфи должен был еще на некоторое время остаться на Ману. Его наняла компания «Ллойде» – заказала расследование инцидента с грузовым судном, которое налетело на риф в нескольких милях севернее и затонуло, а весь экипаж погиб.

На причале Макфи и Томас пожали друг другу руки. Знакомый запах алкоголя и табака, исходивший от Макфи, вызвал у Томаса прилив чувств, но он решил соблюсти формальности.

– Спасибо вам за всю помощь, – сказал он. Макфи, привычный к временной дружбе, прореагировал без лишних эмоций.

– Это моя работа, – сказал он. – Но если вы еще когда-нибудь здесь окажетесь, разыщите меня, выпьем.

Он сказал это так, будто действительно считал, что Томас может снова приехать сюда в обозримом будущем. Возможно, он всегда так прощался.

Потом Макфи пожал руку Роуленду.

– Пришли мне радиограмму с датой возвращения, и я тебя здесь встречу, – сказал он.

Томас и Роуленд прошли по причалу и сели в большое каноэ. Дюжина островитян была уже на борту, и по их встревоженному шепоту и по тому, как они смотрели на Роуленда, было ясно: они недовольны, что Роуленд плывет с ними.

Каноэ отчалило, подгоняемое веселым береговым бризом, и понеслось к проливу между рифами. Когда оно его миновало и оказалось в океанских водах, Томас посмотрел назад, на берег. Среди пальмовых деревьев он мельком увидел Макфи – тот шел по дорожке к отелю «Экватор», без сомнения предвкушая свой жидкий ланч.

Но вскоре он забыл про Макфи. Задул сильный ветер, небо потемнело, и грозные волны швыряли каноэ в разные стороны. Команда и пассажиры, даже дети, со страхом смотрели на Роуленда, а тот сидел, напряженно улыбаясь.

Через некоторое время Томас не выдержал.

– Что с ними такое? – спросил он.

– Они знают, что я живу в горах, – сказал Роуленд. – Они винят меня в том, что погода такая ужасная. – Он успокоил Томаса. – Не волнуйтесь, мы в безопасности. Они боятся, что если выкинут меня за борт, это принесет им еще большие неприятности.


Они оказались на Ватуа как раз вовремя, чтобы попасть на шхуну. Это не была «Иннисфри», как они надеялись. Роуленд мечтал возобновить знакомство с капитаном Бонни, но тот еще не вернулся из рейса на юг.

И путешествие было не из приятных. Капитаном был замкнутый англичанин, который не общался со своими пассажирами, коих, в свою очередь, было всего двое – Томас и Роуленд. К тому же корабль сначала задержался из-за встречного ветра, а потом попал в штиль в экваториальной зоне – вокруг одно лишь сверкающее море, скрип шпангоутов и скука. Оба пассажира старались сами занять себя. Томас читал, а Роуленд каждый день часами писал в своей книжке. Временами он читал другие, переплетенные книжки с записями, которые вез в своем рюкзаке, – те, что собирался показать в издательстве. Читая их, он хмурился, улыбался, вздыхал, поджимал губы или закатывал глаза.

– Я как будто вновь проживаю свою жизнь, – сказал он, заметив, что Томас на него смотрит. – Но минуя большинство неприятных физических ощущений.


Оба пережили восторг, когда в положенный срок причалили в Гонолулу. Они пробыли там один день; Томас отправил телеграмму Джеггарду и сообщил об их успехах. Потом сели на пароход до Ванкувера, надеясь, что это путешествие наконец-то окажется спокойным.

Но и этот вояж не оправдал их надежд: корабль попал в самую худшую зимнюю непогоду, какая только случается в Тихом океане: сильный ветер и огромные волны. В столовых приходилось стелить мокрые скатерти, чтобы тарелки во время еды не скользили. Большинство пассажиров – и даже некоторые члены экипажа – страдали морской болезнью. Все были счастливы, когда судно наконец вошло в закрытые воды Галф-Айлендс и холодным декабрьским утром причалило в Ванкувере. Томас купил им обоим зимнюю одежду, и на следующий же день они сели в поезд и отправились на восток.

15

Все пять дней путешествия, по мере того, как поезд пробирался все дальше вглубь континента, Роуленд Вандерлинден – несмотря на частый в то время снег – восхищался красотой канадских пейзажей, проплывавших за окном двухместного купе.

– Зачем вы уехали, если вам все это так нравится? – спросил Томас.

– Это один из великих парадоксов путешественника, – ответил Роуленд. – Если уезжаешь, то жалеешь, что не остался; если остаешься, жалеешь, что не уехал.

Томас в этом не сомневался. Во время долгих морских путешествий они очень подружились. Роуленд постоянно работал над своими записными книжками, но часто просил Томаса рассказать о его исследованиях малоизвестных источников XVI–XVII веков. И он был идеальным любознательным слушателем.

Теперь Роуленд начал все больше и больше рассказывать о своей жизни до того, как поселился на Ману. Томас подозревал, что он репетирует, что собирается рассказать Рейчел.

Раз или два он с суровым видом намекал на нечто поистине ужасное, что ему довелось испытать.

Томас пытался заставить его рассказать и об этом, но Роуленд, казалось, искренне страдал. Он сказал – не сейчас; он боялся, что если начнет об этом говорить, это заставит его пережить все снова.

– Быть может, немного позже, – сказал он.

Во всем остальном ему, похоже, нравилось рассказывать Томасу о «молодых годах», как он их называл. Часто вид из окна напоминал ему о каком-нибудь случае. Например, однажды утром, когда поезд проезжал горный перевал в Скалистых горах и с обеих сторон нависали гранитные стены, он взглянул на Томаса своими молочно-голубыми глазами так, будто вспомнил сон.

– Эти горы, – сказал он, – прямо как подступы к хребту Хайя-Машина. Простираются на шестьсот миль южнее Великой Тибетской равнины. Когда я в последний раз уезжал из Канады, мне удалось получить койку на грузовом судне в Калькутту. Я не знал точно, куда поеду оттуда. Кроме меня, единственными пассажирами на корабле были альпинисты, которые направлялись на хребет Хайя-Машина. Они сказали, что будут рады, если я к ним присоединюсь. Я не был альпинистом, но, как многие антропологи того времени, очень интересовался сравнительным изучением религий. Я знал, что никто из посторонних не был в великом монастыре Масалкеце, который известен своими тайными эзотерическими практиками. Он как раз и находится на хребте Машина, в одном из самых недружелюбных мест мира.

Томас, как это часто происходило во время их путешествия на поезде, сидел в углу купе и слушал. Иногда посматривал на гранитные высоты и задавался вопросом: почему Роуленда, казалось, всегда привлекают места, которые большинство людей предпочитают избегать?


Роуленд шел вместе с экспедицией, пока они не добрались до монастыря, похожего на огромную темную крепость на снежном плато. Он пожелал удачи своим друзьям-альпинистам, а сам пошел к монастырским воротам.

Привратник, который говорил на ломаном английском, был не слишком приветлив, но согласился поговорить с настоятелем. Вернувшись к воротам, он сказал Роуленду, что монахи как раз собираются начать весенний пост, который продлится один лунный месяц. Если Роуленд присоединится к посту и успешно выдержит его, настоятель будет считать это знаком, что ему должно быть позволено остаться на какое-то время и понаблюдать за уникальными монашескими практиками.

Роуленд согласился попробовать. По своей работе он оказывался во многих тяжелых ситуациях, и надеялся, что сможет справиться и с этим. Ему отвели каменную келью с одним одеялом и без отопления, при температуре ниже нуля. Разрешалась единственная еда – козье молоко, один раз в день.

Он перенес первую ночь с трудом, потому что было очень холодно. Второй день был еще тяжелее. Его щеки промерзли так, что слюна во рту превращалась в лед. Все волоски в носу стали маленькими сталактитами. Глаза казались похожими на кубики льда – они щелкали, если он моргал. На третий день, после того, как он выпил козьего молока, его сильно стошнило, а ночью поднялась температура. То ли от лихорадки, то ли от холода у него так сильно стучали зубы, что три просто раскололись.

Настоятель, маленький иссохший человеке блестящими глазами, навестил его в келье. С помощью привратника он поздравил Роуленда с тем, что ему удалось так быстро достичь предсмертного состояния – это редкая привилегия и, несомненно, та самая стадия, которая необходима для того, чтобы погрузиться в состояние глубокой медитации.

По крайней мере, так его понял Роуленд который к этому времени был сыт по горло монашеским опытом. Ему удалось объяснить настоятелю, что он, в сущности, не мечтал об этом завидном предсмертном состоянии. Ему бы хотелось иметь полный желудок и тепло огня, большое спасибо.

Тогда ему принесли хлеба и жареной баранины; в келье поставили жаровню с раскаленными докрасна углями. Из-за сломанных зубов еда превратилась для него в тяжкий труд. Но через два дня он уже выздоровел настолько, что его смогли отвести в ближайшую деревню. Он чувствовал себе несколько неловко и хотел передать настоятелю свои извинения за то, что оказался таким несерьезным и слабовольным. Однако, если верить словам привратника, настоятель сказал монахам, что Роуленд на самом деле – божественный посланник.

– Этот чужеземец, – сказал он, – был послан научить нас, что просветленность возможна не в каждой реинкарнации. Учитесь у него.


В поезде, идущем на восток, Роуленд улыбнулся Томасу.

– По крайней мере, это могли быть слова настоятеля, – сказал он. – Английский у привратника был не очень хорош. Боюсь, так часто случается в антропологии: то, что мы воспринимаем как жемчужины традиционной мудрости, оказывается просто результатом неточного перевода. В монастыре я получил один важный урок – на самом деле я, конечно, уже должен был это знать: очень легко идеализировать чужую культуру на расстоянии. Но все выглядит иначе, как только оказываешься внутри.

Поезд прогрохотал по длинному тоннелю, и лампочки в купе замигали. Когда тоннель кончился, Роуленд поднял верхнюю губу и показал Томасу три черных зуба.

– Видите? – сказал он. – Это мои постоянные сувениры – в память о времени, проведенном в монастыре. Через много лет врач-абиссинец сделал мне эти зубы из черной слоновой кости, чтобы заменить разбитые. Но это уже другая история.


Через двенадцать часов, когда поезд спускался к подножью Скалистых гор, рельеф напомнил Роуленду об еще одном событии молодости.

– Пейзаж был как раз такой, – сказал он Томасу. – Летний дворец махараджи Бахстана стоит в предгорьях. Я работал там очень недолго – в библиотеке. Предыдущий библиотекарь внезапно умер. Хотите, расскажу? Это, с позволения сказать, представляет некоторый интерес.

– Прошу вас, – сказал Томас.


Сама библиотека была просто роскошна и славилась своей коллекцией древних манускриптов. Как довольно часто случается в старых библиотеках, некоторые перга-менты, имевшие отношение к оккультизму, были обработаны кислотой, которая может повредить незащищенные глаза и кожу. Поэтому Роуленду приходилось всегда надевать очки и перчатки, когда он брал их в руки.

Он также выступал хранителем маленького музея, в котором предки махараджи собрали разные диковины: чучело трехголовой кобры, руку горного туземца с семью пальцами (два больших пальца были наложены друг на друга), и так далее.

Однако главной жемчужиной коллекции была пирамида, построенная из законсервированных голов мужчин – предков махараджи; пирамида высотой в десять футов и возрастом в тысячу лет. Выражения лиц остались такими, какими были в момент смерти; и сходство родственников (особенно их огромных ушей), неизменное все тысячелетие, было потрясающим.

Но с антропологической точки зрения Роуленда в этой работе самым ценным было то, что библиотека находилась близко от места проживания знаменитого племени этих предгорий – кори. Согласно всем научным отчетам, у них за долгое время сменились тендерные роли. У кори женщины были воинами; они вели себя развязно, много пили. Мужчины кори, наоборот, убирались в доме, готовили и воспитывали детей. Наблюдатели говорили, что мужчины там недовольны своей судьбой. Больше всего они жаловались – когда разговаривали с другими мужчинами-домохозяйками, стирая белье на берегу реки, – на то, что женщины проявляют к ним интерес, только когда выпьют.

Роуленд никогда не слышал о такой диковине и мечтал провести полное исследование кори. Но возникла проблема.

Проблема имела формы махарани Бахстана, которая сама нанимала Роуленда на должность библиотекаря. Она училась в Оксфорде и писала стихи в традиционной бахстанской манере. Соблазнительная женщина со звучным голосом и тяжелыми темными веками. Однажды, почти сразу после приезда Роуленда, посреди обсуждения новых приобретений, она сказала ему – так, будто забыла упомянуть об одной из его обязанностей при собеседовании, – что она предполагает, что он, как и предыдущий библиотекарь, будет ее любовником. Она была красива, и Роуленд был бы, в сущности, не против. Пока она не добавила, словно это сейчас пришло ей в голову, что любовный роман во дворце, где пятьсот слуг, будет неизбежно разоблачен. Ее супруг, махараджа, в свою очередь, будет вынужден отрубить Роуленду голову.

По тому, как она это сказала, Роуленд понял: с точки зрения махарани, для любого мужчины должно быть честью принести такую жертву. Он решил, что лучше сообщить ей сразу – он отказывается от этой чести.

Тяжелые глаза махарани теперь пылали гневом. Разве он не понимает, сказала она, что отказ невозможен? Что она будет вынуждена сама сообщить махарадже об этом оскорблении? Что ее муж, несомненно, прикажет отрубить ему голову за то, что он отверг его жену? Неужели никто ему не рассказал, что именно такая участь постигла предыдущего человека, занимавшего эту должность? Она дает ему двадцать четыре часа, чтобы он образумился.

Роуленд не стал ждать двадцать четыре часа. Той же ночью, под покровом темноты, он выскользнул из дворца, положив в рюкзак только свои записные книжки. Ему пришлось бросить вызов болотам, джунглям и вездесущим сторожевым тиграм махараджи, чтобы сбежать и оказаться в относительной безопасности в соседнем государстве.


Там, в поезде, Роуленд покачал головой и улыбнулся Томасу.

– Трудно себе представить, что библиотекарь может оказаться в такой опасной ситуации! – сказал он.

Томас хотел было сказать, что это совсем его не удивляет, если библиотекарь – Роуленд Вандерлинден. Но промолчал и просто улыбнулся в ответ.


Поезд оставил Скалистые горы далеко позади. Теперь он шел по равнинам западных провинций, как океанский лайнер, носом прорезая огромные волны снега. Однажды в пасмурный день Роуленд, который сидел у окна и пил кофе, вдруг отложил записную книжку.

– Я только что перечитывал записи о визите в Институт Потерянных, – сказал он. – Я оказался там почти сразу после того, как уехал из Индии. Должен сказать, это весьма интересное место. Любопытно, существует ли он до сих пор?

– Институт Потерянных? – спросил Томас. – Никогда не слышал.

– Он располагался на одном из островов у Большого Барьерного Рифа, – сказал Роуленд. – Я поехал туда, чтобы пообщаться с его основательницей. Ее звали доктор Ердели – по-моему, она была из Венгрии. Один из самых знаменитых психологов того времени. Она предложила идею создания прошлого для тех, кто страдает необратимой амнезией.

– Расскажи мне о ней, пожалуйста, – сказал Томас.

– С удовольствием, – сказал Роуленд.


Доктор Ердели была миниатюрной энергичной женщиной; разговаривая, она странно заикалась. Ее методы лечения оказались столь успешными, что она принялась расширять поле деятельности. Теперь она предлагала свои услуги не только тем, кто страдал амнезией, а всем, кто был недоволен историей своей жизни. За скромную сумму она и группа ее специалистов сочиняли новое, гарантированно оригинальное прошлое – в соответствии с запросами каждого клиента.

Роуленд, как и многие из его коллег, относился к этому скептически. Когда доктор Ердели показывала ему институт, он сказал, что как антрополог он верит в естественную во времени эволюцию персональных историй и культур. Он спросил, как она может оправдать такое искусственное вмешательство.

Она рассказала, что все началось с печально известного случая с семьей Маккензи – двумя братьями и двумя сестрами. Когда они были совсем маленькими, их отец, врач, убил их мать, отрезал части ее тела и имплантировал их в брюшные полости всех четырех детей. Они выжили после этой жуткой операции. А их отца со временем повесили.

В силу очень счастливой случайности доктор Ердели, которая в то время работала на Борнео, столкнулась с одним из этих детей – самым младшим братом, Амосом. Он умирал в больнице в джунглях и был уверен, что медленно превращается в какое-то тропическое растение.

Доктор Ердели полагала, что его бредовая идея – неизбежный результат прошлой травмы. Она считала, что если бы у нее была возможность, она смогла бы изобрести ему правдоподобное альтернативное детство, в которое бы он поверил – и жил бы счастливо.

Амоса Маккензи спасти не удалось, но эта встреча вдохновила ее на создание Института.

Роуленд провел с ней целый день. Он встречался с ее клиентами и персоналом, выслушивал ее точку зрения; они разговаривали, спорили.

В конце дня она предложила ему остаться в институте. Он был польщен ее предложением, но отклонил его, сказав, что у него нет образования, которое оказалось бы здесь полезным.

Доктор Ердели удивленно приподняла брови; и тут Роуленд понял, что она имела в виду совсем не это. Она предлагала ему остаться в качестве пациента, а не коллеги. Он был так потрясен, что очень обрадовался, когда пришел катер и увез его из этого института.

Роуленд Вандерлинден выглянул из окна. Шел такой густой снег, что мир вокруг будто исчез. Только стук колес говорил о том, что поезд продолжает лететь по рельсам на восток.

Роуленд посмотрел на Томаса.

– Интересно, вдруг она права – не только про меня, но и про всех нас, – сказал он. – В том смысле, что мы все постоянно пытаемся исправить наше прошлое так, чтобы оно соответствовало настоящему; наши воспоминания никуда не годятся, у нас просто не хватает воображения, чтобы сделать их подходящими. Может, если бы мы позволили серьезному специалисту создать нам историю, мы имели бы больше шансов стать счастливыми.

– Я точно где-то читал про Маккензи, – сказал Томас. – Я подумал тогда, что это какая-то глупая выдумка.

Роуленд нахмурился.

– Понимаете, доктор Ердели рассказала мне эту историю как быль, – сказал он. – А я уверен, что она относится к тем женщинам, которые не способны на ложь.


Однажды утром, когда снег сиял под ослепительно-голубым небом, поезд, увешенный сосульками, шел через Манитобу. Местность была такая ровная, что, даже если паровоз свистел очень громко, эха никто не слышал. Томас с удовольствием читал книжку, которую купил в Ванкувере: «Перчас, его путешествие»,[6] путевые заметки XVII века. Роуленд склонился над одной из своих записных книжек. Через некоторое время Томас заметил, что он отложил ее и смотрит в окно. Но его взгляд был обращен внутрь – на то, что видел только он сам.

В этот момент пришел проводник и налил им обоим по чашке кофе. Роуленд сделал глоток, а потом заговорил.

– Однажды в те годы, – сказал он, – я решил немного пожить в Южной Америке, а потому сел в Кейптауне на корабль, который шел в Рио. Мы плыли всего несколько дней, как вдруг все заметили, что питьевая вода плохо пахнет.

Томас закрыл книгу и начал слушать.


Капитану пришлось отклониться от курса и зайти на остров Сент-Джуд, чтобы пополнить запасы воды. Остров по своей природе – вулканический, с одной горой посередине, подобно ручке на крышке. Когда-то он был процветающей исправительной колонией, потом стал поселением. Но во время одного чудовищного шторма поселение и все его жители были смыты с лица земли огромной приливной волной.

Этот остров очень интересовал Роуленда Вандерлиндена, потому что во времена его расцвета о нем было написано много важных социологических и антропологических исследований. Капитан разрешил ему сойти на берег вместе с группой отправленных за водой моряков.

Корабль бросил якорь под тяжелым небом в полумиле от берега.

Когда лодки причалили к скалам, на Роуленда и всю остальную команду напали москиты и жалящие мухи. Вокруг, насколько хватало взгляда, была только гладкая черная каменистая равнина, что простиралась до горы. Та почва, в которой когда-то на острове сажали сады. была привезена из других мест. Приливная волна смыла и почву, и все растения, которые на ней росли, снова обнажив горную породу. Только на высоких склонах виднелось немного зелени.

Группа моряков прошла там, где когда-то было поселение. От него осталось лишь несколько огромных каменных глыб; они валялись, как части конструктора, оставленного гигантскими детьми. Эти камни были основанием стены, окружавшей поселение. По ямам, пробуренным в скале, – маленьким, геометрически правильной формы, – можно было понять, где стояли жилища и прочие здания.

Группа дошла до котлована размером с футбольное поле и глубиной в шесть футов. Это было кладбище поселения, также наполненное привезенной землей. Огромная приливная волна вымыла ее до скального ложа.

Многие месяцы спустя после катастрофы корабли натыкались на плавающие гробы в сотнях миль от острова – ив некоторых все еще лежали скелеты.

Эта огромная выемка была теперь заполнена дождевой водой. Из нее команда и начала наполнять бочки.

Едва они начали, как небо, которое и раньше было покрыто тучами, стало еще чернее, и вокруг вершины горы засверкали молнии. Моряки были суеверны, поэтому их не пришлось убеждать, что работу нужно закончить как можно скорее. Они откатили бочки обратно на берег и погрузили их на лодки. Пока они плыли по бушующему морю обратно на «Камнер», единственные живые существа на Сент-Джуде – те самые москиты и жалящие мухи – всю дорогу их провожали.


– Никогда не забуду того переживания, – сказал Роуленд. – Сент-Джуд, если он вообще когда-нибудь существовал, – символ того, как непрочна наша власть на этой земле.

Томас молчал. Прерии за окном, ровные и блестящие, простирались за горизонт.

– Это жуткое место, – сказал Роуленд. – Трудно поверить, что там когда-то кто-то жил.

И он это слышит от специалиста по «жутким местам», подумал Томас.

16

Несколько раз во время этого путешествия Роуленд упоминал о каком-то ужасном случае, о котором, тем не менее, никогда не рассказывал. Теперь, очевидно, момент наступил. Поезд проехал по берегу озера Верхнего и направился на юг, сквозь бесконечные хвойные леса, укутанные снегом. Спустились сумерки, и лицо Роуленда казалось еще более худым в резком свете вагонной лампы.

– В то время я работал на Тихоокеанском побережье Южной Америки, – сказал он. – Как часто я потом жалел, что вообще поехал туда. – Он тяжело вздохнул и взял себя в руки.

Томас почувствовал, что сейчас произойдет. Он сел поудобнее и весь обратился в слух – идеальный слушатель, готовый ко всему.


Роуленд работал в разных местах – где угодно, чтобы углубить свои знания по культуре Анд. Больше всего ему нравилось помогать археологам изучать руины инков на далеких равнинах высоко в горах. Он как раз был в такой экспедиции, когда, как раз в день его рождения – ему исполнялось тридцать пять лет, – он свалился с еще одним приступом малярии. На этот раз из-за высоты возникло осложнение – отек легких: руины находились в уединенной долине на высоте десяти тысяч футов. Экспедиционный врач сказал ему, что он скоро умрет, если не спустится в Квибо, столицу этой местности, и не отдохнет.

Так Роуленд неожиданно попал в Квибо, где на целую неделю оказался прикован к больничной койке. Когда его дыхание и давление пришли в норму, он вышел из больницы и поселился в дешевом отеле Старого Города. Времени в его распоряжении было много, и он решил воспользоваться им, чтобы изучить город. В архитектуре его сошлись три мира: замысловатые стены инков, колониальные дворцы завоевателей XVI века и лубочные кварталы нищих латиноамериканцев. Роуленду эта смесь показалась пьянящей.

Пока он выздоравливал, освободилось место помощника хранителя в Музее культуры Анд в Квибо. Он подал заявление и его вызвал на собеседование главный хранитель, Джон Форрестал. Этот американец выглядел лет на шестьдесят; долговязый человек с седеющими рыжими волосами, сутулящийся, как все высокие люди. Собеседование прошло успешно, и они друг другу понравились.

Форрестал рассказал Роуленду, что предыдущий помощник хранителя ушел на более прибыльную государственную службу.

– Но вы, – сказал он, – кажетесь мне человеком, который не мечтает о богатстве, поскольку имеет в жизни другие интересы.

Роуленд понял, что это одновременно и комплимент, и скрытый намек на то, что зарплата будет не очень высокой.

– Спасибо, – сказал он. Форрестал поднялся.

– Добро пожаловать на борт, – сказал он. Лучи яркого закатного солнца Квибо, пробившиеся сквозь окно кабинета, осветили тонкие рыжие волоски на его руке, которую он протянул Роуленду.


Последние двадцать лет жизни Форрестал провел, пытаясь сохранить древности Квибо. Он был предан этому делу больше, чем многие коренные жители города. Некоторые члены Совета Музея приложили руку к разграблению древних захоронений и археологических раскопок и продаже их на международном черном рынке.

Форрестал (который на самом деле был на двадцать лет моложе, чем подумал Роуленд) умел сносить подобные неприятные факты реальности.

– Мы делаем что можем, – говорил он, – и это не всегда совпадает с тем, что мы хотели бы делать.

В этом человеке многое причудливо смешалось. Как-то утром в субботу он пригласил Роуленда на чашечку кофе с булочками в маленькое кафе рядом с музеем. Когда они шли на работу, он очень старался не наступать на дождевых червей на тротуаре и даже перенес нескольких в тень. И при этом в тот же день он взял с собой Роуленда на бой быков – и там его, кажется, совершенно не волновало, что быки страдают.

Роуленд с трудом выдержал зрелище столь отвратительной жестокости.

Форрестал заверил его, что он просто неправильно смотрел спектакль, и бои быков – это на самом деле совершение древнего жертвенного ритуала.

– Бык представляет трагического героя, – сказал он, – а матадор символизирует произвол судьбы. Он перебьет ему спинной мозг, чтобы его смерть была относительно безболезненной.

Роуленд очень старался посмотреть на действо с этой точки зрения. Но, как он ни старался, он видел только великолепно одетого мясника, который протыкал шею быка шпагой, с большим трудом находя его спинной мозг; и шатающееся испуганное животное, которое истекает кровью из сотни ран.

Это был последний раз, когда Роуленд ходил на бой быков.


Он довольно близко познакомился с Хильдой, женой Форрестала. Хранитель очень гордился ее благотворительной работой и самоотверженностью: по образованию она была медсестра и ежедневно работала в латиноамериканских кварталах. Она была болезненно худа, потому что получила от своих пациентов больше заразы и лихорадки, чем ей было предназначено.

Роуленд часто бывал у них в гостях, в старом каменном доме на склоне холма. Стены дома были украшены старыми ткаными одеялами с древними символами; здесь стояла грубая мебель, сделанная здешним столяром из ныне редкого здесь красного дерева. Только фотография корабля со Статуей Свободы на заднем плане да шкаф с «Британской энциклопедией» и множеством книг на английском указывали на то, что Форресталы, вероятно, откуда-то приехали.


В один из таких вечеров, когда Роуленда пригласили на ужин, он пришел до того, как Форрестал вернулся домой из музея. Хильда встретила его и предложила выпить. Впервые он оказался с нею наедине.

– Вам, наверное, очень нравится ваша работа с бедняками, – сказал он. И был потрясен ее ответом.

В ответ она зарыдала. Он встревожился и спросил, что случилось.

– Почему мужчины всегда тащат жен в эти жуткие места? – всхлипывала она. – Почему они не могут найти себе занятие в своих странах? Зачем они едут в эти богом забытые части света?

Некоторое время она безутешно рыдала, а потом успокоилась.

– Пожалуйста, извините меня, – сказала она, – я просто очень устала. Я боюсь, что умру здесь. Я бы все на свете отдала за то, чтобы уехать обратно в Соединенные Штаты. Там наш дом. Я хочу снова говорить на родном языке и дышать чистым воздухом.

– А вы говорили об этом Джону? – спросил наконец Роуленд. – Что он об этом думает?

– Нет, я не говорила ему, – сказала она. – Вы довольно хорошо его знаете. Он никогда не простит меня за это.

И Роуленд подозревал, что она права.

Ему было жаль слышать, что семья Форресталов была не такова, какой казалась, потому что они ему очень нравились. Но еще больше ему нравилась их светловолосая дочь Елена, которая родилась в Квибо двадцать лет назад. Впрочем, чувство, которое испытывал к ней Роуленд, уже перестало быть просто симпатией.

Когда он начал работать в музее, она была в научной командировке: музей нанял ее искать и изучать места, представляющие археологический интерес. Через три месяца она вернулась, и Роуленда с ней познакомили. Она сразу ему понравилась. У нее был кабинет в музее, и они часто разговаривали. В ней слились оба ее родителя – она была практичной идеалисткой.

Одно повлекло за собой другое. Еще не понимая этого, Роуленд влюбился, и – чудо из чудес – она тоже полюбила его. Как будто ее специально воспитывали для Роуленда. Их интересы к археологии и антропологии прекрасно дополняли друг друга: оба любили выкапывать то, что спрятано. Даже их разговоры о работе были формой признания в любви.

Что касается их физической близости, временами, когда они соединялись, Роуленд чувствовал, что они стали единым целым – как деревья, которые прививают друг к другу, и они становятся новым видом. Елена считала, что растущее чувство их физической зависимости друг от друга было внешним проявлением глубокой духовной близости.

Родители Форрестал одобряли этот союз. Предполагалось, что со временем любовники поженятся.


У Роуленда, конечно, была проблема. Он не сказал Елене, что был женат. Пытался заговорить об этом несколько раз, но она была так убеждена в предопределенности и уникальности их любви, что он боялся, как бы его признание все не испортило. В ее представлении история их любви была настоящим чудом: таинственного незнакомца (Роуленда) из далекой страны (Канады) судьба приносит через моря в экзотическое место (Квибо), где он встречает родственную душу (Елену); они влюбляются друг в друга с первого взгляда (почти), женятся и живут долго и счастливо.

Роуленду нравилась ее история. Но ему казалось, что правда может быть ничуть не хуже: после неудачной женитьбы неугомонного путешественника (Роуленда) счастливый случай выбрасывает его на берег в далекой стране, в странном городе (Квибо); и там он наконец находит (разве это не такое же чудо?) женщину с идеально подходящими ему интересами и характером; они женятся (естественно, после его развода) и живут долго и счастливо.

Или что-нибудь в этом роде.

Роуленд знал, что в конце концов ему придется рассказать Елене эту историю; но не прямо сейчас, когда она так счастлива. Поэтому он продолжал откладывать момент, когда ему придется рассказать об ошибке своей молодости.


Елена попросила его пойти с ней и командой из шести местных рабочих в экспедицию; им нужно было исследовать несколько глубоких пещер в горе Аррибо. Ее отец полагал, что древние люди могли использовать эти пещеры для своих ритуалов и что в них могут быть спрятаны какие-нибудь артефакты.

После недельного похода по лесам и предгорьям экспедиция добралась до горы Аррибо. Та была частью Великих Кордильер, которые, несмотря на размеры, по геологическому возрасту были совсем молодыми. Горы вызвали у Роуленда меланхолию.

– Каждый раз, когда я их вижу, Елена, – сказал он, – я понимаю, как быстротечно человеческое существование.

– Вот поэтому, Роуленд, – сказала она с улыбкой, – мы никогда не должны терять то время, которое у нас есть.

За это он полюбил ее еще больше.


Они разбили лагерь у входа в пещеры и начали работать. В первые два дня древних находок было немного. Отыскали только несколько петроглифов, уже описанных предыдущими экспедициями. Разочарованные, они вылезали наружу и проводили ночи в палатках у пещер.

На третий день Роуленд высказал мысль, что они теряют слишком много времени, каждый день входя в пещеру и возвращаясь на поверхность. Почему бы им не зайти как можно дальше и не остаться там на ночь? Тогда на следующий день они смогут начать сразу.

Елена решила, что это хорошая идея, но трое членов экспедиции ночевать в пещере отказались, несмотря на то, что им предложили дополнительную плату. Елену это не удивило. Местные жители очень суеверны, их сложно было уговорить спускаться в пещеры даже днем. Но бригадир Санчес и двое рабочих с неохотой согласились на этот план из-за своей преданности Елене.

Таким образом, группа из пяти человек отправилась вглубь пещеры сразу после завтрака. К двум часам дня они дошли до того места, откуда обычно поворачивали назад. На этот раз они продолжили путь, и к четырем часам дня дошли до огромной каверны. К своему восторгу, они увидели на плоской стене рядом с подземным озером изображение нескольких переплетенных змей с какими-то иероглифами под ним. В свете факелов цвета были такими яркими, будто художник закончил свою работу совсем недавно.

Елена решила, что это хорошее место для ночной стоянки; поэтому они разбили лагерь в этой пещере.

Это было жутко – сидеть там; слушать, как вода капает со сталактитов в озеро; смотреть, как оживают нарисованные на стене змеи в мерцании факелов. Изредка они слышали долгий печальный стон где-то в глубине пещеры. Роуленд и остальные мужчины встревожились, но Елена убедила их, что это просто ветер, который где-то пробрался сквозь трещину в горе над ними.

Ночь тянулась медленно. Рабочие нервничали и не выпускали мачете даже во сне. Роуленд сжимал руку Елены под одеялом. Впервые за много недель они не могли заняться любовью, поскольку были не одни.

На следующее утро, позавтракав печеньем с водой, группа стала спускаться дальше. Они были уже так глубоко под землей, что воздух становился все теплее; они сняли свитера и остались в рубашках. Иногда проходы были такими узкими, что приходилось тушить факелы и ползти вперед, рассчитывая на свет фонариков в касках. Иногда потолки галерей были такими высокими, что свет факелов не мог до них добраться. Роуленд также заметил, что воздух становится спертым и дыхание требует усилий.

Примерно в полдень они добрались до короткого узкого тоннеля на уровне пояса – он выходил в еще одну большую пещеру. Тоннель был гладкий, как горлышко бутылки, и Роуленд сказал, что он, пролезая сквозь него, чувствует себя пробкой. На другой стороне они снова зажгли факелы и заметили, какими желтыми стали языки пламени в разреженном воздухе. Елена сомневалась, что им удастся пройти дальше, но они еще час продвигались вперед через несколько чуть более широких тоннелей. Когда они только вошли в особенно большой зал, Санчес, шедший впереди, позвал их и показал на стену перед собой. На ней было множество причудливых иероглифов – не нарисованных, а высеченных на поверхности стены.

Елена была в восторге. Она объяснила Роуленду, что эти знаки обычно указывают на главный могильник, который должен быть совсем рядом. Однако поиском его займется позже другая экспедиция, у которой снаряжение будет лучше. Она только скопирует иероглифы притиранием, чтобы изучить их в музее, а потом они отправятся на поверхность.

И в этот момент они все почувствовали слабый удар – будто пещера поднялась на дюйм, а потом упала. Не обратив на это особого внимания, Елена хотела продолжить копирование. Но Санчес, который до сих пор во всем поддерживал ее, сказал «нет». Его люди обеспокоены шумом, который они только что слышали, и хотят выбраться на поверхность. Елена неохотно согласилась.


Путь назад шел все время немного в гору, поэтому идти оказалось чуть труднее, особенно в некоторых узких тоннелях, где не за что было ухватиться. Тот, кто шел впереди, с трудом пролезал в отверстие, а потом помогал вылезти остальным.

Все шло хорошо, пока они не добрались до того короткого тоннеля на уровне пояса, сквозь который проходили раньше. Роуленд, которому тогда этот тоннель во время спуска показался наиболее тесным, полез первым. Но он никак не мог пролезть, пока Санчес не схватил его за ноги и не толкнул сильно вперед. Роуленд вылез с другой стороны. Позвал Елену, чтобы она поднималась за ним. Она залезла в тоннель и протянула ему руки. Роуленд схватился и потащил. Елена продвигалась довольно легко, и ее голова и плечи уже высунулись с этой стороны, когда откуда-то из недр горы раздался еще один удар – на этот раз намного сильнее.

Роуленд продолжал тянуть Елену за руки, но она не двигалась с места.

– Я застряла, – закричала она.

Сначала ни он, ни она в это не поверили. Он тащил, она извивалась, мужчины толкали ее с другой стороны. Все напрасно. Тоннель каким-то образом сузился и сжал ее талию, как узкое кольцо сжимает палец.

– Я чувствую что-то на спине, – сказала она. – Оно тяжелое. Похоже на камень. – Она задыхалась.

Роуленд попытался тянуть сильнее. Он крикнул людям на той стороне, чтобы они толкали изо всех сил. Когда это не помогло, он попытался протолкнуть ее вниз к ним; они тянули ее к себе. Никакого результата. Роуленд старался не паниковать, а их спутники на той стороне были уже в отчаянии. Воздух в том зале был и так не очень хорош, теперь же дышать вообще стало невозможно. Елена полностью перекрыла доступ воздуха.

Ее дыхание стало неровным. Она больше не могла поднять голову и смотреть на Роуленда. Они еще раз безрезультатно попытались протолкнуть или вытащить ее; потом она стала умолять его прекратить это. Сказала, что тяжесть, которая давит на спину, медленно проламывает ее. После этого замолчала и больше не отвечала на вопросы. Она была без сознания, пульс прощупывался слабо.


Роуленду Вандерлиндену пришлось сделать ужасный выбор. Елена была обречена и при этом медленно убивала еще троих людей. Санчес слабым голосом просил его что-нибудь сделать.

Но что он должен сделать? Он ждал. Голова Елены лежала на обмякших руках. Роуленд снова проверил ее пульс: он пока слабо прощупывался. Голос Санчеса, тоже слабый, все так же взывал о помощи. Но если умрет Елена, Роуленду плевать, что остальные тоже умрут. Он любит не их.

Он по-прежнему ждал. Вопреки себе он знал, что должен сделать то, чего хотела бы она. Он вспомнил бой быков. Вспомнил, как матадоры пытались убить быков.

Ему тоже пришлось сделать много попыток, прежде чем у него получилось.


Это было только началом кошмара. Роуленд со своей стороны тоннеля работал ножом; Санчес с другой стороны работал мачете. Когда путь был расчищен, они увидели, что цилиндрический камень, который придавил Елену, выдвигался из отверстия сверху. Он был покрыт кровавыми иероглифами. Они сумели затолкать его обратно, и мужчины протиснулись сквозь тоннель. Роуленд остался бы там, но Санчес, сам весь в крови, взял его за руку и не отпускал, пока не вытащил на поверхность.

Они шли целый день, пока не добрались до выхода из горы. Оставшиеся на поверхности приветствовали их, как восставших из мертвых, потому что слышали грохот в недрах и боялись, что их товарищи погребены заживо. И действительно – они пробыли на поверхности всего час, когда гора задрожала, и бесчисленное множество камней покатилось и закрыло вход в пещеру.


Хильда Форрестал не смогла простить своего мужа. Она собрала чемоданы и уехала на родину. Форрестал, теперь еще больше ссутулившийся, остался. Роуленд, которого мучили совесть и кошмары, уехал из Квибо и поселился на побережье.

Вечером накануне отъезда к нему домой пришел Санчес. Он хотел заверить Роуленда, что он сам и те двое мужчин будут вечно ему благодарны. И что Елена сама бы сделала тот выбор, который сделал тогда он.

Но Роуленд был слишком несчастен и не мог принять это утешение. На самом деле теперь он жалел, что так поступил. По крайней мере, даже если бы те мужчины задохнулись, он бы не испытывал этих жутких угрызений совести. Или если бы рабочие разрезали Елену на куски, договорившись между собой, он смог бы это принять. Но то, что он сделал это сам, начал это и закончил, было совершенно невыносимо.

Перед уходом Санчес сказал Роуленду, что он и его люди больше не занимаются подобной работой: явно неблагоразумно беспокоить могилы древних. А когда он уже стоял у двери, собираясь уйти, он, поколебавшись, проговорил:

– Я пришел сказать вам вот что… – Его черные глаза блеснули. – Сеньорита Елена… У нее внутри был ребенок.

И поспешно вышел.


Месяц Роуленд жил в старом отеле рядом с пристанью в Сан-Педро. Он чувствовал себя так, будто провалился в себя – короткое, разрушительное падение в пропасть, из которой нет возврата. Он почти не мог спать и пил слишком много текилы, чтобы ничего не чувствовать.

Одним очень душным субботним вечером он сидел за столиком уличного кафе в переулке рядом со своей гостиницей. За другими столиками сидели матросы с девицами; они пили и разговаривали. Роуленд потягивал текилу и слушал стук сердца. Через некоторое время он вдруг услышал не сердце, а барабаны труппы бродячих артистов. Они остановились всего в нескольких ярдах от его столика.

В барабаны били двое. На них были деревянные маски с изогнутыми клювами и вырезанными глазами. Остальные двое были замотаны в длинные черные плащи с капюшонами, и стояли абсолютно неподвижно. Барабаны били все быстрее и быстрее. Роуленд, несмотря на скорбь, наблюдал за представлением, как и все остальные в кафе.

Вот руки барабанщиков превратились в неясное пятно, а звук стал непрерывным, оглушительным грохотом.

И смолк. Две фигуры в плащах сделали шаг вперед, медленно развернули плащи и бросили их на землю. Роуленд отпрянул, опрокинув стакан. Потому что вместо людей, которых он ожидал увидеть, в свете фонарей появились две ящерицы, покрытые сине-зеленой влажной чешуйчатой кожей.

До сознания Роуленда, который медленно соображал из-за своей текильной диеты, дошли аплодисменты и восхищенные крики других посетителей. Постепенно он понял, что эти две фигуры – на самом деле женщины с ярко раскрашенными телами. В свете уличных фонарей они выглядели одновременно и великолепными, экзотичными, соблазнительными, и чужими, холодными, отталкивающими.

Снова забили барабаны, короткое представление закончилось. Женщины-ящерицы надели плащи и прошли между зрителями, держа плетеные корзинки. Роуленд бросил несколько монет в корзину, стараясь не дотрагиваться до блестящей разноцветной руки.

– Это не краска, – сказал моряк за соседним столиком. – Это татуировка.

Его язык заплетался. Накрашенные глаза женщины, которая была с ним, блестели.

– Они с одного из тех островов рядом с Ватуа. Там все женщины татуированы, как ящерицы, – сказал моряк.

Артисты закончили собирать деньги и под барабанный бой пошли дальше по улице, ища новое место для представления.

– Ватуа? – спросил Роуленд. Он слышал это слово раньше, но не мог вспомнить, где. – Где это, Ватуа?

– Один из островов Мотамуа, – сказал моряк. – Мужчины там верят, что их женщины могут превращаться в настоящих ящериц, когда захотят.

Он улыбнулся женщине с сильно накрашенными глазами.

– Представляешь? Просыпаешься, а рядом с тобой – большая рептилия.

Но она не улыбнулась ему в ответ.


В ту ночь Роуленд лежал в постели и слушал шум, крики и смех, что проникали сквозь хлипкие стены, отделявшие его комнату от других номеров-ячеек в этом коридоре.

Сквозь туман в голове от выпитой текилы он думал о том, что это слово, Ватуа, он уже слышал раньше. Может, упоминание этого имени было посланием, адресованным лично ему? Он хватался за любую мысль, которая помогла бы ему держать голову над темной водой отчаяния. Ему безмерно хотелось верить, что, хотя на поверхности жизнь кажется полной случайностей, как игра в покер, на самом деле она очень сложна, словно картинка-паззл, и если он будет настойчив, то сможет понять, как в ней все между собой связано. Утешенный этой мыслью и текилой, он заснул так крепко, как еще ни разу не засыпал после смерти Елены. На следующее утро он проснулся довольно поздно, пошел на пристань и взял билет на пароход, идущий на запад, к островам.

Таким вот образом за много лет Роуленд Вандерлинден оказался на архипелаге Мотамуа и со временем прибыл на Ватуа. Позже он поселился в горах Ману, завел себе супругу и стал отцом. Он посвятил всю свою дальнейшую жизнь изучению племени тарапа и надеялся в итоге создать полное описание их таинственной культуры.

17

На этом, в больнице Камберлоо, Томас Вандерлинден замолчал. Я ждал продолжения. Тихий гул большой машины за дверью, которая, как басы, аккомпанировала его голосу и даже иногда заглушала, тоже стих. Я видел по глазам Томаса, что он все еще в том времени, вместе с Роулендом на поезде в Ванкувер. Затем Томас посмотрел на меня.

– Когда он закончил рассказывать мне о смерти Елены, он был совершенно опустошен, – сказал Томас. – Я ничего не сказал. Только снова подумал, как невероятна его жизнь, и что при этом я ему ни капли не завидую. Слушать его рассказы о жизни было крайне увлекательно, но кто захочет сам пережить такое?

– Разве это не ужасно? – спросил я. – Я имею в виду – то, что случилось с Еленой.

– Да, – ответил Томас. – Потом Роуленд говорил мне, что всю свою жизнь после того не было ни дня, когда он этого не вспоминал. А когда вспоминал, его сердце снова разрывалось на части. Он надеялся, что их любовь что-то означала. Он боялся, что если он хоть на минуту допустит, что эта любовь была убита случайно – и он приложил к этому руку, – то сойдет с ума. Любая, самая таинственная цель, навеки остающаяся непостижимой для людей, была для него лучше… Все что угодно лучше, нежели поверить, что их любовь и ее смерть не имели никакого смысла.

– Как грустно, – сказал я.

Он покачал головой:

– Он так и не смирился с этим до конца. Как и моя мать никогда не смирилась с потерей великой любви всей ее жизни. – Он дотянулся до кислородной маски и немного подышал. Потом слабо улыбнулся мне. – Вы были со мной необычайно терпеливы. Вам же хотелось знать только одно – что случилось, когда мы приехали в Камберлоо и он встретился с моей матерью спустя все эти годы.

Конечно, я стал говорить, что это не так.

– Что вы, – сказал я. – Все было невероятно интересно.

Томас не поверил мне.

– Я столько времени веду их друг к другу, что вы должны были заподозрить, будто я вообще не хочу, чтобы они встретились, – сказал он. – Но я не играю в такие игры, чтобы возбудить интерес к повествованию. Просто в жизни, как и в книгах, должно произойти много важного перед тем, как герои встретятся. Так что потерпите. Я как раз собираюсь перейти к их встрече. Обещаю.

В этот момент в дверях появилась медсестра.

– Вашему посетителю пора уходить, – сказала она Томасу.

– Вот видите? – сказал он мне, вздыхая. – Еще одно непредвиденное обстоятельство.

– Я приду завтра снова, – ответил я.

Загрузка...